Владимир Хохлев


Поэзия - Санкт-Петербург - XXXVIII (продолжение)

XXХVIII  

Санкт-Петербург, сияя славой, встречал весну любви – ликуя!

Дворцов искрящиеся окна, за стеклами - свечения люстр…

Решетки музыкой звенели… Пегасы, у дворцов гарцуя,

из камня выбивали рифмы… Плясали музы всех искусств.

 

Невой широкой проносились весенние, густые ветры,

делясь избытком силы жизни, будя дремавшие мечты…

Дома распахивали двери… такси мотали километры,

стремясь всем любящим доставить - к порогам - первые цветы.

 

Трамваи закружились в танго, сойдя с проторенных дорожек,  

им дирижировало небо лучами солнечных высот…

Прохожие снимали шапки, скамьи стучали сталью ножек,

ритм отбивая… пели дети. Он облачился в редингот,

 

готовый к скачке между шпилей и куполов столичных храмов,

с известием – с рожком почтовым – о наступающей весне.

Она задорно хохотала, забыв про боль недавних шрамов -

рубцов оставленных на сердце в добра и недобра войне.  



Поэзия - Санкт-Петербург - XXXVII (продолжение)

XXХVII  

Февральская метель кружила и останавливала время -

всё перепуталось, играла ночная тень в дня белый свет.

Проспекты, площади, проулки свились в клубок… раздора семя

метель по свету разносила, мешала «да» со словом «нет».

 

В холодном вихре из снежинок, колючих и на все готовых

сложился вдруг зловещий прищур, готового на всё врага.

Он и Она, не испугавшись с ним обошлись без участковых…

Она, студента вспоминая, была спокойна и строга.

 

Он применение насилия, не исключив из противления

на злобный лоб печать поставил с коротким, ёмким словом «зло».

Чтобы о сущности врага, не допуская в ум сомнения

все узнавали сразу… чтобы добро росло врагу назло.

 

Метель лишилась сил, пространство над городом освободилось

от переменных настроений – пришло покоя торжество.

У храма Спаса на Крови ему и ей как будто снилось

чужое время, взрыв, карета… душ верноподданных родство.  



Поэзия - Санкт-Петербург - XXXVI (продолжение)

XXХVI  

На Рождество, к собору Лавры они пришли скрипучим снегом…

Как много собралось людей… Родился Бог – народ ликует!

В храме поют, горят лампады, слова молитв неспешным бегом

слетают с уст… иконостас огнём таинственным бликует.

 

Они вошли в соборный разум, всю службу радостно пропели…

затем – Причастия Таинство… и целование руки.

За окнами на голых ветках вороны черные сидели -

не принимая веры в Бога - как старые большевики.

 

Морозный день свежил дыхания, светил обрадованным небом,

во льду Нева клубилась паром, восток далёкий розовел.

Рождение Бога сильный город встречал ночным, пахучим хлебом…

Стол белой скатертью покрылся, к нему Иисус Христос присел.

 

Рожденный Бог законы жизни, в жизнь верных Богу, воплощая,

внимал речам и поздравлениям, любил людей и их дела…

Он снова, уж в который раз, всем открывал ворота рая,

к ним – без попрания свободы – дорожка узкая вела.


Поэзия - Санкт-Петербург - XXXV (продолжение)

XXХV  

Над Александро-Невской Лаврой снег и колокольный звон…

«Лю-бовь, лю-бовь, лю-бовь…» - поёт над парком благовест.

К земле слетают, в руки нищих, из ветвей холодных крон

прикормленные голуби… Покой и тишина духовная окрест.

 

Моторов шум и скрежет тормозов в монастыре теряют белы -

не слышно криков, пьяной ругани, динамиков машин…

Цивилизацией не тронутые звуки здесь тихи… но целы -

и каждый - высотой своей - над суетою мира господин.

 

Здесь в братских корпусах безвестные насельники, монахи

чтят распорядок трудового дня… с зари и до зари –

на послушаниях… Приезжие паломники-неряхи,

бывает, не дают вздохнуть: служи им, и о Боге говори…

 

В Санкт-Петербурга центре жизнь течет размеренно иная.

Никто не властен здесь - о долге человека забывать.

А вот качать права, за власть бороться истово, «слетая

с катушек», здесь не дадут… В качании себя не обуздать.  



Поэзия - Санкт-Петербург - ХХХIII и ХХХIV (продолжение)

XXХIII  

Поэтический сон – на заснеженных крышах столетий…

Удивительный сон - из кристаллов искристого льда.

Петербург – это северный город холодных соцветий

мыслей, чувств, настроений… Сильна его воля, тверда!

 

Он не пустит на сцены бездарных и пошлых актеров,

не откроет манежи пустым и холодным холстам,

не позволит застроить себя без общественных споров,

не изменит сияющим в солнечном ветре узорным крестам.

 

Новый год подошел незаметно, без помпы, не слышно -

как обычное дело… с гирляндами ярких огней.  

С припорошенным снегом пространством и временем пышно

бесконечных проспектов, огромных арен-площадей.

 

Елка выросла снова под аркою Главного штаба…

Шесть коней колесницу несут в новогоднюю даль.

Предрассветный, морозный покой… Просыпается снежная баба,

кто-то бросил на плечи её серебристую снежную шаль.

 

XXХIV 

Новый год – Он решил – надо встретить в друзьями и с Нею.

Ей представить друзей, а её – бесшабашным друзьям.

Без подарков – нельзя… Пусть натрет стариковскую шею

тяжеленный мешок… Невидим Дед Мороз патрулям.

 

Покоритель фасадов – балконов, окон и карнизов,

узнает - получая по почте заказ - что дарить и кому…

В новогоднюю ночь он оставит под ёлками сотни сюрпризов,

а вот чем одаряют Мороза – известно ему одному.

 

Телефонная книга цифр забытый набор подсказала.

Он набрал… Джо Дассен, как всегда пел про сад Люксембурга.

Она видела вызов, чего-то ждала… долго не отвечала.

- Это ты? Это я… Заиграли ветвистым узором сады Петербурга.

 

Потянулись трамвая к хрустальному, звездному своду,

фонари размигались… Счастливые - вновь задрожали мосты.

Выходила любовь на мороз, из темниц – на свободу.

- Это я! Ты звонишь до курантов… Как вовремя ты!



Поэты одиноки, как планеты...

К 80-летию поэта Владимира Фирсова


26 апреля большому поэту, лауреату Государственной премия РСФСР имени М. Горького (1976) и других престижных премий, автору более 30 книг стихов и поэм Владимиру Ивановичу Фирсову исполнилось бы 80 лет.


У каждого большого поэта есть своя «фирменная» строчка, по которой поэта узнают и отличают от коллег по поэтическому цеху.
У Бориса Пастернака, к примеру, это: «Свеча горела на столе, свеча горела»; у Николая Рубцова: «Россия, Русь! Храни себя, храни!», у Александра Кушнера — «Времена не выбирают, в них живут и умирают». И так далее…


«Фирменная» строчка Владимира Фирсова вынесена в заголовок эссе, и начинает вот это стихотворение.


Поэты
Одиноки,
Как планеты.
Поэтов так же мало,
Как планет,
Которые своим
неслышным светом
Соединяют миллионы лет.

Поэты одиноки.
Это верно.
И в гордом одиночестве
Они —
Как в прошлые,
Так в нынешние дни —
И соль земли,
И кровь ее,
И нервы.

Они —
Людская боль,
Людская речь,
Донесшая народные преданья,
Любое из которых —
Мирозданье,
Что суждено поэтам уберечь.

Отзывчивы на боль,
На скорбь,
На грусть
Поэты —
Вряд ли может быть иначе —
Скорбят,
Грустят,
Болеют,
Даже плачут,
Свои стихи читая наизусть.

Поэтов кровь
Фильтрует боль земли,
Худые или радостные вести.
Пусть каждый одинок из них!
Все вместе —
Небесный свод со звездами вдали.


Почему «как планеты»? А не, скажем, «как деревья» или «как камни»?
Потому что Поэзия – это космос.
В космосе, каждая планета имеет своё «космическое» состояние, свой «стиль жизни»… Отделена от других планет космическими расстояниями… Одинока… Планет мало, но «небесным сводом со звездами вдали» они все собраны в единое содружество. Потому что поэт в поисках слов, идей и образов способен преодолевать огромные «космические» расстояния, входить в разные «планетарные» состояния, рождаться и умирать… Как планеты.
Почему одиноки? И был ли одинок Владимир Фирсов – признанный и любимый многими поэт, автор слов многих популярных песен, более четверти века руководивший поэтическим семинаром в Литературном институте имени А.М Горького, хороший семьянин – с женой (и музой), единственной и любимой Людмилой Васильевной, проживший вместе 53 года.
Одиноким — как всякий большой поэт, живущий в своем измерении, творящий в нём новые пространства и ищущий себе равных, — конечно, был.


У каждого из больших поэтов есть своя «фирменная» загадка. Своя зашифрованная мысль, не всякому читателю и даже литературоведу доступная в прочтении.
Поэзия отличается от других искусств в том числе и тем, что не требует обо всём говорить прямым текстом.
Загадка Владимира Фирсова — в стихотворении «О тебе», написанном в 1968 году.


Я живу в ожидании слова,
Что приходит само по себе,
Потому что я снова и снова
С этим словом
Являюсь к тебе.
И мое появление свято,
И ясна этих слов чистота,
Потому что бывает крылатой
Только с ними
Твоя красота...

И когда я бываю бессилен,
И слова, что приходят, — не те,
Ухожу я бродить по России,
Поклоняясь
Ее красоте.

Но в безмолвном,слепом поклоненье
Я тобою, как прежде, живу,
И в душе отмечаю волненье,
И высокое слово зову.

И приходит оно
На рассвете
Там, где молча встают зеленя,
Где уздечкою звякает ветер
Над разметанной гривой коня.

Там, где песни земли не забыты,
Там, где песни,
как детство, чисты,
Где устало
Вздыхают ракиты
Под костром заревой высоты.

Там не встретишь
людей некрасивых
И не верящих в эту зарю...
Если я говорю
О России,
Значит, я
О тебе говорю!


О ком — «о тебе» — говорит поэт?

Первое, что приходит на ум, – о любимой женщине, о жене. Но почему тогда «твоя красота бывает крылатой только со словами чистоты»? А без них? Почему «я живу в ожидании слова», а не любимой женщины?

Подсказки — намеки на ответы Фирсов дает в «Раскаянии»:


Нехоженой,
Нетореной тропою —
Я с ней давно судьбу свою связал! —
Идут за мной
Угрюмою толпою
Стихи,
Которых я не написал.

О, горькие мои стихотворенья!
Рожденьем вашим
Я не дорожил,
И не дал вам священного горенья,
И голоса свободного лишил.
Вы — немы.
Безъязыки.
Бессловесны.
И, за собой не ведая вины,
Вы лишены и рифмы полновесной,
И жизненного смысла лишены.

Вы лишены
И солнечного света,
И жадного горения в крови.
Не ведать вам
Ни ласки,
Ни привета,
Не знать Бессмертья,
Славы и Любви.

Вас не прочтут.
Не загрустят над вами.
Для вас погас высокий правды свет.
Я не вдохнул в вас жизненное пламя,
Я предал вас,
И мне прощенья нет.

За вашу гибель
Я один в ответе.
Мне не простятся тяжкие грехи...
Как плачут неродившиеся дети,
Так плачут нерожденные стихи.


Из текста стихотворения абсолютно чётко понятно, что в строке «Я с ней давно судьбу свою связал» словом «ней» обозначена не любимая женщина. К женщине тропу не только торят – бывает, что и затаптывают… К кому же идут «нехоженой,нетореной тропою»? Может быть, к самой Поэзии, которой поэт служит всю жизнь? Сказал же Владимир Маяковский: Поэзия — вся! — езда в незнаемое.
Почему «в незнаемое»? Потому что поэт «вступает» в новое стихотворение, как человек «вступает» в новый день. Поэт, создавший первую строчку и примерно представляющий, каким может быть его стихотворение, также вынужден подчиниться «течению»… Поэзии! Также воспринимать её как данность, изменить которую он не в силах.
В стихах Владимира Фирсова подсказок много…
Оставив их «проницательным читателям», подойдём к стихотворению-ответу, к авторской дешифровке образа таинственной любимой.


Прости, Поэзия,
Прости
За прошлый день меня.
Я без тебя
В своём пути
Не мог прожить и дня.

Я жил
И был всегда с тобой.
И потому
Всегда
С тобой
Был воздух голубой
И чистою — вода.

С тобой,
Судьбы моей весна,
Я плыл по воле волн,
Не зная,
Что вода — грязна,
И воздух грязи полн.


Вот с кем навечно связана судьба поэта. Вот чьей красоте он поклоняется, кем живёт, кого приравнивает России.
Поэзия – с большой буквы – для поэта не просто слово, обозначающее одно из искусств или область творчества.
По Фирсову, Поэзия – это живая сущность, без которой не «прожить и дня» . Могущественная сущность! Способная воду и воздух, полные грязи, превратить в «воздух голубой» и «чистую воду».
Любовь – это всегда тайна. Что-то сокровенное.
Можно во весь голос кричать кому-то: «Я люблю, люблю…» и оставаться равнодушным. Фирсов не кричит, хранит секрет… Лишь в одном месте называет любимую по имени.
Чтобы не разрушил кто-нибудь любовь, не вошёл в отношения поэта и Поэзии с чёрными мыслями, не напачкал…
Чтобы поэт продолжал петь, «когда был обязан замолчать» — это слова из стихотворения «Мир песенный безмерно интересен…».
Чтобы любовь росла, крепла, обогащала обоих любящих — и поэта, и Поэзию.


С Владимиром Ивановичем меня познакомил поэт, главный редактор возрожденного в 2006 году альманаха «ДЕНЬ ПОЭЗИИ – ХХI век» Андрей Шацков. Встретиться довелось дважды — 21 марта 2008 года на круглом столе ведущих поэтов России в Министерстве культуры РФ, который провёл тогдашний министр А.С. Соколов, и в марте 2009 года в московском книжном магазине «Библио-Глобус» на праздновании Всемирного дня поэзии (ЮНЕСКО).
В Минкульте Фирсов прочитал два стихотворения «Поэты одиноки, как планеты…» и «Балладу о костыле». Вот она:


Не обделила жизнь солдата долей:
В чужом краю да и в чужом тепле
Стоял костыль
на длинном взлётном поле
И состоял солдат при костыле.

При костыле и мама состояла
Надеялась, что с сыном улетит
Домой, где рожь в полколоса
стояла
И повторяла: жив и не убит.

Россия приголубит, приласкает
Залечит раны и утешит боль.
Россия ведь она всегда такая,
Отдаст солдату всю свою любовь.

А в самолётах места нет и нету
Похоже, что домой не улетишь:
В них грузят и вино, и сигареты
И зелень, и, конечно же, гашиш.

В них бережно, под ручку
жён внедряют
Поставленные высоко чины.
По чину грузят и не понимают,
Что люди перед Богом все равны.

Светили равнодушные светила,
Стоял солдат и мать
при костыле,
Им в поднебесье места не хватило.
Похоже, что не хватит на земле.


В «Библио-Глобусе» Владимир Иванович был тихим, почти незаметным, как мне тогда показалось слишком уж – на фоне рвущихся к славе и известности авторов — скромным. Как, в общем, и его Поэзия – русская, тихая, с простыми понятными всякому словами, без эпатажа, модного сейчас самопиара.
И с огромной, до боли сильной, но никогда не выпячиваемой напоказ любовью к нашей России. Которой поэт внутренне не переставал гордиться, и выражал эту гордость в слове.
Как, например, в стихотворении «Родине».


Ты не вставала на колени
Ни перед кем
И никогда…

И каждый кустик твой –
Священен.
Священны
Небо и вода.

Священен
Тын, где сохнут крынки,
Ракет космических огонь
И даже малая дождинка,
Что падает
В мою ладонь.

Священен
Мир широких пашен,
Священны льды родимых рек,
И снег,
Что полит кровью нашей,
И кровь,
Что пролита на снег.


Таким, негромко освящающим каждый кустик родной земли, Владимир Иванович Фирсов и остаётся в памяти.
Думаю, не только моей.


Владимир ХОХЛЕВ
Санкт-Петербург
Апрель, 2017



Поэзия - Санкт-Петербург - XXXI и XXXII (продолжение)

XXХI  

Как будто кисти Брейгеля картина – в ряд деревья,

собаки, люди на снегу и льду, под снегом крыши…

Вместо далеких гор – Санкт-Петербургские знакомые строенья,

морозный неба тюль пространством невским дышит.

 

Она каталась на коньках, замерзла и неловко оступилась -

придется падать… нет Его, а так бы – поддержал.  

Внезапно сзади нужная спасению опора появилась -

студент в очках подставил руки… словно ждал.

 

Она оправилась, смутившись… и смогла благодарить

спасителя поклоном искренним… И книксеном умела.

Враг возжелал - в студента облике - «победу» закрепить,

искал в доверие дверей… «работал» дерзко, смело.

 

Она не повелась, в добро уверовав, но и не оттолкнула.

Не открывалась сразу, слушала… и ничего не обещала.

Во вражьем взгляде искрой сумасшедшей промелькнула

надежда на успех… Она всё видела, но планов не сбивала.

 

XXХII 

Считая, что «непротивления насилием» идее пришел конец -

нельзя давать свободы лжи… она становится наглее.

Враг должен знать: на всё есть побеждающий истец -

на злое дело, слово или мысль… Он всякого вранья сильнее.  

 

Студент удавом вился, лез из кож и протирал очки,

стремясь понравиться - Она спектакль смотрела -

упорно приглашал в кино, в закрытый клуб, на шашлыки…

Она, подыгрывая юноше, кружила в танце… даже пела.

 

Ушли с холодного катка, договорившись о свидании…

Враг, удивленный скоростью побед горел, торжествовал.

Она готовой ко всему представилась… Во внутреннем желании              

была тверда - низринуть зло… Чтоб след его пропал.

 

На «Чернышевской» вышла из метро, к Неве спустилась,

По набережной проскользив примерно с полверсты,

во сфинксов репрессированных взгляде - как всегда – остановилась.  

Анна Андреевна через Неву опять смотрела на «Кресты».



Поэзия - Санкт-Петербург - XXIX и XXX (продолжение)

XXIХ 

Грозой разорванная ваза стояла вновь на постаменте -

не могут люди согласиться с уничтожением красоты.

Решетка сада ограждала - подобная узорной ленте -

часть обработанной природы от петербургской суеты.

 

В Михайловском душили Павла шарфом, под царской монограммой…

Не помогли ни ров с водою, ни факелы гвардейских рот.

Царь умер, чтобы белой тенью являться в окнах, под охраной

потусторонних сил… мальтийский законов утверждая свод.

 

Она скользнула тенью замка, монетой Чижика отметив…

Цирк звал Её войти огнями электро-световых афиш,

Манеж был строже… на Кленовой Её, как будто не заметив,

вручил входной билет на вечер какого-то «поэта крыш».

 

Она плыла по Итальянской… на Невский - Малою Садовой.

Подземным переходом вышла к Гостиному двору, зашла…

Парфюма линии царили на главной улице торговой.

Она подарок новогодний Ему… заранее… нашла.

 

XXХ  

Он тихо спал, бесшумный Ангел слетел в его мансарду тайно,

устроился у изголовья, сложил - встряхнувши - два крыла,

вошел в его глубокий сон и прошептал, как бы случайно,

слова о скором возвращении – которого Она ждала.

 

Но как вернуться без призыва? Навязчивость не красит чувства.

Какими добрыми словами размолвку злую одолеть?

Шептал об этом Ангел тоже - его великое искусство

воздействия на ум способно заставить душу просветлеть.

 

Он спал, во сне водил по крышам Её, не знающую сна…

луна, за облака цепляясь, покинуть небо не спешила.

В Его душе с декабрьской вьюгой играла вечная весна,

Она шутила, и смеялась - зло пережила, всё простила.

 

Звонок будильника заставил Его открыть глаза, проснуться…

Он встал, упруго потянулся, взглянул в окно, увидел свет.

Санкт-Петербург хотел дымами замерзших облаков коснуться -

их отогреть… он ждал подарков, наряжен был и приодет.       


Поэзия - Санкт-Петербург - XXVII и XXVIII (продолжение)


XXVII  

Когда б над Питером не нависало небо… и не давило
массой всей к земле, взлетел бы город как корабль летучий,
и всех без исключения горожан поднял бы в воздухи - в них жило
и живет огромное число небесных сущностей… во сне благополучий.

Но небо давит, значит, по асфальту ходить обязаны
и люди, и собаки... коты ночные и дневные кошки.
Как будто навсегда к земле невидимыми нитями привязаны
старух и стариков больные ноги и детские топочущие ножки.

Но некоторым дарена возможность давление неба преодолевать,
по лестнице невидимой к зениту ступеньками прозрачными идти…
Или, поймав подъемный импульс, крылатыми созданиями взлетать,
среды сопротивление ломая, прокладывать воздушные пути.

Он помнил, как леталось с Ней... Как выскользнув нечаянно из брюк
рубашка билась, хлопала, вздувалась... Как в голос петь хотелось.
Как рвалась в свой полет Она из Его верных и надежных рук…
Как Он любил... Как был любим... Куда всё делось?


XXVIII

Снег выпал... Городское время вмиг стало чистым, серебристым -

на белых плоскостях пространства чернеет графика ветвей.

Он в Летний сад забрел случайно, дыша морозом золотистым,

остановился у решетки, как у - в прекрасное - дверей.

 

По снежным - в сводах крон - аллеям взгляд пробивался к перспективам

далеких регулярных парков, французских подзабытых школ.

Он стал бродить, взбивать ногами снег, тихо следовать мотивам

боскетов, арок, пергол дивных… к Крылову медленно пришел.

 

Иван Андреич в белой шапке вновь басню сочинял с намеком,

на камне сидя, под которым молчал квартет, лиса вилась…  

Он слышал мысли, удивлялся отточенным и строгим строкам,

внимал их тайным наставлениям и повторял, в душе смеясь.

 

Присыпанные снегом чаши барочных шахматных фонтанов,

вновь заколоченные в доски богов скульптуры и богинь

будили чувства отчуждения эстетов, красоты гурманов…

Он всматривался через ветки в космическую неба синь.


Поэзия - Санкт-Петербург - XXV и XXVI (продолжение)

XXV 

Не внешний - не снаружи - враг шептал Ему слова в уме…

внушал желания, пространно о силе денег рассуждал.

Знал чем завлечь, как чувства сердца упрятать в логики тюрьме,

красивой жизнью, наслаждением, не уставая, искушал.

 

Внушал идеи… Что талантом не стоит вовсе заниматься,

что раз он есть, то он и будет, и не исчезнет никогда…

Что Он достоин высшей доли, и что не следует стесняться

свои права на превосходство над светом предъявлять всегда.

 

Еще учил не тратить силы на доброту и безвозмездность –

карьеры делают на добрых, чтобы забыть о них потом.

Шептал слова о свойствах славы, любил Его известность, звездность…

Простого честного трудягу плебеем числил и скотом.

 

Враг приступил к нему с вопросом, со страстью непреодолимой:

когда Он, наконец, возьмется за ум и выполнит наказ?

Когда напишет отречение от той единственной, любимой,

которая Его спасала от вражьих происков не раз?

 

XXVI 

Как много башен в Петербурге! Больших и маленьких… и средних…

Как часто солнце задевает какой-нибудь на башне шпиль…

Венчают башни перспективы проспектов, улиц трехсотлетних,

следят за городским порядком в ненастье башни… Также - в штиль.

 

Под башней Думы можно думать, троллейбус взглядом провожая.

Под башней водного музея толкает бочку водовоз.

Под башней финского вокзала, об окаянных днях вздыхая,

в стеклянной призме просыпаясь, тоскует старый паровоз.

 

Его мансарда тоже с башней – пространства сильной доминантой.

Шпиль, словно пика, жить без неба не может – нечего колоть.

Под окнами в рельефах лепки висят единою гирляндой

дубовые листы и маски, кирпичную скрывая плоть.

 

Она пришла под эту башню, чтобы угрозу отогнать,

к Нему подняться не посмела, лишь постояла у дверей.

Её присутствия хватило, чтобы словам врага не внять,

Он вычищенный чистым ветром был всяких недругов сильней.  



Поэзия – Санкт-Петербург – ХХIII и XXIV (продолжение)

XXIII 

Во сне гремели пушки гулко, дымки стелились над рекою,

на набережных музыканты творили музыку без слов.

Дыша морями, осторожно, скользя зеркальною водою

в Неву входил - как птица-лебедь - огромный парусник «Седов»

 

На реях юные матросы, летя над городом портовым

вязали фалы, без страховки… и убирали паруса.

Барк ждали женщины, девчонки, отцы, друзья… Каким-то новым

он вновь зашел в столичный город. Пробили склянки полчаса.

 

Он развернулся, закругленный кильватера оставив след,

под крики и аплодисменты крепил швартовы на причале,

как гость, который стал «своим» за несколько последних лет...

Барк после долгих путешествий слегка - навязчиво – качало.

 

Он встретил парусник в VIP-зоне, поймал его в видоискатель

хорошей марки аппарата, нарисовал фото-портрет.

Один старейший, знаменитый, приятный на лицо, писатель

схватив Его рукой под локоть, торжественно увел в буфет.

 

XXIV 

Там они выпили, вкусили заморских устриц и кальмара,

за море тосты возглашали и за бесстрашных моряков…

Затем ушли, забыв о барке, чтоб на скамеечке бульвара

поговорить о точных рифмах, о действии на свет стихов.

 

Поговорили, помечтали, по сигарете раскурили…

и разошлись, не обозначив ни действий, ни рифмовых сил.

Кварталы центра с ветром моря давно безудержно дружили,

приветливо встречали друга… Он чистоту с собой носил.

 

Сдувал с проспектов и бульваров автомобильный едкий смог,

свежил Санкт-Петербургский воздух, рябил широкую Неву,

в дни праздников играл флажками… и флагами большими мог.

Любил ласкать кварталов крыши, и в скверах нежную траву.

 

Он против ветра шел по пирсу, у Крузенштерна задержался,

в лицо всмотрелся адмиралу… Плащ хлопал полами, как флаг.  

Под чистым ветром замерзая, Он, наконец, себе признался,

что власть над ним незримо держит коварный и искусный враг.      

>


Поэзия - Санкт-Петербург - ХХI и ХХII (продолжение)

XXI  

Как быстро проигралось лето… бежит дорожка временная,

торопится успеть повсюду в заботах ветреных народ.

Еще недавно расцветала черемуха в прохладах мая,

и вот уже прохладой осень упавший лист к газону жмет.

 

На лужах по утрам – хрустящий, узорный белоснежный панцирь,

на ветках белоснежный иней – кристаллы крохотных лучей.

Прозрачный воздух чист до рези, и не зависит от дистанций

картинок четкость… Тлеют в окнах закатов тысячи свечей.

 

В стоячих водах отражения багряных кленов, серых ив

небес сменились отражением, запутанных в сетях ветвей.

В пруду Таврического сада остались зимовать, забыв

о теплом юге сотни уток… под взглядом местных голубей.

 

Она любила это время - предзимье, первые морозы,

бродила молча по дорожкам, бросала уткам сухари.

Конечно, без Него грустила, и волей сдерживая слезы,

ждала мгновенья - каждый вечер - когда зажгутся фонари.

 

XXII 

Она была красивой, стройной, приветливой ко всем, ловила

с детьми летящие снежинки – разведчиков большой зимы.

Она в порыве вдохновения стихи прекрасные сложила

о Петербурге – стройном граде, на все влияющем умы.

 

Но никому не прочитала, решила до Него оставить,

была уверена – обратно он снова скоро позовет.

Над Петербургом был поставлен, на шпиле верхним ветром править,

из золота крылатый ангел, готовый на мгновенный взлёт.

 

Она им любовалась долго, по Троицкому вниз шагая,

сошла с моста, прошла кулисы из стриженных шарами лип.

Навстречу, на велосипедах, вращениями колен играя,

неслись веселые студенты, под низких туч внезапный всхлип.

 

Разверзлось небо шумным ливнем, удары капель снег взрыхлили -

на тротуарном льду подошвы держать прохожих не могли.

Её стихи о стройном граде над крепостью под ливень плыли

Она ждала… как ждут причала в походе дальнем корабли.  


Поэзия – Санкт-Петербург – ХIX и XX (продолжение)


XIX

Он победил болезни сердца и светом был с триумфом встречен -

о нём писали и судили, в эфиры звали и в кино,

считались с мнением, просили писать еще… Неужто вечным

стал временный союз со славой?.. Им было всё поглощено.

 

Свет возносил Его над миром… Над крышами и куполами,

над ангелом на тонком шпиле, над телебашней городской.

Льстил тайно в мыслях и публично, играя ложными словами

лишил его опоры веры, разрушил нравственный покой.

 

Он засыпал и просыпался с глубоким чувством оправдания

своих поступков, планов, стиля, холодной логики игры.

Она всё видела, стремилась разбить внушенные желания,

он, защищаясь сторонился, в чужие забегал дворы.

 

В одно из серых утр, под мелкий дождь, а за ним и холод,

когда листвой заносит быстро вдвоем пройдённые пути,

Он вышел рано без напутствий, не утолив с любимой голод,

вернулся поздно - пыльным, пьяным - и попросил её уйти.

 

XX  

Она ушла… Как может дама себя навязывать кому-то?

Хоть даже родственному сердцу… Ушла ногами - не душой.

Осталась рядом... невидимой. Чтобы помочь ему… Как будто

предвидела, что будет трудно… Разлука кажется простой.

 

Она незримо проплывала по холостяцкой вновь квартире,

проветривала часто спальню и приглушала внешний звук,

Она подушку в изголовье взбивала раза по четыре

за ночь Его, без пробуждений… касалась робко спящих рук.

 

Она любила и страдала, хотело колесо фортуны

вспять раскрутить, чтобы вернуться обратно к счастью без измен.

Он с головой ушел в стихи, не узнавал соседей… Струны

его души не пели – ныли... Он не заметил перемен.

 

Когда Его на брифинг в Смольный сам мэр учтиво пригласил,

он перед зеркалом дотошно свой образ долго собирал.

Со всеми в коридорах власти был мил… Смеялся и басил.

Его поздравили с признанием, вручили орден… Он сиял!  



Поэзия - Санкт-Петербург - XVIII (продолжение)

XVIII 

Под Петропавловским собором гуляли Петр с Екатериной,

вокруг вились бомжи, туристы, фотографы и всякий сброд…

С царицей царь, всем улыбаясь в одежде праздничной, старинной

блюли традиции столицы, поставленной у невских вод.

 

Петр в золотом камзоле шитом другой, под слоем макияжа

с другой Екатериной грозной гостей встречали у Невы.

Держали власть, распоряжались - у колоннады Эрмитажа,

прошения встречая гневом и не боясь людской молвы.

 

Еще один с еще одною, в тени императрицы в бронзе

блюли традиции на Невском – в Екатерининском саду.

К ним обращались со стихами, они ответствовали в прозе

и кланялись, и приседали у всех прохожих на виду.

 

Такие парочки встречались - у Спаса, на речных причалах,

у Инженерного, на стрелке, на Поцелуевом мосту…

История не отпуская, о власти царственной кричала,

потерянной столетием раньше… И усмехалась на лету.  

"


Поэзия - Санкт-Петербург - XVII (продолжение)

Слова неслись метельным вихрем, Он сочинял не сочиняя.
Слова цеплялись за бумагу и исчезали в пустоте…
Он, не скупясь, не паникуя, свободы слов не умаляя
писал о горе человечьем и неисполненной мечте.

Еще писал о высшем счастье, которое любовь сулила,
о долге, преданности, славе… о достижениях в борьбе.
Луна холодной зимней тайной Его безудержно манила.
Он верил в свои силы, знаки, пророчества… своей судьбе.

Он постигал законы жанра, как губка впитывал приемы
постмодернистских инноваций, минимализма краткий свет.
В Его стихах колонны, стены, коньки, оконные проемы
несли иные назначенья, метафоры иных планет…

Его открытиям успешным не уставали удивляться
филологи, искусствоведы, поэты, критики и проч.
Восторгом публики согретый, Он был готов не расставаться
с пером, свечой, окном, бумагой… Боготворил луну и ночь.  



Поэзия - Санкт-Петербург - XVI (продолжение)


XVI  

Кто белой ночью не влюблялся в свет, исходящий отовсюду,

в таинственный мерцанья абрис Александрийского столпа,

в свечение сквозь ткани неба едва заметных звезд… и в чудо

преображения пространства, когда на мрак земля скупа?

 

Кто не желал душой открыться и свет в себя впустить, вдыхая

прохладный воздух, над Невою струящийся из-под зари?

Кто не любил сидеть на камне, ногами, как пацан, болтая

и сокрушаться, что напрасно горят ночные фонари?

 

Мосты торжественно воздели в сон неба разводные крылья,

в подвижном зеркале дорожки их поддержали света сном.

На горизонте облаков взметнулась белых эскадрилья,

как вечных, недоступных истин, царящих в городе святом.

 

Она уставшая бродила всю ночь по набережным сонным,

стояла у воды, смотрела на стрелки городских часов.

Она, как мать Его любила… Выстраивала бастионы

защиты от нападок дерзких, искусных в хитрости врагов.    



Поэзия - Санкт-Петербург - XIV и XV (продолжение)

XIV 

Театра сон вечерним ветром сдувает пыль души дневную,

острит притушенные чувства, сознанья убыстряет бег.

Театр уводит в перспективу – пространственную, временную,

грустит и плачет, веселится, мечтает громко, любит всех…

 

На площади у Мариинки всегда под вечер шумно, тесно -

здесь молодые театралы встречают старых, ждут гостей.

На оперу или балет сходить – не то, что интересно,

захватывающе… Искусство манит талантливых людей.

 

Антракт… Она осталась в зале, Он вышел покурить один -

ходил-бродил, искал знакомых, лепнину изучал в фойе…

Заметил, как из темной ложи на свет явился господин,

одетый по последней моде, в известном всеми ателье.

 

Франт подошел, склонился к уху, как заговорщик зашептал:

- Вы стильный автор на виду должны быть… Мастер слов игры!

Я не поклонник Каллиопы, но плакал, когда вас читал!

Я в высший свет вас проведу… хоть в королевские дворы!

 

XV 

В подсветке Невский театрален - как продолжение балета,

такси бежало и стояло – под светофоров красный цвет.

Он изменился в этот вечер - возжаждал славы, звезд и света

который высшим назывался, хоть в нём совсем ничтожный свет.

 

Она, конечно, постаралась Его настроя не заметить…

вела себя непринужденно, укрылась в головную боль.

Ей стоило больших усилий холодный взгляд любимых встретить

глаз…и войти искусно в без чувства греющего роль.

 

А Невский жил красивой жизнью - не уставал, не засыпая…

Неон реклам с неоном спорил преуспевающих витрин,

машины шли, играя в фары, день уходящий подгоняя,

бредущих музыкой прохожих звал каждый модный магазин.  

 

Фасадов, словно декораций, хватило на цепочку действий.

Огни сияющих плафонов, как рампы жаркие огни

высвечивали панорамы причин, необратимых следствий…

Давно шли вечера за днями, как за утрами ходят дни.



Поэзия - Санкт-Петербург - XII и XIII (продолжение)


XII 

Мятежный, беспокойный город, спал внешне тихо, но тревожно,

судов входили караваны под разведенные мосты.

Найти свой слог в литературе, порою, кажется не сложно…

Порою кажутся находки - стереотипны и пусты.

 

Санкт-Петербурга эволюций не обойти вниманьем прессе.

То он лиричен, то логичен, то театрально простоват,

То эксцентричен, то трагичен, то легок в самом легком весе…

И скромен до уничиженья, когда ему кричат: Виват!

 

Всю ночь под рынды караванов хор иностранных интонаций

ему пытался под давленьем чужие воли навязать.

Он на Неве профессионально провел за триста навигаций

и не боялся быть собою… и никому не подражать.

 

Мост Большеохтинский под утро, свой разводной пролет устроив

в горизонтальном положении, собой два берега связал.

Хрусталь воздушных ожерелий, в воде пространственно удвоив

мост слово – не учтя советов – своё о городе сказал.

 

XIII  

Он на хрустальный мост смотрел, свои в уме слагая строки,

свои слова в них заплетая, шлифуя швы заподлицо.

Она сидела рядом с ним, жгла время, изменяла сроки,

играла городским пространством, смеялась крайностям в лицо.

 

Он написал стихотворение – Она перечитала дважды,

сказала – что не так, где плохо… что нужно править, что менять.

Он, одержимый вдохновением, томимый стихотворной жаждой

писал еще – она читала… Как в этом состоянии спать?

 

А город спал, перед рассветом совсем по-детски безмятежно…

Лишь огоньки такси мелькали, день к ночи приближая… Не

спалось десятерым атлантам, держащим небеса прилежно,

уже не первое столетие, не в первой выигравших войне.

 

Он, наконец, устал… сложились листы фантазий, ночь сомлела,

с пера в чернильницу слетели две капли призрачных чернил.

Она теплом Его накрыла, и все стихи его согрела,

заснула тоже… На востоке в полоску неба день светил.  



Поэзия - Санкт-Петербург - IX, X и XI (продолжение)

IX  

Когда под утренний туман пробился миг восхода солнца,

и невский воздух распрощался с гудком последним корабля,

Он отворил в огромный мир свое мансардное оконце

и обнаружил в перспективе, как белым светится земля.

 

Когда верхи торцовых стен, труб и коньков мазнула краской,

за ночь сгустившей колер рыжий, Санкт-Петербургская заря,

Он после водной процедуры сумел мускулатурной тряской

взбодрить себя от сонной неги, чтобы восход прожить не зря.

 

Позавтракав в кафе омлетом, коврижкой и горячим чаем,

Он в чисто вымытый троллейбус на первой линии влетел.

Три поливальные машины, все понимания за краем

оставив… мыли мыльной пеной асфальт до блеска - он блестел.

 

Кораблик на Адмиралтействе поймал нитеобразный лучик

под парус, золоченым боком его искусно отразил.

Сломался луч, на правый берег, используя удобный случай,

перелетел, вскочил в троллейбус… Его внезапно ослепил.  

 

X  

Она кораблик развернула, во сне кружась над острой шпагой,

луч переправила к фонтану, разбила в радугу над ним.

Спустилась… сон с себя стряхнула, умылась разноцветной влагой

и стала молча ждать свиданья… как договаривалась с Ним.

 

Он из троллейбуса на Невском вышел на первой остановке,

у Александровского сада купил букет колючих роз.

Её заметил у фонтана, в той самой тихой обстановке

которая полночи снилась… И вновь, в уме задал вопрос.

 

Они гуляли по дорожкам… Он не решился громко ставить

вопрос под сенью сна деревьев… Остановились у Петра.

Могучий конь терзал копытом змею, готовую ужалить

Петр руку простирал над ними и суетой забот утра.

 

- Тому, кто смог в меня войти, обратно в жизнь уже не выйти!

Готов пожертвовать свободой не на день, год… на все года?

Он без смущения, спокойно, остерегаясь мыслей прыти,

ответил, взглядом улыбнувшись: Готов, конечно!..  – Значит, да!

 

 XI  

Кто пережил мгновенья счастья, тот знает, как это бывает…

как убыстряется ток крови, и частым делается пульс.

Как над землей, забыв про тело, душа распахнутой взлетает

и где-то там, под облаками трепещет на ветру, как гюйс.

 

Кто без сомнений согласился на путь труднейший и тревожный,

готов в неведомом, далёком искать поэзий жемчуга…

тот должен помнить - из историй - закон, как будто непреложный:

играя в неземное счастье, жди козней на земле врага.

 

Он не заметил, как злорадство преобразило глаз змеиный,

как камень-гром заколебался, и Петр привстал на стременах,

как изменились птиц движенья и говор сонный голубиный,

как задрожали в окнах тени, во всех – всё слышавших – домах…

 

Они взлетели над Сенатской, достигли высоты зенита,

вниз с восхищением всмотрелись - в любимый городской простор.

Их окружала, не рифмуясь, свободных рифм большая свита…

Он записал на тверди неба любви жестокий приговор.  



Поэзия - Санкт-Петербург - VI, VII и VIII (продолжение)


VI

Что птицы пьют зимой, когда вода замёрзла?

Об этом думал мокрый Он, под зонт, не прячась от воды.

Над городом весна с утра туч недра черные развёрзла

и поливала, не скупясь, проспекты, площади, сады.  

 

Лес ионических колонн в продольных, мелких каннелюрах

под музыку небесных струй играл в линейный водопад.

Кутузов и Барклай-де-Толли, навек застывшие в скульптурах,

отечество собой хранили, не жаждали больших наград.

 

Собор Казанский обхватил раскрытой в небо колоннадой

огромную пространства часть, в слезах заснувшую вчера.

Дом Зингера с большим орлом, с прозрачной башнею-громадой

был озадачен лишь одним – продажей книжного добра.  

 

Он озабоченно искал знакомый образ на канале,

заглядывал в метро, в такси, в дом Зингера с угла зашел.

Хотел Её увидеть вновь - на улице, в торговом зале…

Ходил-бродил, искал-грустил… Надеялся… Но не нашел.  


VII

БКЗ упразднив разнесли, как недавно «Россию» в Москве,
город истово ждал перемен, возрождения Греческой церкви.
Он по Лиговке медленно шел, предаваясь весенней тоске,
фонари у вокзала на Знаменской медленно меркли.


Наступающий день не сулил исполнений мечты,
у метро беззаботные слёзно просили на грех.
Облысевшая площадь, устав от машин и людской суеты,
не хотела Восстания зваться, с утра обижалась на всех.


Ленинградский в Москве и Московский вокзал - близнецы по отцу,
между - кроме железной дороги - секретная связь.
Не вождя - оказалось - Петра бюст Московскому больше к лицу…
Гомонили таксисты, приезжих везти торопясь,


о прибытии голос, железом скрипя, объявил,
сигаретный окурок с искрой полетел из окна.
Он еще никогда никого - как Её - не любил,
не Её ждал сегодня… а вышла навстречу Она.


VIII 

Он признался… Она, не присев на пустую скамью,

поплыла в направлении, заданном жестом поэта.

Голубей распугав шумно-крылых большую семью,

Он за ней поспешил, не дождавшись прямого ответа.

 

Пушкин снова читал, вдохновенно, не зная границ

вдохновению… как бы читал поэтический Бог.

Лицеистского гения свет озарил уже тысячи лиц…

Площадь снова плыла под его поэтический слог.

 

За деревьями Русский музей желто-белым парил,

перед ними гремели движками машины-ракеты.

Клоун в маске, с детьми забавляясь, прохожих дурил,

из «Бродячей собаки» толпой выходили поэты.

 

Кто-то начал читать про надежных друзей и подруг,

кто-то слушал восторженно, радостью рифмы встречая.

На огромной длины поводке чей-то преданный друг

бороздил по кустам, как обычно маршрут помечая.  




Поэзия - Санкт-Петербург – IV и V (продолжение)

IV 

Два не могут египетских сфинкса, давно полюбив,

отвести в сиените застывшие намертво взгляды.

Прикоснулись к грифонам, традиции императив

исполняя, влюбленные чувств испытав перепады.

 

Он пришел проводить угловатые льдины в века,

ледоход на Неве - календарного пика примета.

Под мостом исчезали прохладного дня облака,

Петербург открывался и ждал не прохладного лета.

 

Стометровый собор, опрокинутый вниз головой

под фасады Английской, смущенные дерзостью века,

заглянул… покачал на волне золотою главой

и уснул среди дня, позабыв про дела человека.

 

Проносились машины, художества силясь разъять,

под Минервой на куполе грелась в искусстве весна.

Бородатый художник с этюдником хост разлучать

передумал внезапно… когда появилась Она. 

 

Постояла на каменной пристани Невских ворот,

непохожих совсем на Петровские арку-ворота.

По ступеням спустилась, прошла под стеной поворот

бастиона Нарышкина, друга Петра. Начиналась суббота.

 

Поэтический сон длился долго – до пушки, до дня.

Просыпались, желая уснуть, крепостные фракталы…

Пушка бахнула ровно в двенадцать, добавив огня

в неактивную жизнь, испугав городские кварталы.

 

И взметнулся над крепостью чаек пронзительный крик,

и волна понеслась между небом и рябью воды.

По пустынному пляжу навстречу красивый старик

к Ней шагал, оставляя на белом песке запятые-следы.

 

Разминулись… Она засмотрелась на парусный бот,

огибающий стены под гюйсом крестовым Петра.

Он узнал… приоткрыл в изумлении радостном рот,

чтобы что-то сказать… Гюйс трепали морские ветра.



Поэзия - Санкт-Петербург - III (продолжение)

III

Чтобы где-то соткаться из нитей смещенных событий,

побывав от земли на седьмом временном этаже…

Петербург не родился бы без отвлеченных наитий.

Вот родился… и вырос, и молча стареет уже.

 

Он как опытный мэтр зарифмует дожди с облаками,

если нужно добавит в строку ассонансной воды.

Он на стрелке Васильевского, обращенными к небу руками

оставляет Ростральных колонн световые следы.

 

Здесь кривая подковы, спасающей воду от суши

спит и видит во сне наводнений подводную суть.

Два гранитных мяча, сохранив обреченные души,

покорили Неву, чтобы вдруг на волне не уснуть.

 

Поэтический сон, пробежав полукругом газона,

словно хрупкая девушка утром в спортивном трико,

подвязал на трезубец Нептуна, у Биржи фронтона

ожидания вечной любви, унесенные сном далеко.

 

h�m


Поэзия - Санкт-Петербург - II (продолжение)

II

Не взлетел, опоздал… Амальгама зеркальных каналов
удержала в себе отражения будущих встреч.
Завязалась игра между ритмами строгих порталов
и катренов стихов, предназначенных время стеречь.

Заигрались поэзией мытые ливнями плиты
мостовых, в перекрестках меняющих векторы снов.
Парапетов и набережных молодые граниты
собрались в ожидании метко расставленных слов.

Чистота вдохновения пересеклась с перспективой
не уставшего Невского всех выводить на простор
главной площади города, необъяснимо красивой,
разрешающей давний - барокко и классики - спор.

Разлетелись огромною стаей поэзии ленты
голубей… На карнизах расселись, вдали от земли.
Поэтический сон, из реальности выбрав моменты
Петербург с невозможным смешал… и растаял вдали.


Поэзия - Санкт-Петербург - I

Поэтический сон… Рифмы-крыши от сна встрепенулись, 

разложили проспекты листы городских площадей.
Шпили башен в чернила Невы, не спеша, окунулись…
и стихи потекли - про несчастья и счастья людей.


Их читали мосты, сокрушаясь и радуясь вместе
с куполами церквей, отражающих внутренний свет.
Летний сад рассказал своей Зимней канавке-невесте
о прекрасной любви… по прошествии тысячи лет.


Зазвонили трамваи, с ночными собаками споря,
кони вздыбились, им не впервой отбиваться от рук.
Зашептал Эрмитаж, строкам слышимым истово вторя,
зазвучал над садами высокий таинственный звук.


Бриз балтийский его, не сумев заглушить, увеличил…
до небесных высот вознеся, чтобы слышали все.
Поэтический сон Петербург воспевал и величил,
над землею по взлетной стараясь взлететь полосе.



Сны


И откуда они только берутся?
Эти предрассветные, «безбашенные» сны?
Что показывают... над чем смеются...
авторы их, одурев от весны?

Незнакомые женщины ластятся к телу,
в теле по воздуху манят летать,
драться Шварценеггером, дерзко и смело…

Жизнь за окном… Ну, и как тут спать?


Дождь

В ночном квартале тихо, тихо...
фонарный свет ласкает окна.
Строчит дождем весна-портниха,
и прошивают струи стекла.

Намокли сонные газоны
под сеткой черного асфальта.
Дождем заполнены вазоны,
сверкают брызги в сонном сальто.

Упругих рукавов потоки
переполняют лужи-блюдца,
Небесно-водяные токи,
никак с земными не сольются.


Поэзия - наркотик

Поэзия – наркотик,
пьянящий сердце слог.
Я как-то укололся –
сдержать себя не смог.

Теперь ночная ломка
не обойдет меня,
когда прозрачно-звонко,
уверенно и тонко
льет рифма из огня.

Друзья! Поздравляю с Всемирным Днем Поэзии (ЮНЕСКО)! 



Письмо


Привет! Пишу… а за окном февраль.

Как ты живешь? Что нового? Как дома?

Сегодня бросил взгляд на календарь,

мы двадцать восемь лет уже знакомы.

 

За это время можно умереть,

свой идеал в реальность воплотив.

Что нам теперь - безудержно стареть,

мечты в прошедшее неосторожно слив?

 

Я не хочу! Сижу и вспоминаю

какой была ты целеустремленной

(и я таким же)… Не любила с краю

стоять безвольно у дорожки школьной.

 

Как мы мечтали! Образно и ярко!

Свои пути на ощупь проторили.

Чего-то не смогли… Ты скажешь: жалко.

Но мы сердец не мало покорили.

 

Словами я… Ты пением и танцем –

полётом, под негромкие аккорды.

Мы часто жили на виду, «под глянцем»,

и били собственные тайные рекорды.

 

Ответь мне, напиши, что делать дальше.

Какую цель перед собою ставить?

Мы обходились столько лет без фальши -

пусть продолжает этот принцип править.

 

Я сделаю по-твоему… Ты можешь

на свет из тёмных будней выводить.

Ты хитро улыбнешься, руки сложишь…

Вот, как такую знать - и не любить?



Качели


Ну да, конечно, ты способна
бить взглядом, словом понукать…
Сегодня молнии подобна.
Вчера - тиха… Что завтра ждать?


Как приспособиться к наплыву
безбрежных чувств? И к слову «нет»?
Как не приблизиться к обрыву
цепочки долгих общих лет?


Мы погуляем по аллеям,
присядем на скамью под ивой,
размякнем в мышцах, разомлеем…
Ты станешь доброй и красивой.


Но вдруг закаркает ворона…
Ты, что-то вспомнив, отстранишься.
Вздохнет тревожно ивы крона.
 Я снова виноват – ты злишься…


Качаемся как на качелях
сиюминутных настроений.
Взлетаем ввысь в веселых трелях,
вниз падаем под гнетом трений.


Но чаще в равновесья точке
живем и любим… Души рядом.
Любви не уместиться в строчки,
ей тесно в человечьих взглядах.


Во время штиля и ненастья
мы ищем форму выраженья
глубоких ощущений счастья
и скрытых смыслов притяженья.




Теплый холст

Ты будешь долго над палитрой вдыхать огонь пахучих красок,
и станешь медленно рукою пшеничный локон отводить.
И на холсте запечатлеешь горячий день от зноя ласок,
и ничего о жарком лете не нужно будет говорить.

Ты подберешь к картине раму, не отягченную левкасом,
и гвоздь вобьешь в том самом месте, где ей положено висеть.
Свет из окна, забыв о внешнем, холст оживит вечерним часом,
и заиграют блики неба, и краски станут солнцем петь.

Истает лето незаметно, осядет сонно пыль на стенах,
пройдут осенние туманы и серебристые дожди.
В январский день, дрожа с мороза и ощущая холод в венах,
согреешь из холста лучами ладони чуткие свои.

И я с тобою отогреюсь, и обовью тебя руками,
мы будем вместе, как в июле, дышать искусством и теплом.
Вагонка стен, светясь от счастья, сверкнёт смолистыми сучками,
и в тихом танце нас закружит недавно выстроенный дом.  


Точки холода

Каменело небо немое,
старый воздух к ночи твердел.
Усмехнувшись, солнце слепое
мир оставило не у дел.

Под морозом стыли березы,
льды теряли цвет до утра.
Разбегались дневные грезы,
как ночные – во мглу – поезда.

Лунный мрак тяжелил предметы,
и людей прижимал к земле.
Гасли окна, в них гасли светы.
Город молча тонул во мгле.

Черный сумрак морозной ночи
на сетчатке любимых глаз
оставлял следы черных точек –
точек холода, жившего в нас.

Мы дыханьями грели ладони,
твердый воздух мягчили теплом.
На мосту непокорные кони
мир как будто бросали... на слом.


Всё равно


Не всё ли мне равно, в чём ты пришла сегодня…
Я буду твой портрет пастелью рисовать.
Люблю тебя давно, захлебываясь болью -
он рядом. И смеясь, ты с ним уйдешь опять.


Я разорву эскиз, и изгоню из сердца
твой образ навсегда, пусть нежен он и мил.
Не посмотрю в окно, хоть хочется всмотреться
в твой силуэт вдали… Он долго виден был.


И вновь мои мечты меня собьют с дороги,
и чувства остужать помогут дым и хмель.
С упорством зверя я все обобью пороги
всех кабаков ночных… Но не захлопну дверь.



Женщина в оранжевом пальто

Вы шли по улице в высоких сапогах,
стучали каблучками по панели...
Я в мыслях путался, держал себя в руках,
а чувства расцветали, струны пели.

Вы шли в пальто оранжевом осеннем.
Свободною походкой... Не ко мне.
Вы на мои сомнения и лени
светили счастьем... в неуютном дне.

А я стоял как вкопанный... Не может
такого быть. Ведь я для вас никто.
Вы вдаль ушли... Теперь мне душу гложет
тоска о женщине в оранжевом пальто.


Cнег идёт


Небо распилилось на снежинки.
Кто-то пилит белый небосвод.
И кусочки неба, как искринки,
падают на крыши... И на лёд.


Кто-то точит небо, как на терке
бабушка натачивает сыр.
И «сыринки» неба в лётной вертке
засыпают белым цветом мир.


Нет, не пилят небо и не точат.
А снежинки – это лишь труха.
Снег всего лишь где-то разворочен
суховатой лапой петуха.



Долгожданный снег

Заждались снега крыши городские,
дорожки в парках, камни площадей.
Устали ждать его глаза людские
и спины клодтовских бунтующих коней...

Морозный ветер, без пуховых шапок
обледенил безлистые кусты.
Следов не видно от вороньих лапок.
Над белым не парят чугунные мосты.

Заждались снега купола и шпили,
летящий ангел, медный царь в седле.
О снежных вахтах дворники забыли,
сметая пыль в не зимнем декабре.

И вдруг прорвало! Днями и ночами
снег валит... и забытый, и чужой.
Сугробы вырастают над плечами
пока по городу бредёшь домой.

Дорог не стало - узкие тропинки,
Машин не видно - снежные холмы.
Вновь в дефиците лыжные ботинки...
И вновь сияют чистотой умы.


С новым годом!

Елка в комнате искрится,
В танец праздничный зовет,
Никому из нас не спится…
Мы встречаем Новый год!

Что-то сказочное шепчет
Рой снежинок за окном.
И хохочет и лепечет
Снежный вихрь, окутав дом…

Вдруг немножко приоткрылась
Форточка сама собой,
Обстановка изменилась,
Потеряв порядок свой…

Кто-то добрый и знакомый
Этой ночью нам принес
Каждому подарок новый.
Кто же это?..


Пришла пора...

14 декабря 2015 года - 110 лет со дня рождения поэта балтийца Юрия Инге.
28 августа 1941 года Юрий Инге погиб на корабле «Кришьянис Валдемарас» во время перехода эскадры Балтийского флота из Таллина в ленинградский морской порт Кронштадт.
Юрия Инге гитлеровцы ненавидели. В ос­вобождённом Таллине были обнаружены документы Гестапо,в которых имя поэта значилось в списке заочно приговоренных к смерти.

Юрий Инге

***
Придёт пора: заплесневеет порох,
Потухнет элоба, мир изменит вид,
И всё, что нынче побеждало в спорах,
Лишь в сказках превосходство сохранит.

Наступит день, и, может быть, мой правнук
Закончит дело, начатое мной,
И наших дней торжественную правду
Он назовёт последнею войной.

Не зная, как на поле битвы горек
Вкус бьющей горлом крови и слюны,
Он подойдёт бесстрастно, как историк,
К неповторимым ужасам войны.

Всё это взяв как массу перегноя,
На коем мир спокойствие воздвиг,
Он всё сегодня конченное мною
Использует как первый черновик.

Наступит день — и труд мой, как основа
Или чертёж, понадобится дням,
Я мысль свою, завёрстанную в слово,
Как эстафету в беге передам.

И потому мы побеждаем в спорах,
Что вместе с песней в будущем стоим.
Придёт пора…
            Но нынче нужен порох,
Сегодня он вдвойне необходим.
1933

Владимир Хохлев

***
Пришла пора: и снова нужен порох.
Не гаснет злоба, мир с ума сошел.
Россия снова побеждает спорах
военных, мирных…
              Русский день пришел.

День наступил… и правнуки погибших
заканчивают начатое… Ими!
Россия помнит всех, когда-то живших,
горда – как мать – героями своими.

В слова заверстанные мысли предков
уложены в единый черновик.
Пришла пора: потомки метко
бьют выстраданной правдой в чистовик.

В нём все итоги, чертежи…
                              И может
всё учтено, все найдены пути.
По чистой Балтике Россия сможет
из Петербурга в Таллин перейти.
2015  


Когда тебя...

Когда тебя мордой в грязь,
и не раз, а по много раз…
Когда тебя жизни учат
всякие недоучки.
Когда не принимают,
и к ложным мыслям склоняют…

Соберись, выйди в поле,
ветра грудью вдохни вволю.
Кем ты должен – ты сможешь стать!
И не надо бисер метать
перед свиньями, перед людьми.
Извини ты всех, извини.

Делай то, что велит душа.
И заметь, как жизнь хороша.


Перевернутый мир

Упало небо сверху...
А вместо неба что?
Идут ногами кверху
прохожие в пальто.

Вниз крышами провисли
тяжелые дома!
Текут на небо мысли
из каждого ума.

Деревьев тянет кроны
сорваться со стволов.
Фонарные плафоны,
Слетают со столбов.

Весь мир перевернулся,
Когда я на порог
Ступил... к земле пригнулся,
чтоб завязать шнурок.



О себе

Мать моя - Ахматова
Пушкина - отца
свято полюбила... Так,
как земля Христа.


Я родился осенью,
утром, на Песках*,
с серебристой проседью
на висках...


Пески - место в Санкт-Петербурге, в районе Суворовского проспекта.



Я шел по пустыне...

Я шел по пустыне, через пески,
солнце нещадно жгло виски.
Под треснувшими губами
я молча скрипел зубами.


Я плыл через реку, на пороги,
холод воды сковывал ноги,
волны захлестывали с головой,
теченьем сбивало с пути по прямой.


Я пробирался сквозь дебри тайги,
ночью, когда не видать ни зги.
Колкие ели били в глаза,
над головою гремела гроза.


Я поднимался на горный хребет,
встречая холодный, утренний свет.
Груз перехода тянул вниз,
но я шел вперед, вверх, на карниз.


Я парусом правил, бризы ловя,
я землю искал, но исчезла земля.
Брызги солили мое лицо,
руки теряли штурвала кольцо.


Я мерз на торосах, под снегом спал,
мне северный ветер в грудь хлестал,
далекие звезды не слали тепла,
сознанье ковала холодная мгла.


Я падал без сил, но силы искал.
В ущелья, срываясь с коварных скал,
я в клочья одежды свои изодрал.
По несколько суток я голодал.


Я полз, когда не мог идти...
Я шел, чтобы Тебя найти.

Бред лихорадки меня жег…
но найти я Тебя смог!


Когда же горячим лбом своим
я приложился к коленям Твоим,
тихо, сжав губы, сказал про себя:
Я даром получил Тебя!



Лес в ночь под Рождество

Лес – в ночь под Рождество
Заиндевел – не слышит
Ни звезд, ни моего
Дыхания. На лыжах
Иду по синеве
Застывшей и холодной,
По сторонам, во сне
Сосновые колонны.
Все в пуховых платках
Заснеженные ели
Как будто на пеньках
Передохнуть присели -
Таинственные звери
Морозной тишины.
Передо мною двери
Рождественской страны.

В ней чудеса и прятки,
Веселая игра.
Под елкою подарки,
Цветная мишура.
Иное измеренье,
Иная высота,
Иное назначенье,
И красота…

Не та!


Зимняя сказка

Как-то раз зимой в лесу
заяц повстречал лису.
Заяц вмиг под куст присел,
хвост поджал и присмирел.

Задает вопрос лисица:
— Я красивая девица?
Как моя осанка, шерсть?
Явно зайца хочет съесть.

Тот решает потрафить:
«Похвалю, уж так и быть.
Все равно сейчас не скрыться,
втихаря никак не смыться».

Молвит белый: Ты красива!
Шерсть волниста и игрива!
Равных нет в лесу зимой…
отпусти меня домой.

Лесть разбойнице приятна,
облизнулась, села статно.
Размышляет: «Все равно,
Съем, как думала давно!

Не сбежит косой в кусты.
Хоть слова его пусты,
мне приятен разговор.
Подождет мой приговор».

Встала на ноги, хвостом
снег взметнула под кустом.
Спрашивает о себе:
— Что, зайчишка, как тебе

моего наряда формы?
Соблюдаются ли нормы?
Нет ли лишнего чего?
Что достойнее всего?

Заяц долго рассуждает,
рассудивши, объявляет:
— Формы в норме, нет суда!
Но изъян есть — вот беда.

Замолчал…
— Какой изъян?
Ты, я вижу, грубиян…
Глаз, косой, себе протри,
и внимательней смотри.

Да, такого поворота
не ждала… Но вот забота,
нужно отыскать изъян:
— Будь же, заяц, столь же рьян.

Продолжай, изволь, скажи.
На изъян мне укажи.
Прав окажешься, косой,
отпущу тебя домой!

Заяц ухом помахал,
безнадежно заскучал:
«Правду молвить иль соврать,
От зубастой не сбежать.

У противника вся власть,
не минуть лисицы пасть.
Что же делать, как же быть?
Как плутовку обхитрить?»

Все ж решился, наконец
обреченный удалец.
Говорит, подав назад:
— Хвост немножко длинноват!

От такого простодушья
обомлел, как от удушья,
поперхнулся, замолчал.
— Ну, косой, ты и нахал!

Я — законодатель моды,
Я читала «Бурда моден»,
Только я, в лесу одна
так красива и стройна!

Ты за мной не признаешь
первенства? Что ты поёшь?
Ты пойди-ка подучись,
уваженья наберись!

Прочь иди… Совсем замучил!
Как ты заяц мне наскучил…

Гнев лисицы не остыл,
а уж зайца след простыл.

Так, зимой в одном лесу
заяц повстречал лису!


Я и зима

Зима в назначенный природой срок
себя являет без напоминания...
Я жду с надеждой первого свидания,
дверь открываю и пускаю на порог.

Она морозов ждет и холодов...
А я любви и белоснежной сказки,
в две мира разукрашенного краски,
под чистым покрывалом чистых снов.

Она готова вьюгой закружить,
снегами с ног до головы укутать,
льдом заковать, с дороги сбить, запутать...
А я суровость ей готов простить.

Её холодность и моё тепло
взаимодополняются друг другом.
Искристые снежинки вьются кругом,
и сыплются за ворот не назло.


Седые в инее...

Седые в инее, деревья,
под снегом - чистые поля.
Моя любимая деревня,
Святая Родина моя.

В тумане стройные березы
плывут над вольною тропой.
И наворачивают слезы.
И грудь сжимается тоской.


Забыл фамилию президента!

Забыл фамилию президента!
Ну, наконец-то! Раскрепостил разум.
Теперь можно из зимы в лето –
мимо выборной весны – прыгнуть разом.

Стало абсолютно неважным,
что мы там еще построили или открыли,
в какую страну недопродали газу,
а в какую, наоборот, переборщили.

Я могу теперь, как большой анатом,
изучать скелет эпохи, опуская лица.
Могу найти заблудившийся фатум,
в логическом тесно – не уместиться.

Могу с соседом поспорить о смысле,
пописать стихи языком абсурда.
Собрались с женой на прогулку – вышли.
Идем по парку… и верим в чудо.

Сколько сил и жизней человек тратит
на пустое, на мифы, на хлопки в ладоши...
– Как там нашего президента звать-то?
– Смотри, какой вечер сегодня хороший.


После ГУЛАГа...

После ГУЛАГа, после расстрелов,
после террора и беспредела,
после Освенцима, после Хатыни,
после доносов и пули в затылок,

после немецких газовых камер,
после того, как весь мир замер,
после одиннадцатого сентября…
После российского октября.

После убийства всех в Нагасаки,
после химических взрывов в Ираке,
после холодной блокадной зимы,
после секретных лучей на умы.

После бомбежек НАТО Балкан,
после вторжения в Афганистан,
после расстрела царской семьи…
После терактов, после крови.

Вправе ли мы говорить о любви?


Поэт без Бога - не поэт

Поэт без Бога - не поэт.
Слова рифмует.
Не видит Благодати свет.
Блефует.

Его стихи - пустой трезвон.
Как барабанный бой.
Их память изгоняет вон,
Долой.

Но если с Божеством пиит
свой диалог ведет,
поэзия его роднит
с Правителем высот.

Его стихи - когда ведом -
цветут, как май.
Поэт от Бога, за стихом
восходит в рай.


Обнаженная душа

Обнаженная душа-
бесприданница
На земле живёт спеша...
Мается.

Ты, душа, не спеша
оглянись.
Взвейся до неба, душа,
не ленись.

Слейся с мировой
душой.
И найдешь, наконец,
покой.


Встает заря...

Встает заря шатром зелёным,
гудят разбужено шмели,
и, зажигаясь светом новым,
шумит река в лесной дали.

Над полусонными дворами
из труб плывет молочный дым.
Берёзы с белыми стволами
со мной танцуют - молодым.

Слышны кудахтанье наседки
и петуха призывный плач,
И песня вёдер у соседки...

И шепоты забытых дач.


Россия. Русь!

Россия, Русь! Изгажена, разрыта,
измучена, чуть было не убита…
Отдав Святую веру на заклание,
ты бросилась в наивное мечтание,
решив без Истины историю писать.
Пора от ложной правды отступать,
и не бежать, куда ни позовут,
не видя за спиной зовущих кнут.
Пора достоинство и собственную честь
всего превыше ставить. В этом есть
твое спасенье, Русь – страна моя!
Болеешь ты… С тобой болею я.

«Россия, Русь! Храни себя, храни!» -
сказал поэт и умер на Крещение.
С тех пор бегут стремительные дни,
Россия кается и ждет прощения.
Ждет света Невечернего с небес,
вновь научилась, ожидая Сына Бога,
на Пасху возглашать «Христос воскрес!»,
и ввысь смотреть с церковного порога.
Россия, Русь! Люблю тебя, люблю!
Как сын твоих равнин, лесов и рек.
я о тебе Христа старательно молю.
Я, Русь, с тобой! С рожденья... И навек.


Шел старик...

Шел старик по Руси. Седой.
Махал старик бородой.
Вправо махнет – смерть.
Влево махнет – смерть.
Где старику присесть?

Заходил в города старик,
слышал вопли, ругань и крик…
В деревнях ни живой души.
Русь, в какой ты живешь глуши?

Шел старик и искал Бога.
Не вела к Богу дорога.
Асфальтом дороги сжаты.
Как найти Божьи палаты?

Шел старик в рубище сером,
главным путь свой считал делом.
Плыл над странником белый дым.
Был старик совсем молодым.


Одиночество

Один…
Пройтись по Интернету…
Съесть полуфабрикатную котлету…
Выпить чаю, а лучше пива
конвейерного разлива.

Посудомойная машина урчит –
нарабатывает аппетит.
Стиральная – за ней,
трудится водогрей.

Спорят телевизионные мухи,
чешется плечо от скуки.
План на завтрашний день…
Наползает ночная тень.

Форточка, холод с улицы...
Кому бы улыбнуться?
Кому бы сказать: «Спок ночи»?
Себе!
Так короче.


Пришел черед...

Пришел черёд нам уходить из мира.
Мы были в нём в командировке.
Звучит, зовет ночная лира,
открыта дверь, качает створки.

Нас мучили дневные искушения,
и жизнь играла нами как могла.
По небу мы бродили до рождения -
сюда теперь дорога привела.

Великий град всю жизнь перед глазами,
к нему стремились всей своей судьбой.
И вот пришли! Горящими свечами
встречай своих.

Мы выиграли бой!


Взгляд

Ты смотрел из меня в меня
печальным, суровым взглядом.
Словом в чистую даль маня,
жег не призрачным, черным адом.

Как Ты долго смотрел. Ждал
то ли отклика, то ли порыва…
Непрозрачный белый овал
висел на краю обрыва.

Я, застывший, едва дыша,
к неминуемой шел развязке…

И... пела моя душа!
И жаждала новой ласки!


Колесницы

Колесницы, колесницы
рвутся в небо, тянут в ночь…
На одной из них возницей
улететь и я не прочь.

Что мне эта муть земная,
эти дрязги и нытье?
Эта сирая, слепая
жизнь – земное бытиё?

Колесницы… Над дугою
звон бубенчиков. Зовёт.
И меня совсем другою
жизнью неба обдает.

Колесницам вслед смотрю я,
сердце сжалось, силы нет
отвернуться и, тоскуя,
небу шлю с земли привет.

Колесницы, колесницы
каждый вечер над землей –
спины, плечи, локти, лица
тех, кто был вчера со мной.


Упрямство

Человека не переделать в одночасье.
Кто привык проверять, всегда проверяет.
Как растолковать такому, что есть счастье,
если тёртый… И чужому мнению не доверяет.

И еще упрямый, совсем не простой...
В снег и дождь не поверит, не посмотрев в окно.
Тем более в счастье, в суматохе людской...
Хоть бы и знал я правило.
И даже не одно.


Надоело служить...

Надоело служить,
вставать ежедневно в шесть часов.
Прислушиваться на работе к слухам,
к тонам голосов.
Проходить через вахту тоже ровно в шесть
и весь день до шести не сметь ничего сметь.

Хочу свободы, хочу без связи, друзей и денег
оказаться в деревне, где когда-то мужал и рос,
чтобы рано утром с соседом, дядей Веней,
навострив косу, за лес уйти…
на дальний покос.

И до вечера, целый день
стрекот кузнечиков слушать...
И молока парного,
некипяченого из крынки хлебнуть.
Хочу закрыть для всей этой трескотни уши…
И зарею ночной незаметно упасть в тишину.


Снег идет

Небо распилилось на снежинки -
кто-то пилит белый небосвод.
И кусочки неба, как искринки,
падают на крыши... И на лёд.

Кто-то точит небо, как на тёрке
бабушка натачивает сыр.
И «сыринки» неба в легкой вёртке
засыпают белым целый мир.

Нет, не пилят небо и не точат.
А снежинки – это лишь труха.
Снег всего лишь где-то разворочен
суховатой лапой петуха.


Ангел

Прозрачен, невесом -
воздушный пешеход -
бродил среди лесов,
среди зеркальных вод.

Взлетая над землей,
сверкал мечом в руке,
свет пропускал собой...
Порою был в тоске…

В холодных облаках
давал покой крылам,
натруженным в веках…
Спускался в Божий храм.

Уняв у Царских врат
свой деятельный нрав,
молился Богу… Свят,
был Ангел свят. И прав.

Из церкви вылетал
смиренный и простой.
Грядущий день встречал
над главкой золотой.

Его не знал никто,
из живших рядом с ним.
Он не носил пальто,
и Богом был любим…

Прозрачен, невесом -
воздушный пешеход.
Он вновь среди лесов,
полей, небес и вод.


Нежный снег

Нежный снег ласкает город -
крыши, стены, тротуары.
Белой ниточкой на провод
липнет и щекочет фары.

Пляшет у столбов фонарных,
в окна весело смеётся,
на скамейках у парадных
отдохнув, позёмкой вьется.

Снег стремится лечь на плечи,
белым выкрасить ботинки.
Люди радуются встрече -
ловят хрупкие снежинки.

Небо хочет, чтоб под пухом
мир заснул и тихо спал,
чтоб над каждым детским ухом
Ангел сказку рассказал.

Нежный снег ласкает город,
любит добрых – добрый сам.
А недобрым сыплет в ворот,
бьет по щекам и ушам.


Страндвеаген

На набережной чисто,
Плывет поток туристов,
В подвижных этажерках
Все виды на Стокгольм.
Гуляет папа с чадом,
Спит пудель с бритым задом,
Рыбак сидит случайный,
Стирает с локтя соль.

Дорожкою мощеной
На вело, в ярких шлемах
Несутся молодые,
Степенно старики.
Я щелкнул объективом,
Страндвеаген – что за диво!
Остаться навсегда здесь,
Как видно, не с руки.

Престижные кварталы
Вдоль пирсов, у причалов.
Слепят глаза штурвалы
Белопрозрачных яхт.
На них матросы в светлом,
И юные брюнетки,
Богатенькие шведки
В шезлонгах мирно спят.

А сверху на мансарде –
Семь окон на Меларен –
Живет сам Ингмар Бергман,
Уже совсем старик.
Он ставит постановки.
По-северному тонко,
Гремят они по миру,
Он к этому привык.
1997 г.


Риппербан

Я иду по Риппербану,
в голове пустая блажь,
денег полные карманы,
в теле молодой кураж.

За спиною порт бормочет,
слева Турции квартал.
Пьяный лезет. Что он хочет?
Зашатался и упал.

В линзах красные отсветы,
утро, жиденький снежок.
Привалился к парапету
пьяный – задремал дружок.

"Катятся" из заведений
в чуть помятом господа.
Мусор, мелочь на ступенях,
тротуарная вода.

Матросня в окне гогочет,
вот она - родная речь.
Турок у реклам хлопочет,
пьяный ровно хочет лечь.

Я иду по Риппербану,
изучаю сграффито,
влажные клочки тумана
заползают под пальто.

Я чиркнул со сна пять строчек,
вот в редакцию спешу.
Риппербаном путь короче…

Не цепляй меня! Прошу!


В кафе на Плаке

В кафе на Плаке
едим муссаку.
Холодит пузо
мутная OUZO –
анисовая микстура…

Ножная мускулатура
после Акрополя отдыхает.
Птицы над Парфеноном не летают!
Энергетический столп – говорят греки…

Слипаются тяжелые веки.
В Этникос Копос спим после обеда –
в национальном саду у здания Парламента.
Афины – наша очередная победа.
На память – дорожка геометрического орнамента.


Ай-Петри

Сидим над пропастью, перед нами земной лик.
С такой высоты над уровнем моря, море –
огромный, единый до горизонта, солнечный блик -
с самим солнцем уверенно спорит.

Сидим, смотрим, беззаботно болтаем ногами.
Крыши автобусов с муравьиные спины.
Ветер – порывами до пятнадцати – играет голосами,
В скалах отвесных выходы белой и синей глины.

Из точки зенита людей не разобрать,
какие-то ползают вроде бы комочки.
Примерно, как если микроскоп убрать
и взглянуть не вооруженным на микробы-точки.

По ребрам скал - тени огромных птиц
иссиня-черные скользят, ломаясь телами.
Парящие фантомы - образы чьих-то лиц -
метят Ай-Петри галочками и крестами.

Сфера неба вокруг головы… буквально.
Вытянешь руку – зацепишь за облака.
Или даже за небо – если нахально…
И если не испачкана ни в чем рука.


А.С.

Он тут,
совсем недалеко –
я чувствую –
парит.
И что-то тихо - глубоко
проникнув -
говорит.
Он здесь!
Шуршит сухой листвой,
и преисполнен весь
высоким знанием,
тоской…
Мистическая весть –
её услышать бы, понять...

Однажды в яркий миг
нетленных слов златую рать
он выведет из книг.


Жизнь

Я научился пить хмельную воду,
стремясь в "большую" жизнь не опоздать.
Я в доме мог прекрасную погоду
смести за миг... и тут же воссоздать.

Я не любил пространных объяснений,
и каждый день вычерпывал до дна.
Я сращивал минуты из мгновений,
и расщеплял по сне кристаллы сна.

Я жаждал славы и мечтал о ските,
не раз любил и отвергал любовь...

Над миром по проторенной орбите
восходит солнце, чтобы скрыться вновь.


Задача

Проснуться в день,
отставить лень.
Мять время шагом
под неба флагом.

Любить,
страдать,
не верить в смерть
И тело в душу истереть.


О взгляде

Взгляд неосторожно быстро бежит по строчке,
в конце ее, не моргнув, спархивает с листа.
За границей обрыв… голое многоточье...
И до самого дна воздушная пустота.

Так со стола падает чашка чайная
и разбивается на мелкие осколки.
Считается, что взгляд – субстанция нематериальная.
Неверно!
Он такой же хрупкий и ломкий.


Баня

Мы топим баню, соседей сзываем в гости.
Вот один пришел
с мундштуком из слоновой кости,
Вот другой, «с горки», принес бутылку пива,
А третий, что дом напротив, – жидкого мыла.

Жар поет в коленах, шепчутся поленья.
В баньке тепло уже, но еще топить не лень. Я
Полный бачок воды заранее натаскаю.
И на полке, потом, телом чуть не растаю.

Веник березовый жарит лопатки, спину.
Сосед старается, шапку на лоб сдвину.
Без рукавиц руки сожжешь паром.
Парьтесь, соседи!
Баня для всех!
Даром!


Полет

Я летел над землей в темно-синем закате.
Разлетались внизу к горизонту поля,
отражала река звезд холодные рати,
и клонились к уставшей земле тополя.

Я летел на зарю, под дождем ускорялся,
складки горной страны оставлял позади.
Тонкой тканью восток предо мною расстилался
и как будто бы звал: долети, долети.

Я летел над землей, разверзая плечами
неба плотную твердь, неба твердую плоть.
Утром нового дня у меня пред глазами
световые фронты опрокинули ночь.

И восстал ярый диск из бурлящей пучины,
желтым пламенем вмиг разогрев небеса.
Я присел на песок, весь заплеванный тиной,

и подставил огню под слезами глаза.


Земля качалась под ногой...

Земля качалась под ногой,
продавливалась твердь,
когда решил, совсем нагой,
за веру умереть.
Когда завеса сорвалась,
тряхнуло небеса.
Когда немногие из нас,
услышав голоса,
На землю пали...
Дождь пошел,
Расколот громом миг…

Тогда распятым вдруг нашел,
но от Него не отошел
скорбящий Бог-старик.


Мы светим фонарями...

Мы светим фонарями и бродим по дорогам,
и кажется, что знаем уже довольно много.
Мы бродим, пилигримы, и светим фонарями,
проходим анфилады с открытыми дверями.

Заглядываем в окна, просвечиваем ночь,
пытаемся законы природы превозмочь.
Мы ходим, ходим, ищем… чего – не знаем сами.
Вдруг узнаём кого-то потухшими глазами.

Мы голосом простуженным кого-то окликаем…
И каждый раз – уставшие – Его не замечаем.


Диалог

– Я чувствую ее. Она мне говорит…
– В веленьях разума движенье.
– Она пришла, всего меня палит…
– Вперед! Вот смысл и назначенье
всего живого. Вовсе не должно
сомнение проникнуть в убежденье.
– Как долго ждал я… Все равно
теперь! Как радостно мученье
и осознание, что нужен, наконец…
– Ведь разум, логика – основы,
которые не видит лишь слепец.
– Не тяжелы совсем её оковы.
И счастье бьется где-то там внутри,
и ничего не высказать словами…
– Которые познав, на чувства не смотри
и верность выводов испытывай делами.
Лишь этим способом ты силу обретешь.
И станешь мудростью – владыкой мира!
– Что ты мне даришь! И куда несешь,
не ведаю. Лишь плачет лира…
Воскрес уже и воскресаю вновь!
– И помни!
Враг тебе – безумная любовь!


Бескрайнего простора небеса

Бескрайнего простора небеса
раскинулись у нас над головами.
Слились над нами наши голоса,
заполнив небо главными словами…

Слова взлетают клином над землей,
слова парят, не зная притяжения,
м каждый звук, произнесенный мной,
в твоем находит слове отражение.

Слились над нами наши голоса,
слова любви в один могучий звук.
Так два в одном ушли на небеса,
оставив на земле сплетенье рук.


Кенар

Душа в чем держится - не ясно,
Но иногда выдаст такую трель.
Сидишь и думаешь: не напрасно
Ещё один наступает день.

Заходится, забывается в пении,
Никого не видит, ничего не слышит,
Как настоящий музыкальный гений,
Только поёт и почти не дышит.

И откуда сила, голосистость эта?
Как умещается в столь малом объёме?
Слушать, кажется, готова планета,
Чтоб жить вдохновенно и на подъёме.

А под платком – затихает, копошится,
Чем-то там щёлкает, клювом что ли?
Жалко, конечно, но спать ещё хочется -
привыкла птица к своей утренней доле.

Сняли платок – запрыгал, оживился,
Сначала по чуть-чуть, как футболист на разминке,
Затем все сильней…
И до неба взвился
Кенара плач по своей кенарихе.


Трамвайный билет

Старенький, смятый трамвайный билет
выпал из книжки на письменный стол.
Жаль. Был случайно заложен сонет…
Я полистал, поискал – не нашел.

Метою времени численный ряд -
Три, пять, один, восемь, три и четыре.
Что он напомнил? Чему я так рад?
Холодно, тихо и пусто в квартире.

Да, я читал этот сборник стихов,
Ехал в трамвае… Когда это было!
Грезил, мечтал, пробуждался от снов,
счастье искал, а оно обходило.

Помню, как пел подо мною металл,
как накренился вагон. Я тогда
взгляд твой случайный случайно поймал.
Стих заложил… и закрыл на года.


О женщина!

О женщина! Великая загадка!
Каких мужей ты волновала ум...
Каких высоких, необъятных дум
была началом ты.
Порядка
в них нет.
И пламя, и порыв.
Любви безумства разум не объемлет.
Коль скоро сердце этот жар приемлет,
себя сжигает, тайны не раскрыв.


Любимая...

Любимая, не может в этом мире
жестокость победить любовь.
Расстроится струна на лире,
но песня возродится вновь.

Ведь песне, как любви, не страшен ропот
злых голосов, холодный взгляд очей.
Сквозь шум толпы, её жестокий хохот,
услышишь ты напев души моей.

Услышишь и поверишь верной лире.
Услышишь и обрадуешься вновь.
И вспомнишь, что жестокость в мире
вовек не сможет победить любовь!


Мне нечего сказать...

Все главные слова я вам уже сказал.
Мне нечего добавить между строчек.
Я все загадки ваши разгадал
и не боюсь теперь ни рвов, ни кочек.

Ваш нежный взгляд, огромные ресницы,
тень локонов на розовых щеках.
Мне по утрам ваш милый образ снится.
Я был готов носить вас на руках…

Я вас любил, а вы меня – не очень.
Я вас хранил от непогод и бед.
Я мог за вас погибнуть…
Впрочем,
вкусить других мне суждено побед.


Я вас люблю...

Вы на меня обижены? Не надо.
Я вас люблю, мне нечего скрывать.
Сегодня у меня одна отрада –
глазами вас встречать и провожать.

Наш мир устроен строго, прагматично:
Жена должна быть с мужем, муж с женой.
И если объявить о нас публично –
порядок не изменится в иной.

Мне нравится работать с вами,
решать вопросы, думать о делах,
вас в танце поддержать руками
и понимание найти в глазах.


Твою негромкую любовь...

***
Твою негромкую любовь
я слышу.
И не сердцем только.
Люблю.
Но сколько,
сколько,
сколько
душе еще терпеть неволь?


Ну, как дела?

– Ну, как дела?
– Все хорошо… Работаю, экономист.
– А ты?
– Тружусь, гоню строку,
все знаю про печатный лист.
– Ты книжки пишешь?
– Иногда.
– Как интересно, и про что?
– Про годы, горы, города,
про нас с тобою кое-что.
– Женился?
– Да… А ты?
– Жена. Забочусь о своих мужчинах.
– Их что, так много?
– Трое… Да… Любимый муж,
два взрослых сына.
– Как здорово!
– Прости, звонок.
Я дверь открою.
Ну, пока.
– А может…
– Что?
– Нет, извини… Опять нахлынула тоска.

Гудки короткие вдали.
Бросаю трубку.
Тишина.
Сижу, прислушиваюсь, жду.
А за окном, как та, весна.
В далеком семьдесят восьмом
я был не прав,
совсем слепой!
Но время не вернуть назад.
Ты не моя…
И я не твой!
Прости – не твой!


Колокольный звон

Плывет над миром колокольный звон,
Торжественный и радостно-печальный,
В нем близкий и одновременно дальний,
Пронзительный – о всех живущих – стон.


Вечерний сплин

Стол. На столе чашка.
Сахарница грустит.
Брошенная рубашка
скомканною лежит.
Тускло мерцает лампа.
Липнут тени к стене.
Как театральная рампа
рама. За ней в окне
серость сочится с неба.
Чайник не ждет гостей.
Чёрствая корка хлеба.
Нет никаких вестей...
Тянется скучное время,
день не уйдет никак.
Тяжкое это бремя
пальцы сжимать в кулак
и по столу не грохнуть -
вроде бы нет причин.
Вновь вынуждает сохнуть
старый знакомый сплин.


Двое

Непокрытая голова,
золотая копна волос.
Не озвученные слова,
без ответа немой вопрос.

Взгляды бродят из глаз в глаза -
нам никак их не отвести.
В тишине ревут тормоза -
загораживаем пути.

Мы как вкопанные с тобой,
ничего не видим вокруг.
И у каждого над головой
золотого сияния круг.


Упрямая любовь

Что отвращает от паскудства
и вдохновляет на подъем?
Великая стезя искусства,
которою с тобой идем.

Что останавливает мщение
и укорачивает злость?
Упругой жизнью восхищение,
стремление все превозмочь.

Что держит на холодной грани
веселой смерти, как в кино?
Желание постигнуть тайны,
и свет, струящийся в окно.

Что подвигает на стояние
и разгоняет дух неволь?
Сквозь города и расстояния
моя упрямая любовь.


Когда я умру...

Когда я умру, мои добрые соки
будут питать жизнь.
Я подскажу из прибрежной осоки,
как вверх идти, а не вниз.

Я просочусь по пустым капиллярам
оттаявшей черной земли,
и загорюсь ярким пожаром
вечно живой весны.

Вспенюсь на срезе жизни бурлящей
соком березы. Собой
я подогрею жизнь настоящей
поросли молодой.

Я разольюсь по жилам и венам
всех, кто мои стихи
знал и читал, знал и не предал.
Помнил в битве стихий.


Договор

Спал…
Ангел слетел...
разбудил,
уселся у изголовья.
Заставил коснуться бумагой чернил,
продиктовал условия.

Все аккуратно записал,
в память впаял навечно.
Силу и волю в кулак собрал
и распрямил плечи.

Начал работать.
Долго могу
идти на зарю.
- Поверь!
Вытерплю,
сделаю,
сдюжу,
смогу!
Открытой держи дверь...


Я не виноват, поверь...

Я не виноват, поверь,
в том, что стал поэтом...
Вечность через потайную дверь
озарила светом
мою келью, стол, окно,
вид на парк и небо.
Я кормлюсь давным давно
невечерним хлебом.


Что сильнее - время или память?

Что сильнее – время или память?

Образы прошедшего стирая,
время удаляет нас от рая.
Память в рай упорно возвращает.


Не поняли

Иду по городу, из окон звуки,
рояль звучит, кларнет, гитара.
Иду по улицам, в карманах руки.
За что сегодня такая кара?

За что я выброшен из этой жизни,
в минуту стал никем не зван?
Подошвы трут гранит отчизны,
поток машин, как караван.

Куда идти, кому я нужен?
Зачем слагал я песни, пел?
Иду по лужам. В эти лужи
зачем я столько раз глядел?

Меня не поняли, отвергли.
Куда идти, кому сказать?
Как будто с пьедестала свергли,
и на него уже не встать...


Что значит Откровенье?

Что значит Откровенье? Чье оно?
Железо-каменный логический рассудок –
надежный, прочный – не допустит шуток.
Но что за свет мне видится в окно...


Нужно

Нужно убить смерть,
бабок лишить воплей.
Смерть не должна сметь
косы иметь и копья.

Нужно прогнать ложь
из помыслов и речей.
Летом идти в рожь,
не в магазин вещей.

Правду любить нужно,
правдой жить и дышать.
Миром за правду дружно
нужно уметь умирать.


Не заплатили

За работу снова не заплатили!
Опять
- в который уже раз -
не заплатили.

Судили-рядили,
слова какие-то мутные говорили…
О служении чему-то
- или кому-то -
говорили…
Но денег так и не заплатили!

Объясняли что-то… убеждали…
Затем встали и
- по делам своим важным! -
убежали

И всё!


Сенсация

Внимание!
Раскрыта тайна слова!
Люди - как выяснилось - слова Бога.
У каждого человека своё звучание...
Или своё молчание.

Бог говорит и молчит словами,
чтобы Его иногда вспоминали,
забывшие
о назначении людей,
несущих свои значения.

А вдруг не вспомнят...
Тогда на небо
словом лететь, где никто не был...
Слезно просить доброго Бога
еще потерпеть на людях немного.

Люди не так глупы – поймут:
нести значение – тяжкий труд;
оставить ношу – пустая трата
сил, затраченных Богом когда-то
на выговаривание слов…

А где же сенсация?
СМИ улов?


Скрипят над озером седым уключины...

Скрипят над озером седым уключины,
слышны плеск вёсел и голоса.
И просыпаются, тоской измучены
по свету белому, вокруг леса.

А на востоке полоской белою
заря ленивая вползает в ночь.
За нею солнечный походкой смелою
день приближается - мрак гонит прочь.


Я читаю за двоих...

Я читаю за двоих
книгу нашей жизни трудной.
День угас, и ветер стих -
вечер наступает чудный.

Ты и я. И никого
кто бы душу вверг в смятение.
Не волнует ничего,
кроме слышимого пения.

Где-то в глубине души
слово читанное льется
песней. Под луной, в тиши
сердце любящее бьется.

Между буквами просветы.
Их читаю, в них таят
смысл сияющие светы.
Духа жизни вижу я.


Главное - быть!

Главное - быть!
Всё остальное будет.
По небу плыть
сквозь череду будней.

Не умирать -
ждать смертного часа.
Главное - быть!
Полною жизни чашей!


Звезда в стакане чая...

Звезда в стакане чая
колеблется...
Ночная
игра теней и света,
присущая лишь лету,
меня не увлекает...

Важнее мысль прямая,
небесная, земная,
летучая, могучая,
способная любить
звезду,
с небес упавшую,
в стакане потерявшую
свою невероятную,
такую необъятную,
сверкающую прыть...


Наказы мастера

– Веди прямее...
учил же тебя!
Выравнивай, отбивай кант!
Ровно по нитке, от гвоздя до гвоздя
держи, держи линию,
как ноту музыкант.

Видишь – плохо:
исправляй, бери сначала,
Не бойся перетрудиться –
лучше лучше, чем хуже.
Неважно, что рука от работы устала.
Хватит отдыхать, вставай…
Ну же!


Мысли, мысли - облака...

Мысли, мысли-облака
по небу-сознанию
всё плывут издалека -
мелкие создания.

Открывают неуют
ветреной Вселенной,
между звездами снуют
без дороги верной.

Мысли, мысли-облака
небо затуманили.
Солнцем не блестит река.
Душу мира ранили.

Мысли жалкие, пустые
слабые, чинушные
в головах беспечных стынут,
расслабляют души.

Ветер мысли разгони,
дай пробиться свету,
чтобы тайные огни
виделись поэту.


Я только в Бога верую...

Я только в Бога верую негромко,
Ему лишь каюсь в нажитых грехах.
Я русским каликой с заплечною котомкой
жду Бога на пронзающих ветрах.

Я только с Ним бываю откровенным,
лишь с Ним всерьез о жизни говорю,
Ему я остаюсь годами верным,
Его за все - что есть - благодарю.

Когда словам от Бога чутко внемлю
и ими подвигаюсь на дела,
людьми израненную я покидаю землю,
мирское жестко жгу в себе дотла.

Простую сущность, чистую дощечку –
себя - я в руки Бога предаю.
Ветрами снова задувает свечку,
не реагирую… и Господа молю

Меня – пустого – Божеским заполнить.
Любовью вечной, духом Воскресения...
Его глагол я буду долго помнить
и ближних выводить на путь Спасения.


Опять стучим от холода зубами...

Опять стучим от холода зубами,
опять затягиваем пояса.
Что будет завтра с родиной, и с нами,
если опять отвергнем Небеса?


Бог и человек

Бог может все!
А человек?
Считая, что он тоже Бог,
собою может мерить век
и подводить ему итог.

С холодным сердцем
лезть из кожи,
надувши щеки, говорить:
– Могу и я… Могу ведь тоже,
почти как Бог,
миры творить.

– Ну что ж, крутись,
пока живи,
считай, что можешь...
Или смог.
В тщете усилий без любви
ты ноль.
И усмехнулся Бог.


В окне провисли...

В окне провисли занавеской
седые городские крыши.
Морозный свет - с утра не резкий.
Морозный звук - с утра не слышен.

Воркует голубь на балконе.
За редкий корм вороны бьются.
Людьми измученные кони
упрямой воле не сдаются.

На снег Фонтанки след собачий
набросан вдоль и поперек,
Над Питером слепым и зрячим
рассветной грустью дышит Бог.


Облака

Облака горбатые,
серым ветром мятые,
тянутся за месяцем,
в бурном небе плещутся...

Волны неба сходятся,
сходятся-расходятся...
Облака качаются,
с Божеством встречаются.


Я не виноват...

Я не виноват, поверь,
в том, что стал поэтом...
Время через потайную дверь
озарило светом
мою келью, стол, окно,
вид на парк и небо.
Я кормлюсь уже давно
вдохновенья хлебом.


На автобане

Автобан. Сто двадцать, как семьдесят.
Пью джус и смотрю в окно.
Под мостом постройка, похожая на детсад
или на школу… мне все равно.

Шины по асфальту не шуршат, скользят,
как лыжи по снегу, после сервисмена.
Передо мной – в заднем – парочка пацанят,
рожицы строят в сторону полисмена.

А тот важный – хозяин трассы.
Никто не нарушает – порядок на полосе.
Видно, опытный – усатый, глазастый.
Замечают его как один – все.

Делениатор под фарами загорелся.
«Кошачий глаз", полосатые столбы.
Я завороженно на разметку загляделся –
Лобачевский позавидовал бы...


Ну и что...

Ну и что, что меня стегали,
розги обламывая о бока.
И каждый вечер лупцевали
за правду, живую еще пока.

Ну и что, что меня свергали
с больших должностей, отлучали от
службы, работы… и занимали
пустой суетой, чтоб восстать не смог.

Ну и что, что меня снимали
с печатных полос и бросали в корзину.
Ученикам не разрешали
меня вспоминать… И толкали в спину.

Ну и что, что меня склоняли
на кухнях, на кафедрах и в коридорах,
лгали в глаза, клеветали
за… и перекрикивали в разговорах.

Ну и что, что меня представляли
ленивым бездельником и дилетантом.
Имя мое с визиток стирали,
звали захватчиком и диверсантом.

Ну и что, что меня исключали
из всяких союзов, коллегий и мест,
тайно, на ухо при этом шептали:
непротивляйся, неси свой крест.

Спасибо за все вам, добрые люди!
Вот вам моя душа на блюде.


В который раз...

В который раз сыграл с судьбой вничью.
- Он ничего плохого не сделал…
- Хорошего тоже!
И не понять ни умникам, ни дурачью,
что сейчас я ничего делать и не должен.

Это Стаханов, выдал сто семь за смену
и лидером народным стал в одночасье.
За славой из оркестровой не лезу на сцену,
люблю ясные дни... но и ненастье.

Как вычислить объем? Высоту на площадь?
А массу? Объем на плотность вещества…
Не так я сегодня объёмен и плотен,
чтобы стать весомым членом общества.

Веду – как учили – партию легко.
Дунули посильней, – слез не буду лить,
в сторону отлечу и зацеплюсь за ко-
рень дерева… чтобы свои пустить.

Но, когда стану значим и тяжел,
неподъемен и с места не сдвигаем,
вот тогда я крикну судьбе: Пшел!
И протяну кнутом по спине…
Вот тогда поиграем!


Бывают дни...

Бывают дни, когда тоска гнетет,
С утра стреляет колко в пояснице.
И кажется, что время вспять идет,
И хочется без повода напиться.

В такие дни я будто бы в чужом
Непонятом и непонятном мире.
Он суетно резвится за окном…
Потерянно «гуляю» по квартире

Вплоть до обеда… Чем себя занять?
Ни промысла, ни проблеска, ни строчки…
Иду на воздух, время шагом мять,
Стремясь над всеми i поставить точки.

И нахожу… значение и смысл,
Дня уходящего, скользящего к пределу.
Вновь разум ловит призрачную мысль,
Желание растет вернуться к делу,

Которому служу не первый год,
Которое поэзией зовется.
Бывают дни, когда тоска гнетет,
Но не сгибает – снова вижу солнце…

И снова «пляшут» рифмы на устах,
Сплетаются слова и образа.
И снова вижу Господа Христа,
В упор глядящего в мои глаза.


Сумрак утра свет ласкает...

Сумрак утра свет ласкает
Поначалу – нежно, нежно.
Голову к земле склоняет
ночь ушедшая. Небрежно

тени позабыв на стенах,
пятна мутных очертаний…
На руках, на синих венах
зыбкие следы касаний

серебристых пальцев лунных,
разведённых силой света.
Нет ни глупых и не умных
Мыслей в голове поэта.


Твердые мысли

Свет полон вещества.
И физики давно об этом знают,
материю с волной слагают
в частицу квант. Ее родства
нам трудно не заметить с мыслью,
которая нам в головы летит,
как свет волной. И говорит
с небесной, невесомой выси:
Что материальны, тверды мысли!


Когда тебя...

Когда тебя мордой в грязь,
не раз, а по много раз.
Когда тебя жизни учат
завравшиеся недоучки.
Когда тебя не принимают,
к предательству ложью склоняют…

Соберись, выйди в поле,
ветра грудью вдохни вволю.
Кем ты должен — ты сможешь стать!
И не надо бисер метать
перед свиньями, перед людьми.
Извини ты всех, извини.
Делай то, что велит душа.
И заметь, как жизнь хороша.


Моя душа с твоею слилась...

Моя душа с твоею слилась.
И замерла.
Сегодня утром ты мне снилась -
любовь несла.

Как драгоценнейшую воду,
не расплескав.
Я принял чашу... И свободу,
над смертью встав.

Любовь спаяла наши души.
И смерти нет.
Слезу теплом мгновенно сушит
небесный свет.


Усталый поцелуй

Струился вечер… Я тянул
на белом чернотой.
Прихожей прилетел звонок.
У двери голос твой.

Я подхватил… На крюк пальто.
Продлил рукою свет.
Ты сняла сапоги. Никто
нам не посмотрит вслед.

На кухне пар, желток течет,
под окнами весна,
и мы вдвоём… На переплет
тень свесилась окна.

Я с мятой чаю заварил
и разложил салфетки.
Занудно телефон звонил…
Вопрос, как будто в клетке,

замкнули… Не хочу молчать,
сегодня самый срок.
Упорно не могу начать.
Споткнулся о порог.

На выдохе сказал…

Слеза.
Хрустальные бокалы.
Шампанское. Твои глаза.
И поцелуй усталый.


Ай-Петри

Сидим над пропастью, перед нами земной лик.
С такой высоты над уровнем моря, море –
огромный, единый до горизонта, солнечный блик.
С самим солнцем уверенно спорит.

Сидим, смотрим, беззаботно болтаем ногами.
Крыши автобусов - с муравьиные спины.
Ветер – порывами до пятнадцати – играет волосами,
в скалах отвесных выходы белой и синей глины.

Из точки зенита людей не разобрать,
какие-то комочки ползают вроде бы.
Примерно, как если микроскоп убрать
и взглянуть не вооруженным на микробы…

По ребрам скал - огромные тени птиц
иссиня-черные скользят, ломаясь телами.
Парящие фантомы, без глаз, без птичьих лиц,
метят Ай-Петри своими крестами.

Сфера неба вокруг головы… буквально.
Вытянешь руку – зацепишь за облака.
Или даже за небо – если нахально…
И если не испачкана ни в чем рука.


Ты войдешь...

Ты войдешь, откроешь двери
распашные, из стекла,
Мне расскажешь про деревню,
как там жизнь твоя текла.

Молча распакуешь вещи,
мяту выложишь, пирог,
испеченный утром в печке.
И сметану, и творог.

Две широкие тарелки
мы поставим на столе...

И замрут на время стрелки
всех часов…

На всей земле!


Куда деться?

Куда деться? От мира?
Людей?
Вещей?
Огромная квартира...

Телевизор говорит.
Смотрит.
Кололит.
Голова гудит.

Сервант сияет.
Хрусталём.
Серебром.
Окно зияет.

Пол стелится.
Шаги
Глухи.
Удары сердца.

Голоса с улицы.
Кричат.
Молчат.
Не увернуться.

Ремонт. Сосед стучит.
Потолок.
Звонок.
Собака спит.

Куда деться?
Куда?
Череда
Дней, людей, вещей...

Глаза закрыл.
Темно.
Светло.
Серафим Шестикрыл.

Нос. Запахи не те.
Алгоритм
постоянства бытия.
В суете, маете.
Где я?

Не хочу!
Хочу
быть не здесь.
Видимой жизни
за порогом.

Только с Богом.


Тяжелый день

Тяжёлый день висит на волоске.
Ещё немного - и канет в лету.
Навязчиво пульсирует в виске
тупая боль, невидимая свету.

Весомой плотью сокрушенный дух,
cознание без ярких озарений,
забитый шумом утонченный слух,
и сердце без внезапных откровений.

Я целый день искал упругих строк,
cплетал слова, не смея повторяться.
Азартный и раскованный игрок
я так и не сумел ни в чем признаться.


Интуити

Мир не познать логическим путём.
Мы по нему с рулеткою идём...

Вес в точных цифрах тел определяем,
за жизнью через линзы наблюдаем.
Над миром доминировать желаем,
но до сих пор его строения не знаем.

А мир течет сквозь пальцы, как вода,
неуловимый, скользкий, многоликий,
такой домашний и такой великий…
И скрытый для рассудка... Вот беда!

Быть может, сердце – лучший инструмент?
Оно чувствительно, изменчиво, наивно,
способно вывести в критический момент
из тупика… Интуитивно.


Березовый корень...

Берёзовый корень, обросший травою,
торчит одиноко над быстрой водой.
Песок обсыпается каждой весною,
кору оголяя ступни корневой.

Берёза сгибается яростным ветром
скрипит, и как будто готова упасть.
Берёзовый корень, обласканный светом
июльских ночей, не желает пропасть.

Вот так же и я из последних силёнок
держусь за России родимый откос.
Прошел васильками сопливый телёнок,
за ним мужики начинают покос.


Я ухожу...

Я ухожу сегодня… До свиданья.
Пора, пора… настал и мой черёд.
Осенний мир в период увяданья
в далекий путь настойчиво зовет.

Я шею обмотаю шарфом этим
и зонтик – что в углу – возьму с собой.
Уйду за полночь или на рассвете,
влекомый переменною судьбой.

Коротким станет наше расставанье…
Разлука будет долгой, извини.
Когда в клубок смотаю расстоянья
и пред тобой предстану – обними.

От поцелуя тёплыми губами
я вздрогну и от дум своих очнусь…
Меня ты обовьешь руками,
когда я вдруг из воздуха соткусь


Неуловимое дыхание...

Неуловимое дыхание земли.
Иду знакомою лесной тропой.
Приветствует еловый строй...
Запуталось в листве, вдали
полуденное солнце. Небеса
вдыхают ароматы лета
с грибными запахами леса...
Забрезжила болота полоса.
Дрожит нервически осина,
щебечут птицы на сосне
Иду как будто в полусне...
На сапогах лесная глина.
Назойливые комары
и прочая лесная мошка.
кружат... Идти еще немножко,
смахну со лба росу жары.

Я слышу тихое дыхание.
Грудная клеть природы мерно
вздымается. Закономерно
о Вечности напоминание.


Рушатся деревья

Рождаются слабыми,
тонкими.
С прозрачными ладонями,
подвижными головёнками.
Обрастают кожицей,
шершавой кожурой.
Вверх обращают рожицы,
занятые игрой.
Ласкают небо ветками,
щекочут, смеются.
Сеют желудями-детками,
с ветром бьются...
Склоняются, уставшие,
лопаются корой.
Богатыри вчерашние
теряют строй.
Ломаются пальцы,
локти, предплечья.
В последнем танце
сжимаются плечи.
Дрожат колени, ноги трясутся.
Подошвами безжалостно мнутся
листья, сорванные за день.
Рушатся деревья, на мир глядя
С чистыми взорами,
как в детстве...
Рушатся деревья...
С людьми вместе.


На границе неба

Когда ты утром обернёшься в облака,
укроешься от пылевых дождей,
пусть моя верная и тёплая рука
твою ладонь согреет, слившись с ней.

Когда ты станешь между звёздами бродить,
и ветром солнечным восторженно дышать,
ночь задремавшую не захочу будить
и не смогу тебе ничем иным мешать...

Когда мы выпьем молоко луны,
оставив в чашке грустные глазницы,
перескажу тебе космические сны.
И упрошу пред нами небо расступиться.


Вчера-сегодня-завтра

Увидел…
Живу воспоминанием
Увиденного, услышанного, подсмотренного где-то.
Забыл жить сегодняшним тщанием,
и чувствовать не прошлую зиму,
а нынешнее лето.

Недаром говорят: он украл, то ли у него украли.
Еще говорят: это было давно и неправда.
Ничего же в прошедшем не доказать.
Не правда ли?
Так зачем о сегодняшнем, помнить завтра?

А! Опыт памяти. Опыт жизни, мудрость.
Может быть, может быть…
Но будем строже.
Не применить оный повторно, и думать бросьте.
Ничто в настоящем на прошлое не похоже.

Известно, что в одну реку не входят дважды.
Прошлые чины никого не волнуют
при поиске работы.
Сказано достаточно громко и уже не однажды:
довольно каждому дню своей заботы.


Муза

Спит город уставший от бега,
тоскливо гудят провода.
Ты снова - искристее снега -
ко мне прилетаешь сюда.

Где прячешься ты и таишься?
Не знаю и знать не могу.
Меня ты совсем не боишься -
и я от тебя не бегу.


Дело

Ходит Бог по бездорожью,
правит души не спеша.
После правки мелкой дрожью
день охвачена душа.

Из темниц души уходят
хвори, страсти, маета.
Злые помыслы исходят,
ложь, притворство, суета.

Волей Бога заполняет
душу благостный покой.
Вера в Бога исцеляет,
очищает,
освежает,
душу делает живой.

Бог не трогает дрожащих,
совершает чудеса,
избирает настоящих.
и ведет на Небеса.


Ангел

Прозрачен, невесом -
воздушный пешеход
бродил среди лесов,
среди зеркальных вод.

Взлетая над землей,
сверкал мечом в руке,
свет пропускал собой...
Порою был в тоске…

В холодных облаках
давал покой крылам,
натруженным в веках…
Спускался в Божий храм,

Уняв у Царских врат
свой деятельный нрав,
молился Богу… Свят,
был Ангел свят. И прав.

Из церкви вылетал
смиренный и простой.
Грядущий день встречал
над главкой золотой.

Его не знал никто,
из живших рядом с ним.
Он не носил пальто,
и Богом был любим…

Прозрачен, невесом -
воздушный пешеход.
Он вновь среди лесов,
полей, небес и вод.


Я отсидел

Я отсидел… Дрожит огнями
под ветром северным река.
Я на свободе, снова с вами.
теплом согрета вновь рука.

Слегка колышет ветер мачты,
как десять лет тому назад...
В душе знакомый зов удачи.
Развратный яростный закат

полощет нагло в мелких волнах
свою волнующую тень.
Я отсидел… На этих склонах
столкнулись мы. Я помню день

когда спешил я к вам на встречу…
Над нами плыли облака.
Вы говорили - я перечил,
бежала быстрая река…

Я отсидел. И вновь свобода!
Играют нервы, пульс стучит.
Я отбыл срок, сама природа
меня ждала. Весна бурлит.

Теперь я всё смогу сначала
начать... Как с чистого листа.
И впереди еще не мало
открытой жизни…
Для Христа.


Пора уж...

Пора уж направить вектор познания
не в гущу пространства, времени, тел.
Не в преходящее. В вечное!
Знаю я –
поиск бессмертия наш удел.


По пробуждению

Отковать небесный свод,
сдуть мехи, залить очаг.
По распев упругих вод
приложить к земле рычаг.
Поднатужиться... На вздохе
двинуть время в новый срок.
Звезды - мусорные крохи
веником собрать в совок.
Месяц закатить за ставню,
распахнуть зарю пошире.
Обозначить синей далью
грани дня в безмерном мире.
Выгнать солнце из-за леса,
через облака катнуть.
Тени чёрного навеса
с мест насиженных спихнуть.

Подогреть на газе чаю,
душ ласкающий принять,
разогнать сомнений стаю...

И... рабочий день начать.


Жизнь из чудес

Жизнь из чудес!
Сплошное чудо!

Мы смотрим, слышим, говорим,
смеемся, иногда грустим,
не зная кто мы... И откуда.

Куда идём, зачем спешим?
Зачем задумчиво молчим,
вдыхая сигаретный дым,
и выдыхая дым,
покуда...
живем, и значит существуем,
В дорогу чемодан пакуем...

Жизнь из чудес!
Сплошное чудо!
Для нас, не для Небес.


Про заборы

Забором огорожен сад,
но виден - меж штакетин.
В него я заглянуть бы рад
для поиска отметин
садовой ценности – плодов,
деревьев, грядок и кустов.

Словами огорожен смысл.
Здесь назначенье слова:
от взглядов слабых и косых
укрыть - забором ставя стих -
суть бытия иного.


В те молодые годы...

В те молодые годы
я был смешон и мил.
В подземном переходе
курил и пиво пил.

Звонил своей Наташке,
топтался у дверей,
в приталенной рубашке
с рисунками зверей.

Я самый первый в школе
оделся в брюки клеш.
Я на 8-е Оле
вручил пятнадцать роз.

Своей копной лохматой
я был ужасно горд.
На практику, в девятом,
шел утром на завод.

Носил кольцо на пальце,
татуировки свел.
Всегда был первым в танце.
В крови с разборок шел.

Где годы молодые?
Как вы прошли? Куда?
Виски уже седые,
седая борода...


Я подошел к неведомой границе...

Я подошел к неведомой границе,
общенья прежний круг оставил позади.
Любимых и друзей неверных лица
не радуют… Ждет впереди
и манит свет торжественной печали,
и радости негромкой, неземной.
Я шмат страстей оставил за плечами,
как будто из лесу пришел домой…

Но не могу переступить границу…
А вдруг еще не всё? Кто знает наперед?
Держу в руках озябшую синицу,
и жду, когда журавлик позовет.


Ловкость рук

Давайте умножим рассвет на закат,
из озера вычтем туман,
разделим безоблачность на облака,
а к правде прибавим обман.

Полученное меж собой перевьем,
как рифмами стихотворение,
проложим бельем - извиняюсь - быльем…
И выдадим за откровение.


Свет комнаты свечу зажег...

Свет комнаты свечу зажег.
Собрался
из всех щелей, со всех углов.
Соткался
лучами в точке фитиля.
Горит
и глазу о пространстве говорит.

Мы думаем, что звуки нам слышны.
Мы ими до краев полны.
Замкнем беззвучьем звуков нишу,
и ни один мы не услышим.


На автобане

Автобан. Сто двадцать, как семьдесят.
Пью джус и смотрю в окно.
Под мостом постройка, похожая на детсад
или на школу… мне все равно.

Шины по асфальту не шуршат, скользят,
как лыжи по снегу, после сервисмена.
Передо мной – в заднем – парочка пацанят,
рожицы строят в сторону полисмена.

А тот важный – хозяин трассы.
Никто не нарушает – порядок на полосе.
Опытный, видно – усатый, глазастый.
Замечают его как один – все.

Делениатор под фарами загорелся.
«Кошачий глаз", полосатые столбы.
Я завороженно на разметку загляделся –
Лобачевский позавидовал бы...


Он шел на смерть...

Он шел на смерть суровую легко.
Судьба другой не обошла дорогой.
Взгляд ясный и печально-строгий
жег души, проникая глубоко.

Он шел на жизнь уверенно и твердо.
Он страх не знал — отринул навсегда.
Томилась в ожидании звезда,
его избравшая…
И освещала гордо.


Портрет

Фотохудожнику Алексею Кривцову

Я устал, болели плечи —
принял сотню разных поз.
Он, за время нашей встречи,
не присел — решал вопрос.

Двигал стулья, мял портьеры,
натянуть заставил фрак.
Над пространством интерьера
колдовал, как добрый маг.

Прямо я смотрел, и криво,
взгляд стремил в его рукав.
Под прицелом объектива
вился, как в песке удав.

Три часа он строил тени,
светом бил в моё лицо.
От его чудных решений
убегал я на крыльцо

покурить. Он звал обратно,
на какой-то странный стенд.
Говорил с нажимом, внятно:
«Должен вызреть твой портрет».

Правил глиною безвольной.
Подавил модель тиран.
Сам себе он делал больно,
но как будто жаждал ран.

На секундные мгновенья
в думах глазом стекленел…
Под финал мои сомненья
разогнать почти сумел.

Фото-сессию закончил,
зачехлил аппаратуру,
заикнулся, между прочим,
про хорошую фактуру.

Я немного отдышался,
стёр со лба солёный пот.
Под софитом попрощался,
растянув в улыбке рот.

У окошка обернулся,
помахал ему рукой.
Он… внезапно встрепенулся,
закричал: «Володя, стой!

Стой! Замри! Не двигай телом!»
Камера на взводе снова.
Я в пальто — любимом, сером —
замер, подчинившись слову…

Чуть присел, сдержал дыханье.
Между двух ударов сердца,
будто снайпер на задании,
распахнул под линзой дверцу.

Выпрямился, рассмеялся:
«Все! Давай! Семье привет!»
Я ушел, и догадался,
вызрел, значит, мой портрет.

Фото-файл по электронке
прилетел к закату дня.
Взглядом пристальным и тонким
монитор обжег меня.


Твой образ всплывает...

Твой образ всплывает в горячем мозгу.
Я болен, в кровати, к тебе - не могу,
слезы и сопли текут по ладоням…
Снова с тобою в трамвайном вагоне.

Вечер, слякоть вперемежку со стужей.
Питерский каприз: то замёрзнут лужи,
то вновь растают под напором соли.
Мы сидим в тепле. За окном, на воле

мечутся уставшие люди, ветер.
Нам уютно, как письмецу в конверте.
Трамвай проскрипел мимо вокзала.
«Вот оно счастье!» – ты сказала.


Утром

Ты пришла теплая, лохматая после сна.
Оценила меня, всего осмотрела.
Обошла молча, остановилась у окна…
Постояла и ушла, как мысль – улетела.

Не сказала ничего: ни здравствуй, ни привет.
Не спросила, почему я уже не сплю.
Вошла и вышла. Сразу и «да» и «нет»…

Такую по утрам я тебя и люблю!


Люблю

Люблю это небо и даль нараспашку,
Люблю эту землю, рассветы над ней.
С утра надеваю льняную рубашку
И мчусь на простор необъятных полей.

Там пчелы жужжат и качаются травы,
И льётся с небес вдохновляющий свет.
Там царствуют чистые, ясные нравы,
А смерти - ни места, ни времени нет.

Люблю этот лес, где мохнатые ели
И грустные ивы со мной говорят.
Где сердце поёт, где от счастья хмелею,
Где ветер, играющий кудрями - брат.

Люблю это водное зеркало глади,
В котором, качаясь, плывут облака,
В котором не раз, удовольствий не ради,
Озёрной волною играла рука.

Где резвые стайки серебряных рыбок
Пугались упругих ударов весла...
Там утром туман неподвижен и зыбок,
Там мне открывались азы ремесла.


Урок дыхания

Дух дышит, где хочет, и голос его слышишь,
а не знаешь, откуда приходит и куда уходит:
так бывает со всяким, рожденным от Духа.
Евангелие от Иоанна 3,8



Дышу… Молчу.
Синяя лампада.
Ничего не хочу – здесь не надо.
Здесь Слова-хлеба место.
За окном - небу тесно.

Кадило… ладан.
Душа и тело в ладе.
Тишина в уме – ни ветра.
Свет в голове, много света.
В свете Дух!
Дышит!
И, кажется,
мою
молитву слышит.


Была-ушла

Я вышел в сад...
Прохдадно,
дует ветер.
Вся в белых точках-лепестках
земля.

Кому теперь я нужен?
В этом свете?
Зачем искал?
У скал?
Бежал в поля?

Зима сменилась
мокрою весною.
Уж, пахнет летом,
шепчутся ручьи.

Махнул им
поседевшей головою.
Дню приказал:
"Идешь - иди!
Молчи."

Тревожит время
часовые стрелки.
Зачем тревожит?
Некуда спешить.

Была, ушла
жизнь -
колесо для белки.
Мне незачем теперь
его крутить.


Буквы, буквы...

Буквы, буквы…
слова, слова…
Тысячи книг.
Болит голова.
Тысячи точек, тире, запятых…
Где укрыться от них?

Рвутся в сознание,
дёргают ум.
И… зачинают тысячи дум,
Сотни фантазий, груды гипотез…
Тонны словесных потоков выносит

Через уста в надземное пространство –
Нет в них ни Истины, ни постоянства...

Вымыслы, бредни, убогие зовы,
Ложные смыслы – сердца оковы.
Модные фразы, рифмы пустые...

Буквы...
слова...
тире...
запятые...

Как в этой мути Слово найти,
И не свернуть с пути?


Рвется душа к Богу

Рвётся душа к Богу,
бьётся в грудную клеть...
Отскочит и бьется снова,
желает к Богу взлететь.

Мешает душе тело -
у земли сторожит.
Как бы душа хотела
в обители Бога жить...

Как бы она парила
над вечерней землей...
Как бы она дарила
всем неземной покой...

Как бы, к Богу прижавшись,
грелась Его теплом.

Души тоскою сжаты,
пока мы в телах живем.


Хитон Христа

Когда Иисуса смертью окружили,
четыре воина на четыре части
Его одежды меж собой делили…
К ним Бог не применил верховной власти,
оставил жить…
Хитон бесшовный
был неделим. Мог каждый взять его.
Бросали жребий римляне позорный,
не ведая о Боге ничего.

Хитон руками Богородица свила,
он укрывал Христа от холодов.
Она стояла у креста, ждала,
что Бог-отец просветит мрак голов...

Хитон достался людям-палачам.
Сын на кресте в последний раз вскричал,
дух испустил, затих…
Дождем хлестало
по телу холодеющему долго.
Хитон не мог согреть Его!
Не стало
ни одного безгрешного!
Надолго


Четыре неба

Небо-кошка лунным блеском
выгибает спину-ночь.
И движением нерезким
от зари уходит прочь.

Небо-лебедь расправляет
над зарёю крыльев сень.
Мягко на землю слетает,
начиная новый день.

Небо-пёс на землю лает
светом ярким, золотым.
В белых облаках играет
синим воздухом густым.

Небо-рыба в сеть заката
непременно попадёт...
Чтобы ночью небо-кошку
встретил чёрный небо-кот.


Питер

Из точки зенита –
шпили сходятся в точку.
Из точки зенита
фасадов не разобрать.
В точку зенита
я поднимаюсь ночью
белой... Любить.
И снова любить - не спать.

Это пространство –
конус, упёртый в небо.
Время спиралью
свернуто над Невой.
Снова я там,
где когда-то давно не был.
Город плывет
парусом над мостовой.

Нить горизонта –
кромка земного блюдца.
Небо летит,
крыш, касаясь домов.
Волны в гранит
как ветры в созвездия бьются...
Питер – рожденье ума –
иго многих умов.


Лунная ночь

Цвета нет, деревья плоски.
Красит серебром луна
две бегущие полоски
от платформы полотна.

Звуков нет, лишь лай собачий
будит тишину окрест.
Голову в сиянье прячет
разметавший руки крест.

Звезды смотрят друг на друга
в неба черной глубине.
Борозда ночного плуга -
млечный путь в упругом сне.

Над деревней Бог хлопочет,
льет серебряный покой
в душу каждому, кто хочет
жизни чистой и простой.


Дух смерти

Нашептывает: «Бога нет»
и предлагает гипотезы.
Рассеивает черный свет,
в умы закладывает дезы.

Боится Бога, но готов
за власть собою рисковать.
Заставил миллион голов
свое верховенство принять.

Изгнанник неба, демон лжи
открыто действовать не смеет.
Над миром без лица кружит,
любить и верить не умеет.

За каждым действием – расчет,
ни шагу без лукавых дум.
Душ поврежденных скорбный счет
теснит его убогий ум.

Внушает людям атеизм.
Падение – ему награда.
Дух смерти. Черный атавизм
небытия. Исчадье ада.


Где ты, Русь?

Я иду дорогою покатой.
Заблестели в далях миражи.
Где ты, Русь Святая... как когда-то?
Покажи себя. Мне покажи.

Восхити мне душу благовестом,
Грудь перекрести своей рукой.
Где ты Русь – пречистая невеста?
Где твой вечный, неземной покой?

Я ищу твоих молитв стремнину,
верой освященные пути,
Прохожу бескрайние равнины,
и не знаю, где тебя найти.

В храмах ты таишься, на погостах?
В оживающих монастырях?
Мне – высокому – и не хватает роста
В русских разглядеть тебя полях.


Луч

Сквозь дебри туч,
решетки голых веток
небесный, тонкий луч
пробился... Зорок, меток.

Ударил, у сарая в блюдце -
след грозы. Сломался,
не желая гнуться,
к стеклу оконному прижался.

Прошел через стекло,
вспугнул пылинок рой,
отдал свое тепло,
стоявшей за свечой

Иконе Богоматери с Младенцем.
Сверкнул на ликах... Белым полотенцем
с узором рукодельным по углам
была икона убрана. Кругам,

из золота вокруг голов
Свет невечерний будущих миров
луч передал и медленно потух.

На солнечный закат заголосил петух.


Время

I.
Время, время...
С..а жадная,
жизнь грызёт
с утра до вечера.

Время, время...
Смерти жало.
ядом прыскает
на Вечное.

Время, время...
Женщин старит,
бьет морщинами,
с усмешкою.

Время, время...
Не устанет,
не замешкается
в спешке.

II.
Время, время...
Небо тускнеет,
крошатся граниты,
слабеют льды.

Время, время...
Стоять не смеет.
Могильные плиты -
жизни следы.

Время, время...
Истаивает незаметно.
Кончается песок
в верхней колбе.

Время, время...
Теряет приметы.
Ссушеный час
подобен вобле.

III.
Время, время...
Рождения, смерти.
Жажда мертвого.
Закаты звезд.

Время, время...
Силки и сети.
Охотник над жертвою.
Прерванный рост.

Время, время...
Жажда исканий.
Синее марево,
шоковый гром.

Время, время...
Ложь обещаний.
Красное зарево,
взорванный дом.

IV.
Время, время...
Расстрельные стенки.
Съезды и слёты,
шёпот и шум.

Время, время...
Сужденья, оценки.
Падения, взлёты.
Шаги наобум.

Время, время...
Прибыли, деньги,
рынок, маркетинг,
общая касса.

Время, время...
Браслеты, серьги.
Манит и светится
мертвая масса.

V.
Время, время...
СМИ, репортажи.
Кнопки и пульты,
ссылки и клики.

Время, время...
Чёрные сажи.
Новые культы.
Девичьи крики.

Время, время...
Мир на излёте.
Старые жители.
Близость конца.

Время, время...
Души в полёте.
К Вечным обителям
рвутся сердца.


Из времени выпал...

Из времени выпал. Стою.
Внешне - без дела.
Душу - забытую миром - свою
вывел из тела.

Какие-то звуки, голоса...
Не пробивают.
Вижу разверстые небеса -
контуры рая.

Струи жизни - как дождь -
моют душу.
Любви и веры жесткая мощь
мысли сушит.

Под ногами уже не земля...
Воздухи, ветры.
Я - как будто - уже не я,
незаметный.

Растворяюсь, теку... Куда?
Ходом тайным.
Льет сухая в глаза вода
утром ранним.


Фиолетовый закат

Я вижу фиолетовый закат,
и подо льдом мерцающие тени.
Не громко меж собою говорят
сюжеты ненавязчивых сомнений.

Над сонным озером скользит луна
по небосклону, как по снежной горке.
Вечнозелёная стоит сосна
на облысевшем осенью пригорке.

Серебряный бликует поясок
на талии, такой упруго-гибкой...
И слышится весёлый голосок,
задорно спорящий с унылой скрипкой.


Безмолвное величие природы...

Безмолвное величие природы.
Молчание таинственных небес…
Ввысь уходящие готические своды
хранят в немой тиши уснувший лес.

Подводных струй беззвучное течение,
гладь озера умолкнувшей воды,
Неслышимое воздуха парение,
и облаков застывшие гряды.

Недвижимы, тихи, спокойны
земля и небо… И душа тиха.
Из тишины величия, покойно
течет по белому ручей стиха.


Пробиваю мыслью вещь...

Пробиваю мыслью вещь…
И вот я уже не здесь!
Вижу снежные поля.
Сверху новая земля.
Хруст звезды под каблуком.
Над трубою виснет дом.
За глазами горизонт.
Дождик затекает в зонт...
А на противне печи
крепко смёрзлись калачи.

Не небезопасно, знать,
мыслью вещи пробивать.


Сила мысли

Сила тела
тело поднять не сумела,
на нужную высоту.

Сила духа
дух подняла над сушей,
и вытолкнула на ту
ступень познания мира,
где слышишь, тайную лиру,
которую никто не слышит,
из стоящих рядом, пониже,
и смотрящих за ту же черту.

Сила мысли
мысль отправила в небо,
где никто до этого не был.
Чтоб оттуда, из-за границ,
силой духа ли, силой тела,
мысль обратным ходом слетела,
озаряя тысячу лиц...

Чтоб упасть пред тобою ниц.


Замороженная страна

Замороженный народ
по земле, который год
ходит, бродит…
В холоде сердца стучат,
души скованы, молчат.
Бог не сходит!

Люди верят: Бога нет.
Невидим небесный свет.
Зло разлито…
По учебникам, во лжи
дети учат падежи,
без молитвы.

Заморожена страна.
Наступили времена…
Бог в забвении.
Только инок у креста
молит Господа Христа
о спасении.


Кар-кар

Вечер, тапочки, телевизор.
Я на диване.
вибратор-мобильный
спит в кармане.
Пришел Сальвадор Дали,
сел напротив.
Кто там говорит:
"Вы врёте?"

Не вру!
Дали - это пёс.
Сальвадор-бультерьер.
Мокрый чувственный нос.
В безопасности интерьер!
Сидит, смотрит...
не в телевизор - в меня.
Ждет угощения -
итога дня.

За окном ворона:
Кар-кар!
Лениво голову налево.
Я тоже.
направо.
Взгляд в шкаф
перед окном.
Понять не можем...

Чего она каркает?
И не видна.
Мешает думать
о смерти, о Вечности.
Вместе с вороной
вся страна:
Кар-кар...
Вправо-влево мечется.


На небе Бог Отец скорбел...

На небе Бог Отец скорбел…
Над Богом Сыном люди издевались.
Он через твердь небесную смотрел
на то, как люди криво ухмылялись,
глядя на унижение Христа.
На раны, кровь, Его венец терновый...
Сжал Бог Отец безмолвные уста,
надеясь не увидеть пытки новой.

Но люди, обезумев без любви
плевали на Христа и били тростью.
Дышали духом спекшейся крови,
слепою были одержимы злостью.

Мог Бог Отец расправу прекратить,
движеньем пальца разогнать людей,
обидчиков огнем испепелить…
Но был Он терпеливей и добрей
любого доброго на грешнице-земле.
Он знал, что Сын всё вытерпит до смерти.
Горел огонь на Божьем алтаре,
Его не видели земные люди-черти.

Безумная, бездушная толпа
сполна вкусила ненависти страстной.
Наверх ведущая последняя тропа
От крови Бога Сына стала красной.

Но и тогда скорбящий Бог Отец
лишь наблюдал... Не скинул с плеч креста.
Он ждал решимости от праведных сердец
вступиться за безгрешного Христа.
Но не вступился ни один... Дождем
умылся Божий Сын, небесный свет встречая.
Любого Бог Отец, Христа прямым путем,
теперь мог провести к воротам Рая.


Молитва царя Давида


И пришел царь Давид,
и стал пред лицом Господним,
и сказал… (1 Пар. 17.16)

Кто я, возвышенный Тобой, Господь?
Перед Твоим лицом моя трепещет плоть.
Что дом мой, о котором возвещаешь?
Ты на меня, как на великого взираешь…

И это малым кажется в Твоих очах.
Молитва каждый день в моих устах.
О, Господи, Ты обо мне сказал!
Мой дом во славе миру показал…

Что я могу прибавить пред Тобой?
Я раб, готовый жертвовать собой,
Тебя величить пред Твоим народом…
Ты знаешь, царь Давид откуда родом.

Нет, мой Господь, подобного Тебе!
Израиль Ты избрал Себе
Своим народом на земле вовек.
Что может пред Тобою человек?

Ты из Египта Свой народ избавил,
Чтоб он Тебя по всей земле прославил.
Прогнал народы от лица народа Твоего,
Чтоб Богом стать его.

И да пребудет Твоё имя на века!
В Твоей руке моя смиренная рука!
В Твоих глазах мои открытые глаза…
Благодарением Тебе - моя слеза.

Дерзнул Тебе молиться верный раб.
Я пред Тобой всегда и наг, и слаб.
Изрек Ты благо обо мне, в любви
Благослови меня, Господь…
Благослови.


Вечерний рог

Когда над миром протрубит вечерний рог,
и люд уставший, отложив свои заботы,
спешит к метро, летит домой с работы,
за миром зорко смотрит Бог.

Он видит все! Умы людей насквозь
просвечивает, на престоле сидя,
прозрачною водой просачиваясь сквозь
ткань душ... Его никто не видит.

Он знает чистые сердца, готовые принять
Его всё побеждающие светы,
Подвижников, способных исполнять
без ропота Библейские заветы.

Таких Он бережет от неудач,
на «узкий путь» выводит постепенно.
Такими круг решается задач
глобальных... Эволюции Вселенной.

Когда утихнет звон вечерних блюд
и сон охватит тёмные кварталы,
мастеровитый, просвещённый люд
пройдет через священные порталы.

И заработают искусные станки,
закрутятся бесскрипные колеса.
И под бодрящие сигнальные звонки
раскурится поэтом папироса.

Разбуженные медные шмели
расставят звезды по небесной ткани,
чтоб освещались в мастерских земли
дела ночные до рассветной рани...

Когда призывы утреннего рога
разбудят снова помыслы дневные,
и выйдут дворники на мостовые,
мир обновлённый будет славить Бога.


Весна бьёт!

Весна бьёт!
Весна куёт
лето из зимней стужи.
Брызжет соком береза…
Пьёт
небо синие лужи.

Весна бьёт!
Весна мнёт
теплым холодный ветер.
Птица пробует голос,
поёт.
Свет растворяет вечер.

Весна бьёт!
Весна льнёт
воздухом нежным к щеке.
Ласковый ливень идёт,
льёт,
пульсом стучит в виске.


Мир умирает

Мир умирает.
Век шагать устал.
Преддверие вечернего покоя.

Мир умирает.
Сомкнуты уста.
Утихли звуки дальнего прибоя.

Мир умирает.
Свернуты холсты.
Земная небо зачехлила тень.

Мир умирает.
Голые кусты.
В саду весеннем не цветёт сирень.

Мир умирает.
Не пищат птенцы.
Угасли блики солнечных высот.

Мир умирает.
Не спешат отцы
Встречать своих потомков у ворот.

Мир умирает.
Женщины в тоске.
Род человеческий приостановлен.

Мир умирает.
Нет воды в реке.
Дух жизни, наконец-то, сломлен.


Утренний дождь

Дождь - волосы неба -
землю ласкают прохладой.
На улице я еще не был,
да - собственно - и не надо.

Локоны женщины милой
мне холодят грудь.
А дождь за окном унылый
землю щекочет пусть.


Колыма

"Квадратное небо и звезды без счета.
Давно бы на дно провалилось оно,
И лишь переплеты железных решеток
Его не пускают в окно".
В. Т. Шаламов «Колымские тетради»

Зима. Лагерь. За пятьдесят.
В воздух вмерзает плевок.
Длинный, дырявый в углах барак.
Примёрзший к доске висок.

Печка потухла, дневальный спит,
Близится ночь к концу.
Глаз у зэка навсегда закрыт,
Смерть прилипла к лицу.

Он доходил, сох от тоски,
Голода и труда.
Жилы до боли тянул руки,
Снилась ему еда.

Чувства растратил, все потерял.
В лагере ни к чему
Чувствовать, ждать. Он это знал.
Никто не писал ему.

Или писал, но вертухай
Письма вскрывал, читал.
Зэк перед смертью видел рай –
Светлый, лучистый овал.

Умер. Какая-то миллионная часть
От населенья страны.
Ботинки его, одежду продать
Можно за полцены.

Чтобы живым купить табаку,
Хлеба, а может, сгущёнки.
Как выжить не волку на этом веку,
Если соседи волки?

Днем пронесли через арку ворот,
Зарыли в мёрзлой земле…

В это же время рябой урод
Трубку курил в Кремле.


Атеистов тыщи

"Я думал - ты всесильный божище,
а ты недоучка, крохотный божик.
Видишь, я нагибаюсь,
из-за голенища
достаю сапожный ножик.

Крыластые прохвосты!
Жмитесь в раю!
Ерошьте перышки в испуганной тряске!
Я тебя, пропахшего ладаном, раскрою
отсюда до Аляски!"
Владимир Маяковский, «Облако в штанах»

Ответ автору "Послушайте", под давлением советской власти заблудившемуся в смыслах Владимиру Маяковскому

Разбрелись по миру
атеистов тыщи.
Гремят речами, смертью сеют.
Жахнет скоро Божий кулачище
по этой своре.
Прибьёт зверя.
который в каждом атеисте засев,
точит душу, мягчит ум.
Ложных идей ежедневный посев
тыщи ложных рождает дум.

Живут атеисты в черных клетках,
правды боятся, в Бога не верят.
Зияют во лбах черные метки –
знаки рабства и власти зверя.
Живут пока… Бог попускает
блуд и разврат.
Страстей тыщу.
Время под Вечностью тает, тает…
Сжимается Божий кулачище.


Двое в городе

Я город обойду предместьем,
чтоб после мы, с тобою вместе
в него вошли... Так иногда
в глаз входит парная звезда
и, преломляясь хрусталем,
разбрызгивает светом в нём.

Мы в городе найдем обитель,
одну, вмещающую двух.
И нам воздушный небожитель
ключом откроет дверь на звук
шагов по гулкой мостовой,
для нас отбеленной луной.

А утром в тогах чистоты
мы выйдем в город – я и ты.
И поплывем по площадям,
вослед гарцующим коням...
У башни главной городской
нас встретит колокольный бой,
приветствуя двух прихожан…

Из дальних стран.


Весенний тюль

Весной намокла ткань зимы.
Весна сочится сквозь неё.
И размерзают утром лужи.
Небесный световой проем
все шире...
После снежной стужи

разбуженные запахи земли
тонки, как жерди.

Прозрачных облаков рули
скребут по тверди.

В ветра умело вплетены
лесные дуновенья.

Со всех дорожек сметены
снегов томленья.

И синь просвечивает сквозь
холодный неба тюль.
Свист воробьев, летящих врозь
подобен свисту пуль.

Вода продавливает лед,
рыхлит.
И сквозь него течет.


Рукой прикоснулся

Рукой прикоснулся к солнцу,
обжегся, отдернул пальцы.
Холодной морской волною
и ветром их обернул.
Задумался о природе,
смахнув с пиджака пылинку.
Заметил в траве движенье
и голову к ней пригнул.

Взглядом уперся в камень,
прикрыв его тенью синей.
Заметил, что рядом с полем
бликует дужка очков.
Увидел что по наклонной
к земле, к плоскости неба,
верхушек сосен касаясь,
скользит стрелка часов.

Встал и земля уплыла -
вниз, далеко уплыла,
мелкие скрыв детали
и трещины на земле.
Иду и глазам не верю -
навстречу идут деревья,
и ветками мне кивают
колючими и в смоле...


Перевернутый мир

Упало небо сверху...
А вместо неба что?
Идут ногами кверху
прохожие в пальто.

Вниз крышами повисли
тяжелые дома.
Текут на небо мысли
из каждого ума.

Деревьев тянет кроны
сорваться со стволов.
Фонарные плафоны
слетают со столбов.

Весь мир перевернулся,
когда я на порог
ступил... к земле пригнулся,
чтоб завязать шнурок.


Еду

Руки деревьев взметнулись к небу
В скорбной молитве о мире злом.
Вечер молчит. Медленно еду
в свой недостроенный дом.

Дорога стрелой ранит небо
Кровь капает с облаков.
Ели и сосны просят хлеба -
Любви и милости. Скоро Покров.

Снег снизойдёт, утеплит землю.
Согреет деревья, руки отбелит.
Ветер осенний стих. Дремлет.
Листья на почву уже не стелет.

Мелкие лужицы льдом скованы,
Воздух прозрачен до рези в глазах.
Мечты и помыслы - все сломаны.
Красная на рукаве слеза.

Шины шуршат, пищат как мыши.
Радио "Эрмитаж" гоняет джаз.
В люди я шел... И кажется вышел.
Можно об этом новый рассказ.

Но для чего? Кто его прочтет?
Кому интересны чужие победы?
Машину несет по дороге, несет...
К Вечности медленно, быстро еду.


Картина маслом

На небе нарисован дом.
Звезда бликует под окном...

У дома нарисован сад,
он в окружении оград...

У сада нарисован пруд.
Там караси давно живут...

За прудом нарисован лес,
раскинув кроны до небес,
лес обрамляет поле -
далекое приволье

Взгляд тянется за горизонт…
По крыше дома ходит кот.
Он спину выгибает,
чихает – вру – зевает.

Над крышей нарисован дым,
он отлетел… стал невидим,
с трубою рядом вьется
и ждет восхода солнца.

Взошло!
Картина ожила,
Заря, расправив два крыла,
раскрылась ярким светом.
Все загорелось цветом.

Дом, сад, пруд, лес и дали
как будто ожидали
всё оживляющих мазков…
Я их нанес…
И был таков.


Ветер шлифует воду

Ветер шлифует воду,
не понимая,
что идеальную гладкость
даст воде только штиль.
Ветер шлифует, трудится,
усиливает свой натиск,
собирает воду в складки —
в рябь, волны, валы.

От этих стараний ветра
вода изнемогает.
Она стонет и плачет,
плюётся вослед ветру
пеной и солью с губ,
не понимая,
что ветер без устали шлифует,
стремясь к красоте отражений,
из одной только причины-потребности —
безграничной любви к воде.


За чтением

Читаю небо, вечером, после работы.
В ушах гул, глаза слезятся,
строчки плывут...
Законцентрируюсь, соберу волю,
суббота
скоро, небо колокола зальют...
Воздухом обертываюсь - холодно -
так теплее.
Вдыхаю звуки, слушаю запахи
в форточку.
Когда март превратится в май?
В апреле.
Забегаю вперед, чтобы узнать финал -
хочется.
Листаю страницы,
мешают звезды – светят.
Листы прибиты к небу, золотые шляпки.
Дайте луну что ли –
посветить светом...
Уткам не забыть взять хлеба. Красные лапки.
Утренеет,
ну не заснуть - захватило.
Небо крепче романа,
завёрнуто круче...
В конце главы сердце чаще забило.
Из-за спины до горизонта тучи.
Всё дочитал, всё последней строчки.
Остановиться пора
и закрывать небо.
Но не найти, как ни стараюсь, точки.
Вместо неё пальцами мякиш хлеба
в шарик скатать...


Утром

Рассвет молчал,
я вышел лужайку.

В кустах заметил
белобоких стайку…

Присел на корточки,
к сосне приткнулся,
растёр уставшие за ночь колени.

Лукавый месяц глупо улыбнулся,
и растворился в светоносной пене.

Прозрачное — до свиста — небо
взлетело надо мной
с востока,
стремясь на запад,

Чиркнула сорока.

Согретые ладонями сосны
на паутине жемчуга росы
висели,
и досматривали сны,
сокрытые для человечьих глаз…

Я встал, встряхнулся,
и пошел…
На глас!


На Руси

На Руси
невероятный воздух
наполняет легкие небесным,
плавно истекающим огнем.
Будто бы слоисто
здесь пространство,
темным не подвержено стихиям,
зиждется на твёрдом основании,
удивляет прочностью своей
Время тут,
шуршащее упруго
и перетираемо веками,
медленно течет сквозь щели неба
и собой единый мир содержит.
Чтобы люди отличать умели
черное от белого,
покуда
жизнь идет,
с трудом превозмогая
разделенье языков и рас.


Тишина сосен

Люблю в тишине сосен писать стихи.
Когда не лают собаки, не кричат петухи,
когда я четко слышу
каждый!
продиктованный слог,
когда из каждой притихшей сосны
молчит Бог.

Тишина неба, воздуха, света.
В тишине — сердце размеренно бьется где-то,
грудь неслышно вдыхает морозный воздух.
В маленьком небе тихо искрят звезды.

Слова сплетаются в стройные предложения,
текут душою, требуют к себе уважения,
на бумагу ложатся, как снег белую.
Кажется, я — в тишине сосен —
главное!
делаю.


Не потому

Не потому что я люблю капель,
хотя люблю, конечно, жду апрель,
и, вместо шапки надевая шляпу,
гулять иду в февральскую метель.

Я не сказал, что не люблю читать.
Люблю! Когда ложусь в кровать,
читаю и стихи, и прозу,
чтоб после мягко-мягко засыпать,
душе удобную задавши позу.

Не потому что греческим загаром
готов я жертвовать, и жертвую омаром,
которого мне подали б на стол.
Я в русской бане раскаляюсь паром
и отдыхаю телом на все сто.

Не то что я не уважаю ночь!
Её я уважаю, но не прочь
проснуться, как возможно рано,
сон силой воли превозмочь
И на зарядку встать с дивана…

Не то что я не знаю, что старею.
Конечно, знаю… Дрябну и лысею,
с трудом несу на свой этаж пальто.
Оно на плечи давит и на шею...
Дверь мне открыл бы,
хоть бы кто!


Поэт и поэзия

Поэт - меч пластующий язык,
играющий звуками, смыслами,
оттенками.
Поэзия – синтез старо нового стык,
сосуд, сдерживающий огонь
стенками.
С целью?
Эволюции, жизни, ступеней,
приближения души к сути
обжигающего Духа,
участия
сердечных стремлений,
обострения внутреннего слуха.
Поэт – пионер, первопроходец.
жало творящее,
входящий художник созидания.
Поэзия - глина податливая,
скользящая форма,
искусная управительница сознания.
Жених и невеста на брачном ложе.
Влагающий влагаемое
во влагаемой влагалище.
Муж и жена, единая домовина,
связь, система
мир жизнь утверждающая.
Оплодотворение энергией смерча.
Беременность языка.
Рождение имени, наречия.
Безлюдных пустынь души река.
Ручей оазиса земле неба водный,
поэт поэзии путеродной.


Дремлет Русь

Дремлет Русь и души вяжет
серебристой далью слов.
То на «узкий путь» укажет,
то на «праведный улов».

Стороной от «строек века»
купы шелестят берез.
То встревожат человека,
то прольются ветром слез.

Нераспаханное поле,
изумрудная роса.
То откажешь гордой воле,
то закроешь снам глаза.

Разбегусь по косогору,
забреду в сосновый лес.
То откроюсь милой взору,
то сиянию небес...


Март

Кусочки неба сложились в небо,
из тонких нитей соткался свод.
Клевала жадно краюху хлеба
ворона. Мирно спал сытый кот.

Тянулись сосны куда-то выше,
остатки снега покрылись льдом.
Сидело солнце на скате крыши,
лучи в пылинках пронзали дом.

Трещала печка сухой березой,
забытый чайник гонял пары.
Соседка слева с отборной прозой,
весну встречая, трясла ковры.


Морозным утром

Я люблю по утрам выходить на мороз
в белый мир, ослепительный, чистый до слез,
под застывшую крону прозрачных небес,
в ледяной и искрящийся лес.

Солнце бьёт с одного горизонта в другой,
проникая лучами в торжественный строй
сосен северных с золотом в белом,
припорошенных утренним снегом.

Я иду целиною, дорожку торю,
о насущем сегодня с собой говорю.
На плечо серебристая сыплет мука.
Крестит мир чистым знаменьем
Божья рука.


Когда ты не рядом

Когда ты не рядом, нам просто надо
общаться между собой
с помощью пересечения взглядов.
Где-нибудь над землей.

Представь, что в одно мгновение
мы смотрим в единую точку,
К примеру, в точку свечения.
звезды, засиявшей в ночь ту.

И так, по линиям взглядов
привет отправляем друг другу.
И нам никаких не надо
ни номеров, ни трубок.


Цена трудов

Я шел по пустыне, через пески,
Солнце нещадно жгло виски,
Под треснувшими губами
Я молча скрипел зубами.

Я плыл через реку, на пороги,
Холод воды сковывал ноги,
Волны захлестывали с головой,
Теченьем сбивало с пути по прямой.

Я пробирался сквозь дебри тайги,
Ночью, когда не видать ни зги.
Колкие ели били в глаза,
Над головою гремела гроза.

Я поднимался на горный хребет,
Встречая холодный, утренний свет.
Груз перехода тянул вниз,
Но я шел вперед, вверх, на карниз.

Я парусом правил, бризы ловя,
Я землю искал, но исчезла земля.
Брызги солили мое лицо,
Руки теряли штурвала кольцо.

Я мерз на торосах, под снегом спал,
Мне северный ветер в грудь хлестал,
Далекие звезды не слали тепла,
Сознанье ковала холодная мгла.

Я падал без сил, но силы искал.
В ущелья, срываясь с коварных скал,
Я в клочья одежды свои изодрал,
По несколько суток я голодал.

Я полз, когда не мог идти,
Я шел, чтобы Тебя найти.
Бред лихорадки меня жег…
Но найти я Тебя смог!

Когда же горячим лбом своим
Я приложился к коленям Твоим,
Тихо, сквозь губы, сказал про себя:
Я даром получил Тебя!