Светлана Кащук


С веслом


/к автопортрету/

Распахнутыми держит лето двери,
уводит дальше, дальше от крыльца –
увидеть, как сиреневые звери
без сожаленья душу отдают
неспящему июню.
Их потери
не означают
всё-таки
конца.

Под причитанья слёзного тельца
из пены одуванчиков – скульптуры,
как дети неразумного отца,
богине жизни почесть воздают.
И с ними в шляпе из макулатуры -
стою
с веслом
у входа
в парк
культуры.


Метели в апреле


***

Метели в апреле, метели в апреле!

В безудержном танце округа дрожит.

– Вот это сюрприз! Это – нам? Неужели? –

изрядно волнуясь, стрекочут чижи.

 

Бедово – как будто не пили, не ели –

взахлёб колдовали, работу кляня,

сопели метели, сипели метели

с утра и до ночи, три ночи, три дня.

 

Пропали в метелях берёзы и ели,

не ново терпеть им капризы весны,

овраги неслыханно разбогатели

и стали дорожные ленты тесны.

 

Редели, смелели, светлели, темнели,

сбивались, срывались с ветвей лоскуты!

Их юные ветры кидали бесцельно,

навыворот – дамам – сминали зонты.

 

Устали метели писать акварели.

Под елями бредит большая вода,

струною таинственной виолончели

гудит о любви, о любви навсегда.

 

__

авторские фотоработы  см.  http://fotokto.ru/photo/view/4858003.html


Туман в Петербурге

В исключительном по щедрости тумане

скрылся город, пооглох, и присмирел,

всеми арками – глазницами букраниев,

как на истинную невидаль, смотрел.

 

О началах и концах умолкли споры,

заморочило отменно целый свет.

Без моста стоят гранитные опоры,

да и берега другого словно нет.

 

Рать морская всё охотнее зевает,

спит Меркурий, к Навигации приник.

То возникнет отдалённо, то растает

бледно-синий Исаакия двойник.

 

В заповедность заколдованную – веришь!

Вот огни плывут и гаснут навесу.

Или это заблудившиеся звери

серый мох на головах своих несут?

 

Два фиванца по-над каменным карманом

не заглядывают в Невский водоём,

до отвала наедаются туманом,

этим мутным отрубейным киселём.

 

Скучно липы проступают из-под плёнки,

как замученный гербарный образец.

Псина – бережно расходует силёнки,

и хозяин не торопит, молодец.

 

То сожмётся, то затопчется тревожно –

сердцу тошно на пустынном берегу.

Гонит морок, кислый морок, невозможный –

в узы пледов и халатов, к очагу.

 

Всё покажется приветливей, живее

двор-колодец, непарадный островок.

Дикий Кронос никого не пожалеет.

Срочно мёда в звонких чашах арт-нуво!

 

Сочинить ему одических хвалений,

с пиететом позабавить старика.

Пусть куда-нибудь летит без сожалений

и сокрытое вернёт наверняка.

 

Вновь проявятся в орнаментах и шпилях

оба берега разбуженной Невы.

Их в молчании торжественном хранили

ни на миг не одураченные львы.

 

Все засовы бодро Питер открывает,

направляет вечный ток железных тел…

В небе без толку висит луна кривая,

будто с ветром белый шарик улетел.



Прогулка

Городские аллеи опрятные

исходил я с подругой приятною.

На её голове

одновременно две

папильотки торчали занятные.

 

Босиком танцевали под ивою,

ждали с удочкой рыбку пугливую.

Жаль, что серьги – на дне,

но беды в этом нет,

кто-то вынет находку счастливую.

 

Жёлтой шляпой с пером канарейки

я ловил комаров на скамейке.

Из ботинка без спешки

ели с белкой орешки –

потому что одна мы семейка.

 

Мы сильны в самокатовождении,

а на роликах – полные гении.

Пели мы "трам-пам-пам",

было весело нам –

как на свадебке или рождении.

 

Посетили мы йога-собрание,

в позе "лотос" прочли заклинание.

Отражён безупречно –

в Инстаграме, конечно,–

каждый пунктик чудного гуляния!

 

Шелестела округа древесная,

продолжалась прогулка совместная.

Кто бы нам не встречался,

от души восхищался:

до чего же мы пара прелестная!



Ты очень храбрый

Напротив гардероба –

два брата-малыша,

сидят на стуле оба,

почти что не дыша.

 

К порогу от порога –

халаты и пальто,

здесь суетно и строго,

здесь каждый – занятой!

 

Конечно, страшновато,

приходится страдать –

держать на пальце вату

и боль пережидать.

 

Родители – не рядом,

часть «горя» позади,

и младший – долгим взглядом –

на старшего глядит.

 

А старший – молодчина,

спокоен по-мужски,

как ровно держит спину

проблемам вопреки!

 

Четыре полных года –

не то что тридцать два…

Мальцу даёт природа

бесценные слова.

 

Он что-то понимает

теперь и навсегда

и – тихо выдыхает:

– Ты очень храбрый, да!

 

Забудутся хворобы.

Но как же хороши

мгновенья высшей пробы –

для девственной души!



Даная. Каприччио

1.

Лежит в канаве творческая личность

и посылает поцелуй – Данае.

Торжественно Даная проплывает

по ткани облаков, как мёд сияет;

позёвывая, личность подмечает –

точнёхонько на грудь уселась птичка,

и с птичкой путь Даная продолжает.

 

2.

В шафрановых еланях спит Даная,

как лепестки, дрожат её ресницы,

и чувственный и смелый сон ей снится –

что вот холстина неба оживает

не облаком, а формами девицы.

И в чём секрет успеха – толком знает

бесёнок резвый с крылышками птицы.

 

3.

Известна всякому одна забота птичья –

по зёрнышко она перелетает,

где только можно съесть; не прозевает

она руки дающего, но знает,

что дождь и к ней – как золото – слетает!

А мы обводим рамкою приличий –

себя, и живописца, и Данаю.



Конкурс ДК-4 Питерские считалки

1.

Над Невой мосты разводят,
по Неве суда проходят,
и – пока мы крепко спим –
малый срок даётся им.

Миновали без помарок
ровно девять чудных арок,
шесть поменьше – в рукавах.
Завершилась ночка, ах!


2.

Скачут кони от моста,
Скачут кони неспроста,
Их дорога такова:
В кузню – два, из кузни – два.

Крепко держат под уздцы
Непокорных кузнецы,
Кони – дики, руки – ловки.
Сосчитаем-ка подковки!


3.ЧИЖИК-ПЫЖИК

Раз, два, три, четыре, пять,
вышел Чижик погулять –
без мундира и без шапки
он в Фонтанке моет лапки.

Чижик-Пыжик, ты не в клетке,
и несут тебе монетки
даже дети и старушки.
Получи-ка по макушке!


Невские карусели

От причала до причала

наш проспект берёт начало.

По проспекту взад-вперёд

ходит толпами народ.

 

Если только не свернёте –

за часок его пройдёте

по тенистой стороне:

мимо князя на коне,

 

от моста и храмов смежных,

от Гончарных да Тележных,

от слобод мастеровых –

в мир кварталов деловых.

 

Через площадь у вокзала,

что лучи дорог связала.

От метро и до метро –

мимо банков и бистро.

 

Друг за другом – три канала,

не пустующих нимало.

Чтоб идти не уставать,

можно что-то напевать.

 

…………………………..«Чижик-Пыжик,

…………………………..где ты был?..»

 

От причала до причала

наш проспект берёт начало,

и проделать этот путь –

словно в книгу заглянуть.

 

В меру шумен, в меру тесен,

безусловно интересен.

На соблазн ему подстать

самых стойких испытать.

 

Сладкий «Север» с «Берегами»

зазывают пирогами,

как причуда, на углу –

арт-кафе и кофе-клуб.

 

Но душа ведь не из теста.

Есть другое в свете место.

Погляди во все концы –

театральные дворцы,

 

вдруг – скрипичный голос слышен,

вот – музейные афиши,

шквал культурных новостей

и не только для гостей.

 

Собирают птичьи души

молчаливые картуши.

Эх, облику кариатид

добрый душ не повредит!

 

Сообщает о погоде

и о том, что нынче в моде

пляска ленты новостной.

Вот – автобус расписной,

 

вот и сад, стихом воспетый…

А будет лишняя монета –

забирай и в пир и в мир

самый лучший сувенир.

 

Не удерживайте вздохи,

здесь соседствуют эпохи:

Двор – Гостиный, мост – литой,

а кораблик – золотой.

 

Шпиль блестящий метит в тучу,

дан ему особый случай –

веретёнцем быть особым

в этой пряже высшей пробы.

 

Вновь – причал. И в оба края

стелет путь вода большая.

Если влево повернуть –

можно Землю обогнуть.

 

Если прямо захотите –

снова берег для открытий!

Кто направо повернёт,

тех излучина вернёт,

 

и начнётся путь сначала:

от причала, от причала –

от Невы и до Невы –

до круженья головы!

 

 



В путь /экспромты/

***

Нам ли блажь отыскивать в розариях?
Жалобам глухим в душе и следа нет.
Славный путник за пределы следует,

ураган сметает janya*рии.


***

– Добро пожаловать,
здесь посторонних нет!
– С добром (пожалуй,
и, как будет, всё же).
– Войди!
И на пороге – силуэт,
хозяин, он как будто бы моложе,
кувшин в руке, участливый кивок…

Неторопливый, веский, безыскусный
одной беседы дружеской глоток –
бесценный миг, он не напрасно прожит.


***

Приветствую, ей-ей,
твой кофе и пирог!
Я путник, я продрог,
пусти хоть на порог.
Лелейный выйдет срок,
а там – хоть и убей!



***

Меня незваной гостьей
не зови,
смиренных взглядов истину
лови,
жилищу – мир и радость,
в этот час
взойдёт звезда далёкая
не раз.


______
*janya (лат.) – дверь, порог, выход


В облаках

В столпотворенье облаков

зевает лев голубоглазый,

он проглотил двух чаек разом

и съел бы дюжину легко.

 

Вот попивает молоко

семейство хмурых каракатиц,

а рукава их рваных платьиц

побиты тучею жуков.

 

Рыбёшки круглые с боков

на горизонте расплясались

вечерней зорькой – оказались

в объятьях огненных быков!..

 

Я знаю – те, над головой, –

родятся из дорожной пыли,

в роскошной поросли ковыльной,

ещё в тумане над рекой.

 

В цепи не познанных трудов

и безусловных изумлений –

часы нескучных представлений,

и пир без толики следов.



Загадка

От рассвета до заката

брат разыскивает брата,

Как отыщет – будет пир:

вверх тормашками весь мир!

Ух, задуют, ух, засвищут

ураганные...



Три улитки у калитки...

Три улитки у калитки 

измеряли прутья-нитки:

- Эта - слишком коротка,

та - совсем до потолка.

Вот - казалось - не плоха,

но не в цвете и суха... 


И пока они радели, 

исхудали, поседели -

капризные улиточки 

в травке у калиточки!

Иней выбелил забор,

и окончен долгий спор.


Чёрное на белом

 

Раньше сны являлись мне

то и дело,

только вдруг копилка снов

опустела.


Но пропасть не могут сны

безвозвратно,

у кого-то погостят

и обратно.

 

А пока на грёзах ставится

точка,

для стихов пускай бессонная

ночка,


объяснимое вполне

поведенье.

Мать честная, в каждой строчке –

виденье!


В любопытном сокровенном

сюжете

столько пользы от неясностей этих  –


и утешиться,

у вновь удивиться.

Мне теперь на белом чёрное

снится!



Однажды Ева...

***
Однажды Ева в райском во саду жевала плод.
Вдруг с делом или так - Адам идёт...

Ах, Ева, ты была б умна,
когда, не слушая ни Змия-шептуна и ни Адама,
нашла бы в яблоке с полдюжины изъянов,
устроила бы им чемпионат выдалбливать корыто,
плесть сети, складывать в дома граниты,
надолго раем ты была б окружена!

Но нет твоей вины,
что скроена ты из чего попало,
да информация не из того портала.


P.S.
Что Евы взять, помимо вдохновенья,
но из такого "сора" – все творенья!


На подиуме



***

О, злое дамских облачений чарованье!

Прошла, атласами шурша, и отравила.

В упавшем взоре – экстатичная Сивилла,

в руке воздевшейся сама рыдает лира.

 

***

Разве мы не ловим сами

эхо хрупкое надежд?..

За безумие одежд –

le bouquet de cette dame!


***

Вот в тех долинах танцы есть с барьерами,

с летящими, как перья, кавалерами.

Нет, в чудных перьях – каждая из дев вон!

Что кавалер, на час, а завтра – где он?



Мой едкий смех...


Мой едкий смех и слог сакраментальный

в тебе рождают страсть к дороге дальней.

От щедрости упрёков и сомнений

ты ноги делаешь и в кровь дерёшь колени.



Белая ночь для львов

На острове Елагином

на пьедестале каменном,

где два широких рукава

в заливе спрятала Нева,

стоял, окаменев,

большой серьёзный Лев.

 

Вёл речи обстоятельно

собрат его сиятельный,

что острова ему милей,

чем блеск центральных площадей.

Он знает о столице

не от случайной птицы.

 

Уже порой закатною

над гривой аккуратною

румяных туч бегут стада,

а с ними думы Льва – туда,

где всё до одного

сородичи его.

 

- Привет, друзья любезные

гранитные, железные,

могучий Невский львиный род

у стен парадных, у ворот,

садов и чудных рек

бессменный оберег!

 

Венчает ночка белая

макушку слишком смелую.

Явился знатный львиный строй

и встал как лист перед травой.

Два брата гордеца –

от главного дворца.

 

Кто парой, кто компанией -

почтить его вниманием.

Все двадцать девять стариков

с комплектом собственных оков –

из Охтинской обители.

Музейных два хранителя.

 

И водный путь осилили

белы, как их намылили,

четвёрка стройных близнецов

замкнула круг лицо в лицо;

орхестра их пуста

у Львиного моста.

 

На радость Лев даёт добро.

– Готово поле, вот ядро.

На острове Елагином

все нынче в лапы флаги нам!..

Азартней не было игры,

летели в лунку все шары.

От пяток до носов

коты ловчее псов.

 

Уходит ночь безропотно

на третьем слове шёпотном.

Её черёд как взмах крыла,

и вновь – привычные дела.

Но чудеса бывают,

и львы об этом знают.




Екатерининский канал

Екатерининский канал чертовски прав
и величавостью и привкусом расправ.
Его излом природный бережно хранит
счастливцев души, обращённые в гранит.
Блестящий, чудный, многоликий и живой,
летят шары и купола над головой;
фигуры в бронзе у фонтанов и колонн,
"чего изволите" – на крыше саксофон…

Но дело – после, и о суетном – потом,
бегу решительно в судёнышке простом,
сегодня весел бородатый рулевой,
сам вдохновлённый за штурвалом Ахелой.
Сжимаю мелкую монету в кулаке,
легко пройдём от "перспективы" по реке.
И тут себя вполне уместно ущипнуть,
квартет грифонов золотых укажет путь.
Знакомых улиц на витке очередном
нам открывается рукав за рукавом,
где от парадной до другой всего-то век,
и безнадёжно жив мечтатель человек,
где слух и зрение свободны от толпы,
но слышен топот поистёршихся копыт.
Окно, другое оживляет силуэт –
герой, как призрак, и в молчании - поэт.
Над лёгким мостиком четвёрку белых львов
завидный мастер умудрился рассадить,
вот-вот коснутся молоточки их голов –
не опечаленную струнность разбудить.
Вот – прежний рынок обрядился в изумруд,
о нём исполнен мемуарный чей-то труд,
а гиды тычут не туда, твердят не то,
им навсегда известно, сколько здесь мостов.
Стремится к небу, словно рощица весной,
фарфор торжественных фасадов расписной,
ныряет в облако румяный, смелый "шпиц" –
весьма разумное роскошество цариц.
Екатерининский канал чертовски прав,
не отыскать нигде волнительней "канав".
Здесь самый сонный из устроенных углов –
свидетель многих озарений, дел и слов.

Вдруг ненадолго отлучится Ахелой
(кормило чуткое оставит мне одной) –
с прелестной Терпси тет-а-тет поговорить,
всё Мельпомене слово в слово повторить.
На обстоятельства их бед махну рукой,
не полагается мифическим покой.
Пусть будет тайное в судьбе нескучной их –
для настроения романсов городских.

………………………………..Липы шепчутся запылённые,
………………………………..реки водами движут сами,
………………………………..бабы крестятся не влюблённые,
………………………………..и молельщицы все с носами.
…………………………………………………………….........................

Но в час заветный осмотреть водораздел
выходит мастер корабельных славных дел.
Он снова слышит, на минутку загрустив,
воспоминаний дальних собственный мотив.
Жаль, это русло не встречается с Невой,
он сел на ростру бы не спящею совой,
и растревожил эту ткань стеснённых вод,
и распахнул бы всех мостов пологий свод,
направил парус снисходительных богов
к черте "полунощных" и диких берегов!

Настал черёд, и невозможное сбылось,
он отправляется!  – в туман, как повелось.
А тот, кто выстроил легенду и сберёг,
опустит в детскую ладошку якорёк.



Творчества недуг /полиптих/


____________________________________То бог, то арлекин, то Марс, ____________________________________то Мом…

____________________________________А.Пушкин

 

 

***

 

Пир,

        драма,

                    мом,

                           причудливый пейзаж, –

не спать поэту,

мечется бедняга,

термометром подмышкой – карандаш,

подушкою, всё терпящей, – бумага.

 

  

__________________________________И на черта мне эти заморочки!

________________________________________________Один художник

 

 

***

 

«И на черта мне эти заморочки!»

 

Чухонке-вышивальщице – платочки,

кнут – пастуху, извозчику – кобыла,

кривому мяснику – свиное рыло,

да каждому ведь – свой Сизифов труд

и божья милость!

 

Но только для художника – могила,

когда засохла кисть и мысль остыла,

покуда он, скрипя зубами, чинит

на кухне примус...

 

  

ВАЯТЕЛЬ

 

Бедный певец каолина!

Что-то Первое* зная,

он горы сминает

во славу Акрисия,

 

но вот выйдет Даная,

прекрасна, невинна,

и пуще царя засверкает

Дионисия.


_____

*«первоначало» всего сущего



ВДОХНОВЕНИЕ

 

Призадумалась, озадачена:

– Где та нитка, что предназначена,

предназначена, предначертана,

где иголка, что с ней сочетана?

И питает строку твою чудную

вдохновения жилка подспудная.


***

 

Мысль о счастливой жизни

иллюзорна,

мы счастливы по случаю

и вдруг –

пусть через скромный

опыт стихотворный,

когда терзает

творчества

недуг.



***

 

Уже бледнеет неба океан

и розовеют щёки облаков…

 

Зачем мне зуд природный этот дан –

выкладывать мозаику стихов?




Дцатый кадр


 

Случится негромкий стук. Ветер приоткроет дверь, и с потоком холодного воздуха осязаешь вдруг чьё-то присутствие.

Неспешный диалог начнётся взаимным созерцанием причудливых линий и их цветового и фактурного контраста.

Вошедший, как правило, светлых холодных тонов, фосфорический и скользящий. Он вроде бы вносит в тесноту и полумрак жилья фрагмент того безмерного, что принято называть небом и воздухом, но не землёй и водой. Себя же ты видишь со стороны – как бы исполненной детскими руками пластилиновой болванкой. В верхней части ты вытянут, снизу тяжеловат, серый или коричневый и без сияния. Но, странным образом, оба осознаются одинаково плотными и весомыми.

Предок (а это он!) становится как бы телом, а ты – тенью. Тело без тени, и тень – без тела…Ты обратился в зрение и слух, он – в движение. Диалог продолжится.

Собеседник успел занять пространство вокруг тебя, обволакивает, не касаясь, слегка колышется. Ты мысленно пытаешься пририсовать хорошо известные тебе черты родного лица, но тщетно. По-видимому, в данных обстоятельствах возбраняется видеть лицо того, кто перенёсся в сны и воспоминания.

Вошедший видит и слышит твою правду, вне сомнений… Он не спрашивает и не принимает ожидаемых поз. Гость также правдив – тем, что он рядом. Это действует сильно, сильнее слов и жестов. Вот только кто – этот посетитель? И каково теперь его имя?..

О чём диалог? О потере или об обретении? О прошлом или о настоящем?.. Да, собственно, обо всём: на каком фрагменте явного сна визитёр застанет, о том и речь. Внутри тебя странный диалог… И – страшный! Отчаянное, с повторениями, бесконечное сопротивление! Чему? Бегу времени – с его жестокими пытками и изощрёнными издевательствами!..

Тсс… Не стоит так волноваться, когда оказался нос к носу сам с собой! В доме есть дверь, она скрипнет, и вошедший станет ушедшим…

Серо-коричневое и серо-голубое сменяет палитра – глаза разбегаются. Волнуют запахи, и утренний кусок, и орган равновесия… А как иначе?

Всего-то движение по спирали, моменты жизни.

И её …дцатый кадр.

 



Исаакий-сердце


 

То не Deutscher Dom встревоженный,

притязательный, барочный,

не Basilica всехоженый,

un bambino славных зодчих –

 

всё не сердце, а предсердия.

 

Это русский парк усадебный,

это топи придержащий

Пютерлакский храм-громадина,

сановитый и молчащий –

 

о кафтане «за усердие».



Жара, жара...

***
 
 
Жара, жара, и вьются мухи*,
от зноя чахнет «Катькин» сад,
великолепные старухи
в театр ведут нарядных чад.
 
Смотрю с надеждой на внучонка,
пытливых глазок не забыть,
его неверная ручонка
коснётся клавиш, может быть.
 
И также он, вкусив однажды
плоды культурного труда,
познает то, что крайне важно,
как свежий воздух и вода.
 
Я верю, он найдёт себя
и сотворит такие звоны,
что, содрогаясь и любя,
изменят музы Аполлону.
 
 
_____________
 
перифраз - Н. Рубцов "Стоит жара"


Героя изводил колит...

***

 

.....................................................– Хорошо, что вы пришли, Трубецкой.

....................................................Нам как раз нужны стихи.

....................................................Только – быт, быт, быт.

....................................................Никакой лирики.

...................................................................И.Ильф, Е.Петров

 

 

Героя изводил колит,

лежал, как мох, зелёный.

Вдруг – Смерть в дверях. Но что за вид?

С начёсом панталоны!..

 

– Так вот какой ты, Смерти лик!

Пылал, мечтал, скитался,

я проклят в подлый этот миг,

смешон, и слаб, и сдался.

 

Как неприличия предел –

последняя забава!

Ах, жалкий, жалкий мой удел,

дурная выйдет слава…

 

Меня бы сцапать ты могла

на баррикад вершине,

но нет, ты душу извлекла

с позором в карантине!

 

А Смерть, сочувственно дыша,

бубнила вслед с терпеньем,

что, мол, всего ценней – душа,

любого облаченья.

 

– К лицу ли нынче вам плести

сомненья паутину?

Герою надлежит вести,

свою подставив спину.

 

Не лучше ль крохи сил сложить,

изволить акт финальный?

Другому случаю не быть,

певец многострадальный.

 

Смогли б ещё поистерить

вот на соседней крыше,

А про «начёсы»…, может быть,

газеты не напишут.

 

 



12 месяцев Нева

***

 

В апреле Нева – прилётка

синекрылая, нетерпеливая.

 

В мае Нева – походка

размашистая, шкодливая.

 

В июне Нева – селёдка

искрящаяся, спесивая.

 

В июле Нева – сумасбродка

кипящая и счастливая.

 

В пир августа входит – молодка,

пурпурной фасонит гривою.

 

Нева в сентябре – красотка,

нарядная, горделивая.

 

Нева в октябре – тётка,

румяная, хлопотливая.

 

Нева в ноябре – сиротка,

тускнеющая, слезливая.

 

В подряснике строгом Нева –

декабрьская тоскливая.

 

Нева в январе – дремотка

покинутая, молчаливая.

 

Февральской Невы бородка –

старушечья, ломливая.

Считает мгновения кротко,

смирённая льдом и ревнивая.

 

А в марте Невская нотка –

страстная, жизнелюбивая.



Халва по-питерски


Денёк был светел, дождик – деликатен,

и, не страшась общественной молвы,

я в облаках летел в цветном халате

к тебе на чай с кусочком пахлавы.

 

Пускай мой promenade слегка плакатен,

а светлые надежды не новы,

я целый город заключил в объятья

с изнаночных сторон и лицевых.

 

Но вот над садом венценосной Кати

вдруг повстречал с брикетиком халвы –

коллегу твоего в домашнем платье,

он подал знак движеньем головы,

 

сияя - как заря - игрою пятен.

А вскоре у излучины Невы

твой встретился сосед как будьте-нате –

с букетом экзотической листвы…

 

В сомнениях я очень аккуратен,

но совпаденья слишком роковы,

казалось бы, вот город необъятен,

но как пределы оные тесны!

 

С несладкой думой сладость стал жевать я,

развязочка не шла из головы:

пить станем чай в приятельском квадрате

или раздавим на троих… (халвы)?

 

Уставился я вниз и вспять – туда, где

на каменных хвостах приткнулись львы,

ход мыслей становился не печатен

в финале этой жизненной главы.

 

Денёк был светел, дождик – деликатен,

я ж был таков, и были таковы –

чугунный лев, пижонящий в халате,

сосед, коллега и брикет халвы.




Суть дружбы нашей...

***

Суть дружбы нашей
обозвал ты песней,
я (наперёд) – соитием творцов.
Ах, как астральный круг бывает весел,
когда он сводит «дочек» и «отцов»!..

– Попробуем?..
– А надо?..
– Знаешь, надо, «несть страшного»…
– Конечно, не война!..
Есть звёздный час гармонии и лада,
а что без них – в иные времена.


Участь



Уйдя в рояль, вернуться не спешить,
там против истины не погрешить;

уйдя в мольберт, не вспоминать о хлебе,
покуда там не дозвучит молебен;

стать скальпелем, стрелой, струною, слогом…
Всё – бренно, святы – участь и дорога.


Картинки из детства

(в домашний альбом)

Памяти волна несёт, качает,
да не затеряется исток.
Мокрый шмель в ладонях розы чайной,
в лужах – головастики без ног,

сладкий запах флоксов одуряет,
из колонки – ледяной язык;
груши с веток бабушка снимает,
чтоб грозою не побило их,

а с утра пораньше – руки деда,
влажных тропок стригли грубый ворс…
Кстати, не у каждого соседа
столько редких фруктов родилось.

Парк приснился: лебеди, не утки,
каруселей взмах, лихой полёт,
мороженщица толстая из будки
копейку сдачи снова не даёт…

Всей ватагой да – через заборы
слазить к немцу. Стар и молчалив,
груш давал и выдворял с укором –
за брошенные тушки жёлтых слив.

Как за «музыкалкой»* собирались
натрясти шелковицы плодов, –
музыка цветною мне казалась,
горстью вкусных ягод был аккорд.

Телевышка в окруженье сада,
рыжей геометрией огней
день и ночь теперь со мною рядом
до последних, самых грустных дней.

Как и в детстве, трудно просыпаться,
только комары уж ни при чём.
– Разреши мне, бабушка, купаться
в озере под ивой жарким днём!

Хлеб и молоко – вкуснее нету,
разве что вареники твои
да шампиньоны, собранные где-то,
бабушка, скорей их отвари!

Дедовы часы не замирают,
ощущенье детства не ушло,
детство – вот, но стрелки отбирают
посекундно время у него.

И буфет не скрипнет белой дверцей,
писем нет, как нет хозяйки там.
Но хранит их память в сумке сердца
верною преамбулой к стихам.


_____
*музыкальная школа, сленг


Октябрь /Серебряной чашкой какао.../

Серебряной чашкой какао – остывшее озеро,
одичания и неухоженности в прозе - ор;
во внимающей позе малокровные ивовые, берёзовые
шепчут устало – в суетливую высь на закате изжелта-розовую,
на нагую луну толсторожую, срам не прикрывшую,
и в зияющие водомоины, что небесные вертят сорочки
бесшовные – на псов надевать, приходящих здесь дохнуть;
вот несытая первая пташка, упала, не дышит –
в барабан нескончаемой стирки, предписанной свыше…


Дорожные строки

Жигой* скачет по рельсам в потёмках
железная клеть-колыбель,
порастёкся туман, как кисель,
у соседа в руках газетёнка
опускается низко-низко,
и всем спится, ведь путь не близкий –
больше дюжины станций по списку.

В словаре, что пылится на полке,
мудрость есть о работе и волке,
слово первое, вечное
греет душу беспечную
и – с почтеньем к разумному волку!

Заведу-ка я лучше котёнка
от рыжей-прерыжей киски,
сошью ему килт и кошель,
все прескучные дни недели
мы будем плясать и пить Whisky,
пошла на фиг моя работёнка –
беспросветная канитель!

От заботливой, щедрой хозяйки
кошка сдуру ушла в попрошайки,
но одумалась кошка,
поскитавшись немножко,
и вернулась на службу к хозяйке.


_____
*Жига – быстрый барочный танец, произошёл от британской джиги







    Кукла

    В пальцах цепких паутины
    мир чердачный предстаёт,
    и подробности картины
    луч случайный узнаёт.

    Вот в чумазую ладошку
    Кукла шепчет понарошку,
    грустно шепчет, ротик вкось:
    – Нынче платье порвалось…

    Все игрушки заводные
    слопал старый Чемодан,
    на гвозде Часы немые
    не от Charles-Henri Meylan*.

    Не спалось и не игралось,
    Ветер выдернул засов,
    и Луна не задержалась,
    укатила колесо.

    А вчера была здесь Кошка,
    грызла клоуна Антошку,
    зимовал он на полу;
    деревянные – в углу

    Сани сохлые трещат,
    в самоварный бок глядят,
    только Он совсем потух,
    наглотался дохлых мух.

    Наш приют глухой и пыльный
    будоражит ор Кота:
    «Эй, проснись, шалаш утильный,
    здравствуй, домик – сирота!»

    Не от стужи сердце сжалось,
    бедный мартовский вертеп**, –
    тьма неведенья досталась
    на замену темноте.





    ___
    *Шарль-Анри Мейлан – именитый часовщик
    **Приют, гнездо, убежище






    Сны розовые шлёт и шлёт Морфей...

    Ноябрьские сны
    1.

    Сны розовые шлёт и шлёт Морфей,
    с ним белый конь, он атрибутом счастья,
    не надо змей жемчужных на запястья,
    а дай бесценных, истинных друзей!

    Ткань жизни – фижмам следует суровым,
    и строже только мумии костюм,
    во сне живёшь ты безнадёжно юн,
    а наяву – старухой стопудовой.

    Сырого неба мутное стекло –
    как труден день под этим колпаком,
    ручьём незримым время потекло
    и топит, прячет искры жизни в нём.

    Нет пульса в металлических запястьях,
    ноябрь – скряга, нудный старикан,
    но роза-сон на то тебе и дан,
    чтоб разорвать холодные объятья

    и выйти за пределы злого круга!
    Так в добрый путь, я вновь туда иду,
    где конь мой белый с жемчугом во лбу
    стоит в конюшне истинного друга.


    Arleccinata /полиптих/

    1

    Цирк приехал,
    потеха,
    софиты зажигает,
    клоун страдает,
    подло отравлен,
    зал дружно икает
    от смеха.




    По впечатлению от картины «Дилемма»
    Галки Нечаевой (Саратов)



    2

    День будет, «будет буря, мы поспорим»!*
    Но в этот час истомок лицедей
    освобождён для собственного горя,
    виновен-прав на собственном суде.





    3

    Бушуют бывшие, шелестят,
    а нынешние, ликуя – летят
    в муфточках, кофточках наизнанку
    от самого темна, спозаранку,

    а куда летят, как сговорены,
    отчего настежь глаза отворены?
    бесят ловить и отпускать тоже,
    и это ни на что не похоже.




    _____
    *Строка из Н.Языкова, «Пловец»


    Фасады /полиптих/

    1
    ***


    Глазам и ножке, ножке – верю!
    В сыром дворе, где шатки двери,
    где ест лишайник огражденье,
    где не сирень, а вырожденье,
    где пир проходит воронья, –
    там я до косточек своя.

    2
    ***

    Скляночки, сухарики,
    ночные же кошмарики –
    весь набор худых вещиц
    для изнеженных девиц.

    Рамочки, рамочки,
    в каждой – пышны дамочки,
    ах, и герань, чёрт подери,–
    на окошечке внутри!

    Вот какие нежные дамочки!
    Вот какие отрадные рамочки!
    Привлекут, вестимо,
    коли пройдёте мимо.

    3
    Монстера на окне


    Типичный Питерский фасад
    в соседстве шпицев и оград,
    а в окнах – лопухи – видали?
    Подобным лопухам едва ли
    индус, к примеру, так же рад.

    Не оттого мы к «плаксе»* дикой
    здесь сохраняем интерес,
    что город странный, светлоликий,
    где виноваты все владыки,
    для Индии – деликатес?

    4
    Исаакий-сердце


    То не Deutscher Dom встревоженный,
    притязательный, барочный,
    не Basilica всехоженый,
    un bambino славных зодчих –

    всё не сердце, а предсердие.

    Это русский парк усадебный,
    это топи придержащий
    Пютерлакский храм-громадина,
    сановитый и молчащий –

    о кафтане «за усердие».


    5
    Банковский переулок


    К скале не идёт обалдуй для безделья,
    под камни не хочет хребет подставлять;
    погром в переулке – иное веселье,
    толку что – Банковский, ё.т.м.






    *«Плаксой» иногда называют монстеру, в буквальном переводе
    с латыни – «необычная, странная, удивительная»


    Между людей и птиц - поэты...

    ***

    Между людей и птиц – поэты.
    Объятьем невидимок Муз
    в воображении согреты,
    дыханием желанных уз.

    Сирены пением волшебным,
    виденьем Фавна роковым,
    Хирона бегом ловким, нервным… –
    не вдохновляются иным!

    Как Сфинкс, мощна одна идея,
    душевной нитью соткан слог,
    замрут иные, онемеют,
    но и собьют порою с ног.

    Вспять не текут большие реки,
    как не иссякнут родники,
    но, огорчённые навеки, –
    всё пишут светлые стихи.

    Ценой вопрос не унижают,
    не допускают суеты,
    но и себя не сберегают
    от варварства и клеветы.

    Между людей и птиц – поэты,
    им ведом крыльев точный взмах,
    все краски – в руки им за это
    во всех мирах, во всех мирах.


    Unisono*



    Быть может, он не одинок – в лесу идущий,
    когда душевно занемог, но верит кущам.

    Бредёт куда глаза глядят, а, может, с целью –
    в густом тумане, и в грозу, или с метелью.

    Как мать теплом усталых рук дитя смиряет,
    так лес в любые времена нас исцеляет.

    И unusono будет вдох и выдох будет,
    а после, после он подумает о чуде!








    ____
    *В унисон (итал.), полнейшее согласие


    Не то, что велят /полиптих/


    Сергей КУРЁХИН

    1.

    Не вреден ли солнечный зайчик –
    отступник, изменщик, остряк?
    В кулису улыбчивый мальчик
    притащит не то, что велят.


    2.

    «Гармония – период мирной жизни,
    свободный от невзгод и потрясений», –
    так грек учёный верно поразмыслил.
    Но грек был там. А здесь Курёхин, гений.



    Гарик СУКАЧЁВ

    ***

    Парижский циклон на Московских холмах,
    ставит на снег bullterrier лапки,
    на хвосте у него баба в шляпке,
    оба – с трубкой в зубах, ах!



    Михаил БАРЫШНИКОВ

    ***

    Вот лунный свет, так щедр на немоту,
    избрал одно из хаоса наречий,
    и слёзы пролиты, и путь искрится Млечный,
    их Эрос пьёт, искатель снов сердечный,
    уж тут как тут.

























    Поэты


    1 ironia

    Кому – как нам – неровный сердца стук
    понятней и милей эпиталамы?
    Нам святы зёрна авторских потуг
    и собственной неповторимой драмы.

    2 alte

    Кому – как нам – сердечный перестук
    понятней и милей эпиталам;
    у собственных неповторимых мук
    в котле страстей и небывалых драм,
    у авторских потуг – особый штамм!

    Сумей-ка ты побыть душёной птицей,
    истяготиться бременем разлук,
    пасть замертво и – снова возродиться,
    чтобы свободно и сердито вдруг
    расправить образ, ритмику и звук!

    Так отпусти на покаянье душу,
    и пусть творит с утра и до утра,
    её гобой чудесный не нарушит
    расхожих истин фальшь, и плен, и страх –
    круговорота в правильных мирах.


    Посвящение Ir.*

    театральному режиссёру Ирине Сгибневой


    …Держит руль рукой умелой…
    М. Кузмин

    Когда покинут Рыжие Скитальцы**
    неверный путь,
    Луна – предложит масляные пяльцы
    кому б -нибудь,

    когда вспылит едва наполовину
    фонарь-горбун,
    погонит в ночь Пастух Неутомимый
    листвы табун,

    когда в свой час Поток Каприс прилежно
    пассаж свершит,
    Aстрея-дева – Улей Млечный нежно
    растормошит, –

    тогда не вдруг отступит верный Дрёма
    Болиголов,
    и, шутки прочь, проймёт вернее грома
    Природный Зов:

    не тщетный поиск дивных откровений
    ведёшь ты вновь,
    несчётный ряд причудливых творений,
    и все – Любовь.

    Тяжёл и сладок, жалит, бьёт, кружится
    Упрямец Мир,
    нарочно и по случаю садится
    в триеру «Ir.»

    Пронитью красной парус твой пронизан,
    а Конь Морской
    противится тому, что берег близок,
    подать рукой.

    «Перо руля» хранишь и непременный
    встречаешь вал,
    ты с Ветром в паре мчишь под шёпот пенный.
    Достойный бал!



    ______
    *Ir. – сокр.Ирина
    **Путь Рыжих Скитальцев – приход листопада, любимое адресатом время


    Слёзна ночь... /одному фотохудожнику ко Дню фотографа/

    ***

    Слёзна ночь и день без солнца,
    подворотня не на ять,
    тяжко, тяжко зачинать
    подмалёвок верный, донце…

    Впрочем, трубку и перо!
    Будем жив, будем живы,
    суть одна, не всё ль равно –
    «золотые» объективы

    или истина в вине,
    коль художник на коне?
    Ночью слёзной, ночью белой
    веселиться – наше дело!


    Некто необходимый...

    ***


    Некто необходимый –
    жаль, что покинул,
    а мог бы повременить!
    Тропу, что прочерчена мимо,
    подтвердил он и сгинул.
    Оставил памятью жить.


    Листок календаря

    Февраль на Финском заливе

    Кто смел, тот и надышится,
    хрусталь пронзает грудь!
    Вот по бескровью пишется
    сердитый санный путь,

    вон там неверно стелется
    крупа для мертвеца,
    на клочья облак делится,
    и древо ждёт конца.


    Март

    Облак (вербная ты душка во младенчестве)
    летел,
    стыли в мартовских подушках черви-тени
    синих тел.


    Апрель

    Ледяные капли падают,
    скачут градины разрозненно,
    из-за углый ветер – с кознями
    с часу раннего до позднего,
    на себя порой досадует;
    облака глаза царапают –
    так светлы они, серьёзные.
    Но весна, терзая – радует!


    Июль

    Тяжело наклонился жасмин,
    лепестков мишурой по-июльски
    бойко ветер играет один,
    и дождливо всю ночь…


    Август

    Песочница пуста,
    на даче нынче дети,
    играет с ветром пух,
    то вял, то оживлён.

    Уныло группой коз
    повытаптан газон:
    та-та-та-та-та-та…
    И щедро солнце светит.


    Вдохновение /Оно выживает и в переполохе.../



    Оно выживает и в переполохе,
    оно – немота и безудержный вой,
    оно – в безусловном, бесхитростном вдохе
    и в чистом падении вниз головой.

    Оно ненасытно, и лжёт предвкушенье:
    создать – безнадёжно, утратить – пустяк,
    пьянящим потоком струится под кожей,
    и сверлит виски, и коверкает шаг.

    Едва ли мученье, оно – сокричанье,
    свежо и нарочно, попробуй отринь!
    Как втуне исчезнет – ты съеден печалью,
    а вот уж вернулось, есть жизнь, и amen.


    Заманчиво побыть английской Мэм...

    ***

    ................................В час отлива возле чайной
    ................................я лежал в ночи печальной,
    ................................говорил друзьям об Озе и величье бытия.
    ................................Но внезапно чёрный ворон
    ................................примешался к разговорам,
    ................................вспыхнув синими очами,
    ................................он сказал: «А на фига?!»
    ..........................................................................А.Вознесенский


    Заманчиво – побыть английской Мэm!
    Вкусить, проснувшись, маффин и грейпфрут
    (овсянка забываема совсем)
    и посягнуть на королевский труд:

    с полсотни шляп отвергнуть с пониманьем,
    десяток подданных отслушать со вниманьем,
    вздохнуть о «Саде на воде»* по фото
    и летний утвердить бюджет охоты;

    назначить ордена за песни, за пиратство,
    за то да сё, распорядиться вкратце
    поминками, крестинами, вздремнуть
    старухой... «Nevermore!»** – икнуть.

    ______
    *Королевская резиденция в Шотландии «Рай в горах»
    **никогда больше (англ.)


    Русалочьи забавы /полиптих/

    ***

    Не позарься, любезный дружок,
    на русалки ржаной пирожок,
    чары дев – беда всё одно,
    ждёт-пождёт она прошептать
    «ах ты, душка»;

    не узнай роковой смешок,
    а подашь спроста гребешок, –
    в сеть волос тебя и на дно
    некрещёных младенцев встречать,
    глупый служка.


    ***

    Доплеснула – морочь, заигрался сердечный,
    поделом ему тронуть нечесаных дев!
    Нынче этот посмел хлопотать о тебе –
    самый чуткий, талантливый (грешный),
    но избавься, когда-то к нему охладев.


    ***

    Мрачных не задев перил,
    тень Авроры пролетела.
    Ты курил и говорил,
    я на профиль твой глядела.

    Пой, Орфей, другому дню!
    Я Сиреной пылкой стану
    и назавтра изменю
    Мировому Океану.


    Натюрморт


    Вот Белые Лилии в свежих чепцах,
    тра-ля-ля,
    и спелые Груши, пречудные сбоку
    (ого!) 


    На столик, на столик их все!
    Да что в этом проку:
    вот ветер подует и – ах! –
    сбегут погулять.


    Сэр Питер Бург вас приглашает...

    ***

    Сэр Питер Бург вас приглашает в гости!
    Вы взяли трости?

    Коль вы беспечны – после не взыщите!
    и зонт ищите.

    Уместна шляпа, туфли без изъяна,
    вернётесь… рано!

    Внимать канве крылатых выражений
    влечёт вас Гений.

    Он даст сполна потерь и обретений,
    и несть сомнений.

    Снесёт Борей бедовую лодчонку,
    садись, девчонка!

    Сэр Питер Бург
    вас приглашает в гости…


    Белая Ночь на Фонтанке

    Причитала над Фонтанкой дама Ночь дезабилье,
    обронила Ночь в Фонтанку драгоценное колье,
    обронила не подарок, обронила талисман,
    заклинания шептала,
    на воде огни считала:
    – Ах, обман, опять обман!

    И сама-то заварила, и расхлёбывай сама…
    Равнодушно проходили люди поздние – в дома,
    им, усталым, безразлично, как утрачено добро;
    любопытствовали – кони:
    на Аничковом на троне
    не лежит ли серебро?

    В этой горести бледнея, поубавила часок.
    Лился злее и смелее соловьиный голосок,
    за оградами белели безучастные к труду
    изваяния в аллеях –
    словно зубы Гименея,
    задремавшего в саду.

    Время Ночи на исходе, на исходе чудеса;
    уложила шёлк восточный на сплетённых волосах
    и, задумчива, не сходит с безупречного холста –
    там, где кованая рамка
    у неправильного замка
    и фальшивого моста.


    Шляпные страдания /к автопортрету/

    к автопортрету

    ***

    Взять ли мне заветну шляпку
    да на Средний на проспект?
    Всяк профессор бросит папку,
    чтобы высказать респект!

    Если ж вдруг навстречу милый,
    наизнанку макинтош, –
    устоять никак не в силах,
    по-купальски* запоёшь!



    ***

    Моль подавится ушанкой,
    мне не страшен ледоход,
    прошвырнусь на пляж в панамке,
    пусть под утро минус пять.



    ***

    Не печаль, сырая туча,
    не студи коленки, ветр,
    милым к сердцу найден ключик –
    на макушке шляпка-фетр.



    __________
    *Семейно – бытовая обрядовая поэзия (в частности, свадебная песня) с образом Купалы, как покровительницы, заступницы женщин.


    Господин с жёлтыми усами

    шарж на художника-оформителя В.Потёмкина


    Жил у берега Фонтанки,
    как у взлётной полосы,
    господин честной осанки,
    бледный, жёлтые усы.

    С ним жила седая дама;
    нету доки на грешки,
    господин cвивал упрямо
    философию – в стишки.

    Был в забвенье оформитель,
    но сдаваться не хотел
    и на мир взирал, как зритель –
    на абсурд и дефиле.

    Пусть опаздывал нередко,
    но на службу приходил,
    там сидел на табуретке
    и без продыху курил.

    Был он снобом, если честно,
    мог на грудь слегка принять,
    обожал эскорт известный
    над Фонтанкой созерцать.

    Но, однако ж, часто, часто
    шёл слабеющей ногой
    (не суди его пристрастно)
    в город тёмный и больной:

    с летней площади фонтанной,
    вспять от Мойки, как домой, –
    вдоль Кривуши брёл желанной
    с неизбывною тоской.

    Господин ценил трущобы
    и, вверяясь всем летам,
    он считал, что верной пробы
    жизнь бывает только там!

    Господин честной осанки,
    бледный, жёлтые усы,
    жил у берега Фонтанки,
    как у взлётной полосы.

    …Лики «Евы и Адама»
    не рождённые – белы,
    дома кисти, гипс и дама,
    все заполнены углы.


    Галки


    То веером, то кольцами, то шалью –
    фигуры строя, в небе галки мчались.
    Как будто с сожаленьем и печалью,
    согласно волновались и кричали.

    Был вечер только окнами расцвечен,
    был дом – очаг усталый, в сон идущий,
    не птицы – пепел взмётывался к тучам,
    а покрик раздавался – человечий.


    Под крыльями земля синела днищем, 
    из края в край искрилась, остывая.
    А лёгкая, манёвренная стая, 
    о непернатых что-то понимая, 
    в эфир несла свою заботу птичью.


    После представления

    Художнику-оформителю Родиону Танаеву



    В лугах занавесной парчи
    златые мерцают цветочки,
    притворщик в дырявых носочках
    без туфель – отменно молчит.

    В тот миг сиротливо скрипит
    у выхода половица,
    секундная стрелка мчится
    и шарика труп висит.

    Забавы и фальши знаток
    приметил в окошке движенье -
    не публик имущих скольженье
    туда, где оплачен биток.

    Мальчонка измотан уже,
    как arlecchinata он хнычет
    для няньки и пальчиком тычет
    в коробочку из-под драже!

    – Ведь клоун конфетки не съел?
    Скажи, а не болен он, няня?
    Мышонку не страшно в кармане,
    быть может, удрать он успел?

    Ах, няня, мне надо бы знать,
    что пёсика не запирают,
    вернёмся!.. – И он уж рыдает,
    а няньке его утешать.

    В окошке – движенье,
    притворщик в носочках,
    секундная стрелка…
    Нет, занавес!


    Нева-Невейна



    Нешуточное Невских вод смеженье,
    участливые всхлипы с продолженьем,
    то здесь, то там волна, поспев, дробится,
    и как условны берегов границы!

    Всегда готова час-другой оспорить
    и держит ноту «Va, pensiero» в хоре*
    на берегу чухонского бассейна
    чревоугодная Нева-Невейна.












    ________
    *«Лети, златокрылая мысль», «Набукко» Дж. Верди


    Эта женщина права

    Ирине Сгибневой, театральному режиссёру/Рига/



    Гаснет свет (изъян эпохи), но Мадам хватает кисть:
    клоун, карлик кособокий – акварелью налились.

    Не снимай, паяц, улыбку, дай в сырой ночи ответ:
    этой хрупкой Дамы скрипку ты расслышал или нет?

    Ты, мерзавец и опоек, не освистан, не польщён,
    над твоей могилой воет эта Баба, дух твой вон!

    Тем – начну… С цуккини нежным, что сулит здоровью рай,
    Леди в поисках прилежных путешествует online.

    За окном взбесилось море, чахнет в садике трава.
    С «Миром»* всем о вкусах споря, эта Женщина – права!

    Надкусив макушку кекса, Госпожа вперяет взгляд:
    – Нет беды, священней секса, нет весомей – клоунад!

    Мир падёт и вновь воспрянет, сути следуя мужской,
    но вполне приличным станет лишь под женскою стопой.

    Так пускай себе глотает золотую пыль торгаш!
    Что Мадонна нынче справит, знать, возьмёт на карандаш.

    Что, как душу продал Диве? Что, как жизнь – не для услад?
    Секса нет, любви правдивей, нет священней – клоунад.

    __________
    *Социальная сеть МОЙ МИР@mail.ru


    Кариатида и Атлант

    – Ах, оставьте, ах, оставьте,
    переплавьте и разбавьте!
    Ваши пламенные речи
    для другой держите встречи,
    сбавьте гнев, в глазах горящий,
    грозен он, вулкан не спящий,
    разнимите рук сцепленье,
    скройте резкое движенье,
    жалких стонов избегите,
    аргумент приберегите,
    губы-струны разожмите,
    штрих бровей восстановите,
    переплавьте гнев на милость,
    наша встреча вам приснилась!

    – О, довольно! О, доколе!
    В вас желал я лучшей доли:
    как с Мадонной – умиленья,
    как с Эвтерпой – упоенья,
    и – как с Нимфою – томленья,
    но пред вами – фавн для мщенья!
    Скоро ж гаснет чудный пламень,
    вновь душа хладна, как камень!
    Я раздавлен, вспорот, скован –
    вами, вами околдован!
    Но, однако, погодите,
    всё подвластно Афродите,
    «ах, оставьте, ах, оставьте...»,
    сгину пусть! – со мной лукавьте.



    Марш



    Посвящаю деду, П.П.Кащуку (1915-1986)
    http://moypolk.ru/soldiers/kashchuk-pyotr-porfirevich

    Дрогнет сердце пятым тоном –
    с Ленинградским метрономом,
    точен шаг его и скуп,
    «бу, туп, бу, туп, ...» –

    для скорбящих не умолк.
    Марширует в День Победы
    братство прадедов и дедов –
    полк, полк, полк, полк.

    Голос комнат опустевших
    и руин оледеневших,
    лом в охвате бабьих рук –
    стук, стук, стук, стук.

    Под крылом кровавым стяга
    испытать несметных тягот
    их принудила война –
    сполна, сполна.

    Отдавали жизнь солдаты
    за Отчизну, как за брата,
    за поруганную честь –
    месть, ...

    Не опишешь на бумаге,
    как от Грозного до Праги
    тяжко землю вызволять –
    километр, метр, пядь.

    Нам хранить наследство деда,
    совмещая след со следом,
    и о чём не смел сказать –
    знать, знать, знать, знать.

    Дрогнет сердце пятым тоном –
    с Ленинградским метрономом,
    точен шаг его и скуп,
    «бу, туп, бу, туп, ...»

    Боевых походов ленты
    сплетены одним моментом –
    всех бессмертных поднимай,
    Май, Май, Май, Май!


    Bestia Петербург

    Прострелом в спину – здравствуй, Петербург!
    Дар, fat, душа и вечное проклятье,
    и счастья и предательства печать ты,
    стреляй же точно в спину, Петер-БУРХ!

    Ты, бледный и больной, всё так же нужен –
    и стёртые о цепи зубы львов,
    и псов твоих осипших лай по стуже,
    всяк час я сострадаю мощь оков.

    Новы, знакомы (как же пахнут дурно!)
    все коридоры-улицы твои,
    строги их лики там, а здесь – сумбурны,
    каким сваял тебя творец, живи!

    Вериги белых суток не ржавеют,
    здесь дамам кавалеров приглашать:
    Минерве – да, Кассандре, той, с Энеем,
    profanum vulgus – зрелищ подавать.

    Здесь ветром подпоясан, век в молчанье
    царь Пётр не склонит медной головы,
    когда мелькнёте крошечные вы,
    совокупясь в регистре иль венчаньем.

    Не упусти же шлейф ветров коварных,
    что студят грудь чахоточных и дам,
    о, bestia благословенный, странный,
    бог эпитафий и эпиталам!


    Грабли


    О, здравствуйте, те же грабли!
    Вас ругают, вас не ценят ни …грабельки.
    Не огорчайтесь, по-человечески трудно вас понять.
    Вы – всё те же, никакого разнообразия, даже занудство, разлеглись…
    Существует ли перерождение кого – в грабли?
    Как-то глухо пишут…
    А вот, если, даже интересно.
    Люди всегда меняются: гардероб, сильно оплаченный окрас волос, новые зубы, много всего, так хотят, алле-оп!
    Вы – всё те же, не доступны пониманию.
    Вы – как gadgets, но никогда не в моде.
    Cказано: на вас наступать – это и есть опыт, целебный, может стать!
    Опыт – это возможность помудреть, если помножить на ум, говорят.
    Видимо, есть кому интерес – настойчиво раскладывать и раскладывать вас на тропе жизни.
    Может показаться несправедливым, что кому-то многовато, а вот…
    Иным – плевать и не обидно.
    Недавно в газете было: «Трижды уронили честь мундира…»
    Злятся, увы и ах, а надо бы благословить.
    Общие на всех грабли, аллегория возможности
    (ум помножен на опыт),
    цвет отсутствует,
    не пахнут.
    То-то и оно-то…


    Орех


    По инею скачут вороны
    на школьном на поле:
    орех притащили,
    то лапкой, то клювом его
    (до первых снегов
    им охота насытиться вволю!),
    и вот с тридесятой попытки
    орех раскололи,
    но тут огорченье:
    под панцирем нет ничего.

    Ничтожен конфуз,
    и надежда, как птица, крылата:
    достанется впредь
    не труха и сухой червячок
    тому, кто бодра, терпелива,
    нагла, ноздревата!..
    Газон не пустует,
    уже прибежали ребята,
    откинуты бутсой
    скорлупка и мокрый сучок.

    Коронным прискоком
    вороны закончилось дело.
    Однажды случится весна
    и иссякнет мороз,
    напористый, звонкий ручей,
    и вожатый умелый,
    и бот рукотворный –
    завертятся споро и смело.
    В путь, «Крепкий Орех»,
    и да здравствует me-ta-mor-phose!



    В галёрке – людно...

    ***

    В галёрке – людно, в партере – ленно,
    в буфете – пусто, в кулисе – душно,
    качнулась сцена обыкновенно,
    упал и умер актёр мгновенно.

    Оркестра звуки ещё взлетают,
    и Quanto e bella* все ожидают,
    и всё картинно, и ночь степенна,
    луна лишь знает, она кивает.

    Толпа свистела в пылу протеста,
    а после тело снесли на место.
    И был персона уполномочен,
    в делах удачен, в расчётах точен.

    Пред ямой в свете паникадильном
    вздыхалось чинно и изобильно –
    о том, что музы взялись за дело:
    вакантна маска и Quanto e bella.

    ____
    * Quanto e bella - песня из оперы «Любовный напиток» Г.Доницетти


    "Те-перь на-всег-да!"


    …Спешит по улице невзрачной
    любовник старый и красивый.
    Полночный поезд новобрачный
    плывет в тоске необъяснимой.
    И. Бродский



    Уложены вещи. Закрыт саквояж.
    Вот-вот и помчит на вокзал экипаж.

    Под бледной рукою трещит телефон…
    – Я Вас не прошу прибывать на перрон.

    Почтовые карточки примет камин –
    охотней, чем их посылал господин.

    Кривится сквозь тюль золотая луна,
    о да, обновится не только она!

    Перчатки и шляпу, на лестницу – вон,
    отель Ваш – тесней, чем купейный вагон!

    Вернуться сулит дождевая вода?
    Нет! Сердце стучит, что те-перь на-всег-да!


    Песня нереиды

    Я нимфа, нереида,
    в речном родном краю
    на валуне зелёном
    уселась и пою.

    Щекочет мне колени
    блестящей рыбки хвост,
    она всё ловит тени
    порхающих стрекоз.

    Сестра моя наяда
    из горного ручья
    шлёт лепестки к нарядам,
    их собираю я.

    Я нынче шью на диво
    тунику из листвы,
    вот облачусь под ивой
    и в волосы – цветы.

    Нежна и беспечальна,
    от грота моего
    назавтра отлучаюсь
    сопровождать богов.

    Возлюбленной женою
    пирующим явлюсь,
    рождение героев –
    удел наяд и муз.

    Капризы властелинов –
    не шутки наших дней,
    но их сердца – в долинах
    таинственных напей.

    Здесь чутких дев круженье,
    их песни, игры, смех,
    и всё – для настроенья,
    для грёз и для утех.

    Я нимфа, нереида,
    в речном родном краю
    на валуне зелёном
    уселась и пою.

    Лови, подруга рыбка,
    серебряную нить,
    и вот ещё улыбка –
    запомнить и забыть.


    Однажды в погоне за пеной морскою...

    ***

    Однажды в погоне за пеной морскою
    река потеряла названье своё,

    зато познакомилась с шумным прибоем
    (как спутницам он вдохновенно поёт!),

    минутку с приливной волной веселилась,
    щекою коснулся громада-утёс,

    и – в бездну за сонмами искр опустилась,
    а соло прощальное ветер унёс.


    Колыбельная ДК, на конкурс

    Спи, усни, родной сынок,
    нежная ладошка,
    забралась под тёплый бок
    плюшевая кошка.

    Ночью в ящике стола
    шепчутся рисунки,
    паровозик из угла
    прозвенит на струнке.

    Куклы в доме заведут
    тихую беседу
    и у ног присесть дадут
    зайчику-соседу.

    Наконец-то сон возьмёт
    мишку заводного,
    греет душу и ему
    ласковое слово.

    Птичка щёлкает в часах
    тише, тише, тише,
    из укромины впотьмах
    верный Дрёма вышел.


    Спи, усни...


    Сон


    Глаза закрою, вот он –
    Поезд Времени,
    вокруг ни признака
    живого племени,
    да сам-то пуст
    и движется ли он?

    Всё вдаль жилище ночи,
    мне измерить ли?
    заволокло густым туманом в прерии
    один конечный нежилой вагон.

    Но, боже правый,
    стоит ли разгадывать,
    куда и свет
    и звёздный вихрь исчез?

    Открыть глаза!
    и больше не разглядывать
    немой и прочь скользящий
    Тайм-экспресс.


    Тих и душен угол съёмный...

    К картине «Клоун» Василия Шульженко (Москва)


    ***

    Тих и душен угол съёмный,
    чердака полночный плен,
    непременный стон колен,
    многоточие помпонов...

    Здесь в разгар небесной тризны*,
    сам-то цел и невредим,
    белолицый Никодим
    всё вздыхает с укоризной:

    – Эх, сердечный мой напарник,
    где ты странствуешь теперь,
    шапито открыта дверь,
    жив-здоров инспектор-скарбник,

    место свято на канате
    на везенье, на беду,
    по душевному стыду
    помянул тебя, приятель.

    А по крыше тихо катит
    запоздалая луна,
    не противится она
    ветра зову и объятьям.


    На межзвёздном на манеже –
    та же тризна, вечный пир,
    но уже свой балансир
    милый друг надёжно держит.


    ___
    * беспокойство


    Одиночество в дюнах



    Где счастье, дело жизни, где любовь?..
    Кто рассудил, что скучно в одиночку?
    Вычерчиваю взглядом вновь и вновь
    единственную горизонта строчку.

    Неспешно берег меряет волна
    в локтях, саженях,
    шепчет и ворчит,
    Здесь тайны поднимаются со дна,
    здесь каждый камень золотом блестит.

    Из жизни чьей скруглённый черепок
    меня на дюнах царственных нашёл?
    Вдруг чайка – ах! – язвительный смешок –
    кричит, что кто-то пожил хорошо.

    Ей невдомёк, что тошно в одиночку
    сидеть, уставясь в горизонта строчку...