Вячеслав Баширов


Баллада мелодраматическая

   

Она приспустила бретельку, и он

внезапною страстию был ослеплён,

и похоти нежной своей не тая,

прелестны ланиты и перси ея

лобзал и терзал, аки алчущий лев,

ну разве так можно бросаться на дев!


Она говорит ему: милый Жан-Поль,

вы мне причинили душевную боль,

сорвали цветочек невинности вы,

теперь я не дева, но девка, увы,

отдам я  Жан-Жаку, Жан-Пьеру, Луи

и тело, и нежные чувства свои.


На это он ей отвечает: hélas,

но я не Жан-Поль, je m'appelle Nicolas,

был грубой ошибкой наш бурный роман,

затмение чувств и мечтаний туман,

лежит между нами немало границ,

я русский, тамбовский, практически принц,

мой папа король Нефтебазы, ma belle,

а ты всего-навсего супермодель.


Я тоже,- она говорит,- не Мадлен,

забрал меня в плен сутенёр Либертэн,

сибирские мы, я Анжела Толстых,

и тоже, mon dieu, не из самых простых,

мой папа заслуженный наркобарон,

он проклял меня за моральный урон.


Простит нас с тобою любезный отец

когда ты меня поведёшь под венец,

мы будем, как дети, чисты и нежны,

и станешь ты гордостью нашей страны,

ну как тебе мой изумительный план?

а чо бы и нет,- отвечает Колян.


Вот тут из горящего вылез куста

известный пророк Моисей Сирота

и, огнетушитель разбив о скалу,

вознёс Одинокому Богу хвалу,

я вас,- говорит,- извините, прерву,-

на чистом иврите сказал: пру у рву,

любовь проявленье, без глупых затей,

естественных, скажем так, надобностей.


Вот тут публицист Юлиан Августов,

как бог из машины, возник из кустов

и так обратился не к этим двоим,

а прямо к поклонникам верным своим:

когда говорит в полный голос любовь,

шипеньем змеиным ей не прекословь,

ни в спину смешком, ни пониже спины,

ни пыльным мешком из враждебной страны.


Потом телезритель без спросу возник,

мы знаем про это,- сказал,- не из книг,

сказавши, на кнопку нажал и пропал,

попал на другой интересный канал,

оттуда воскликнул: никак не смекну,

зачем сочинять вот такую фигню?


Ну что тут поделаешь,- автор сказал,-

я вам не какой-то интеллектуал,

мой дар, скажем скромно, не шибко велик,

однако мой гений свободен и дик,

а жизнь так печальна, нелепа, смешна,

болезнью смертельною заражена,

и стоит ли к ней относиться всерьёз,

заметьте, что это отнюдь не вопрос.


Цыгане, казаки и группа Любэ

Исполнили песню Любовь и Лавэ.

   


"из темноты из колыханья..."

 

из темноты из колыханья

огромной пустоты из не-

существованья недыханья

не наяву и не во сне

не дуновенье не касанье

но будто страшной тайны взгляд

там на окраине сознанья

стоят и смотрят и молчат




Баллада патетическая

   

Жених похож на потного жука,
(потеют ли жуки на самом деле,
кто знает?) под хитином пиджака
у мужика томленье духа в теле,

всей головою в плечи погружён,
топорща усики, сжимая жвалы,
он бабочкой-невестой раздражён,
до свадьбы, глядь какая, не давала,

закован в жестокрылую броню,
в блистающие латы и закрылки,
он вегетарианское меню
с тоской гоняет по тарелке вилкой,

гудящий насекомый рой вокруг
усердно догрызает постный ужин,
жуют и пьют, он понимает вдруг,
что никому и нахрен здесь не нужен,

добропорядочным заражено
тут всё насквозь третьеразрядным адом,
сквозь брызги стёкол в тёмное окно
он вылетает разрывным снарядом,

из тесноты, тепла и света, прочь
в зияющее чернотою небо,
фасеточными пикселями ночь
глядит жестоко, дико и свирепо,

сверкают молнии, грохочет гром,
взрываются петарды и фугасы,
летит, летит, сияя серебром
и золотом своей стальной кирасы,

пылающие крылья распростёр,
как будто мирозданье измеряет
(соната № 8, до минор,
в той части, где аллегро замирает).
      


фактор че


...всё, говорю, товарищ зам.

по кадрам, понимаешь сам,

решают кадры, фактор че-

ловеческий, в таком ключе

поставим во главу угла

главу любую, чтоб кругла

она была, как принцип ко-

им поступаться нелегко,


а то бывает то, да сё,

и вроде бы в порядке всё,

на первый взгляд не углова-

та кругловата голова,

снаружи будто в самый раз,

вот тут-то нужен глаз, да глаз,

не шишковата ли башка,

не лишковато ль велика,


а вдруг такая голова

сякая и продолгова-

тая, сомнений не тая,

спрошу: а кстати, как твоя,

а вдруг не в самый круглый круг

она обстругана, а вдруг,

подумать страшно, ё-моё,

не самая и самоё...

   


"Солнце, море, день субботний..."

    

Солнце, море, день субботний,

на песочке малыши,

нет картины беззаботней

и прелестней для души.


Это дочки и сыночки

юных мамочек в соку

строят башни на песочке,

на осеннем берегу.


Это с башни звездочёта

осыпается пыльца,

это волны ни о чём-то

перешёптываются.


Перелистывает книжку

мимолётный ветерок,

вот перевернул страничку,

притомился и прилёг.


Чернокнижник в холодочке

тянет пиво, просветлён,

этим солнечным денёчком

явно умиротворён.


Явно, это фигурально

сказано, поскольку явь

в тёмной книге темпоральной

лишь одна из многих глав.


Жили-были, позабыли,

было, не было, прошло,

ветром солнечным и пылью,

звёздной сыпью занесло.


Ни к чему грустить и думать,

и тревожиться о том,

что лишь стоит ветру дунуть

и перелистнётся сон.

     


Баллада о старшем инженере

     

Был славным малым старший инженер,

любивший анекдот про Эдисона,

простого инженера, не в пример

ему, и старшему и не простому.


В своём бюро не делал ни хрена

продукта этого тогда на славу

произвела могучая страна,

великая огромностью держава.


Не всё в то время делалось тяп-ляп,

и старших инженеров выпускали

с конвейера, пригодными на скрап

и с штримпелями самой хряпной стали.


В любой толпе он был один из них,

стотысячеголовый демон Страций

водил его с поллитрой на троих,

в стадах неисчислимых затеряться.


Не всё вокруг лепилось из соплей,

но если вдруг садились батарейки

и токи вытекали всё слабей,

подруге он звонил на две копейки.


Рассказывал любимый анекдот

и девушка из тонкого металла

так звонко стрекотала, как никто,

она его без смыслов понимала.


Когда проект великий и кривой

обрушился, как водится, нежданно,

и наш герой с чугунной головой

очнулся, как живой, и встал с дивана,


никто иной, как я, его авто-

биограф, видел собственными теле-

локаторами: вот он сел в авто

и в новый мир ещё не в старом теле


смотался, но остался не в себе,

в любую пору разум нам не впору,

кому-то ж надо охранять кб

нии асу главупра минприбора,


которого давно на свете нет,

уже не вспомнить смысла этих букаф,

пора, мой друг, пора вернуть билет

тому, кто смылся тоже, руки в брюках,


ещё одно, последнее моё

сказание, и завершён curricu-

lum vitae, вроде бросил это всё

но вот ещё окурок докури-ка,


скажи, зачем один из самых нас

был самым одинаковым, подруга

не в счёт, была созданием она

сознания другого демиурга


который тоже не был ding än sich

в той местности умом не постигалось

практически ничто от сих до сих

в той бесконечности не простиралось


так и осталось





Чёрная птица

 

Гроза подступала вплотную,

пролиться дождём не могла,

всю ночь громыхала впустую,

в сверканиях изнемогла,

гора, громоздясь над водою,

вгрызалась дырой в черноту,

и в бездну, болезнью ведома,

летела душа в пустоту,

томилась она и кружилась,

как птица над стылой водой,

как будто ждала и страшилась,

сживалась с грядущей бедой,

болезнь, как ночное бездождье,

трясла и душила всю ночь

горячкой, студёною дрожью,

тоски не могла превозмочь,

наверное, что-то случится,

недаром кружила вчера

над озером чёрная птица

и снова кружится с утра.



о кошках о мышках и кстати о птичках

  о кошках о мышках


кошка играет с мышкой

посередине кухни

весело да не слишком

даже скорее скучно


в центре своей державы

с мышкой играет кошка

то маленько придавит

то отпустит немножко


мышка играет плохо

как-то не очень живо

с крошкою полудохлой

кошке слегка тоскливо


хватит ну сколько можно

мышке больно и страшно

кошке скучно и тошно

всё это ей неважно


то придавит маленько

то приотпустит малость  

не добежишь до стенки

вот ведь какая жалость


этой игры законы

не твоего умишка

кошка играет кошку

мышка играет мышку


  и кстати о птичках


если вы поймали птичку

не кормите сразу кошку

от такой дурной привычки

избавляйтесь понемножку


ну поймали так поймали

главное не дали кошке

крылышки пообломали

нитку привязали к ножке


как пропеллер понарошку

над башкою покрутили

всё же эту злую кошку

сразу же не накормили


если б сразу накормили

вас бы осудили тут же

вот сказали бы громила

душегуб а то и хуже


что до кошки кровожадной

то она своё получит

сдохла птичка ну и ладно

ах какой несчастный случай


всё в порядке шито-крыто

жаль такую тварь сякую

про мораль поговорите

общечеловеческую


дело сделано поставьте

птичку в ведомость останки

кошка скушает и кстати

о привычках сразу танки


не вводите если где-то

выпорхнет из клетки птичка

сразу не вводите это

нехорошая привычка

   


в государстве некотором

к юбилею  

     

в государстве некотором

от родной земелюшки

забирали в некруты

дурака емелюшку


эх расея ты расея

окопами вспаханная

закидаем мы злодея

вшивыми папахами


все мы одинаковые

перед богом равные

только одни лаковые

а другие рваные


не свербит под мышкою

так зудит в головушке

ползают мыслишки

кусачими вошками


поумнеем станет срок

погоди маленечко

куда следует браток

нацелим трёхлинеечку


хошь верь хошь проверь

ежели учёный

вошь кто вошь зверь

слабо приручённый


во саду ли в огороде

груша с червоточиной

наше ваше благородье

со спины подпорченный

   


Сцены из фильма

    

Режиссёр в этом фильме дерзко срывает покровы,

обнажает сокрытое, разрушает стереотипы,

получается всё, как обычно (то есть, хреново),

неразборчивые диалоги, вскрики, выплески, всхлипы,

неопрятные сцены, неприбранный быт суровый,

неприятная музыка, хрипы, грохоты, скрипы,

(недовольные зрители, конечно, давно ушли бы,

кабы не щекотанье инстинкта глупого, основного).


Человек без всего и красавица без одежды,

в голой комнате, лёжа на голом полу, хохочут

(на своём языке герметичном автор, наверно, хочет

рассказать что-то личное, да вы не поймёте, невежды),

человек без надежды, будущего и цели

счастлив этой минутой близости с человеком,

словно что-то в чужом и таком совершенном теле

может стать на бессмысленные вопросы ответом.


Непонятной метафорой на стене чучело рыбы,

как живое, но дохлое, персонаж говорит: здоро́во

(недовольные зрители, конечно, давно ушли бы,

кабы не это самое, повторяемое снова и снова),

непонятными символами облака на обоях слоновьи,

режиссёр что-то хочет сказать, да кому интересно,

будто зрителю нужно что-то, кроме сцены с любовью,

он не ищет духовных глубин в оболочке телесной.


Человек-неудачник к потерям давно привычный,

принимает всё в этой жизни, как чрезвычайную тайну,

обнимаясь с прекрасной и незаслуженной добычей,

понимает, что в этом кино оказался случайно,

ни в каком другом она бы с ним не смотрелась

(все давно бы смотались, когда б не её изгибы),

он чего-то несёт и она смеётся, такая прелесть,

каждый зритель ревнует её к неприятному этому типу.


Оператор трясущимися руками, видать, с похмелья

трансфокатором наезжает на тело всё ближе, ближе,

("человек и красавица" прочитали бы зрители на афише,

если б только афиша существовала на самом деле),

выше облака на стене, выше облака в небе,

взявшись за руки, летят на манер Шагала,

сценаристка стакан со скотчем швыряет в гневе,

написала такую херню, жутко тогда зашибала.

     

Если рыба висит на стене, то в последнем акте

у героя нет выхода, как застрелиться из рыбы,

(впрочем, акта ни одного режиссёр не надыбал,

и конечно, поэтому провалилось кино в прокате),

если б зрители раньше времени не ушли бы,

то увидели бы, с объяснимым вполне раздраженьем,

вот сидит человек, как дурак, потирая ушибы,

будто с неба свалился, с таким на лице выраженьем.

    


три бодрые невесёлые песенки

      ***

ласковое солнышко
маленький прибой
день стоит как стёклышко
я брожу смурной

а тоска приблудная
тащится за мной
жалкая голодная
капает слюной

хочется нескладную
пнуть и убежать
будет шавкой бедною
на песке визжать

да куда же спрячешься
от неё такой
не пересобачишься
с сукою-тоской

так и ходим рядышком
воем да скулим
день прошёл и ладушки
живы днём одним

летнее мучение
жёлтая тоска
летоисчисление
от того денька


      ***

а как левая нога
на рысистые бега
захотела ускакать
да испужалася

а как правая нога
во росистые луга
побежала да и не-
доразбежалася

а как сердце во груди
погоди не береди
дай собраться разобраться
огород не городи

а как буйна голова
поутру не здорова
не гуди ты погоди ты
дай поправиться сперва

а как бедная душа
с похмела не хороша
ни чекушки ни полушки
за душою ни шиша


      ***

я не сплю и ты не спишь
у меня в квартире тишь
тишина за дверью

не с тобою я не сплю
никого я не люблю
никому не верю

а за мокрым за окном
за стеклянным полусном
свет стоит туманный

льётся ветерок во сне
в полоумной тишине
и дымок дурманный

у высоких у ворот
бродит чёрный колоброд
звякает ключами

не со мною ты не спишь
за окном летает мышь
и туман клочками
   


глоссолалия

  

...потому что теперь ты всего лишь слова о тебе,

без начала бессвязное и без конца бормотанье,

увязанье в словах, в молотьбе языка, городьбе

вавилонов пустых, языка, мотылька трепетанье,

глоссолалия, речи на птичьем твоём языке,

на току глухарином, толкующем о бестолковом,

о сыпучем песке, о летящем по ветру листке,  

стрекозином твоём, слюдяном ветерке мотыльковом,

на бессмысленном, на бессловесном таком сквозняке,

на трепещущем, тающем, в щелях забора свистящем,

на ничьём языке о такой леденящей тоске,

о глядящей сквозь окна покинутой на зиму дачи…

  


Некоторые сведения о двойниках

 

***
тебя видали на прошлой неделе
в каком-то дешёвом борделе в марселе
а где-то месяц назад говорят
стюардессу эль аля хватал за зад
а в прошлом годе выкинул номер
здоровый вроде а взял да помер

 

***
а ещё некий двойник
подворовывает твой ник
и выкладывает в фейсбуке
разные грязные штуки
а потом в незавидных стишках
признаётся в стыдных грешках

  

***
когда герой заходит в экзистенциальный тупик
оттуда к нему выходит трансцендентальный двойник
и сразу становится ясно как божий день
поскольку от двойника не отбрасывается тень
наверняка чудака на выходе из тупика
поджидает экзистенциальная тоска

 

***
нимфа прекрасная эхо любила красавца нарцисса
но безответной была девы несчастной любовь
лишь отраженьем своим в быстротечном ручье любовался
он в своего двойника был безнадёжно влюблён

  

***
в день избрания на этот высокий пост
мистер линкольн увидел в зеркале своё отражение
точнее два, почти в полный рост
и оба они повторяли его движения
почти одновременно хотя не совсем
один был немного бледнее другого
оттенков примерно на пять или семь

  

***
двойники ввп
не похожи на двойников
ивс, их делают из папье-
маше, а вовсе не из пеньков
деревянных, не из полков
оловянных, не на века,
а так, на пока
получаются двойники не вечные
почти человечные
милые такие пригожие
на оригинал непохожие

  

***
у всякого древнеегипетского чувака
был духовный двойник по имени “ка”
такая штуковина чрезвычайно удобная
для путешествия в жизнь загробную
а у нашего бездуховного простака
за душою ни двойника
ни духовника
ни фига
   
***
этот элвис был пошлым и жирным элвисом
под своим париком наверняка плешивым
с тенорком нагловато-фальшивым
в каждой пошлой и жирной ноте
он был схож со своим двойником
на трёхдолларовой банкноте
брошенной ему в коробку с мелочью
кроме прочего разного он умел ещё
энергично крутить жирным пелвисом
   
***
наташа любит николашу
хотя он даже не мужик
а некий бюст мироточивый
бедняжки мёртвого двойник
наташка милая наташка
забудь покойника забудь
ведь бюст приличествует дамам
а вот полковникам отнюдь

 

***
когда из венгерских болот возвращалось войско султана
некоторым солдатам посчастливилось увидать самого сулеймана
с белым надменным лицом он выглядел очень старым
шесть пажей бежали рядом с повозкой читая суры корана
это был не султан а его двойник по прибытии умерщвлённый
сам властелин преставился в сентябре перед взятием сцигетвара
он писал за пару часов до смерти в стихах умиротворённо
пускай всё ещё дымится труба этой жалкой хибары
большие походы ждут впереди грядут большие пожары

 

***
в кремле не настоящий путин
сидит нахохлившись как сыч
живёт в сибири старец фёдор
кузьмич

  

***
как он прекрасен её мужчина
в своей красивой фуражке
как эта форма ему к лицу
он расстёгивает и застёгивает кобуру
он её похлопывает и поглаживает
он любит свою кобуру
настоящий двойник ильича
прямо вылитый рамирес санчес
по кличке шакал
это всё не имеет значения
важно только что у него внутри
там внутри его кобуры
       
***
говорят что нобелевский лауреат арафат
был хвостат и рогат а ещё говорят
он был двойником парикмахера
цезаря пишкемахера
а больше в нём ничего
не было человеческого
отвратный был гад
убийца и психопат
нобелевский лауреат

 

***
а вот ещё хорошее слово рядовой
т.е. кто-то в своём ряду один из ряда
твоих двойников, он делает всё как надо
он выше тебя в иерархии видовой

 

***
там в зеркалах какой-то хрен с горы
свои тупые выкатил шары
ты в этих буркалах читаешь ужас
неужто с этой жуткой рожей ты
какие-то похожие черты
вдруг обнаружишь поднатужась

 

***
имя мао цзэдуна сейчас произносят не так почтительно
как раньше когда он был великим вождём и учителем
например устраивают конкурсы его двойников
в которых принимают участие даже особы
женского пола это надо отметить особо
но старые люди испытывают сожаление
что всё менее популярны конкурсы знатоков
его мудрого никому не нужного учения

 

***
ей снился трамп сияющий как феб
оранжевый как утреннее солнце
он благосклонно на неё взглянул
когда она калинку танцевала
тут лебедь чёрная меланья фуэтэ
хвостом своим нахально закрутила
и стало ясно то не трамп а трумп
о как она могла так обмануться


***
ты не тот за кого ты себя выдаёшь
вроде правильно ешь как положено пьёшь
хорошо говоришь улыбаешься тож
только все это ложь ты себя выдаёшь
тем что слишком похож
     

***
афоризмом я отмечусь в вечности
как мудрец восточный саади:
не суди о двойниках по внешности
лучше по наружности суди 

   


"Путешествуя налегке с блуждающими огнями..."


Путешествуя налегке с блуждающими огнями,

Ибрахим ибн Йакуб устало торопит коня,

не оглядывается, знает, за ним летят, догоняя,

два пылающих, испепеляющих огня,

человек просвещённый, он не верит в иблисов,

это просто две падшие, сгорающие звезды,

не бормочет заклятий, не пытается даже молиться,

в каменистой пустыне, кажется, и молитвы пусты,

это демоны ночи, в которых он также не верит,

это с падшими ангелами, низринутыми во тьму,

гонит ветер ночной, куда его гонит ветер,

Тот, кто знает ответы, не отвечает ему,

человек обречённый, друзья его предали, слуги

обокрали и тоже сбежали, в пустыне этой один,

он Тому, кто молчит, не приносит лишней докуки,

никому не покорный, сам себе господин,

едет мимо заброшенных капищ, в идолов грубых,

не плюёт, он не верит в приметы и всякое колдовство,

Ибрахим ибн Йакуб аль Йахуд, беглец из Кордубы,

не боится даже Того, кто гонит куда-то его,

Тот, кто всё отнимает, дарует тоску и свободу,

всадник спешивается, идёт навстречу огням,

знает, демонов тьмы не прогонят ангелы света,

Тот, кто не существует, напрасно его догонял.




"Красавица, тебе к лицу трюмо..."

   

Красавица, тебе к лицу трюмо,

кому с тобою оказаться рядом,

решает, видно, зеркало само,

всех отвергает с нелюбовным взглядом.

Никто тебя не знает так, как я

тебя не знаю, бесприкрасно ясно,

ты вся - стихия чистого вранья,

и, как искусство чистое, прекрасна.

Никто тебя не любит так, как ты,

любимое моё заболеванье,

тот самый гений чистой красоты

и совершенство самолюбованья.


Неотразимая, так странно, вдруг

увидеть будущее в омрачённой

поверхности, нецарственный испуг

там отразится, в амальгаме чёрной,

в том сумрачном, серебряном окне,

в его холодном, ледяном сверканьи

увидеть тонущую в глубине

зияющего зазеркалья.

     


на тему слова

       

           вдруг


это взрывное слово

словно молнии вздрог

испуганный грозового

простора внезапный вздох

так сотрясти основы

берётся ночной всполох

словно в степи ночного

путника взять врасплох


словно птица случайная

нечаянная из рук

вспышкой среди молчания

рвётся упругий звук

значение и звучание

встречаются в слове вдруг


             когда


когда проносятся составы

мимо станции когда

без остановки беспрестанно

пролетают поезда

когда возникнув ниоткуда

исчезая никуда

с безумным грохотом и гулом

как чугунная орда


когда вагонов череда

безостановочно туда

в чужие страны города

как одичалые стада

и пропадают без следа

когда когда когда когда

     


Важнейшим из искусств для нас является


    ***

 

Про цирк подумай допотопный,

где царствовал ещё Поддубный,

не меньшую, чем синема,

давал он пищу для ума.

 

Классической борьбой любуясь,

класс трудовой, не улыбаясь,

в сплетеньях прозревал борьбы

прообраз классовой судьбы.

 

В одно волнующее действо

сплетались гений и злодейство,

безумной доблести порыв

и хитрой подлости извив.

 

Антре, вольтиж, парад-алле,

и царство счастья на земле...

 

 

    ***

 

Пересмотри кино шестидесятых,

серьёзно-ироничный разговор,

романтиков сердечно-грубоватых

с наивными прагматиками спор,

 

где между поцелуями и твистом

любой конфликт, конечно, разрешим,

оно имело склонность к альпинистам

и прочим покорителям вершин,

 

решались там глобальные проблемы,

царил за кадром синхрофазотрон,

лирическую развивая тему,

поскрипывал тоскливо саксофон,

 

молчание, шаги по тротуару,

прощание, и тихо, под гитару...

 

 

    ***

 

Воздействие искусства таково,

что мы глядим на мир чужими снами,

не ведая, что происходит с нами,

пока над нами властно колдовство.

 

Ценители, мы в этом знаем толк,

мы посещали Глобус и Таганку,

оценивали голос и осанку

и монолог зубрили назубок.

 

Застылое смятение ума

метёт позёмкой мысли безысходной

и выдыхает пламя преисподней

безумия спасительная тьма.

 

Играй словами, не играй с огнём!

Куда ведёшь? Мы дальше не пойдём...




Ars poetica. Epistulae ad magistri


    ***

        Николаю Беляеву, основателю и руководителю  

        литобъединения “Арс” при Казанском Университете

 

А всё ж, какая вывеска пристойней,

ни швец, ни жрец, над лавочкой твоей?

Ты схож, скорей, с сапожником запойным,

какие песни? полон рот гвоздей.

 

Есть две равновеликие природы,

два разных взгляда: долу и горе,

привязанность к земле, и страсть к полёту,

работы власть, и преданность игре.

 

И как же быть с одной из категорий

метафизического словаря?

Душа, слепая в радости и горе,

бредет, плутая без поводыря.

 

Стучать, тачать, всё на свою колодку.

А вдохновенье... что ж, оно ж не водка...

 

 

    ***

        Марку Зарецкому, основателю и руководителю 

        литобъединения при музее Горького в Казани


Читающих мало, а пишущих тыщи,

ну кто их услышит? надежды питают...

Нормальные люди стихов не пишут,

нормальные люди стихов не читают.

 

Ведь это не сладкие жвачки-тянучки,

скорей, что-то вроде верблюжьей колючки,

известно, такие пустыни есть,

где, кроме колючек, нечего есть.

 

Читатель стихов (не забыть о верблюде)

бредёт наугад, но откуда... куда?

Стихов не читают нормальные люди:

такая (не стоит труда) ерунда!

 

Чего они ищут недужной душой?

Слепого причастия тайны глухой...

 



Азбука

 

Ответ имеет ли, бог весть,

загадка мирозданья,

проста, как азбука, не счесть

все буквосочетанья.

 

Всё начинается с аза.

Аз есмь, и мир со мною,

он вглядывается в глаза,

пока их не закрою.

 

Что голос мой, и что я весь,

не разобравши толком,

невечность всю закончу здесь

на звуке я недолгом?

 

Я есть, но только здесь, а там

ни йоты я не стою?

за той чертою - ни черта,

ни ижицы с фитою?

 

Едва научишься читать,

и надо слепнуть вскоре?

Хотя бы слово разобрать

в рассыпанном наборе!

 

Вопросы вечные, бог весть,

имеют ли ответы

Не долетит оттуда весть,

с той стороны - на эту.




Письмена

   

Наверно, так безумный дешифровщик

этрусские читает письмена,

три слова разбирает и о прочих

догадывается, как будто сна

пытается истолковать источник,

который льётся, словно тишина

звенящая, глубин его проточных

непостижима тайна и темна.

 

Ты говоришь: постой, не пропадай,

кто, кроме нас, прочесть сумеет эти

слова, которых никому на свете...

и слышишь непонятное: прощай,

кого прощай, не исчезай, вернись

алхувайсера акилун аминс

 


Марево

   

Снится марево зыбкое, льётся, слепя,

кто-то дико и дивно глядит на тебя,

прямо в душу вперяя невидящий взгляд,

только перья на кончиках крыльев дрожат,

это коршун парит над обрывом крутым,

гипнотическим взглядом пронзая слепым,

помнишь, доктор вколол тебе барбитурат,

эти перья так страшно дрожат и дрожат,

всё стоит и стоит над душою, но вдруг

покачнётся и вычертит медленный круг,

и всё шире и шире, и следом за ним

улетает душа, превращается в дым

на мгновенье такой полноты, пустоты,

словно ты это всё и ничто и не ты



"Тупо на поезде едешь из норда какого-то веста..."

    

Тупо на поезде едешь из норда какого-то веста,

типа какую-то замысловатую хрень привезти,

чтобы приляпать её, драгоценную, вместо

штуки такой же другой, и не позже, допустим, шести,

самое крайнее, без девятнадцати двадцать,

выйти на станции главной, что ниоткуда видна,

там, в полусне или ближе, нельзя от него оторваться,

от бестолково-логичного, мутно-подробного сна,

стук-перестук, спотыкаясь на стыках, колеса

крутятся снокилометрами тусклой такой маеты,

вдруг, ниоткуда возьмись, выбегают весёлые сосны,

скачут столбы и сигают с обрыва мосты,

ветер полынный влетает в счастливое детство,

поезд и есть это счастье, гляди, уплывает весна,

вот и река, это сон про счастливое бегство,

летний полуденный ветер блаженного сна,  

там, над обрывом, огнём золотым облитые,

круто взмывая и вниз обрываясь с крутизн,

жарко горят, не сгорая, стрижи золотые,

жизнь это сон, это жизнь, это сон, это жизнь.

   


Баллада о стареющем герое

 

Мы его обречём на старость,
скажем, Фаустом наречём,
пусть герой чёрт-те что листает
и мечтает о чёрт-те чём,
сей же час ревизор Главпосле,
дух неверия, так сказать,
возникает с проверкой, послан
бухгалтерию увязать.

Дебит-кредит и шито-крыто,
дух сердито пером скрипит,
преступленье века раскрыто,
недостача и дефицит,
нехорошее сальдо-бульдо
между тем, что хотел и смел,
предавался скуке и блуду,
речь лукава, голос несмел.

Оттого что, чёрт его знает,
сколько времени, без затей,
ни черта не писал, черкая,
на полях рисуя чертей,
этой самой ночной порою
на него нападает стих
и является дух герою,
и даёт молодцу под дых.

Ишь чего захотел, свободы,
одиночество получи,
позапрошлые беды-заботы
перелистывая в ночи,
ты давно растерял беспечно
всё добро своё, зло своё,
время делит на бесконечность
и на ноль умножает всё.

Недостача, так недостача,
отвечает герой ему,
неизвестно кому, удача
не ночует в пустом дому,
но с тех пор, как стены и крышу
жадным временем унесло,
стало видно кругом и слышно,
стало холодно и светло.

Стало вовремя и не поздно,
стало времени до черта,
чтоб на море глядеть и звёзды,
начинать с пустого листа,
приносить чистоте пустыни
аскетические дары,
из абсурдных пятен и линий
созидать и рушить миры.
   
Или, может быть, с ней, пропавшей
и почти позабытой, он
разговаривает, застрявший
между не настоящих времён:
эти ночи всего лишь вехи
на пути, ты скажи, куда,
не грусти, meine liebe Gretchen,
скоро свидимся никогда.

 


кругом стояли времена и нравы

    

кругом стояли времена и нравы

бутылочного мутного стекла

впадая влево выпадая вправо

река времён тем временем текла


там было солнечно и днём и ночью

ещё никто оттуда не сбежал

толпились долболюбы в средоточье

столбы и надолбы по рубежам


там на стеклянных полках деревянных

стояли оловянные полки

дозорных наших злобных здоровенных

позорные боялись слабаки


родная наливала деткам водки

чужая тётка столько не нальёт

и мы глушили горькую в три глотки

и били в бубен и лупили влёт


экскурсии водила в кремлеторий

у красной у кирпичной у стены

издалека тоскуют по которой

пропащие блудливые сыны


столичных гнёзд рубиновые гвозди

вонзались в заскорузлые зрачки

и все росли солёные как грузди

ядрёные как скользкие сморчки


когда по колобродью-конотопью

одной шестой поверхности сухой

по криворожью да по голожопью

шатался ветер как мужик бухой


где посреди шести бескрайних соток

торчал нужник с оторванной доской

там обретал хозяин и работник

обещанные волю и покой


зачем ты нам показывала кукиш

и куксилась при виде скучных рож

мы знали что любви такой не купишь

не накось выкусишь и не пропьёшь

   


К портрету

   

Не в Бога, так в пришельцев, или в этих,

которые рукой снимают боль,

нам верить хочется, что некто есть на свете,

кто нас мудрей, сильней, так верят дети

всесилью взрослых, знающих ответы

на все вопросы, и не оттого ль

известен всем в наш век непросвещённый

учёный, лишь немногим из коллег

теорией своею отвлечённой

понятный, между тем, оно знакомо,

лицо его, непосвящённому любому,

глядит с портрета старый человек,

учёный или, может быть, философ,

единую теорию свою

он так и не построит на краю

неведомого знания, вопросов

простых не задавая бытию,

нет одиночества полней, чем это:

увидеть то, что видно одному,

печальный старый человек с портрета

глядит во тьму, и не даёт ответа

природа, соразмерная уму. 

   


Жёлтая тварь

       

На какой-то пустынной дороге ночной,
ни домов, ни огней, ни попутных, ни встречных,
что за чёртова глушь, говорит, боже мой,
заблудившись в одной из ночей бесконечных,
жёлтый ветер неделю в бессонном мозгу
нёс песок и тоску, ветер юго-восточный,
чтоб я сдох, говорит, отчего не могу
продышаться от этой бессонницы тошной,
чтоб ты сдохла безумная жёлтая тварь,
скоро всё переменится, хочется верить,
что развеется душная пыльная хмарь,
начинается северо-западный ветер,
он приносит короткие злые дожди,
и надежду, и волю, и силу, и веру,
что изменится нечто, с ума не сходи,
подожди перемены проклятого ветра,
всё путём, говорит, ничего, наплевать,
надо бросить привычку дурацкую эту,
разговаривать с кем-то, кого не понять,
кто не слышит вопроса, не знает ответа.

  


Слон

   

Пильман в прошлой жизни был слоном

африканским, яростным и диким,

что порою просыпалось в нём,

и тогда он с топотом и криком

куролесил, буйствовал, чудил,

вёл себя для инженера странно,

пару дней на службу не ходил,

брал больничный, уходил в саванну.


Возвращался пасмурен и тих,

всё вокруг ему казалось мелким,

что он мог о странствиях своих

рассказать всем этим недомеркам,

если сам не помнил ни фига,

кроме чувств засушливых и жарких,

ярких мыслей, долгих, как река,

в облачных на синеве помарках.


Вспоминая звуки тишины,

светотьму вдыхая жизнью полной,

знал, что просыпаться у стены,

серой, как безумье, будет больно,

даже если б захотел, ни с кем

не сумел бы обменяться снами,

ведь слоны не говорят словами,

да и люди тоже, не совсем...




Там, в текучей воде

 

Мы ещё далеко, мы себе не видны,

мы ещё далеко на себя не похожи,

глухомании наши ещё не слышны,

по бескрайнему топаем пустопорожью.


Никогда-нибудь там, в никакой никогде

никому ничего, может быть, повезёт нам,

и научимся плавать в небесной воде,

за гори синим пламенем, за горизонтом.


Мы глядели в колодец, мы дули в трубу,

нас ещё не узнали ещё не забыли,

не послали в судьбу, не заспали в гробу,

не засыпали черною небылью-былью.


Я печальный сказал: это тёмный вокзал,

это страшный портал в неизвестность, на это

я брутальный себе возразил: нету сил

возражать, ну какие мы на хрен поэты.


Ты сказала: да нет, это громы побед

и доспехи героев, горящие ало,

нам откроется свет, мы услышим ответ,

ты другая сказала: нас тут не стояло.


Для чего дураку на коротком веку

всё, что было обещано, было и сплыло,

не ложилось в строку, это юность в соку,

не простилась, ушла, позабыла, простила.


Ты меня позвала, я проснулся во сне,

это сон, это явь, это где-то на кромке,

как в текучей воде, там на дне, в глубине

проявляешься, словно в замедленной съёмке.


Мы игру называли высокой тоской,

второпях рассчитавшись на пятый-десятый.

Это ясный покой, это свет над рекой,

в облаках догорает закат розоватый.


Ты уснула со мной на поляне лесной,

это юности вкус на губах земляничный.

Это берег пустой, это море зимой,

это цвета застиранной, мятой, больничной...




"вот увозят героя любимца народа красавца..."

     

вот увозят героя любимца народа красавца
грозные трубы ревут и рявкают гулкою медью
тьмой небеса набухают грузные тучи курчавятся
яростный ветер треплет листву обречённую смерти

восемь коней вороных увозят красу человечества
хульо трухильо дуранте слезами омытое тело
на орудийном лафете увозят в мрачную вечность
плачь природа рыдайте народы осиротелые

нежные девы стенают ангельскими голосами
руки заламывают безутешно прекрасные жёны
в чёрных попонах идут с плюмажами чёрными самыми
страшные чёрные кони в смерть саму запряжённые

мечут огромные громы и молнии злобные тучи
трубы от горя шатаясь ревут вразнобой furioso
бравые воины и многомудрые мужи идущие
скорбно-торжественным маршем скрыть не пытаются слёзы

ветер метёт задирая подолы траурных платьев
умер отец наш кричит сокрушаясь народ а наследник
новый красавец хранитель заветов столп демократии
с горестным видом шагает в первом ряду из последних

сил удерживаясь чтоб в ухмылке рот не раззявить
ну разверзайтесь уже отверзайтесь хляби небесные
сдох наконец окочурился хульо старый мерзавец
чёрные кони увозят героя в чёрную бездну

       


Скороговорки

Ворона Матрёна

корову Бурёну.

кормила дарёной

морковью варёной.


Сковородка, скороварка,

скалка, соковыжималка,

не на полке, не на горке,

все они - в скороговорке.


Каравелла “Каролина”

отплывала в Корнуолл,

там кривая королева

открывала карнавал.




логаэд строчный

 

от всех не скрывая

лирическую боль

он нервы срывая

трагическую роль

примеривал словно

слегка помятый плащ

в манере условной

приподнимая плач

над низменной жизнью

на высоту котурн

но этой репризой

не тронул нежных струн

не признан не понят

он вызвал только смех

чем громче застонет

тем меньше тронет всех

а критику грустно

он вызубрил давно

искусство безвкусно

когда кричит оно

уж эти мне чувства

которые сильны

безвкусно искусство

а слёзы солоны




Баллада о чудаке и рыбке

  

Вот сидит он, швыряет гальку

в неспокойное море это:

ёлки-палки, воды-то сколько,

ни конца и ни края нету!


Что-то дурня томит и гложет,

ни влюбиться, ни утопиться,

вообще ничего не может,

разве только пойти напиться.


Вот на волны глядит со страхом:

просто жуткое дело, братцы!

Был бы он хоть каким-то Бахом,

может, фугу бы на фиг сбацал.


Погружается он в пучину

мировой тоски и печали,

одолели его кручины,

тошнотворные укачали.


Был бы он, например, Петраркой  

или, наоборот, Роденом,

то сонет бы вдруг намаракал,

занялся бы ваяльным делом.


А кругом красота и пальмы,

да и девушки очень даже...

Прямо скажем, никто печально

не скучает в тоске на пляже.


Был бы олух Эйнштейном, скажем,

он открыл бы пару теорий,

а герою баллады нашей,

что ж, залиться портвейном с горя?


Кто бы ни был за жабры схвачен,

разве даром он их топорщил?

А ведь всё могло быть иначе,

как, возможно, и было, впрочем.


Вот, допустим, случилось чудо,

золотая рыбка дорада

говорит ему: дело худо,

может, чуда тебе и надо?


Погляди, вот лежит Марина,

в ней найди глубину и тайну.

В жизни все дары беспричинны,

незаслуженны и случайны.


Да займись ты хоть чем, зануда,

хоть любовным с красоткой блудом,

там, глядишь, повезёт, наяда

разрешится нежданным чудом.


Ведь не зря же природой-мамкой

одарён и любой и каждый

этой вот половой обманкой

где-то рядом с духовной жаждой.


Вот сидит он и поминутно

в сине море швыряет гальку.

И не жалко минуты чу́дной,

и чудно́, что ничуть не жалко.


Что поделаешь, та же скука  

чудака обуяла вскоре.

Нет, не созданы друг для друга

добрый малый и злое море.


Вот он в воду заходит робко,

вот он плещется там, где мелко...

Ах ты рыбка, чёртова рыбка,

от тебя никакого толка!

  


"Облака бредут унылым караваном..."

    

Облака бредут унылым караваном,

на спине лежит арабская луна,

будто ноги задрала перед султаном

минарета возбуждённого жена,

сквозь бредовую бредёт картину мира

караван галлюцинаций к миражу,

а ещё вам, дорогая Катерина,

драгоценная Матвеевна, скажу:

ничего тут нет душевного, родного,

не с кем выпить, по душам поговорить,

здешний бог не позволяет пить хмельного,

но дурного разрешает покурить,

турки перса бьют, арабы лупят турка,

впятером на одного, все молодцы,

по ночам они воруют друг у друга,

попрошайки и бесстыжие слепцы,

возбуждается народ базарной сплетней,

у менялы под халатом спрятан нож,

верят новости любой, чем несусветней,

тем вернее, ну и как тут не соврёшь,

все восточные песочные поделки

пахнут потом, и помётом, и тоской,

а в раю героя ждут жратва и целки,

и роскошные одежды, и покой,

здесь, конечно, ни берёзок, ни осинок,

ни осинок, ни берёзок, ни шиша,

миражей зато до жопы тут красивых,

до хрена недорогого гашиша.




мотылёк


бьётся бьётся мотылёк
о стекло горячей лампы
ты сидишь у самой рампы
опершись на локоток
а по сцене потрясённой
бьётся дробный топоток
ты глядишь заворожённо
с сигареткою в руке
бьётся жилка на виске
эта сцена эта сценка
деревенского фламенко
крики блики топот ног
голову тебе вскружила
бьётся бедный мотылёк
так тебя заворожила
словно ты одна из них
юбки шали кастаньеты
истлевает сигарета
не коснувшись губ твоих
гитарист терзает струны
рвётся хриплый голосок
девы бледной ведьмы юной
бедный бедный мотылёк

   


"Еле слышные звуки жалобные в ночи..."


Еле слышные звуки жалобные в ночи,

это звери ночные воют, а может плачут,

прошепчи: замолчите, не топай ногой, не кричи,

и они затихнут, они ничего не значат,

это только огни, блуждающие огни,

где-то там далеко таинственные мерцают,

не гони их рукою, просто мгновенье сморгни,

и они улетят, погаснут, они растают,

это страх, он стоит за спиной в кустах,

не оглядывайся, ни ветвей, ни листьев не трогай,

это просто не здесь, это где-то в других мирах,

там, где маленький, испуганный, одинокий

просыпаешься оттого что кто-то рядом вздохнул,

кто-то шумный вспорхнул с потревоженных ветром веток,

это ветер холодный вдруг занавеской взмахнул,

распахнул окно из мира другого в этот.



"Июньское солнце лениво..."

Июньское солнце лениво катилось дорожкой своей,

коровы хвостами сонливо хлестали настырных слепней,

в заливе вода застоялась, прогрелась до самого дна,

в садке ничего не плескалось, напрасно бросалась блесна,

блестевшая жаркой латунью, да нет, не бывает чудес,

никто не рыбачит в июне на спиннинг, особенно здесь,

а мальчик забрасывал леску, трещоткой тугой стрекотал,

как вдруг, изогнувшийся резко, рванулся из рук и пропал

бамбуковый спиннинг из виду, мгновенье одно, и рыбак

растерянно пялится в воду, не может поверить никак

в ужасную эту потерю, в непойманный этот улов,

на слово никто не поверит, не знает он правильных слов:

увидел всего на мгновенье чудовищный хвост и плавник,

как будто ему откровенье явилось, открылось на миг,

чудес не бывает, но чудо случилось, свидетель тому,

он знает, нельзя почему-то о нём рассказать никому,

чудес не бывает случайных, о чём они могут сказать,

о страшных, наверное, тайнах, которых нельзя разгадать?





За стеной

     

Юный поэт разговаривает сам с собою

в бедном, закапанном мелким дождиком саду,

легче всего дышится под водою,

пишется в октябре, зачёркивается, в аду,

слышится девичий смех, мерещится птичий,

плещется ангельский за высокой стеной,

там, за больничной, за кроваво-кирпичной,

сад озарённый, сад пресветлый, земной,

тёмный огонь незаметно горит, не жарко,

сумерками пожирается захолустный мир,

кроме неё одной никого не жалко,

тёмные воды хлещут из чёрных дыр,

грубый дворник сгребает широкой лопатой

мёртвые листья у погребальной стены,

в серых больничных стылых сырых палатах,

тени сползаются, собираются силы тьмы,

страшный доктор с немигающим взглядом

в раме окна, сквозь капли дождя на окне,

хищно приглядывает за психами и листопадом,

мальчик плачет опять, прижимаясь к стене,

вслушиваясь в тишину другого, светлого сада,

где она разговаривала с ангелами, когда

там, за резною, за сквозною оградой,

свет стоял, как стоит в хрустале вода...




скучно братцы

                  и мёртвые губы шепнули грена
                     
скучно братцы
не пить так драться
не спать так жрать
куда б сорваться
да наиграться
своё урвать


айда в гренаду
бери гранату
врага найдём
он дышит смрадом
плюётся ядом
и жжёт огнём


всего хватало
да всё достало
беги хватай
а если мало
давай хлебало
не разевай


война такая
она слепая
тупая тварь
ничо не злая
она святая
и не базарь


покуда живы
хватай поживу
да когти рви
помрём красиво
и в хвост и в гриву
и по любви


давай в гренаду
не за награду
а на хрена
убили гады
айда до аду
адьос грена


Водою по воде

   

Приснится, что не спишь и слышишь стук

колёс, лежишь с закрытыми глазами,

глядишь на промельки огней, и вдруг

платформа станционная с часами,

фонарь, качающийся света круг,


всегда одно и то же в разных снах,

куда-то едешь поездом, с какой-то

неясной целью, время на часах,

остановилось, время дня и года

одно и то же в разных временах,


выходишь на платформу, опоздал,

дождь и тоска, и сумерки, и холод,

пустой, глухой, заброшенный вокзал,

забытый, будто незнакомый город,

где никогда никто тебя не ждал,


не сущее, не будущее, не

случившееся время дня и ночи,

в зачем-то повторяющемся сне,

где некого спросить: чего ты хочешь,

и некому сказать: вернись ко мне,


с копеечною мелочью в горсти

стоишь на остановке у вокзала,

здесь был трамвай, разобраны пути,

ходил троллейбус, проводов не стало,

домой придётся под дождём идти,


периферийным зрением в дожде

увидеть хочешь силуэт знакомый,

боишься оглянуться: там, нигде,

ни женщины, ни города, ни дома,

и только дождь, водою по воде...




говорил он ясно

       Н. Б.

 

говорил он: с богом

тем кто мимо трюхал

не спешил к успеху

тихо топал пёхом


говорил ни пуха

тем кто лихо ехал

это всё не к спеху

говорил он тихо


говорил он ясно

рано или поздно

всё успеем в жизни


по дороге грязной

надо топать честно

говорил он грустно  




Песенка по мотивам известной пьесы

А дело, в сущности, не в том,

что был он зверем сущим,

хотя, конечно, был скотом,

притом кровососущим,

совсем не в том, что кровь людей

рекою проливал злодей,


не в том, что без суда судил

и правил не по праву,

хотя он с правдою блудил

и обесчестил славу,

совсем не в том, что он, дракон,

собою воплощал закон,


не в том, что гений всех времён

был инфернальным гадом,

хотя, конечно, порождён

средневековым адом,

совсем не вы том, что гений зла

творил безумные дела,


а в том, что не было его,

то было наважденье

ведь это злое божество

лишь бреда порожденье,

мы сами натворили бед,

когда боготворили бред.


А что дракон? зовут - придёт,

закон драконовский введёт.




Две дороги

Одна - как будто шпагой

отчеркнута черта

дуэльным забиякой:

сходитесь, господа!


Другая - накарябал

похмельный писарёк

в прошении кудрявом

корявый вензелёк.


Мой робкий, не торопко

ты выбираешь путь:

а может, третья тропка

найдётся где-нибудь?


Мой птенчик, это бредни,

есть только две стези,

не первый, не последний

прошепчешь: пронеси!


Да будь я хоть буддистом,

Его бы умолял,

чтоб на пути тернистом

детей не оставлял.


Между костром и дыбой

их оставлять нельзя,

не всем по силам выбор

и крестная стезя.  


Твой сын страдал безвинно,

неласковый Отец!

Хотя б во имя Сына

просил бы, наконец:


за тех, кто сил до срока

не ведает своих,

не раздвои дорогу

сих малых, слабых сих!




никому

итак ему признающемуся в чём ни попадя

в частности в нелюбви к соседям и коллективам

соседей по месту и времени пропади они пропадом

не обращающемуся ни к кому с инвективами


даже и к лжесвидетелям его присутствия

в мире по его выражению невменяемом

им самим так называемым автором обвиняемом

в абсолютном и безнадежном бесчувствии


итак обвиняемому в чёрт его знает чём автору

о котором высокому суду ничего не известно

кроме того что он не обязуется говорить правду

и только правду и ничего кроме правды неинтересной


никому на свете не подтверждаемой никакими уликами

неопровержимыми то есть не опровергаемыми

никем ни мыслителями древности ни равновеликими

любого бессмысленного разбирательства фигурантами


итак ему не умеющему общаться с другими человеками

про таких ещё говорят больной и не лечится

почему-то хочется обратиться ко всему человечеству

видимо больше ему обращаться не к кому




Метель

    Кружилась долго мутная метель

           О.М.


Всё оттого, что ты из тех широт,

где снег метёт в лицо, за шиворот

швыряет злобно ледяное крошево,


когда, проламываясь сквозь пургу,

бежишь, оскальзываясь на бегу,

припоминая кой-чего хорошего


из бодуэновского словаря,

из декабря летишь, из января

в февральскую метель, с утра и до ночи


слепящую, сводящую с ума,

кружащую с темна и до темна,

свистящую сквозь тишину разбойничью,


когда и в самом солнечном краю

несёшь пургу беспутную свою,

метущую позёмкой неотвязною,


красавице туземной расскажи

про смутные метания души

и про глубины духа непролазные,


она плечами смуглыми пожмёт,

всё оттого, что ты из тех широт,

где крутит и метёт, и тьма кромешная,


где тот самолюбивый пешеход,

кляня судьбу, в тугую тьму бредёт,

как будто в тишину идёт нездешнюю...





Волк


      Доброй памяти недоброго человека

                по кличке Калмык


Похоже, страшный человек, и даже челюсть

его опасную натуру выдаёт,

и взгляд из-под тяжёлых век, как будто целясь,

всё время ждёт, что кто-то глаз не отведёт.


В нём что-то есть, на первый взгляд, как будто волчье,

и на второй… и трудно взгляда не отвесть,

когда глаза его горят в упор… а впрочем,

как будто что-то человеческое есть.


Он не злодей, не психопат, но нервы, нервы…

нетерпелив, гневлив, ревнив, самолюбив,

ужасно противоречив, заплачет первый,

в припадке ярости кого-нибудь убив.


Жалеть его? ни боже мой, себе дороже,

за это можно и по роже схлопотать,

он не в ладу с самим собой, а кто поможет

ему с собою, ненавистным, совладать?


Какая к чёрту доброта, легко быть добрым,

когда живёшь среди людей, а не волков,

он смолоду попал туда, где бьют по рёбрам

того, кто слаб, и сам ударить не готов.


И кажется на первый взгляд… верней, казался,

хотя немного я тогда увидеть смог,

он много лет тому назад мне повстречался,

когда я в помощи нуждался... и помог.


За что, не знаю до сих пор, щенка слепого

волк одинокий пожалел тогда и спас.

Я взгляда волчьего, тяжёлого такого,

не смог бы выдержать, наверно, и сейчас...






порошки и пирожок

1

поговорим о вкусе жизни

а муху дохлую в борще

давайте вспоминать не будем

вапще


2

хотите милая альбина

я покажу вам тадж-махал

сказал медведьев и услышал

нахал


3

есть друг горацио немало

как утверждает мвд

такого что оно не тонет

в воде


4

скажите дамы и гражданки

вы отдались бы депардьё

ну прям не знам чего ответить

mon dieu


5

вот например нигде не тонет

хотя оно совсем не мяч

don’t cry be quiet little tania

don’t tuch


6

одна мою терзала душу

другая истязала плоть

а ты любила ахинею

пороть


7

хоть полностью арабы режьте

хоть обрезайте равы чуть

надежды мало стариною

тряхнуть


8

зачем вы любите красивых

у них не то что у меня

непостоянная такая

фигня


9

одна рыбачка как-то в мае

в июне так в июле сяк

а с августа и до апреля

никак


10

в кремле не настоящий путин

сидит нахохлившись как сыч

живёт в сибири старец фёдор

кузьмич


11

вот например собака лает

и сразу караван идёт

а дрыхнет или сдохла нао

борот


12

конечно прыгать с самолёта

немного страшно в первый раз

особенно без парашюта

опас


13

посмотришь семо и овамо

ну то есть глянь туды-сюды

куда ни плюнь везде обамы

следы


14

вопросы русские что делать

кто виноват куда бежим

где очередь насколько строгий

режим


15

мы кузнецы и дух наш молод

кондратий нам поёт смеясь

потом как вдарит со всей дури

куясь


16

сказала ангелина курвиц

стояла нежная весна

когда в моё вошли вы сердце

гурьбою в грязных сапогах




"Луна висит над подворотней..."

Луна висит над подворотней

кривая, с флюсом на щеке,

под ней осенний мир холодный

лежит в сиротской нищете,


собаки лают, человеки

собачатся, дитя в окно

сквозь полусомкнутые веки

глядит на жёлтое пятно


и в полусне полумечтает

вдвоём с недоброю луной,

мечтать и спать ему мешают

дурные крики за стеной,


летят куда-то клочья дыма,

дома, заборы, косогор,

за ним продрогший, нелюдимый,

насквозь простуженный простор,


и всё стихает, засыпает,

песком засыпаны глаза,

луна за облако вползает,

сползает по щеке слеза,


нет ничего страшнее двери

закрытой, там стоят и ждут

не люди, может быть, не звери,

а эти, что в ночи живут,


беззвучно вылезают корни,

бесшумно падает листва,

и копошатся в луже чёрной

невидимые существа,


ни шороха из тьмы не слышно,

ни шёпота из пустоты,

большие птицы неподвижно

глядят сквозь голые кусты.




"В этом кино, как в таинственном и мучительном сне..."

В этом кино, как в таинственном и мучительном сне,

окна беззвучно хлопают, мелкими брызгами стёкла

медленно падают, расползаются трещины по стене,

разлетаются птицы по шторам китайского шёлка,

тают босые влажные следы на дощатом полу,

в комнате никого, ни за столом, ни в кресле,

тени, таившиеся в дальнем тёмном углу,

тягостно снившиеся, наконец исчезли,

близорукая, ты не видишь меня,

дальнозоркий, я в тебе не читаю,

я не твой уже, а ты не моя,

навсегда чужой, и навек чужая,

и во тьме ночной, и при свете дня

я не твой а ты не моя, родная,

яблоки на столе, стакан с багровым вином,

струганых досок сосновый смолистый запах,

осень на даче, пасмурно за окном,

время дождей внезапных...





никуда

для чего герой

собираясь в путь

хочет взять с собой

чёрт-те-что-нибудь


чёрт-те-что-ни-есть

он не знает сам

ничего что здесь

из того что там


никуда свернуть

навсегда вперёд

путь героя жуть

и тоска берёт


ей же несть конца

и начала несть

не пошлёшь гонца

не получишь весть


ну давай бывай

не скули не злись

не боись давай

уплывай улисс




Из восьмидесятых

  Околоточный - околачивающемуся


Напрасно вы, юноша бледный со взором,

болтаетесь рядом с дырявым забором,

поскольку не стоит глядеть равнодушно

на дыры, а нужно всегда под рукою

иметь молоток и гвоздей, сколько нужно,

и если гуляешь, неплохо с доскою

гулять, и на случай такой специальный

желательно знать телефон чрезвычайной

конторы, готовой к забитию щелки…


А в прежнее время забили бы гвозди

в упорные наглые ваши гляделки,

кому говорят по-хорошему, бросьте,

кто вам разрешил подходить с гвоздодёром

к священным великой державы заборам,

которым, чудовищно-неблагодарный,

вы жизнью обязаны элементарной...

 


  Групповуха

               

Нелегко убеждать человека отдельного,

хоть на голову стань, хучь портки скидавай,

а когда то же самое смело проделаешь,

на трибуну взобравшись, тогда и давай,

убеждай, чтобы мог испытать наслаждение

соучастник, впадая в пассивную связь

с коллективом родным, в групповом наваждении,

возбуждаясь от голых, как задница, фраз.



  Недовинченный


Надоело быть винтиком винтику,

может, шпунтиком стать возмечтал,

хорошо б конструктивную критику

наводить на систему он стал,

так ведь нет, стал кому-то поддакивать,

кто и вовсе с катушек готов…


Кто же против, и гайки подтягивать,

и подкрашивать, всех-то делов,

а ему: положите, да выньте-ка,

то да сё, и не хуже, чем там…


Огорчает разболтанность винтика,

причиняет обиду болтам,

что кумекают в разных там этиках,

и умеют бороться со злом:

гвозди б делать из винтиков этаких,

да по шляпкам лупить молотком!



  Чужой


Такой чужой, родные звуки

ты понимаешь ли, башкой

мотая, будто с похмелюги

крутой попал в театр Большой,


где гастролировал другой,

чужой, как ты, театр Кабуки,

какие причиняешь муки,

не понимаешь, дорогой,


как сто не нашенских рублей

одной бумажкой в уголочке

загашника, ну хоть убей,


чужого, будто камень в почке,

ты нам вот так, а мы тебе

родные, как селёдки в бочке.



  Факт биографии


Я видел сон

мне снился стадион

где в креслах сидя пробегали дяди

причем они сидели не на том

на чём ты думаешь а на зарплате


По кругу

друг за другом

они бежали цугом

и это был как видно марафон

поскольку слишком долго снился сон


И кстати

результатов в смысле смысла

я так и не увидел в результате

поэтому наверное и смылся

из сна который слишком скучно снился


На фотографии

тот сон запечатлён

хотя и не цветной но групповой

и в книжке трудовой он воплощён

печатью круглою вот брат какой факт биографии





"Недоброе тяжёлое вино..."

Недоброе тяжёлое вино

не ты ли разливаешь за здоровье

того, кто взгляд бросает на пятно

на скатерти, и не твоей ли кровью

запачкана она, когда не ты

сжимаешь в кулаке своём осколки

бокала драгоценного, то кто

отводит бегающий взгляд, нисколько

не больно, повторяешь, пустяки,

совсем не ты, но только то, пустое,

что стиснуто в тебе, как в кулаке,

и всё давно прошло уже, не стоит,

конечно же не ты, но эта резь,

которую ты называешь болью,

и что с того, что будет всякий раз,

кому возглавить всякое застолье,

где все друг друга поедом едят,

а это кто, приблудный, как собака,

как будто здесь пристроиться дадут,

пускай не во главе, хотя бы сбоку

стола, хватающий украдкой то,

чем давится, как костью ненавистной,

кто он тебе, Авессалом, никто,

он и себе покуда неизвестный...





Злая музыка

Истукан отверзает вежды (тупо смотрит сквозь щелки век),

у него в постели Надежда (и абстракция, и человек),

с ней весь вечер он куролесил, духарился и возбухал,

был прекрасен собою, весел, остроумен, “ха-ха нахал”,

этой ночи детали слабо вспоминаются, сквозь туман,

лейтенанты, грузины, бабы, стены красные, ресторан,

нагло скалится подавала, подавалка топырит зад,

тянет затхлостью из подвала, звон посуды, сожжений чад,

тамада, его голос грозный: время кончилось, не проси

продолжения, поздно, поздно, наш герой говорит: мерси,

извиняюсь, мне это надо? я для вечности слишком стар,

что касается вашего ада, это просто пиар-нуар,

персонаж говорит: любезный, что за лажа, нельзя ли без

этих ваших словес про бездны, ну, короче, мне скучно, бес,

почему-то Полёт валькирий, эсэссэра покойного гимн,

Марш Радецкого, три-четыре, ты уже не будешь другим,

всё, что было, уже случилось, отвори, говорилось, кровь,

милой рифмою заключилось, слышь, Любовь, отвари морковь,

почему-то портрет Модеста над роялем, в такой дыре,

злая музыка, presto, presto, просто Ночь на Лысой горе,

ну расслабился, ну не чуждо человеческое ничо,

то ли Вера, то ли Надежда, он трясёт её за плечо:

для того ли для песнотворца черти дули в свою дуду,

чтоб канканом, con tutta forza, разрешился Орфей в аду...




Анестезия

Когда безбожно пациента взрезали,

незнамо где была его душа,

потом она, блаженная, нетрезвая,

полуслепая, медленно дыша

в нездешних водах с проблесками, бликами,

с наплывами потусторонней тьмы,

полуспала, и глыбами безликими

со дна всплывали белые сомы,

полуглухая, наполняясь вздохами

протяжными и шёпотом пустот,

ещё почти неслышными всполохами,

ждала, что к изголовью подойдёт

сестра анестезия, дева бледная,

танатоса и гипноса сестра,

и тайною поделится последнею,

куда отсюда и когда пора,

душа ещё спала, и полумёртвая,

звала из полусмерти-полусна,

но возвращалась в тело распростёртое

живая боль, светла и холодна…




"Все умственные грязные болезни..."

Все умственные грязные болезни,

в которые впадал безумный век,

с него как струпья мерзкие облезли,

чтоб не чесался бедный человек.

 

И новый век уже идёт в аптеку,

от головы взять снадобий простых,

и бьёт под дых простому человеку:

в здоровом теле здоровенный дых.

 

Он говорит: ну что, мои дурашки,

курили вы и пили тазепам,

смирительные вам к лицу рубашки,

чтобы себя не били по мордам.

 

Не лучше ли тишком сидеть в очочках,

задачку интересную решать,

на скрипочке пиликать в уголочке,

не гадить, не ругаться, вашу мать.

 

И прописав полезные лекарства,

которых прошлый век не искурил,

он говорит: не надо увлекаться,

не то до ангельских допьётесь крыл.

 

И залетите нахер в эмпиреи,

на свято место набежит табун

тупых и злобных варваров, скорее,

чем, нежным вам, настанет карачун.

 

Потом пройдут нестройно и не в ногу

и тёмные, и средние века,

и неуча научат понемногу,

и просветят маленько дурака.

 

Тут напоют акыны и рапсоды,

они всегда и всюду тут как тут

о страшных подлостях чужих народов,

о ваших дивных доблестях споют.

 

И всё опять наладится повсюду,

придут проказа, сифилис, чума,

резвитесь, детки, не пришла покуда

пора срамных болезней от ума.

 

Найдётся тот, кто скажет ̶п̶р̶я̶м̶о̶ криво:

куда идти, какие песни петь,

что правильно и что несправедливо,

и сколько можно это всё терпеть!

 

Вперёд от повседневности постылой

вас поведёт к победам за собой,

и станет вновь материальной силой

идея, овладевшая толпой.

 

Историю творит ̶л̶ю̶б̶о̶й̶ не всякий

̶г̶е̶р̶о̶й̶ громила с острой железякой,

но ̶и̶н̶о̶г̶д̶а̶ всегда её творит

который ̶г̶р̶о̶м̶к̶о̶ складно говорит.

 



Буду я в тебя впадать, как в детство


В детстве посещал я садик детский, в каковом сказала тётя мне,
что живу не где-то, а в советской социалистической стране,
а потом пошёл я в октябрёнки, настоящий ленинский внучок,
на сердце носил, на рубашонке, с кучерявым дедушкой значок,
а потом я пионерским шагом в пионерском лагере ходил,
а потом под комсомольским стягом взносы комсомольские платил,
а потом в колоннах демонстрантов транспаранты красные таскал,
просыпался я под бой курантов и с державным гимном засыпал.

Я другой такой страны не знаю, я другой не знаю никакой,
если скажешь, родина родная: уходи, - то на меня рукой
не махни, прощаясь, при советстве всем своём, не знаю, почему
должен я, ходивший строем в детстве, веривший с младенчества в комму-
низменные призраки, отчизна, от такой страны идти к другой,
я тебя люблю за дешевизну жизни, как нигде недорогой,
я ценю тебя за социально-защищённый от врагов барак,
за идейно-чистый за морально-безупречный, правильный бардак.

Если нам не по пути, обратно, как на ленте, пущенной назад,
я уйду, ты не пойми превратно, всё у нас с тобой пойдёт на лад,
из сегодняшней свободы-стужи индивиду-али-стической
вспоминая, как о тёплой луже, с отвращением, или с тоской,
буду я в тебя впадать, как в детство, в то первоначальное своё
социалистичество-советство, где моё теряется и всё...

    


"Мальчик с палкой в руке, так, на всякий случай..."

Мальчик с палкой в руке, так, на всякий случай,

мало ли какой повстречается страшный враг,

пробирается сквозь кустарник колючий

вдоль ручья, убегающего в тёмный овраг,

до чего же весело самому себе отдавать команды:

налево-направо, стой, на месте, раз-два,

под камнями живут сколопендры и саламандры,

до чего же здорово кричать жутковатые эти слова,

хорошо, что взял перочинный ножик и спички,

компаса, жалко, нету, он понимает вдруг,

что давно не слышал пригородной электрички

далёкий, такой приятный глухой перестук,

сам себе говорит: не страшно, три километра,

даже если четыре, подумаешь, пять,

надо только понять, саламандры и сколопендры,

налево-направо, в какую сторону бежать,

конечно, герою, вооружённому мечом волшебным,

никакие чудища в диком лесу не страшны,

он идёт и стучит по камням и стволам замшелым,

по репьям и кустам, цепляющимся за штаны,

из темноты глухого таинственного оврага

доносится тихий шорох и тонкий звон,

пахнет затхлою прелью и тянет влагой,

кажется, кто-то смотрит со всех сторон...






ничей

...как этот никакой ручей,

невзрачный, заурядный,

собою полный и ничей,

прозрачный и прохладный,


что низачем и ни о чём,

как этот свет холодный,

сквозь редколесье над ручьём

струящийся, бесплотный,


как этот мимолётный дождь,

что никого не ради,

как быстро стынущая дрожь

на потемневшей глади,


как эти капельки дождя,

на листьях серебристых,

что и в отсутствие тебя

останутся на листьях...





"Он стоит в тени практически без движения..."

Он стоит в тени практически без движения,

и она только догадывается, что он там, в тени,

это какое-то странное, тёмное наваждение,

боже, они в саду совершенно одни,

уже полчаса, как сбежала из душной гостиной,

не было сил выслушивать, словно бы сквозь туман,

весь этот вздор, совершенно невыносимый,

который бедная, глупая, смешная maman

говорила своим таким специальным голосом,

а он ничего, кроме банальностей не сказал,

наверное, каждая женщина кажется себе голой

под его насмешливым взглядом, какой-то скандал,

наверняка непристойный, даже и отвратительный,

связан с этим страшным человеком в тени,

время тянется так безумно томительно,

чего ты боишься, она говорит себе, шагни

в эту жуткую тень, в ужасные эти объятия

со слабым запахом виски и дорогих сигар,

она сжимает колени и одёргивает платье,

чувствуя, как приливает стыдный и сладкий жар,

вспоминая, как бежала и, за угол дома

свернув, оказалась в этих объятиях вдруг,

её спине и бедру, как ожог, знакомо

прикосновенье порочное этих холодных рук,

там, в тени, разумеется, никто не таится,

и когда она внезапно шагнула в кусты,

оттуда выпорхнула какая-то шумная птица,

может быть, это были страхи её, мечты,

и потом, через много лет, вспоминая

всех своих знаменитых и прекрасных мужчин,

она призналась глухой сиделке, вздыхая:

ни один не сравнился с ним, ни один!




четырехстопный

жизнь моя четырехстопный

дробно-топотный хорей

бодро-потный расторопный

ну давай-давай скорей

 

делит на четыре части

круглый год как циферблат

лета с осенями мчатся

зимы с вёснами летят

 

день и вечер ночь и утро

как на привязи овца

без конца кружатся тупо

околачиваются

 

острый колышек вколочен

в центре этого кольца

а верёвка всё короче

всё наматывается

 



"Светало рано, он всю ночь не спал..."

Светало рано, он всю ночь не спал

и шёл, превозмогая боль, на море,

снимал протез и долго, долго плыл,

один во всём огромном чудном мире,

потом, раскинув руки, на песке

не думал ни о чём, дремал устало,

когда библейской мощи облака

упрятали свирепое светило,

приснилась боль, как чёрная река,

сжимающая грудь Лаокоона,

чудовищная, грызла берега,

обрушивала грузные колонны,

кружилась боль, привычная, как боль,

тупою карусельной тошнотою

живую рану разъедала соль,

он плыл и плыл, один, над пустотою...


"Слегка наигранное, чуть истерическое веселье..."

   

Слегка наигранное, чуть истерическое веселье

во время шторма, в последний вечер на корабле,

она говорит: дорогой, завтра будет похмелье,

он говорит:  это завтра, там, на твёрдой земле,

пьяный корабль шатается, музыканты нескладно

наяривают позапрошлогодний итальянский хит,

она говорит: потанцуем, он говорит: ну ладно,

принимая весёлый, глуповато-развязный вид,

очень они смешные, танцы во время бури,

замечательно разгоняют тупую скуку-тоску,

она не ревнует к этой грудастой дуре,

он не ревнует к тому накачанному дураку,

словно кегли, разлетаются от качки пары,

сразу слипаясь в новые сочетания фигур,

рыжую бестию обнимает красавец старый,

строгую даму тискает кудрявый амур,

на баритоне повисли две пожилые девы,

руководить вакханалией пытается дирижёр,

всё качается вверх и вниз, вправо-влево,

не получается, не кончается немой разговор,

она говорит: я устала, пойдём в каюту,

если захочешь, милый, сможем поговорить,

он говорит: вернусь через минуту,

не волнуйся, выйду на палубу покурить,

резко выламывается наружу, мгновенно

ветром, и ливнем, и качкой сбивает с ног,

вот значит так, он думает, вот ушиб колено,

вымок до нитки и до костей продрог,

капитан Ахав один со своим гарпуном

на своём вельботе стоит, глядит в океан,

буйным нравом мерится с океаном бурным,

неуравновешенный, безумный такой капитан,

разражается злобной дикой тирадой,

потому что уже ничего нельзя переиграть,

кулаком грозящий, бессмысленный, бесноватый,

пытается грохочущую стихию перекричать,

возвращается коридорами, музыка смолкла,

яростное чудовище еле слышно гремит,

одна в салоне, она говорит: ты мокрый,

ну разумеется, ты сухая, он говорит.

   


В диалогах пожилых аутистов

***

Стишки не просто так случаются,

не как собачки, воробьи

вот так стремительно встречаются

в скоропалительной любви,

как рифмы...


***

Мы умеем получать наслажденьице

в разных жанрах художественных свистов,

в диалогах пожилых аутистов,

в философских трактатах младенцев,

потому что мы такие утончённые.


***

Замысел пьесы неясен, и плохо

роли прописаны, вялы характеры,

да и сюжет не подарок, ей-богу,

что-то неладно со вкусом у автора

наших комедий божественных.


***

Уже не больно, равнодушно

молчание, и всё равно,

что говорить, слова послушны,

как дауны, все на одно

лицо.


***

Старый мудак

по ночам занимается

постмодернизмом

много курит и пьёт

долго думает мысль


***

А вы из -за парт в бонапарты,

кутузовы слишком хитры,

заносите грубо на парты

заносчивые топоры,

до поры...


***

Без мысли, как без любви,

живешь без любимой мысли

с любыми недорогими,

бесчисленными, а это

разврат.




"О чём хлопочет огонёк, последним..."

О чём хлопочет огонёк, последним

трепещет облетающим листком,

о чём лепечет, что он хочет, бедным,

младенческим поведать язычком,

зачем на празднике самосожженья

столпились призраки слепого дня,

глядят из тьмы, сгущаясь на мгновенье,

и в ней теряются, язык огня,

зачем он так таинственно прозрачен,

уклончивый, о жизни говорит

или о смерти, ключ к нему утрачен

ещё при свете дня, о чём горит,

быстрее, поздно, пальцы обжигает,

свидание закончено, включён

отсчёт последний, этот свет сгорает,

о чём, когда погаснет он, о чём?..




"Ослепительный полдень, сухая трава..."

Ослепительный полдень, сухая трава,

васильковое поле, кузнечики,

над холмами безоблачная синева,

тополиная роща за речкою,

душный запах полыни, тропинка в пыли,

ковыли серебристо-зелёные,

зыбкий воздух и жар опалённой земли,

громыханье грозы отдалённое,

от которой девчонка бежит босиком,

в сонный полдень, тягучий, томительный,

в лёгком ситцевом платье, среди васильков,

в синеве навсегда ослепительной.




Дракон и рыцарь

Разбуженный внезапно диким,

звериным или птичьим криком,

в поту проснулся и в тоске,

в чужом дому, в чужой постели,

в каком-то незнакомом теле

с татуировкой на руке.


Не может быть,- подумал тупо,

всё это было б слишком глупо,

когда бы не было во сне,

моргнул... всё там же, на запястье:

змея, копьё в змеиной пасти,

железный всадник на коне...


Он вытер пот, подняв забрало,

в другой руке копьё дрожало,

огнём крылатая змея

дыша, вилась и билась в корчах,

дымясь от боли, в дымных клочьях,

стальными кольцами звеня...


Он вздрогнул, оттого что резко

в окне метнулась занавеска,

как полумесяц, ятаган

сверкнул, и потемнело разом,

и в комнату миндальным газом

вполз усыпляющий туман...


Крылатый змей, от боли воя,

летит, мотая головою,

к своей зилантовой горе,

а там, как водится, томится

красавица в сырой темнице,

в пещере, в адовой дыре…


Моргнул опять... дракон и рыцарь

лежат в крови, ручей струится,

сквозь обагрённую траву...

подумал: вот какие страсти,

часы сверкнули на запястье,

ну, слава богу, наяву!


Ему купила их подруга,

когда одна вернулась с юга:

- как долетела? - на метле...

с ней было весело и страшно,

с такой безумной, бесшабашной:

- как муж? - надеюсь, что в петле…


Она была такой горячей,

однажды, ключ забыв от дачи,

недолго думая, стекло,

бутылкой коньяка разбила:

какой же ты холодный, милый,

не бойся, у меня тепло…


Конь ускакал, очнулся спящий,

над ним кружит шалман галдящий

голодных падальщиц-ворон,

он оглянулся... за спиною

стоит туман сплошной стеною,

моргнул... уже со всех сторон...


Лежит, в стальную боль закован,

бежит по жилам известковым

сорокаградусная ртуть...

и белый пёс, и чёрный ворон

стоят в ногах его, и свора

теней... и наползает жуть...


Огромный конский глаз косящий  

следил из темной звёздной чащи,

как, освещённая луной,

повелевала и на милость

сдавалась, сладкой  болью снилась,

светилась наготой ночной...


Казалось, всё, чего касалась,

чудесным образом менялось,

как бы туманилось слегка,

теряло тень, порой казалось,

она с нечистой силой зналась…

а без неё была тоска...


Казнимый пыткою бессудной,

воды, - он просит у безумной

антисептической сестры,

в себя приходит на мгновенье,

в тысячеградусной геенне

горят и кружатся миры…


Из тьмы погибельной внезапно

доносится миндальный запах

духов знакомых, сквозь огонь

он видит силуэт дрожащий

и чувствует на лбу горящем

её прохладную ладонь.


Нахлынула и отступила

вода, и то, что скрыто было,

вся неприглядность и разор,

которые сквозь морок снятся,

внезапно обнажились… снято,-

сказал за кадром режиссёр.





Либидиная песенка

Предлагают нам обсудить всерьез

половой вопрос, как чудной психоз.

Вот зачем его поднимать опять,

если за ночь он раз примерно пять?

А в другой-то раз помирать ложись,

и бесстыжих глаз не поднять ни в жисть!

Если все что есть, вот оно и есть,

то благая весть, то дрянная жесть.


Вот стоит один, например, матрос,

вот какой стоит у него вопрос?

Вот своей жене, например, завхоз

задает вопрос, а у ней невроз.

Вот к чужой жене, полной разных грез,

он идет не так, а с букетом роз.

Вот лежит одна, например, жена

и дрожит она от того рожна.


Ну а ты горишь, как в ночи свеча,

сгоряча зовешь не того врача.

От такого вот пустяка еще

умирать, тоской истекаючи!

Зверя в дверь пинком, он козлом в окно,

за твоим окном от козлов темно.

Вот он скачет, врач, помощь скорая,

по долинам вскачь, да по взгориям.


На дворе трава, а в в дому постель,

раскачай давай растуды качель.

Как на выкосе, лебеда-трава,

накось выкуси, не качай права!

На траве дрова, а в печи огонь,

да на выпасе одичалый конь.

Ох, не тетина, эх, не дядина

либида-беда, либидятина!


Ну а ты горишь не огнём в печи,

разгораешься, как пожар в ночи.

По степи летишь кобылицею,

в небесах кричишь дикой птицею.

Бьет крылами, бьет лебедь белая,

рвет садовник плод, мякоть спелую.

Страсть ручьем течет, сластью потчуя,

ну и прочее... многоточие...





Один из этих дней

Прихрамывая, с тросточкой щегольской,

идёт, он так давно уже привык

ходить, как будто по дощечке скользкой,

сухой, надменный, всем чужой старик.


Уже не холодно, ещё не жарко,

а в самый раз, и можно, выбрав тень,

сидеть с газетой на скамейке в парке,

особенно в такой весенний день.


Он чувствует себя совсем неплохо,

хотя болезни, скука, нищета...

но день такой чудесный, слава Богу,

не хочется ни думать, ни читать,


так по траве перебегают блики

и воробьи купаются в пыли,

приметы важные, верней, улики

того, что эти дни уже пришли,


так с каруселей, горок и качелей

несётся детский визг и женский смех,

беспечное бездумное веселье

вином субботним опьяняет всех,


так сквозь узор сплетающихся веток

и листьев молодых струится свет,

не хочется разматывать, как свиток,

привычный спор с собою, старый бред,


в один из этих дней, как в день последний,

когда и голубь, ангела белей,

приносит весть, что день, ещё не летний,

но он уже - один из этих дней,


почти обыкновенный день, блаженный,

с игрою чудной света и теней,

прекрасны женщины, младенцы драгоценны

в один из этих дней…




Представляшки

                        

Представь, что ты овощ, разумный настолько,
чтоб не высовываться без то;лку,
произрастая себе втихомолку
репой разумной на грядке ухоженной,
в темноте своей унавоженной,
однако порою, ботвою встревоженной
волнуясь: разумен ли овощевод,
который тебя беспощадно сорвёт
и жадно и некрасиво сожрёт:
вот для чего мы живем так слепо,
думает бедная-бедная репа,
чтобы однажды увидеть небо?..
 
------------------
 
Представь, что все зовут тебя Артуром,
хотя ты по натуре, скажем, Лев,
доказывая это, на смех курам,
напрасно ты выказываешь гнев,
трясёшь башкою львиною свирепо,
рычишь, хотя все добродушно так
подтрунивают: ах какой нелепый,
так весело смеются: вот чудак,
какая разница, кем называться,
да разве, Фридрих, дело в том, представь,
каким дурацким может сном казаться
порой так называемая явь.
 
------------------
 
Представь, там пишут сценарий
серии, скажем, шестьдесят второй,
появляются титры: прошли годы,
появляется главный герой,
слегка облезлый, не слишком старый,
но без прежнего огонька в глазах,
на фоне соответствующей природы
он говорит: ах!..
 
------------------
 
Представь, что не Пастер, не Авиценна,
не Кох, но всё ж не полный имбецил,
к тому же в размножении бацилл
и вирусов твои труды бесценны,
ты не получишь Нобеля, и ладно,
представь себя к медали шоколадной.
 
------------------
 
Представь, быть частью того, что больше
тебя, о какой восторг,
и ты никого на свете не плоше,
и вождь наш, как он прекрасен, боже,
и справедлив, и строг,
как сладостно, не задавать вопросов,
хорошими быть детьми,
представь, всем вместе, многоголосо,
петь, как в фильме Боба Фосси:
“Tomorrow belongs to me”
 
-------------------
 
Простим того, кто не просил прощения,
как завещал блаженный Августин,
и за грехов бессмертных отпущение
самих себя смиренно угостим
прощением за то, что всё забыли,
заспали всё, засыпав чёрной былью,
представь, как мы легко себе простим...
 
-------------------
 
Представь, как обидно неистовому
ревнителю равенства истинного:
при равенстве прав, в особенности
безнравственно то, что способности
различны, отсюда крайности
безумной идеи равенства...
 
---------------------
 
Представь, во славу прав на само-
определение, оковы рабства
спадут, и воцарится право само-
го беспредельного самоуправства
само собою...
 
---------------------
 
Представляешь,
нету в жизни счастья,
обещали волю и покой,
на обломках жалких самовластья
кто-то что-то пишет,
а на кой...
 
------------------
 
Представь, что никого
не выбросил за борт
парома “Скандия”
в Балтийском море,
как помнится, 4-го июля
2002-го был туман,
никто бы ничего
и не заметил...
 
------------------
 
Вот представь, что похож,
но не слишком похож
на того, за кого ты себя выдаёшь,
вроде, правильно ешь,
как положено пьёшь,
хорошо говоришь,
улыбаешься тож,
только все это ложь,
ты себя выдаёшь,
тем что слишком похож...
 


как свеча

   

остро заточенный

карандаш

снова и снова затачивая

сосредоточенно

коротаешь

ночь

карандаш укорачивая


так заточает

себя в острог

итога

свобода поиска

за частоколом

отточенных строк

проекция мысли плоская


так оплавляет себя свеча

о чём она плачет

тающая

бедным своим язычком

лепеча

тенью пугливой

пляшущая


так и душа

в ночи трепеща

словно свеча пылающая

сосредоточенности ища

мечется мается

как свеча

саму себя оплавляющая




Бедная свобода

                  ***


Счастливые белые мыши, которых

разводят для опытов лабораторных,

неплохо живём, существуем недурно,

едим хорошо, размножаемся бурно,

вполне были б счастливы сытою долей,

когда б иногда не вздыхали о воле,


к несчастью мы знаем, что вольная воля

не лучшая доля, а голое поле,

в котором ни спрятаться, ни прокормиться,

ни воле подателя благ покориться,

который накормит всегда и напоит,

а время придет, и навек успокоит.


                  ***


Неопытную юную свободу

легко с дорожки честной совратить,

в трех соснах с ней проделать то и это,

и опороченную возвратить

под власть родительскую, мол, паскуду

такую надо под замком держать,

чтоб прелестями грешными народа

бесстыжая не стала совращать:

свобода блуда рабская свобода,

свобода бреда опьяняет сброд,

зачем народу блядские свободы,

один раздор от них, разбой, разброд.

                  ***


Мы жили в пещере, в тепле и уюте,

такие родные все, близкие люди,

в своей духоте и в своей темноте,

какие обиды в такой тесноте?


Глядели из мрака ужасные камни,

мы их высекали своими руками,

зачем же, однако, мы вышли на свет,

где наших возлюбленных идолов нет?


Они нас пугали, они нам грозили,

мы в жертву им даже детей приносили,

зато и не ведали с ними забот,

которые злая свобода несёт.


Свобода безбрежной холодной пустыни,

где нет ничего, что годится в святыни,

всё ищем чего-то, но тянет назад,

в родимый, любимый, надышанный ад.




порошки

1

тому дивится вся европа

воскликнул некогда поэт

читатель ждёт уж рифмы розы

ан нет


2

сказал в романе воскресенье

лев николаевич толстой

что понедельник это просто

отстой


3

иван сергеевич тургенев

он очень милый потому

что утопил а не зарезал

му-му


4

д шостаковичу тов сталин

сказал усами шевеля

пишите проще и не надо

ля-ля


5

одна играет в ноты глядя

другой упорно в корень зря

четвертый несмотря на третью

все зря


6

что делать доктор я рекламу

люблю не про собачий корм

а про кошачий может это

не норм


7

похмелье утро понедельник

я говорю своей врачу

дай денег или дай по морде

шучу


8

роман бойскаута с бой-бабой

такой роман само собой

я напечатал бы в журнале

playboy


9

гяур бежал быстрее тани

и думал щас как догоню

и бесподобно ржал подобно

коню


10

наташка глядь какая жучка

глядь говорю давай погладь

совсем сдурел ты пашка штоли

сам глядь


11

известно всем у клары цеткин

карл маркс украл ея коралл

сознайся карл весь мир свидетель

весь карл


12

мы в сентябре в грязи увязли

во зле погрязли в октябре

хотелось бы уже погрязнуть

в добре


13

погода дрянь мерзавцы дети

соседи гадят на балкон

как хорошо что есть на свете

оон


14

одна мучача встретив мачо

его спросила горячо

ну чо а он ей так с прохладцей

ничо


15

тому дивится каллиопа

как измельчал герой сейчас

без адвоката ни промежду

ни в глаз






средиземно-зимний блюз

    

припадочная полоумная

свищет и стонет и воет

ищет и не находит

сочувствия твоего


а ты ничего не чувствуешь

когда она бьется без устали

растрепанной головою

в твоё ночное окно


глядишь в окно безучастная

когда она стонет и воет

заплаканная несчастная

тебе всё равно всё равно


испытываешь бесчувствие

когда эта дура зимняя

с тоской своей захолустною

плачет в твоём окне


когда она бьётся безумная

с тоской своей средиземною

глядишь в окно и не чувствуешь

что я на тебя гляжу  




Но безответна пустота

            ***

Беспечный малый, никому
не в тягость, даже самому
себе, он прожил столько лет
без поражений и побед,
усваивая белый свет,
как дармовой обед.

Простим ему, что ел и пил
за счёт того, кто рядом был,
жил, не испытывая мук,
с ним разделял порой досуг
и ты, мой невесёлый друг,
тяжелодум, бирюк.

И обаяньем пустоты
охотно опьянялся ты,
а если пил не допьяна,
так это не его вина,
ведь наливал он дополна
весёлого вина.

Прелестный, в сущности, балбес,
он в душу никогда не лез,
а ты в простое сердце нож
с тупою правотой суёшь,
вопросом: для чего живёшь,
как по стеклу скребёшь.

Но безответна пустота,
воздушный шарик ни черта
не скажет, лишь уди-уди,
и тихо сдуется в горсти,
когда надавишь, отпусти,
прощай, скажи, прости...

          ***

А свистуны живут иначе,
не так, как все, а как хотят,
летят куда-то наудачу,
свистят без толку наугад.

Ни с кем не ходят строем, бедные,
не знают обществ хоровых,
они такие вот, безвредные,
и польза тоже - не про них.

Никчемные, но безобидные,
и беспроблемные совсем,
другим нисколько не завидуют
и не заведуют ничем.

Не ведают такой потливости,
какой, увы, страдаем мы,
и мысли о несправедливости
не разъедают их умы.

Одним корпеть над скудной долей,
пыхтеть, возделывать свой сад,
другим свистеть, как ветру в поле…
Кто прав? Да кто ж не виноват?


Тёмный лес

 

Я тебя позвала, милый, ты пришёл,

разве плохо нам вместе, разве плохо?


Да нормально, хозяйка, всё хорошо,

и чего ты вдруг завелась, ей-богу…


Не слепая, милый, вижу, смотришь в лес,

я и сны твои, да и мысли тайные знаю,

то ли в душу вселился непоседливый бес,

то ли приворожила злая ведьма лесная?


На сто вёрст, хозяйка, здесь ведьма одна,

да и та, не всегда, как сегодня, злая…


А на той неделе, милый, какого рожна

ты ружьё заряжал, погуляю, мол, постреляю?


Это сонный, обманный, заколдованный лес,

кто войдёт в него, выйти уже не захочет,

вижу сны твои, полные дивных чудес,

там не птички поют, не сверчки стрекочут,


тени перебегают, невидимые почти,

еле слышные глохнут вдалеке перестуки,

вспыхивает паутина, стоит взгляд отвести,

обрушивается зелень, обнажая сухие руки,


воздух слоистый колышется слюдяной стеной

тянет свежестью прелой, горькой, смолистой,

притворяются корни змеями, расползаются за спиной,

превращаются ветки в ящериц, в бабочек листья,


как дойдешь до реки в своём очарованном сне,

встанет радуга, а под нею высокий терем,

там увидишь её, эту ведьму, тенью в окне,

как ты слаб, мой милый, оглянулся растерян,


заблудился в горелом лесу, где кружит вороньё

и такие, как ты, голодные рыщут волки…


Не дури, дорогая, любимая, опусти ружьё,

там патрон в одном из стволов двустволки...




Альтернативная история


Я руки не подам такому, как вы, подлецу, -
сказал Илья Николаевич и ударил Медведьева по лицу,
а тот, будучи человеком, хотя и ничтожным, но гордым,
обиды стерпеть не смог, получивши в морду,
и заплакал, размазывая рукавом...

Многоуважаемый Илья Николаевич, мне, -
написала Мария Александровна в письме, -
выйти никак невозможно, увы,
за такого невоздержанного человека, как Вы,
примите мои уверения в совершенном почтении и т.д. и т.п...

Вот так получилось, что не родился от них
несостоявшийся цареубийца, Александр Ильич,
и тем более не состоялся убийца Владимир Ильич,
который однажды захотел пойти другим путём,
и вся история Государства Российского пошла другим путём.

Вот и прикинь, каковы шансы на то, чтобы смог
родиться от своих папы-мамы автор вот этих строк
и чтобы ты, моя милая, читала эти глубокомысленные строки,
после того, что не случилось с нами со всеми?..
Вот такие вот неутешительные итоги.

Если вся история может пойти наперекосяк
оттого, что не случился такой невинный пустяк,
т.е. игривый студент не ущипнул барышню за нежную ляжку,
то чего стоят ваши хвалёные Вопросы Истории?
Ну а Машенька так и не вышла замуж, бедняжка.


После дождя


Так ветер отряхнет листву,
все королевские подвески
со всем их драгоценным блеском
швыряя в мокрую траву
небрежным жестом королевским,
потом, запутавшись в подлеске,
в кустах предастся чертовству, 
тишком чего-то набормочет
и наплетёт, и наморочит,

потом он будет в вышине,
в полдневном летнем полусне
на проплывающей сосне
скрипеть уключинами солнца,
потом на шильца-веретёнца
он намотает волоконца,
и золотая сеть сплетётся,
и в тихом омуте плеснётся
такое счастье, боже мой,
к любимой отнесёшь домой.

   


Белые ночи


Меня время не пощадило, я поглупел и отцвёл,
и нынче смотрю на женщину, как на книжную выдумку.
Кнут Гамсун



В такую ночь, слегка поддатый,
ни перед кем не виноватый,
поскольку завтра выходной,
по улице Карл-Юханс-гате,
бредёшь в пивную из пивной.

Светло, как днём, народ гуляет,
всю ночь из бара в бар петляет,
в такую ночь нельзя не пить,
себе сверх меры позволяя
дневные трезвости забыть.

Есть в белой ночи что-то злое,
мучительное и больное,
такое, что не пить нельзя,
больное, лживое, дурное,
так всё бессмысленно и зря.

Она сказала: ненавижу...
а ты глумливо и бесстыже,
как тот влюблённый лейтенант,
захохотал... сказала: ты же
ничтожество, комедиант...

Сказала: больше не заплачу,
ты ненормальный, ты пропащий,
тебе уже нельзя помочь...
каким чужим, ненастоящим
всё кажется в такую ночь.

Нет одиночества жесточе,
чем белой ночью, белой ночью,
такой весёленький куплет,
идёшь, и сам себе бормочешь,
и очень хорошо, что нет.

И хорошо, что эти ночи
не дольше сна, любви короче,
они безумию сродни,
проснуться хочется, нет мочи,
в такие дни, в такие дни.

Всю ночь плутаешь, как бездомный,
но этот тёмный бред бездонный,
и эта под лопаткой боль,
и этот свет потусторонний
перешибают алкоголь.

La bella notte, bella notte,
на улице, в честь Бернадота
зачем-то названной, гудёж
весёлых, пьяных идиотов,
чего орут, не разберёшь.


Уже написан эпос


Имея обыкновение
стишки сочинять перед сном,
последних газет современник
жил не сегодняшним днём,
думал о разном, о вечном,
чужую строку смаковал,
что-то и сам, конечно,
по мелочам рифмовал.

Задумал писать поэму,
ещё не решил о чём,
главное - крупная тема,
ширь, глубина, объём,
медлительное течение,
размеренный, твёрдый шаг,
и не терять направления,
сбиваясь на мелкий звяк...

Трезвости требует эпос,
крепости всех фигур,
ребус любой - нелепость,
как в Парфеноне ажур,
эти психологизмы,
поиски истин и вер,
не от хорошей жизни
нервы в стиле модерн...

Вот у соседей драка,
казалось бы так, пустяк,
мелочи жизни, однако
значителен всякий факт,
трудно ли взять при умении
крупный, вселенский масштаб
и закруглить обобщение...

Так бы и сделал, когда б
не отвлекали соседи,
сбивают высокий настрой
низкие дрязги эти,
визг и нестройный вой...

вы сами начали гады
ответишь нам за козла
кровью умоешься падаль
вырви ему глаза
нам чужого не надо
это наш долг святой
я отомщу за брата


Гнев, богиня, воспой...




перестаньте кричать во мне


все кричат у меня в мозгу
а я ничего сказать не могу
словно рыба на берегу
ни гу-гу

если б смог что-нибудь сказать
стоит начать не перестать
стал бы кричать всем молчать
вашу мать

стал бы там надувать внутри
рыбьи желчные пузыри
сам себе говоря не дури
не ори

разлюбила моя голова
язвожелудочные слова
и хлебало своё едва
разева

перестаньте кричать во мне
дайте мне отдохнуть на дне
там в моей тишине во сне
в глубине

   


Наместник


Он обладатель благодати,
держатель и податель благ,
нимб государственной печати
его избранничества знак,
он за столом своим сановник,
верховной власти проводник,
любой хреновенький чиновник
портрета на стене двойник.

Он мощью наделён державной,
земной наместник высших сил,
столоначальник богоравный,
а я ничтожный, нищ и сир,
стою пред ним, таким плюгавым,
и благонравно трепещу,
как Додик перед Голиафом,
прошу дать визу на пращу.



Симпозиум

Ничто от роковых кохтей,
Никая тварь не убегает.
Гаврила Д.


- Послушай, как биолог
биолога, меня:
ты столько алкоголя
не кушай, как свинья,
в чём наше превосходство
над глупыми зверьми,
когда впадаем в скотство
своей охотой мы?

- Господнего зверинца
любимые Му-му,
мы так смешно резвимся,
что не сойти с ума
от думы одинокой
Ему, а ты-то сам
не пьёшь, налей немного,
налито, эрго сум!

- Коллега, что за бредни,
не богохульствуй зря,
ну разве по последней,
научно говоря,
неведом страх животный
ни мухам, ни слонам,
о смерти первородной
известно только нам.

- За что меня, Адама,
из бани на мороз
Он вытолкал, ну прямо
в чем мама, словно мразь
последнюю, скорее,
душа горит, винца
плесни уже творенья
последнему венцу!

- Товарищи коллеги,
вот мнение моё:
мы люди-человеки
такое же зверьё,
не исповедью бредим,
не проповедью врём,
то волком, то медведем
то воем, то ревём.

- Какое идиотство,
что всю-то нашу суть,
за вычетом юродства,
возможно описать
при помощи метафор
звериного родства,
зачем впадает Автор
трагедий в шутовство?

- Учёные собратья
куда вас понесло
вы что ли без понятья
что кончилось бухло
навроде не по теме
но время нету щас
глагол времён над всеми
сечёт косою нас
зовёт ужасный глас
грядёт последний час


Он бросил окурок на снег


Решил он, ступив за порог,
что всё начинается снова,
от губ отлетевший парок
отлился в морозное слово,

звучащее нотою ля,
для слуха соседа глухого,
и ветер, позёмкой пыля,
смахнул это звонкое слово,

так блямкнуло и унесло
порывом студёного ветра,
подумалось: время ушло,
вот так и дела человека,

в снегу остаются следы,
следы заметаются снегом,
и снег улетает, как дым,
сметённый метельным набегом,

бесспорно, наверное так,
какая глубока… споткнулся,
и сделал решительный шаг,
и облачком белым взругнулся,

и бросил взыскующий взгляд
прищурившись от недоверья,
какие-то тени летят
туда, где чернеют деревья,

а может быть, черти спьяна
волосья дерут друг у дружки,
братва, это что за страна,
да кто ж её выдумал, Пушкин?

так злится и воет метель
и носятся бесы галопом,
что хочется грубо отсель
грозить неразумным европам,

швыряется снегом зима
позёмкою крутит, и снова...
подумалось: вот кутерьма,
такое татарское слово,

а что оно значит, и что
имеет значенье на свете,
тем более в части шестой,
где крутит всё время и вертит,

где кружится, вьюжится дым
над всею великой замятней,
и хочется крикнуть: кильдым,
тем яростней, чем непонятней,

внезапно сомненье прошло,
и в гулкой башке прозвенело,
как будто ледышкой в стекло,
тогда дерзновенно и смело

он бросил окурок на снег,
решительным жестом героя,
такой уж он был человек,
особенно зимней порою.
.


Три блюза


      bad booze blues

дурная девка и дрянное виски
губят меня бездушно
без этой девки и с этим виски
ночью мне будет тошно

весь день для них я спину ломаю
жду не дождусь ночи
если б не спутался с ней дурною
было бы все иначе

я б на конвейере не ишачил
чтоб купить её ласки
дурною девкой себя не мучил
не пил бы дрянного виски

день за днём притворяюсь ловко
что не мёртвый с похмелья
дрянное виски и дурная девка
всё что в жизни имею

      блюз а ля рюс

у любви как у птички крылья
у любви как у сучки брылья
как у щучки у ней чешуя
у любви всего до ...

я любовь не люблю за то что
от неё как от горькой тошно
я и водку-то не люблю
оттого что я не блюю

всё терплю наливаюсь злобой
этой водкой давлюсь особой
так же вот и любовь сильна
и крепка и горька она

у любви как у птички кучка
у любви как у сучки течка
как горячка она бела
без ...ды меня за...ла

      молитва

все надо мной смеются
скажи им что это грех
корчат рожи плюются
ты накажи их всех

прикажи этой рыжей
чтоб показала мне
скажи ей что я хороший
видел её во сне

она красивая злая
урод говорит кретин
а мамочка мне сказала
что я твой любимый сын

если дразниться будут
скажи им что всех побьёшь
только не перепутай
в тот раз ты меня убил

твой сын хесус побресито
ты помнишь меня отец
горбатый хромой криворотый
твой самый любимый сын



"Какое счастье так случиться..."

                                 Б.П. 

Какое счастье так случиться,
так жар любовный излучать,
всего живого быть частицей,
Творца с творением сличать,

так бытие наполнить бытом,
и так уметь его лепить....
Случайно ли в том знаменитом
стихе, в начале слово - быть?

Творец не продавец творений,
не откровений поставщик,
ловец счастливых озарений,
новизн случайных вестовщик.

Как Бог - из глины человека,
так из подручных средств - Его
творит поэзия от века,
когда в ней дышит божество.

Как Он, художник субъективный
не ищет меры вне себя,
один себе он супротивник,
единственный себе судья.



Туман


Доктор Грубер, обдолбанный, как часто в последнее время,
на своем свирепом необузданном Mazeratti
возвращается с очередного идиотского party,
один, потому что уже со всеми
расплевался, и с женой, и с любовницей, надоели,
видимо, сговорившись, они любят такие штуки,
обе одинаковые платья надели,
мол, зачем тебе, кобель, две одинаковые суки,
а и правда, он чувствует, что всё ему нипочём,
да пошли они в жопу, и начальство, и сослуживцы,
он не хочет больше быть гражданином, мужем, врачом,
чистить зубы, верить в бога, в одиннадцать спать ложиться,
проезжает чистенький городок и, задыхаясь от тошноты,
отвращения, ненависти, идиосинкразии,
здесь ничто не напоминает детские мечты
о Флоренции, Океании или вот, России,
где нежны и прекрасны, не может вспомнить мотив
вальса этого, та-та-та, та-та-та, едет в тумане,
чёрт, он точно знает, что были сигареты в кармане,
и вжимая ногу в педаль газа, в обрыв…

Пациент на безумно дорогой кровати,
не всякий себе такое позволить бы смог,
не зря он платил страховку, один в палате,
совершенно спокойный, от головы до ног,
в тумане, где ни будущего, ни прошлого,
как в сновидении, только ненастоящее есть,
тихо шлепает по асфальту мокрыми подошвами,
натыкается на кого-то, спрашивает: кто здесь,
не предъявив миру неотчуждаемых прав,
не поправ благодати фактом своего наличия,
даже мелкой букашки не растоптав,
на пути своём тяжестью своего величья,
он пройдёт незаметно, по краешку, не задев
ни забора ни дерева, ни плащом, ни тенью,
словно тень его отбрасывается не здесь,
а где-то там, после смерти или до рожденья...

Не то, чтобы страшный, странно-тревожный сон,
зыбкий туман, или скорее, потусторонний
сумрак, мальчик идёт из школы, со всех сторон
раздаются тихие вздохи, шёпоты, стоны,
какие-то обрывки фильмов, клочки сновидений,
еле слышимые, видимые едва,
чудятся дыханье зверей, колыханье растений,
в клубах тумана призрачные существа,
он, победитель чудовищ и великанов,
никого не боится, тени, слепо и глухо-
немые колеблются там, в наплывах тумана,
на обочине зрения, на окраине слуха...



Свободная тема


В литературоведомственных целях
(неведомых, но, видимо, зловредных)
из расчлененных трупов книг бессмертных
бесполые литературоведьмы
сварили пойло, мерзкое на вкус.

А бредоподавательницы (бедных
так научили) стали этим зельем
невинных деток отвращать от книг,
примерно так антабусом блевотным
излечивали пьяниц от алчбы
спиритуса, то бишь духовной жажды.

Литературоведеньем вульгарным
литературу подменили нам.

Не быв к сему предмету равнодушным
(его я ненавидел всей душою)
и обладая слухом недурным
к грамматике (я был оппортунистом,
претендовавшим тупо на медаль),
так лихо гаммы школьных сочинений
наяривал, что вспоминать противно.

Одно мне в оправдание, старался
я тему выбирать, когда был выбор,
свободную, вот скажем: Комсомол,
как движущая сила наших будней
,
или Крепка семья народов дружных,
не трогал я Луч света в тёмном царстве
и образа Татьяны не марал.

_______________

Итак, писал я шустро, как по нотам,
лихую сочинятину на тему
свободную, и получал оценку,
которую, конечно, получал,
потрафив целомудренному вкусу
служительницы храма Наробраза.

К ней, труженице скромной, равнодушной,
без фанатизма преданной системе
народного полуобразованья,
претензий не имеем, лишь к самой
системе, нас уныло штамповавшей,
как медяки, с достоинством некрупным,
где цель была: самовоспроизводство
системы, повторяющей саму
природу в самых низших формах жизни.

Производился также там отбор
средь особей, особенность любая
не поощрялась, так из ряда вон,
там тоже означало: вон из ряда!
из всех способностей была нужна
приспособляемость к самой системе,
в чём не было свободы умаленья,
но лишь освобожденье от нее.

_______________

Я помню одиночество подростка,
которого, конечно, волновали
волнующие формы одноклассниц
сильнее, чем общественные формы
и классовой борьбы перипетии,
для иллюстрации которых, видно,
писалась эта взрослая мура.

Я помню голос этой страшной тётки,
и каждую царапину на парте,
зевоту, духоту и скуку, скуку,
в покорном ожидании звонка,
хотелось рухнуть головой на парту,
так спать хотелось, я читал всю ночь
с фонариком, когда все в доме спали.

Я помню одиночество и ужас,
которым не с кем было поделиться,
казалось, никогда конца не будет
пожизненному рабству средней школы
чистописанью, тупоговоренью
пустых, как барабан, бубнящих, гулких,
бессмысленных, надутых, полых слов.


"Полубезумный художник у стойки бара..."


Полубезумный художник у стойки бара
в эту ночь при деньгах, угощает всех,
чокается с мелким пушером, со старой
жрицей храма недорогих утех,
эй, вы там, в углу, ваше здоровье,
обращается к двум милующимся голубкам,
надо выпить, чёрт с ней, с этой любовью,
как водка, она горька, и как смерть, крепка,
вот вчера мы славно вдвоем попили
с новой луной, надоело пить одному,
так безнадежно, как меня, позабыли,
никого уже не позабыть никому,
восемь лет я писал её, такую разную,
то в одном потрясеньи, то в смятеньи другом,
в чём-то цвета адского пламени, такую страстную,
такую нежную, в снежнолилейном таком,
что вы все понимаете, ничтожества и кретины,
в искусстве (хлопает дверь, кто-то заходит в бар),
эй ты, чёрт, не ты ли купил картину,
прошлой ночью, ха-ха, я назвал её Mon cauchemar,
не молчи, ну хрюкни, хотя бы свистни,
я же видел, ты на другую глядел,
что-то булькает в голове, путаются мысли,
надо выпить, а то забуду, чего хотел,
вот и начало нового бесконечного года,
скоро пройдут выборы, дожди и война,
всё будет лучше, политика, экономика и погода,
когда вернётся молодость, талант и жена,
давай, наливай, равнодушная жирная сволочь,
выпьем за всех на свете безмозглых скотов
(падает на пол бутылка, часы бьют полночь),
кто готов, ты сам, кровопийца, готов,
путаются, заплетаются мысли, какого чёрта,
я могу заплатить хоть за год вперёд,
что у тебя там, под шляпой, козлиная морда,
я продам тебе эту картину, чёрт,
вот урод, говорит бармен, до чего же слабый,
ваш приятель, кажется, сам домой не дойдёт,
совершенно верно, приподнимая шляпу,
отвечает обаятельный dr. Todt.



Маленькая


Сопливая моя,
несчастная такая,
конфету не даёт
и кто? Твой верный раб!
Как он посмел, злодей?
Пусть мучается тоже,
уткнись ему в плечо,
за шею обхвати.

Ну, он уже готов...
Всем опытом двухлетним
ты знаешь: этот мир
тебе для счастья дан.
Казни! Повелевай!
Все сладости Востока…
Любимая, пойми,
нельзя же… диатез…

Пойдем-ка на балкон,
смотри: бежит собака,
вон девочка с зонтом...
Нет, сразу не простишь,
хотя гроза прошла…
В твоих глазах раскосых
вся синева небес,
омытая дождём.

Я в этот мир гляжу.
Тобою отражённый,
он тем уже хорош,
что ты глядишь в него.
И пусть он не во всём
ещё тебя достоин,
прекрасная моя,
с надеждою гляжу...


стансы о розе


обольстительная дева
повелительница мира
нет на свете места где бы
не цвела твоя порфира

ты сильней чем фaуст гёте
горше горького максима
жарче при любой погоде
и самума и хамсина

розою горишь разверстой
раною ночным пожаром
красногубая невеста
даришь ты себя задаром

озабоченные дядьки
и задумчивые старцы
пишут в розовой тетрадке
эротические стансы

а у милой ангелицы
тихо млеющей под властью
элегантные копытца
вылезают из-под платья

юноша идёт на дыбу
жаркой влагой истекая
дорогая баба-глыба
ты чугунная такая

а у шлюхи-цокотухи
умирающей от страха
бомба тикает на брюхе
бляхамуха бисмилляха

гражданин судья поверьте
все на сладенькое падки
потому достоин смерти
всякий кто взглянул украдкой

а у вожделенной тётки
продавщицы сладкой ваты
видно прямо посерёдке
я ни в чем не виновата

красна дева паранойя
красноглаза краснозуба
красное твое парное
мясо любо мясолюбу

а дурак тоскует где же
дни былые золотые
о как хороши как свежи
были розы молодые


В день смеха


Ничего не делаю,
не жизнь, а потеха.
Вся спина белая
в день смеха.

Никому не верю,
себе тем более.
Вся стена серая
в день боли.

И спина сгорблена,
и стена - плача.
Вся жизнь угроблена,
вот незадача!



три грации


такие разнообразные
по-разному хороши
твердое жидкое газообразное
три состояния души

неслиянные и нераздельные
три стихии души моей
трезвая пьяная и похмельная
последняя всех нежней

   


Пряжа

                                          Э.Б. 

В руки взять себя? - пустое!
надо спицы в руки взять,
средство самое простое,
взять, и что-нибудь связать,
для души, не для чего-то,
платье или там - пальто,
всё забудешь за работой…
Вот и позабыла - что?

Если что-то не связалось,
распускаться не спеши,
ты скажи: какая жалость!
и вяжи себе, вяжи,
ты скажи: всё будет чудно,
ярко, празднично, чудно...
Пряжу дней вязать нетрудно,
да не всякому дано.

Вечно-женственное что-то
с этим связано трудом,
есть божественное что-то
и блаженственное в нём:
безмятежно и бесстрашно
время сматывать с клубка…
Не была бы только пряжа
золотая коротка!


"Нас двое в этом мире..."


Нас двое в этом мире:
я и мир,
но мы друг друга недопонимаем,
не очень-то он для меня
вменяем,
и не в ладах, по-моему,
со мной.

Нам нужен кто-то третий:
не судья,
не обвинитель,
не защитник тоже…
но кто же, кто?
свидетель, зритель?..
Боже!
Тебя нам только не хватало тут!


Что он там нашёптывает


Надоеда въедливый болтовнёй пузырился,
лепеча невнятное, ахинею нёс,
напитавшись жалостью, серостью и сыростью,
бормотал, захлёбываясь от избытка слёз,
всхлипывал, оплакивая липы худосочные,
городскую бестолочь с нервною листвой,
горло прополаскивал одой водосточною,
растекался ласковою речью проливной.

Он такой: то выбежит, то в траве уляжется,
то, как дервиш кружится на одной ноге,
просквозивши улицу, прошмыгнёт по лужице,
ледяные стёклышки держит в кулаке,
он такой: ласкается, гладит, успокаивая,
а когда раскается, гложет изнутри,
что он там нашёптывает злое, неприкаянное,
торопливо лопаются в луже пузыри.




"Весенний, безмятежный, тёплый день..."


Весенний, безмятежный, тёплый день,
щебечут птицы, женщины и дети,
играет музыка, цветёт сирень,
и девушки по-летнему раздеты.

Прелестный день. Прохожий старичок
плетётся с целью оседлать скамейку.
Опрятный тихий местный дурачок
судьбу предсказывает за копейку:

“Беда-беда, она идёт-идёт,
чума-чума, она стучится в стену...”
Прохожий матерится. Идиот
бубнит своё, с губ вытирая пену:

“Беда-беда, земля дрожит-дрожит,
стучится в двери всадник бледный-бледный…”
Облезлый пёс, что рядом с ним лежит,
внимательно выслушивает бредни.

Ни облачка над ними в синеве,
покойно и светло под небесами.
Бездомный старый пёс лежит в траве,
глядит на мир печальными глазами.

Ворота замкнуты, крепка стена.
Всё хорошо. Безоблачно и ясно.
Чума вокруг, а в городе весна,
цветёт сирень, и девушки прекрасны.


Сильнее


В своей весовой
категории
сильнее слона
муравей.

Он поднял травинку,
которая
любого бревна
тяжелей.


Вместе


Ты чего глядишь печально?

Что ты нос повесила?

Хочешь, вместе поскучаем?

Спорим, будет весело!


Детская метафизика


...и словно мальчишка,
что робкой мыслишкой
хотел осветить
потайной уголок,
да так и не смог,
заглядевшись на спичку,
лишь беглою вспышкой
пальцы обжёг,

наткнувшись на стену,
пойдёшь к Диогену,
но он отмахнётся,
не застил бы свет,
презрительно бросив,
что знает философ
на ложный вопрос
фальшивый ответ,

о том, что сокрыто,
спроси у Сократа,
он в разных аспектах
рассмотрит предмет,
пошутит при этом
о том и об этом,
мол, нету ни смерти,
ни времени - нет,

тогда обречённо
попрёшься к Платону,
раз тот в отвлечённых
идеях - того...
но в том-то и дело,
что спичка сгорела,
а времени нет,
лишь идея его,

которую мальчик
постигнуть не может,
он дует на пальчик
и плачет в тиши,
всех жалко: незрячих,
во тьму уходящих,
и тех, кому светит
идея души...


"Перед тем, как облетевши..."


Перед тем, как облетевши,
круг последний станцевать,
листья шепчут: что за леший
хочет всех зацеловать,
то налево, то направо,
будто водит хоровод,
ходит-бродит кучерявый
сумасбродный колоброд,
рвет сердечки, в ус не дует
то скучая, то смеясь,
всех до смерти зацелует
несусветный свистопляс,
наиграется и бросит,
а потом ищи-свищи...
Ветер в поле черти носят,
листья падают в тиши.


Из первых тетрадей (Вилланель. Скерцо. Чайка)

       ***

Всего лишь смутная тревога
под взглядом призрачной луны...
Я подожду ещё немного

Слова наказывают строго
молчаньем лопнувшей струны...
Всего лишь смутная тревога.

Приду и сяду у порога
насторожённой тишины...
Я подожду ещё немного.

И снова не найду предлога
сказать, что нет ничьей вины...
Всего лишь смутная тревога.

Слова бессмысленны до срока,
они, как помыслы, темны...
Я подожду ещё немного.

Примолкла в сумерках дорога
и птичьи ссоры не слышны...
Всего лишь смутная тревога.

Я подожду ещё немного.

      ***

В хрустальных люстрах звон
рассыпался, послушай,
звучат со всех сторон
зовущие уста,
всё так легко, поверь,
сверкает смех бегущий,
распахиваешь дверь,
но комната пуста...

И снова дверь, а там
другая, вот потеха,
бежишь, не знаешь сам,
во сне иль наяву,
ты здесь не одинок,
по анфиладам эхо,
короткий топоток,
лукавое Ау...

Всё шуточка, пустяк,
щебечущее скерцо,
за музыкою вслед,
но комната пуста,
там тихо гаснет свет
за той последней дверцей,
и каплет тишина
с хрустального куста...

      ***

Какая в море тишь, да гладь,
какая в мире благодать
и благорастворение возду́хов,
мольберт художник разложил,
увидев чайку, уличил
во лжи - всю эту гладь единым духом.

Шторма он в море увидал
и написал девятый вал,
художник, как известно, не фотограф,
потом к шедевру подошел
ценитель и слова нашел,
чтоб выразить в них океан восторгов.

Вот только странно, - он сказал, -
при чем здесь этот самый вал,
и вообще, а что это такое?
ему сказал творец в ответ:
да это же автопортрет
моей души, не знающей покоя.

Подумал критик: ну, покой, -
и снисходительно щекой:
подумаешь, душа, большое дело!
а тот, кто краски разводил,
за этим искоса следил,
а чайка всё летела и летела...




"И безответным словом, как любовью..."


И безответным словом, как любовью
неразделённой, маяться дано,
осина бестолковою листвою,
ответят, не ответят, всё равно,
лепечет что-то, кто её услышит
в лесу, где каждый трепетный листок
своею безнадежной дрожью дышит,
где всех колышет нервный ветерок,
никто не хочет терпеливо слушать,
бормочет торопливое своё,

а буря, что крушит, корёжит, рушит,
безмерностью своею глушит всё,
чтобы одним погибельным величьем
в безумие всеобщее увлечь,
в безудержную бездну безъязычья,
ответов не взыскующую речь.


"Перекурите, отдышитесь..."


Перекурите, отдышитесь,
и вот подумайте о чём:
что если всяческая шитость
и крытость Отческим очам
открыта?.. Есть ли Божий суд,
напёрсточники, или нету,
вам по фиг, - это все не тут,
а где-то в нетях Интернета…

Пройдёт не сотня лет, не сорок,
а может, десять или пять,
когда спадёт весь этот морок,
и мрак рассеется опять,
другое время не забудет,
оно рассудит всех... Тогда
вам будет стыдно, господа!
Или не будет…


Он был похож на часового

“Прежде, чем его зарыть,
будем речи говорить...”
Борис Слуцкий



Я видел человека долга
довольно редкостного толка,
поскольку человеком Слова
был этот самый человек.

Он был похож на часового,
как бы забытого навек
своими, что ушли куда-то,
то ли назад, то ли вперёд,
а он, сказав себе: так надо! -
умрёт, но с места не сойдёт.

Своей границей ограничен,
своих позиций не сдавал,
он точен был, не артистичен,
слова, как гвозди забивал,
он говорил: жить нужно долго,
и всё ж, не дольше, чем по долгу
потребуется...

Я стоял
в толпе при выходе из морга
больничного, речам внимал,
сняв шапку, было много разных
речей, морозный пар из ртов
клубился, много слов прекрасных
сказали эти люди слов,
отдавшие последний долг,
как должно, человеку долга...

Да, я его увидел. Только
когда он навсегда умолк.
Он был похож на часового.
На моего отца. Сурово
молчал.


Человек-оркестр


Вот такой удивительный человек,
весь как есть нараспашку, ничего в остатке,
человек-праздник, человек-фейерверк,
неисчерпаемый в своём непрерывном припадке,


сверху вниз швыряющий всех, снизу вверх,
а с него и взятки, как говорится, гладки,
человек-вулкан, извергающийся на всех
благодатью такой неиссякаемой взрывчатки,

человек-фонтан, разбрызгивающийся окрест,
разбрасывающий вокруг своего изобилия крохи,
вот такой удивительный человек-гротеск,

исторгающий изумительный блеск и треск,
все вокруг заполняющий собой человек-оркестр,
утомительный такой человек-караоке.
    


"Ирония, говорят, разрушительна..."

В европейской культуре живет этот нигилизм,
ирония – след крестовых походов.
А. Проханов


Ирония, говорят, разрушительна,
присяжные созидатели говорят,
призывая искоренять решительно
ковырятельный на устои взгляд:
вот устойчивое с виду строение,
украшающее Главный Проспект,
сокрушающееся от наклонения
угла зрения на объект...

Разворачивая архитектурную метафору,
на словами описываемый мир,
видим, что некоторые авторы,
реставрирующие соц-ампир,
или нечто рабоче-пейзанское
с портиком ионических колонн,
хреновину осуждают пизанскую
за ее иронический наклон.

Хочется товарищей бдительных
предупредить со своей стороны,
то есть намекнуть убедительно:
отойдите-ка со своей стороны,
башня, что ни говорите, падает,
хотя, что ни говорите, стоит...
В том и дело, - говорят, - не радует
этот самый упадочный вид.


Элегическое


...и словно, глаз не закрывая, спишь,
бесчувствие, как тёплая морская
волна, смывающая тише, тишшш,
следы другой, песок пересыпая,
с тобою море дышит в унисон,
как женщина, которая с тобою
дышала рядом, это просто сон,
приснившийся полдневному прибою,
не просыпайся, вечность впереди,
небурное волнение морское
сродни покою, ничего не жди,
одна волна сменяется другою,
всё дальше уплываешь никуда,
береговая полоса всё тоньше,
всё глубже одиночества вода,
в которой, глаз не закрывая, тонешь...






Сентиментальное


Пёсик соседский меня иногда навещает, обычно
к вечеру, смотрит печально в глаза, виляя обрубком,
ждёт, когда что-нибудь дам по законам гостеприимства,
и деликатно из рук приношение взяв, убегает
к дереву дальнему, там зарывает его, оглянувшись,
вижу ли я, но в воспитанности уступая собаке,
взгляда не отвожу и смеюсь, как дурак, над глубокой
мыслью, что все мы довольно простые скотины,
можем прожить без горячих страстей и высоких порывов,
лишь одного, порою не зная об этом, желаем,
чтобы дарили нас незаслуженным чувством приязни,
ну для чего приходил, сукин сын, при чём здесь подачка,
есть у него во дворе хозяйка, и полная миска,
просто так захотелось со мной, дураком, пообщаться,
вот и пришёл, и ушёл, не сказав на прощанье ни слова.



Цим Са Чой


Роналд и Роланд, не близнецы и даже не братья,
просто такая забавная скороговорка,
на второй или третий месяц совместной работы
приглашают меня на обед, очень приятно,
в ресторан, в котором неделей раньше
я отобедал, великолепно, большое спасибо,
с антипатичным Патриком и приятной Кэнди,
лучше не спрашивай, как зовут их на самом деле.

Роланд и Роналд, думаю, понимают оба,
что я, в свою очередь, знаю, это начальство
заставляет их проявлять гостеприимство,
между собой они называют меня наш гвайло,
как надоели мне ваши водоросли и гады,
в сущности, нам разговаривать не о чем, только
о совместной работе, но это не принято за обедом,
также, как задавать вопросы слишком личного свойства.

Роналд, в отличие от Роланда, который местный,
родился на материке, там закончил школу,
как сбежал оттуда, спросить неудобно,
если б можно было с ним надраться в баре,
разглядывая девчонок, тогда бы наш английский
улучшался заметно с каждой выпитой кружкой,
кстати, Кэнди, когда я ногой случайно задел ее ногу,
посмотрела прямо в глаза, что не принято, и улыбнулась.

В сущности, чем больше я их не понимаю,
тем больше становится ясно, что все мы люди
одинаковые, хотя и не абсолютно, к примеру,
я совершенно не понимаю смысла этих улыбок,
Роналд после третьей кружки мог бы всё объяснить,
у нас много общего, мы оба выросли при коммунистах,
а у Роланда этого даже спрашивать не стану,
потому что мы, всё-таки, абсолютно разные.


Менелай


Ушла прекрасная Елена
с хлыщом троянским от меня,
(но деревянного коня
уже ввели за эту стену)
в крови я утоплю измену,
ворвется в город солдатня,
Парис и вся его родня
заплатят дорогую цену,
за то, что десять лет моим
сокровищем они владели,
за то что десять лет и зим
на эту гадину глядели,
я никого не пощажу,
(как вожделенно это тело!)
как постарела ты, - скажу, -
как ты с годами подурнела!


"Добрый Сервилий, зачем..."


Добрый Сервилий, зачем, переписывая Колумеллу,
злобно ругаешь его, славный сей агроном
умер давно, и покоя достоин вполне, коль умело
делал он дело своё, поговорим о другом.

Вот, говоришь, наш пресвитер даже не делает вида,
что интересно ему мнение чьё-то насчёт
трапезы общей хотя бы, только бубнит деловито,
тёмные брови сведя: главное это учёт.

Не увлекут никого, говоришь, таковые идеи,
мол, в предводители нам нужен другой человек,
я не такой грамотей, считаю: гораздо важнее
вера в порядок вещей, свыше данных навек.

Есть и в простом услужении также счастье простое,
счастлив бывает и раб, верящий в мудрость господ
и справедливость порядка, которому служит, достоин
жребия он своего, вера не ищет свобод.


Пиры


При наших северных стрессах и холодах,
при нашей склонности к сугреву и дружеским возлияньям,
при нашей бедности, неотвратимо нужда
наступала однажды, заняться трудным делом стеклянным
(то есть бутылок пустых собиралась гора),
и вот, собравшись с духом и преисполнясь верою в чудо,
наш герой отправлялся пораньше с утра
на поиски пункта приёма стеклопосуды.

Каждый третий закрыт или сгорел, а каждый второй,
был украшен табличкой сакраментальной: нет тары,
делать нечего, нашего повествования герой
пристраивался в очередь с запахом перегара,
с запахом страха-отваги, злобы-тоски,
веры в победу, готовности к поражению
(так в декабре на Сенатской стояли полки),
очень холодно стоять на ветру без движения.

Тары нет, - говорил приёмщик (этот приём
действовал на клиента каждого ужасом безотказным)
и удалялся важно, и растворялся в своём
чёрном проёме, в своём вонючем и грязном,
а когда возвращался, любой в очереди остолоп
был готов (оставалось только освежевать его и разделать),
при цене пустой бутылки в двенадцать коп.
отдаться, кто-то по десять, а кто и по девять.

Наш герой, бывший интеллигентный человек,
изучавший некогда разную психософию в университете,
каждому кандидату присваивал ассертивный вес,
и был счастлив, если сходился с экзаменатором в ответе,
а со временем, когда подходил и его черёд,
он, сравнимый доблестью с Фемистоклом у Саламина
(а цена постоянно падала), был дерзок и твёрд,
и говорил: хозяин, может, всё же накинешь полтину?

Наш герой (для краткости назовём его Н.Г.),
любимцем Фортуны был, прямо скажем, фиговым,
не был вхож никуда, не бывал на короткой ноге
ни с продавщицей в винном, ни с мясником, ни с участковым,
зато имел верных друзей-сотрапезников он,
ах, какие пиршества закатывались во время оно
(об одном из таких пиров нам поведал Платон:
пили-ели, про Эрота трындели на вечеринке у Агафона).

Залманович-фрейдист и Гатауллин-бихевиорист
заходили в гости, на троих затевали симпозиум русский,
говорили о бабах, об их обычаях, спорили вдрызг,
хорошо так, душевно, уважительно и с закуской,
потому что при вечных заморозках за стеной,
от которых не спасает даже центральное отопление,
согреваются дружескою беседой одной,
каковая не споспешествует протрезвлению.

Герои безвременья нашего, не алкаши,
но и в трезвости не замеченные чрезмерно гадской,
как вражина тот, подсчитывающий барыши,
в глубине конуры своей, филиала конторы адской,
где захлопывалось, наконец, глухое окно,
сатанинская чёрная месса творилась, наверно
(впрочем, смертным простым знать не дано,
что варилось там, в страхолюдном инферно).

А здесь поднимались простые темы, власть и народ,
девушка и смерть, война и мир, равенство и свобода,
свобода бреда, говорилось, опьяняет сброд,
свобода блуда любезна святому народу,
так выпьем же за неё, за анархию, мать
порядка, а на вашу утопию эгалитарную
нам с высокой Эйфелевой колокольни плевать,
в упоении восклицали кухонные карбонарии.

Предлагали брать почту, мосты, телеграф,
пункт приёма стеклопосуды, в порядке бреда,
и патлатый Гаврилыч, тоже слегка перебрав,
говорил: непротивление козлу, наше хипповое кредо,
мы не рабы всяких там догматичных схем,
принцип беспричинности следствий для нас первичен,
Бог всемогущ, потому что не ограничен ничем,
кроме, разумеется, своих дурных привычек.

Идея становится материальной силой, когда она
овладевает тупыми массами, ну и хер с нею,
с маниакальной идеей, но если прикажет страна,
мы будем в массы нести абсолютную ахинею,
бытие ли определяет сознание или сознание бытие,
кто кого, поди разберись в конструкции,
выпьем же за многосмысленность сущего, нам сие
право даровано природой и конституцией.

А в углу, в кресле с ногами, дремала одна,
попавшая к нам будто из другого мира,
как бы это сказать поточнее, она
пришла сюда из совершенно другого Пира,
спи, милая, спи, а мы тихонько споём,
слегка покричим, под гитару повоем малость,
а когда проснёшься, хриплым своим голоском
ты нам споёшь, да так, чтобы слеза выжималась.

В это время там, в глубине адовой чёрной дыры
происходила случка угрюмая, бессловесная, злая,
ни звёздного неба над ними, ни закона внутри,
чудище подло, позорно, угрюмо и даже не лаяй,
рычало, ворочалось, глухо с другим
чудовищем совокуплялось, ухало изредка
изрыгало матерное мычание и злобный дым
зачинало грядущего хама и очередного изверга.

А здесь, в пятиэтажке панельной, продолжался приём,
говорили о Гоголе, Гегеле, о каком-то Великом Моголе,
Гугла в то время ещё не придумали, а то бы о нём
побалаболили тоже, воспаряя в парах алкоголя,
одни уходили, другие заглядывали на огонёк,
здрасте, здрасте, дорогие незваные гости,
в нашей башне слоновой кости, тлеет ещё уголёк
здравого смысла, об этом в следующем тосте.

Например, человек человеку не есть
неприрученный друг этого самого человека,
никакая сука живого собрата не съест,
как у нас в коллективе научном коллегу коллега,
так выпьем же за то, чтобы не мог считать
один человек другого человека объектом
вожделений своих, иначе ведь может стать
один субъект для другого субъекта объедком.

Сограждане, кажется, вы обалдели чуток,
несёте какую-то, извините за выражение,
ну ладно, допустим, что этот мир и жесток
и несправедлив, но не более того, тем не менее,
человек человеку, разумеется, не Бог,
кто мы такие, самопровозглашенные подобия
в отсутствие подлинника, или просто подлог
образа и подобия, подленькие такие копии?

Ну вот, таким образом договоримся до чёрт
его знает чего, а враг не столько силён, как злобен,
если повсюду мерещатся орды крысиных морд,
однажды из зеркала выглянет некто, звероподобен,
современники, героические произносители слов,
помолчите минутку, одного из нас мысль посетила,
он сейчас наверняка предложит тост за любовь,
что движет, по утверждению сурового Данта, светила.

Пир продолжался, пока, наконец, не пришло
время самой что ни на есть распоследней бутылки,
друзья, вы доспорите завтра, уже почти рассвело,
время стучать кулаком, и время чесать в затылке,
и вы, товарищ, тоже идите, у вас впереди
столько-то лет работы агентом секретным,
внедрённым, вернее заброшенным среди
не вспоминающих о том, что и они смертны.

Все разошлись потихоньку, и только та,
что спела песню свою уныло и протяжно,
сказала, что не пойдет ни за что никуда,
потому что там ужасно противно и страшно,
оставайся, милая, и не плачь, всё пройдёт,
всё проходит всегда, хорошо это или плохо,
как сказал по другому поводу Геродот,
впрочем, девушка уже заснула, слава Богу.

Наш герой убирает посуду, вот и ещё один
день закончился, ночь прошла, наступило
утро, всё нормально, и нет никаких причин,
всё пройдёт, всё проходит, кажется, отпустило,
милое создание тихо посапывает в углу,
солнце заглядывает в окно, в комнату натекая,
он сидит, прислонившись к стене, на полу,
всё нормально, отчего же тоска такая?

Если бы знать, какая подземная сила,
страшная, притягательная будет тянуть
за ноги, да разве бы сил хватило
на то, чтобы просто пускаться в путь,
в преодолении страха придётся искать основу,
если всё рассыпается в пыль и прах,
из пустоты брать силы, чтобы снова и снова
заполнять пустоту и преодолевать страх.


Back in the USSR


Давайте припомним, какие у нас
душевные были песни и пляски,
какие сюжеты в книжке-раскраске,
где все как один, и налево равняйсь.

Проснешься бывало, а вроде бы жив,
ручонки трясутся и глазки моргают,
и с песней, что строить и жить помогает,
задорно вольёшься в родной коллектив.

И крутишь штурвал, и поковку куёшь,
поля удобряешь, надой повышаешь,
во славу и благо штаны протираешь,
даёшь на гора, и сверх плана даёшь.

Какой мы счастливый профукали мир,
давайте признаемся в том, не кобенясь,
с гороховым супом за десять копеек,
еще не забудь сигареты Памир.

А водка и пиво за боже ты мой,
а девушки, те вообще за бесплатно,
балет и Гагарин, да брось ты, да ладно,
и дедушка Ленин опять молодой.

А кто виноват, а никто, как не ты,
а делать-то что, а ничто и не делать,
спасибо за вечную обледенелость
скажи богдыхану родной мерзлоты.

А он и ответит: зачем ты свою
волшебную сказку просрал, растранжирил,
не помнят и старые старожилы
такой геополитической катастрофы в родимом краю.


"На поезд случайный, в последний вагон..."


На поезд случайный, в последний вагон
успел и не знает, куда он несётся
по страшной пустыне, где ночь за окном,
то встречный ворвётся, то столб отшатнётся,
косматая в облаке рваном луна
стоит и глядит белоглазой волчицей,
и тянет, и душу терзает она,
а поезд безумный всё мчится и мчится,
он в тамбуре тёмном одну за другой
смолит, что за чёрт, почему оказался
во мраке таком, в безнадёге такой,
и всё потерял, и совсем потерялся,
качается поезд и столб за столбом
бросается в небытие, в ледяное
стекло упираясь горячечным лбом,
сквозь слёзы и, только по-волчьи не воя,
глядит на косматую суку в окне,
и думает: это болезнь, это просто
болезнь, это просто не думать о ней,
а поезд грохочет на стыках, трясется,
и этот придурок ревёт без стыда,
и в дверь кулаком, и ругается дико,
за что, почему, и охрипнув от крика,
когда, никогда, никогда, никогда...


Как всегда


Как плутали-блудили
стоит ли вспоминать,
а найти бы злодея,
на кого попенять.

Ах ты гад нехороший,
мы б сказали ему,
ты почто это крышу
прохудил на дому?

Да не ты ли и стены
просвистал сквозняком,
получай же, вражина,
по стене кулаком!

Вот и вышло неладно,
что ни день, то беда,
почему так нескладно,
и всегда, как всегда?

Боже, есть ты иль в нетях
потерялся вконец,
как забывший о детях
непутёвый отец!


всё пропало а я остался


ну кому я нужен на родине ё-мобиля
да и где вообще да нигде ё-моё
даже её самоё уже почти отменили
то есть буквицу эту а я так любил её
и другие разные ижицу там с фитою
и всякое важное в обиходе для
связи слов в предложении всё святое
как неопределённый этот артикль bля
телеграф и маршрут 2-го трамвая
отрывной календарь и прочая лабуда
всё пропало а я остался листки отрываю
и отправляю чёрт его знает куда
может там на другой планете более круглой
или в гугле ихнем умножающем забытьё
снова встречусь с пропащей моею смуглой
леди куплетов где же ты всё моё
ты б ответила если бы не пропала
в невозвратные улетая края
всё пропало мой милый
всё-всё пропало
оставайся мой милый
не твоя


"Пустынные улицы, тёмные, вымершие..."


Пустынные улицы, тёмные, вымершие,
ни бездомной собаки, ни одинокого пешехода,
сумеречное время дня, холодное время года,
безжизненный город, выморочный,

хлопает над головой оконными ставнями,
свищет неприкаянно в щелях забора,
непоправимо, безнадежно забытый город,
с какими-то выдуманными воспоминаниями,

непережитыми и неотвязными,
о жизни, то ли небывшей, то ли потерянной,
в самом существовании своём неуверенной,
как память дремучая, непролазная,

с переходами подземными гулкими,
с тупиками глухими угрюмыми,
с площадями пустыми огромными,
с кривыми запутанными закоулками...


Зеркала


Люди,
которые нас окружают,
нас отражают, но искажают,
словно изогнутые зеркала,
наши мысли, слова и дела,

как зеркала в комнате смеха,
где мы пытаемся без успеха
сами себя принимать всерьёз,
но почему-то смеёмся,
до слёз.

---------

Ты женщина,
любовница, жена,
прекрасная, несчастная, любая.

Я зеркало,
и мной поглощена,
мне отдана душа твоя слепая.

Ты женщина,
навек обречена
глядеть в меня, себя не узнавая.

Я зеркало,
ты мне всегда верна,
а я тебе с годами изменяю.


Загадки


Он туповат,
она находчива,
он виноват,
она не при чём,
он обидчив,
она отходчива…
Кто будет жертвой,
кто палачом?

Она и зла и добра,
он и не злой и не добрый,
она из его ребра,
он какой-то безрёбрый,
она не умеет молчать,
он и молчит, и не слушает…
Если считаться начать,
кто кого больше мучает?

Она выходит из себя,
когда уходит он в себя,
а он всегда в себя уходит,
коль что-то на неё находит
не сходятся почти ни в чём,
они с ума друг друга сводят...
И что она находит в нём,
и что он там, в себе находит?



"Как ребёнок, потерявший маму..."


Как ребёнок, потерявший маму,
в толчее предновогодней распродажи,
на четвертом этаже универмага,
спрятавшийся за нарядной ёлкой,
там, где никому его не видно,
где никто не слышит, как он плачет,
и никто не ищет, потому что
никому не нужный, никудышный,
непослушный, некрасивый, глупый,
одинокий, брошенный, сопливый...



Последний летний день


Мчат облачонки, а им навстречу
кодла на кодлу, сходка воронья,
скучно и зябко, еще не вечер,
последний летний день отворенья
двери визгливой в простор обрыдлый,
где ветер листья пинает сада,
туда-сюда, никуда-обратно,
без толку, до смерти, до упаду,
куда хотите валите тучки,
валяйте пташки мои вороные,
а я гуляю себе, до ручки
дошёл, как дерну сейчас дверную...

А там, как в сказке про трех медведей,
там кто-то ел из моей тарелки,
и кто-то спал на моей постели,
и кто-то жил не моею жизнью,
и вышел только что на минутку,
и всё оставил...


там в памяти моей, на самом дне


там в памяти моей, на самом дне,
как в городе, пригрезившемся мне,

где снег идет в беспамятстве зимой,
и застилает город пеленой,

где снег летит рассеянно во сне,
и падает в нездешней тишине,

где жизнь моя уходит не со мной,
беспамятною белой тишиной,

в той ничего не помнящей стране,
в том городе, забывшем обо мне


    


"Добру молодцу стукнуло вдруг триста лет и три года..."


Добру молодцу стукнуло вдруг триста лет и три года,
он свалился с родимой печи перезрелой башкой,
в молодецком угаре явился честному народу,
во, глядите какой,
хочет что-то сказать и мычит, и губами тоскует,
и в затылке скребет, вроде надо куда-то пойти,
чует силу в себе он такую, не знает какую,
будто жаркая птица томится и бьётся в груди,
шаг пройдёшь, и букашку раздавишь случайно,
или шею свернёшь невзначай, эх была не была,
будто дуб на ветру, он стоит и кудрями качает,
и нога-то легка, голова тяжела, тяжела,
и не то чтобы дума какая, а так, вроде песни,
в ней ни складу, ни смыслу, одно ого-го, твою мать,
будто правда большая звучит в этой песне, хоть тресни,
ни черта не понять.


логаэд спондейный


от света беги
прочь в тень
туда где ни зги
в ночь в темь

здесь света круги
визг шин
от смерти беги
в жизнь сгинь

вся заячья жизнь
есть бег
от страха дрожишь
весь век

и так без следа
весь путь
не можешь туда
здесь будь


Покуда лето медленное длится

                                          Алику Вайндинеру

Нам было по четырнадцать в то лето,
мы брали у соседа лодку с зыбкой,
в те времена ещё не браконьерской,
и плыли на рыбалку поутру,

и проходили мимо неглубоких
заливчиков, мысков, пустынных пляжей,
затонов, где туман ещё клубился,
заросших тальниками островков.

Мотор стационарный слабосильный
покашливал негромко и солидно,
вода жгутами за бортом свивалась,
за нами небольшая шла волна,

покуда утро медленное длилось,
туманная развеивалась дымка,
когда ещё невидимое солнце
уже подсвечивало облака.

Вот так бы плыть и плыть, куда, не важно,
лениво развалившись на скамейке,
попыхивая нагло папиросой,
украденной из пиджака отца,

или ладонью, как веслом, табаня,
глядеть на убегающие струи,
такое утро долгое, такая
свобода, лето, тёмная вода!

Вот так бы уплывать, глядеть, как Волга
течёт сквозь растопыренные пальцы,
покуда лето медленное длится,
и убегает долгая река.



"Была река неглубока..."


Была река неглубока,
неширока, обыкновенна,
и берега, и облака
в ней отражались, неизменно
одно и то же, день за днем,
без нетерпенья, без тревоги...

Внезапно обнажилось дно,
она расшиблась о пороги.

Когда к обрыву подступя,
над самым краем обмирая,
мгновенье срыва торопя,
глядела, оторопевая,
в другую, страшную себя...

Через мгновение река
была обыкновенной, прежней,
и облака, и берега
в ней отражались безмятежно,
как будто там - приснилась жизнь,
ускоренная многократно...

А здесь - все то же, тоже вниз,
и жалко, что нельзя обратно.


"Септимий Север был неважный оратор..."


Септимий Север был неважный оратор,
но это неважно, дело не в том,
неплохо командовал он парадом,
и был легионов грозным вождём,


так вот, говорят, сказанул император
наследникам в слове последнем своём:
будьте едины, платите солдатам,
и не заботьтесь об остальном.

Его завещанию верными были
все продолжатели дела потом,
причем, не только солдатам платили

и не заботились ни о чём,
но сами народу они говорили:
народ и мы сами едины во всём.


Топляк


Взбредёт же в голову такое, вдруг
в припадке жути содрогнёшься, как
судак, на берег выброшенный из
дюральки, на песке лежащей без
мотора, утонувшего, когда
с рыбалки возвращался, виражи
закладывая, в пенные следы
от шедшей по фарватеру баржи
на всём газу влетая, круто вбок
руль вывернул, увидев что-то вдруг,
и тьмою оглоушенный на миг,
как пробка вынырнул, и сразу, как
очухался, подумал, на топляк
моторка налетела, и потом
толкал её, тяжёлую, вверх дном,
к полоске островков, и то одну
сводило ногу, то другую, и
когда уже по илистому дну
ступил, не ощутил ни счастья, ни
покоя, тошноту и гул в башке,
и отрубился на сыром песке,
и что-то трепыхнулось в носовом
кармане лодки, рыбу взял, и сном
всё показалось, всё ещё во сне
подумалось, что это было не
бревно, иначе бы услышал стук,
и отшвырнув ещё живую, вдруг
представил, под водою, этой вот
рукою правой оттолкнулся от...


Долгое слово


Я отдохну немного
и попробую снова
сказать вот это
дол-го-вы-го-ва-ри-ва-е-мо-е
слово.


Опечатки


Как-то прочитал стихи я
вот такие:

…у собЯки
есть щеЛята-забОяки,
у короБушки - ЛеТята,
а у сПинки - пАрУсята,
есть у кОрочки - цЕплятки,
у лоПаТки - ШИреПятки,
что кУсается Увечки,
есть Огнята…

Ни словечка
я не понял, что за шутки!
Может, в тексте - опечУтки?


"Сыровато-белопенное осеннее..."


Сыровато-белопенное осеннее
разухабистое море волноватое
и ни капельки ни в чём не виноватое
как вот эти глянцевитые растения
невсамделишные и аляповатые
но растрёпанные малость чуть растерянные

Я с художественными к нему любовями
подкатился бы сойдёмся ли характерами
вот ушами машет дерево слоновьими
вот нахохлилось другое птеродактилем

Знать хандра моя недужная нездешняя
и картинам этим дивным сообщается
видом голого душевного безденежья
нагловатое роскошество смущается


Однажды или раньше


Вы не думайте, ребята, ни о чём,
всё без вас уже придумано когда-то,
до седых волос резвитесь соплячьём,
а как станете вы старичьём, ребята,


будет вам о чём сказать, о том о сём,
поделитесь, чем богаты, тем и рады
со внучатами своими, что почём,
почему им ни о чём таком не надо,

и однажды или раньше будет час,
будет трудно отвязаться от мыслишки,
что прикольные картинки были в книжке,

да никто не рассказал, об чём рассказ,
вот какую неприятность, ребятишки,
вы обдумаете в следующий раз.


"Мне кажется иногда..."


Мне кажется иногда
что я это кто-то другой
меня покидающий
уезжающий
неизвестно куда
за другою судьбой

вот уже ни следа
как будто на пристани
провожающий
пристально вдаль
вернись

вздрагивая
где-нибудь в трамвае
тебе выходить проснись
вдруг понимаю
что я это я
а не тот кто оставил меня

навсегда
с самим собою наедине
а ему каково
с той судьбою моей
одному в чужой стороне

1984


"Вот перед нами картина..."

                       Николаю Беляеву

Вот перед нами картина
возвращение блудного сына
которого мы видим в спину

очевидно это спина подлеца
а теперь поглядим на его отца
у него другое выражение лица

ясно человек достойный и любящий
не то что этот бродяга в рубище
не привыкший думать о будущем

с бритой башкой припёрся домой
старый больной с пустою сумой
жалкий такой боже ты мой


Уходишь и думаешь ещё вернёшься
как будто уснёшь а потом проснёшься

вот так напьёшься и протрезвеешь
ещё очнёшься опять сумеешь

уходишь и веришь ещё беспечно
что ненадолго пока не навечно

вот так подумаешь большое дело
душа на мгновение отлетела

невдалеке где-то близко рядом
кружит слепая над белым садом

и плачет птицей чернее ночи
прости меня милосердный отче


"Душа моя, ты гвоздь в стене..."


Душа моя, ты гвоздь в стене,
тебе я в тягость, как халат,
не пой, начётчица, при мне
своих замызганных цитат,
отмеривая пустяки,
кукушкой на часах не стой,
выскакивая по стихи
из глубины своей пустой,
где тишь такая и простор,
ни зги вокруг, и ни души,
топорный замысел остёр,
руби под корень, и пиши
пропало, в ширь такую глубь,
мозги несутся набекрень,
в такую дурь, такую глупь,
тень наводить на ясный день,
нет выхода, но был же вход
в такую складь, такую стишь,
выдохновения от вдох-
новения не отличишь...


Баллада о человеке в шляпе


Сидел на скамейке свеже-
выкрашенной растяпа,
кудрявый такой, рыжий,
на голове шляпа.

Сидел он и думу думал
о жизни своей нелепой,
ветер осенний дунул,
и улетел со шляпой.

И тут бедняга как вскочит,
как побежит за нею,
пропажу догнать хочет,
а ветер дует сильнее.

За ветром он тянет руки,
бежит, как во сне, а может,
бежит он во сне, а ветра
догнать всё равно не может.

Всю осень бежит и зиму,
весну пробежал и лето,
и тени бегут за ними
в разные стороны света.

Слева грозные кручи,
справа клочья тумана,
и чёрные злые тучи
несутся в разные страны.

Воют снежные волки,
ярятся морские кони,
стервятники на утёсах
ждут исхода погони.

Ползут из расщелин змеи,
драконы и василиски...
Быстрее бежит, быстрее,
и вот уже близко, близко,

Но что? он помнит не чётко,
как-то не крепко помнит,
зачем он бежит, загадка,
куда его ветер гонит?

И вот он, пальцы топыря,
будто пряжу мотая,
будто чёрные дыры
в сознанье своём латая,

Сидит, загибает пальцы,
будто что-то считая,
и по щеке страдальца
сползает слеза скупая,

Сидит и думает крепко
о всякой разной петрушке,
и ветер ерошит редкий
пушок у него на макушке...

Был он художник средний,
то есть, не самый первый,
и не самый последний,
бледный такой, нервный.

След свой оставил всё же
на свете и он, понеже
свет любовался свежей
краской спины пониже.


От Иуды

“И услышал я голос Господа, говорящего: кого Мне послать?..”
“И я сказал: вот я, пошли меня...”



Учил прохвостов добрый проповедник:
“Сокровищ не ищите на земле,
на небе собирайте...” В пользу бедных
всё это болтовнёй казалось мне.

Он сам меня поставил казначеем
своей общины, хоть и не был твёрд
в расчётах я, как этим назначеньем,
несчастный олух, был тогда я горд!

Увещевал он слабых: “Не грешите...”
“Дай хлеба!” - отвечал голодный сброд.
А я предупреждал: “Тебя, учитель,
всё это до добра не доведёт!”

Лишь улыбался мне мучитель кроткий,
знай проповедовал он голытьбе,
и удалялся по стезе короткой
наперекрёст неведомой судьбе.

-------------------

Я жаждал чуда, кто меня осудит?
Терпения испытывать нельзя!
Теперь уже неважно... Будь что будет!
Зашла в тупик смиренная стезя…

Так вот что Он имел в виду, лукавый,
когда благословлял на подвиг мой.
Ему навеки неземная слава,
мне навсегда позорное клеймо...

Раскрыл я Книгу и увидел строки:
“Когда мой дух во мне изнемогал,
Ты знал стезю мою...” Он знал, жестокий,
на что меня расчётливо толкал!

Оправдано ли жертвой беспримерной
посредственное средство - западня?
Спасая всех неправедных от скверны,
принёс Он в жертву грешного меня!

-------------------

Я оправдался перед небесами,
мне оправданья нет в глазах толпы,
я ухожу из города, глазами
сухими вижу вдоль дорог столбы.

Текут куда-то облака, селенья,
повозки, перекрёстки, провода,
прохожие... Нет никому спасенья.
Жизнь смерти предаётся без стыда.

Плывут барашки над юдолью скорби,
как будто на закланье в небесах...
Сижу над Мёртвым морем, спину сгорбив,
читать мешают слёзы на глазах.

Я всё забыл. Детали этой сказки,
две тыщи лет волнующие вас,
недостоверны... А какой развязки
достоин, полагаете, рассказ?

-------------------

Я заполночь на сцене театральной
сижу, и в одиночестве курю,
и слышу голоса, как ненормальный,
и может, сам я это говорю:

Злодей да не свершает злодеянья,
завистник не завидует, слепец
находит путь, себя на посмеянье
безмозглой черни отдает гордец,

а человек, который хоть немного
в свою осмысленную верит роль,
не кровяная вошь подмышкой Бога,
не бледная в Его комоде моль,

пусть этой роли он не изменяет,
душа живая верою живёт,
блаженнее кто истины не знает
того, кто зная, душу продаёт...

-------------------

Но кем я был? Орудием слепым
в руке бесчувственного демиурга?
Или для высшей цели избран был:
для страшной роли преданного друга?

Пришёл туда, послушный ученик,
куда меня наставник мой направил...
Эли́, Эли́! Лама́ савахфани́?
Мой Боже, для чего меня оставил?


Близкие контакты третьего рода


А если скажем у соседа
гораздо больше чем положено
к тому же тот кто должен этого
как бы не видит что тревожно
ведь это что же получается
ведь это злостное злодейство
при попустительстве начальства
и ротозейственном бездействии
в таком разрезе Санкюлотов
как задудит в трубу гражданскую
как дунет прямо в околоток
а во дворе другой Бесштанский


Вы не находите странным, что друг человека - собака,
а не другой кто-нибудь, скажем, другой человек,
дружба - союз равноправный, вы согласитесь, коллега,
странный один человек задал другому вопрос,
и ни согласия, ни возраженья в ответ не дождался,
этот другой человек - тоже странный такой,
просто смешно, он подумал, хотя никогда не смеялся,
просто смешно, разве есть равенство между людьми,
манит меня, например, другая химера - свобода,
если б не гнался за ней, много чего бы избег,
так не ответил второй первому собаководу,
этот другой человек - слишком другой человек.

Да это ж страшное вредительство
попранье идеалов равенства
товарищи потеря бдительности
ведет к утрате нашей нравственности
на что сановный Неподкупенко
быв человеком государственным
борьбой заведуя с преступником
ответил спичем благодарственным
все меры примем и так далее
в законной форме как положено
чтобы уроки преподали
о том что можно и не можно


Можно на всех не хватает,
чем больше его немногие нахватают,
тем больше для многих всевозможных нельзя,
об этом, кстати, история вся,
два конца у любой дубины,
раб невозможен без господина,
неограниченное самоуправство
уравновешивает безграничное рабство,
вся история спором наполнена
между полностью и поровну,
равенство - ограниченье свободы,
которой не знает сама природа,
свобода её в законы закована,
людская порода одна беззаконна.

Ну это вам не фунт изюму
встрял пожилой Перерожденцев
а кое-кто видал презумпцию
в одном гробу с юриспруденцией
но местный суд не суд небесный
усердие не милосердие
ведь судит честный и бесчестный
на свой салтык не шибко щедрый
увы не облегчает участи
незнанье истины законченной
но вот историю послушайте
о том кто прав а кто не очень


Существует теория, согласно которой у истории
никаких абсолютных законов нет,
значит, правы деятели, которые
ломали истории хребет,
не те, кто законы исторические
постигают теоретически глубже других,
а натуры глубоко диалектические,
для целей своих практических, приспосабливающие их,
любой исторический эксперимент -
всегда неповторимо-единственный,
единственно-возможное в свой момент,
исторически - истинно,
значит, нет никакой свободы истории,
тут появляется метафизическая категория
предопределение - абсолюта двойник,
таким образом, эта теория
заводит историческую мысль в тупик.

Двух мнений просто быть не может
сказал цветущий Измогилов
на этот счёт сомненье гложет
одних интеллигентов хилых
в здоровом теле дух здоровый
а также здоровенный разум
дай мозгляку кулак пудовый
понюхать поумнеет сразу
в аспекте так сказать учёном
но не абстрактно-гуманизменно
вопрос поднимем отвлеченный
об общем смысле разномысленном


Когда приходят к общему мнению,
общим является соглашение
считать это самое мнение общим,
в порядке, как говорится, рабочем,
между прочим,
c точки зрения филологии,
которая, в общем, наука строгая,
самостоятельное мнение -
есть не более, чем само-мнение
тем не менее,
гневно осудим мнение частное,
что по науке, звуки согласные -
мало-гласные.

Всё это здорово оторвано
от нашей будущности дерзко
воскликнул юный Трактатовер
вожак дружины пионерской
всегда готовой быть готовой
под ликованье медных горнов
куда-то в светлое и новое
от стародавнего и чёрного
при этом стоит разобраться
в резонах некоторых лекторов
на свете друг Незагорацио
тьма неопознанных объектов


Как будто в тёмном тесном помещении,
заставленном предметами, которых
не знаешь назначения, на ощупь
найти пытаясь неизвестно что,
коленями, локтями натыкаясь,
на острые углы, прямые ребра,
поверхности тупые, осторожно
идёшь, и только, спотыкаясь вдруг,
себя, поверженного в груде хлама,
ощупывая в страхе, всё ли цело,
находишь, что на главные вопросы
ответов нету в тесноте идей,
и видишь одиночеством последним,
не как порой бывают одиноки
среди людей, не слышащих друг друга,
а как глухонемые в темноте.

А в это время кто-то пристальный
туда-сюда мотаясь по небу
разглядывая где же истина
в том огороде что мы сослепу
нагородили бог с ним с богом
но ведь летают факт научный
и нужно расспросить о многом
а вдруг ответов не получим
ведь говорил сосед соседов
он по фамилии Филосов
как есть вопросы без ответов
так есть ответы без вопросов




Облако


Вдруг подуло с севера,

облако-яблоко

обернулось в серого

мокрого зяблика.


Пасмурный денёк


Вчера
моросило
и нынче с утра…

Ура!
Наступила
грибная пора.


Железный купол


Красиво противоракета,
как белокрылый серафим
в 100 килограмм добра и света,
летит над городом большим,

летит внезапная, как новость
о том, что время собирать
разбросанные камни, то есть,
а не хрен было их бросать!

что разрушителя ограды,
как Проповедник говорил,
змея ужалит, а не надо
ограду разрушать, дебил!

она летит над Тель-Авивом
в невозмутимой синеве,
ее полет неотвратимый
закончится через мгнове...

Короткий бум, и ваших нет,
Хамасу пламенный привет!

-----------

Её полет был так недолог,
а через несколько минут
бабах! дымящийся осколок
свалился тупо, прямо тут,

на этой долбаной парковке,
в десятке метров от меня,
и в сотне от автозаправки,
прикинь, такая вот фигня!

Кричала маленькая Мазда,
ей раскурочило крыло,
о, как она визжать горазда,
ну успокойся, всё прошло!

Мужик, хозяин пострадавшей,
стоявший рядом, в двух шагах,
сказал: кибенимат! - и даже
пнул колесо её в сердцах.

Когда железом громыхнуло,
одна прекрасная мадам
упала, встала, отряхнулась
и побежала по делам.

И только парень и солдатка
(он прикрывал её собой),
застывшие в истоме сладкой,
плевать хотели на отбой.

-----------

Достали, блин, одно и то же,
от них всё время - треск, и дым!..
Сказал Екклесиаст: не может
кривое сделаться прямым.

И ярость глупая, и дикий
галдёж!..Сказал Давидов сын:
чувак, всё суета, поди-ка,
пивка себе купи, остынь.

Восходит солнце и заходит,
и к месту своему спешит...
Лазурный купол небосвода
стежками белыми прошит.

А мальчик, пением сирены
взволнованный, глядит наверх:
сейчас увидит Супермена,
потом начнётся фейерверк...



Летний сон


Стояла весь день, колыхалась жара, от земли
плыла, поднималась и с неба спускалась волнами,
гроза начиналась, ворочалась где-то вдали,
катилась, как будто с далёкой горы валунами,
слегка погромыхивая, всё никак не могла
до нас докатиться, и мы, от жары обессилев,
лежали под деревом на траве, ты спала,
и мне показалось, а может, приснилось, спросила:
ты будешь... потом неразборчиво, не пойму,
сквозь морок дремотный, будто из мира другого:
ты будешь всегда... я не слышу, сквозь жаркую тьму
хочу до тебя дотянуться, как будто в оковы
закован, и снится, заклеены губы, глаза
смолою сосновой, вдруг холодком потянуло,
ещё не проснувшись, увидел, услышал, гроза
сверкнула, вплотную к нам подошла, громыхнула,
и первые капли упали, живая вода
коснулась лица твоего, и ты улыбнулась,
прекрасная, юная, как всегда, как тогда,
открыла глаза, потянулась в объятьях, проснулась,
когда от грозы убегала, казалось, едва
касалась босыми ногами тропинки, казалось,
сбегая с тобою с холма, луговая трава
лилась торопливо, тропинка в овраге терялась,
когда разразилось внезапно, хлынуло враз,
и лёгкое платье вмиг тебя облепило,
смеясь оглянулась, молния взорвалась,
меня ослепила

 


Гражданин Кавалеров - кавалеру де Грие


Дорогой кавалер, я тебе не завидую,
я тебя не пойму, ты страдаешь, ну и дурак,
ты счастливый дурак, умеешь прощать обиды,
взять, к примеру, меня, я не умею так
поступаться своим уязвлённым больным самолюбием,
я тебе не завидую, нет, это надо уметь,
надо силы иметь, прощать эти лживые губы,
и глаза эти нежные, ради них умереть,
мне такого, увы, не дано, я тебя презираю отчасти,
не завидую, нет, повторяю, мне всё равно,
эти страсти безумные, ну и какое там счастье,
потому что таким, как мы ничего не дано,
вот скажи, отчего ты глядишь так серьёзно и хмуро,
как же ты постарел, дорогой кавалер,
что за жизнь у тебя, сплошная литература,
а в реальности всё по-другому, вот у меня, например...


воспоминания о чёрт-те чём


воспоминания о чёрт-те чём
о том что dr. F велел забыть и сжечь и дунуть
и растоптать и растереть и плюнуть
чтоб даже и не вспомнить нипочём
куда бы мог всю эту дрянь засунуть
о чём там вообще сыр-бор
нелепый вздор дурацкий спор
какой-то пьяный разговор


не стоит пить и говорить
о чёрт-те чём болтать по-пьяни
чтоб не взболтать и не открыть
не выплеснуть душевной дряни
а лучше пить как пьют скоты
из грязной лужи бессловесно
пусть не сбылись бы все мечты
зато спились бы честно


откровенное выговаривая
сокровенное выковыривая
алкогольное выворачивая
на огульное недоверчивое
натыкаешься спотыкаешься
а потом чёрт-те в чём раскаиваешься
помаленечку успокаиваешься
по налей-ка ещё устаканиваешься

   


Бабье лето


Ветер в озими
дым над озером
будто в инее
небо синее

Ветер с севера
ветер с запада
тучу серую
гонят за поле

А потом белый дым
голубым разбавлен синим
трепетаньем стрекозиным
стрекотаньем слюдяным

А потом синь звон
зелень полдень самый летний
лета бабьего последний
торопливый жаркий сон

А потом её остудит
вдовьим холодом
больше маяться не будет
бабьим голодом

Как ни жди пора осенняя
внезапная
как дожди нагрянут с севера
да с запада


"Безудержная вода..."


Безудержная вода,
стиснутая берегами,
вскипает до дна, когда
встречает лежачий камень.

А он, погружённый в своё
тёмное напряженье,
не может сдержать её
стремительного движенья.

Зачем эта встреча им,
вечность разминовения,
измеренная одним
мгновением прикосновения...


Из проруби


Природа не боится повторений,
оттачивая грани мастерства,
не бережёт она своих творений,
рвёт облака, ломает дерева.

А бедная душа - другой природы,
неповторимостью устрашена,
глядит она в неведомые воды,
в которых, снится ей, отражена.

---------------------

Представить не можешь,
насколько легко и случайно
окажешься там, за тяжелою дверью, откуда
струится сюда то, чему и названия нету,
божественная эманация, страшная тайна,
откуда сюда излучается та радиация чуда,
что жизнь наполняет единственным, неподдельным,
безмерным, бесценным, бесцельным,
мгновенным, смертельным...

---------------------------

Как рыбы снулые
из проруби глядят
рты разевая раздувая жабры
так у поверхности идеи храбро
толпимся мы

Скажите рыбам небо
они пожмут плечами ерунда
там пустота
и смотрят смотрят слепо
магические формулы твердя



Тапёр


Как пальцы ни топырь,
по клавишам ни шлёпай,
ты просто старый, глупый
задрипанный тапёр,


до баб и водки слабый,
тебе никто теперь
не вынесет стопарь
“Столичной” иль “Особой”,

налей себе и выпей,
сыграй хромую гамму,
или в припадке бреда

возьми, и зубы выбей
роялю дорогому:
до́-ре-ми́-до-ре́-до.


Песня Сольвейг


Он среди них такой таинственный ходит
чудный чудный в своих красивых ботинках
у него такие крепкие плечи и сильные ноги
ровные зубы и совершенно классический нос

Он улыбается своими зубами такой хороший
ходит среди них своими ногами простой
носит повсюду такой загадочный образ
чудным носом нюхает чужие цветочки

Он проходит мимо доброжелательно улыбаясь
будто понял когда-то что промахнулся жизнью
обнимает других девчонок пьёт чужое пиво
чужими словами говорит свои разговоры

Он не знает кому вообще есть какое дело
до того что такой хороший лапает девок
пьёт пиво и рыгает как все только лучше
будто бы понарошку а может совсем без души

Он однажды проснётся и увидит что умер
и подумает что наконец освободился из плена
но ангелы как тёлки на поселковой дискотеке
передерутся из-за него такого чудного чудного


Частушки конца света в конце тоннеля


У пиндосов в Интернете
много разных вирусо́в.
Тятя, тятя, в наши Сети
лезут тёти без трусов!

Скрепы не даёт скреплять
рать врагов проклятая.
В телевизоре-то, глядь,
баба бородатая!

Говорят, что все майданцы,
в самом деле, молдаванцы,
то есть, родом из Бендер,
что в Молдавской эСэСэР.

вы совсем там охренели
дайте свет в конце тоннеля


У соседей в огороде
разорвалась хренотень.
Целый год теперь наводят
на плетень патриотень.

Мы с предателями рядом
на гектаре срать не сядем! -
в телевизор говорит
либеральный Демокрит.

Мы не станем мелочиться,
за копейку сволочиться! -
Гражданину Патриот
сдачи с тыщи не даёт.

ни конца у них ни свету
ничего в натуре нету


Доктор, дай опохмелиться,
по-хорошему прошу!
Пожалей меня, сестрица,
а не то ведь укушу!

У попа была собака
и у Павлова была,
а у курочки яичко,
у Кащея целых три.

Дорогие пациенты,
по прогнозу Гидроме-
исторического центра
всё закончится к зиме.

конец света конец света
я люблю тебя за это


Казино “Русская рулетка”


Казино “Русская рулетка”
просит мальчиков
желающих погадать на ромашке
не беспокоиться

но зрелым мужам
покинутым женщиной или удачей
предлагает воспользоваться
пока не поздно

приглашаются самые отчаянные
и отчаявшиеся
в самое беспроигрышное
и возбуждающее

новичков в пограничном состоянии
ожидают интересные знакомства
с таким вот макаровым
в калашниковом ряду

от самых тяжёлых комплексов
поможет избавиться
легко переносимый комплекс
среднего радиуса действия

идеальные условия
абсолютно всё включено
каждая неудачная попытка
за счёт заведения

не о чем беспокоиться
выигрыш практически гарантирован
очень скоро вам улыбнётся
загаданная вами особа


Непонятно


Вёл я лошадь за пово́дья,
или, может, в поводу́?

Шёл я с лошадью по во́ду
или, всё же, по воду́?

Нет, наверно, по́ воду,
шёл к пруду и думал:

По какому по́воду
я к пруду иду, мол?

Для чего же из подво́ды
взял ведро я, для воды́?

Или, может, из-под во́ды
взял ведро для подводы́?

Может, положи́ть обратно?
Кто сказал: поло́жить?

Что мне делать, непонятно...
Напою-ка лошадь.


Задачи


- Мы пошли решать задачи.

- За какие это дачи?

- Не за дачи, а за бор.

- За какой такой забор?


Гордыня


Ползёт она, как нищенка последняя,
и ждёт, когда копейку бросят: бедная!

Но если наклоняются к ней, стонущей,
она не принимает руку помощи.

Последнее осталось достояние,
ни с кем не разделенное страдание.

-----------------------

Приемы эти ей знакомы,
она не даст себя увлечь,
чтобы не вспыхнуть, как солома,
ей надо холод уберечь.

Не обольщается ни речью,
ни взглядом, что тепло струит,
не загорается навстречу,
но сокровенное таит.

Всего дороже для улитки
покой, куда никто не вхож,
она не хочет быть в убытке,
отдать сокровище за грош.

-----------------------

У верблюда обиженно-гордая морда
он похож на заслуженного мастера спорта
незаслуженно с первого места оттёртого
молодыми нахалами на четвёртое

Он еще ого-го он покажет докажет
слово главное в спорте славно доскажет
дальше всех и быстрее прочих доскачет
потому что успех заслужил больше всех

Он остался один спину сильную сгорбил
и не знает на что полжизни угробил
вот сидит на скамье стадиона впустую
и глядит отрешённо на дорожку пустую

Так верблюд неприступный надменно тоскуя
пережёвывает колючку сухую


несудимый


правду сказать я состоял под следствием
а потом много раз в анкетах кривду писал
на прямо поставленные вопросы ответствовал
не привлекался не был не состоял


но все обошлось и как оказалось впоследствии
очень быстро забылось и я бы не стал
на основании глупого опыта безответственных
выводов делать если б однажды предстал

перед судом последним и окончательным
я бы не стал крутить взглядом искательным
просить снисхождения виляя хвостом

был я никем иным как никем старательным
и нету меня на свете виноватее в том
что вот таким предстану перед нестрашным судом


Таможенник - однофамильцу


Я простой человек, может быть, примитивный,
как это там у вас, естественный человек,
мне непонятен наш, так сказать, прогрессивный,
и удивителен ваш просвещённый, как говорится, век,
оставивший нам помимо либеральных идей в наследство
кучу моральных книг, любопытнейшая из них:
“Исповедь”, исключительная по искренности и кокетству,
вызывающая вопросы: зачем детишек своих
подкидывали в приют сиротский вы, прививавший
чувствительность веку бесчувственному своему,
вы, по разным поводам потоки слёз проливавший,
воспитавший поколение мечтателей, знаете ли, почему
ваши поклонники, непреклонные деятели, потоки
крови пролили, завершая любой доктринальный спор
аргументом доктора Гильотена, социальные искореняя пороки,
зачем они кровью подписывали “Общественный договор”,
интересуюсь также: ответственны ли, и насколько,
учителя созерцательные за последовательных учеников,
и что такое Свобода, апостолами Высшего Долга
проповедуемая, если не освобождение от постылых долгов,
может быть это наивные, глупые даже вопросы,
но, как уже замечено, я человек простой,
не утончённый писатель и не учёный философ,
просто примитивный художник, раскрашивающий свой
век, довольно-таки не золотой.


В мире слов


В мире слов
всё довольно странно:
ко́злы - не родственники козла,
баранка - вовсе не дочь барана,
оселок - не сынок осла.

Зато телёнок - дитя коровы,
хотя это два непохожих слова.


Проволочка


Продырявил про́волочкой

наволочку.

Получил без проволо́чки

выволочку.


Спящая на фоне луны и пантеры

     (в стиле сецессион)


Приснились дьявольские очи,
отверзлись медленно, зажглась
и вытекла из сгустка ночи
из аспидовых узких глаз


тоска жестокая, жесточе
пронзающая, чем игла
в зрачок, и в самом средоточье
мерцала ледяная мгла...

Она спала, её пронзало
больное сладостное жало,
в ночную душу тьма вползла,


очарованье зла сильнее
всего что въяве было с нею,
она очнуться не смогла.



"Не оборачивайся, Орфей..."


Не оборачивайся, Орфей,
ты увидишь бесплотную тень,
не оглядывайся, ты снова её потеряешь,
возвращайся, если сумеешь, в бесчувственный день
из бредового сумеречного тумана, в который вперяешь
взгляд тоскующий, вот и опять потерял,
ты не знал, что бывает ещё больнее,
для чего оборачивался, обмирал
от надежды, зачем простившись когда-то с нею,
ты опять проклятья кричишь и воешь от боли, опять
повторяешь бессмысленное, незажившее растравляешь,
и хотя невозможно однажды потерянное потерять,
вновь и вновь оборачиваешься на тень,
и снова и снова теряешь...


идёт бычок качается


идёт бычок качается
задумчивый такой
какой-то дурью мается
дурацкою тоской

как ленин на субботнике
таскающий бревно
идёт вздыхает бедненький
несёт своё говно

идёт бычок качается
подвыпивший слегка
чего-то не кончается
такая блин тоска

бревно своё таскаючи
вздыхает тяжело
что это за тоска ещё
какое-то фуфло

тоска прилечь со штангою
качая сто кило
или с блондинкой танькою
тоска и западло

такая блин коллизия
скажи другим быкам
непонятый коллегами
получишь по рогам

душа тоскует мается
кружится без конца
и вообще имеется
оказывается

скажу тебе печально я
качая головой
брат экзистенциальная
тоска у нас с тобой

тупая беспросветная
нормальная тоска
пока мы живы бедные
живые мы пока

ты скоро перемаешься
душою отойдёшь
опять за дело примешься
кого-нибудь прибьёшь

рога и обломаются
на мелкие куски
такая сублимация
кармической тоски

я тоже скоро выдохну
брат во тоске дай срок
и о глухой безвыходной
я напишу стишок

вот этот вот про юного
про бедного бычка
о том какая у него
безумная тоска

как он идёт качается
всё по херу и в лом
ничем не утешается
ни тёлкой ни бухлом

    


Зачем они разглядывают нас?


В одной квартире двое любятся,
потомство народилось чтоб,
а в это время кто-то лупится
в летающий тарелкоскоп.

В одной конторе повышается
производительность труда,
в то время, как тарелки шляются
туда-сюда, туда-сюда.

В одной стране идет сражение
на благо родины-страны,
тем временем, без выражения
на землю смотрят летуны.

Своим лучом гиперболоидным
мозг облучают нам с небес,
паранормальный, параноидный
внушают к темам интерес.

Летят себе, стучат реляции
о том, что наблюдают тут
и со своей шпионской рации
на звёзды их передают.

Светила до изнеможения
глядят в надзорную трубу
и принимают положения
влияющие на судьбу.

Для пользы родины-галактики
готовят к будущему нас,
куда придём дорогой гладкою
немного позже, чем сейчас.

Мы в это верим, нам без разницы,
во что поверить всей душой,
хотя не всем, признаться, нравится
взгляд на себе ловить чужой,

Как будто мы засранцы мелкие,
за нами нужен глаз, да глаз,
вот так холодными гляделками
спецслужбы изучают нас.


Но ты не знаешь, дорогая

          ***

Я тобой, как старый зонт,
вышедший из моды,
позабыт в дождливую
скучную погоду.

Видишь, сохну по тебе,
даже и не взглянешь,
ты с другим зонтом теперь
под руку гуляешь.

Он тебе, как все зонты,
душу раскрывает,
но его забудешь ты
где-нибудь в трамвае.

Он проходит этот дождь,
как дурак прохожий...
Ты меня опять найдешь
у себя в прихожей.

         ***

В беседке духовой оркестр
вальсок прощальный шпарит грустно,
вдоль танцплощадки и окрест
шпалеры статуй пляшут грузно.

Оркестр, пьяный в дребедень,
грусть ностальгически лелеет,
и сумерками бредит день
на элегических аллеях.

А трубы бродят вразнобой
и дирижер танцует Шивой,
всех больше увлечён тобой
гобой, особенно фальшивый.

Ждут приглашения на вальс
слепые девушки из гипса,
мы здесь с тобой в последний раз,
ты всхлипнула: гобой ошибся.

          ***

В хрустальной сфере холодок
и облачное кружевце,
как будто дымчатый ледок
в голубоватой лужице.

Морозец выдумал набег,
ему не хватит пороха.
Хрипит, захлёбываясь, снег
простуженными бронхами.

Вороньи свары с чёрных лип
доносятся базарные.
Любимая, зачем я влип
в любовь эпистолярную?

          ***

Но ты не знаешь, дорогая,
что я нашел себе гитару
и на одной струне играю
мотивчик старый.

Играю танго под названьем:
Вернись обратно, дорогая!
а больше ничего не знаю
и не играю.

А ты тоскуешь, ты танцуешь,
и на письмо: Лети с приветом!
ты мне ответила: Целую.
Вернусь с ответом.

Но я-то знаю, дорогая,
стоят нелётные погоды,
я больше в это не играю,
прошло полгода.

Но ты не знаешь, дорогая,
что у меня была гитара,
а я играл: Тирим-тамтара,
тирим-тамтара.


"Крошка сын к отцу пришёл..."


Крошка сын к отцу пришёл
в ту еще эпоху
и сказал: ну хорошо,
если что-то плохо,
значит, кто-то виноват
в обстановке бедственной?
Вы не отводите взгляд,
гражданин подследственный!

В наше время очень трудно
разобраться, что к чему,
почему-то неуютно
в этих сложностях уму.

Неприятные для глазу
пятна есть ещё вокруг,
хорошо бы по приказу
всё прекрасно стало вдруг,
чтобы не сказали после:
почему, да отчего
всё чего-то ищем возле
пепелища о́тчего?

Прошлое разворошим,
проще жить не сможем.
Хорошо быть неплохим,
плохо нехорошим!



воспоминания серого волка


воспоминания серого волка
были полны серой волчьей тоски
зачем отпустил её как наверное страшно
одной в этом темном лесу полном всякой нечисти
леших оборотней ведьмаков упырей вурдалаков
ёжиков зайчиков мышек-норушек лягушек-квакушек
и всем ничего от неё не нужно и никому она не нужна
в этом тёмном огромном чужом равнодушном лесу
эта маленькая бестолковая сумасбродная ведьма

   


Баллада о старике Людовике


Состарился славный Людовик Зубыкин,
вздохнул и подумал: такие дела,
и жизнь удалась, и как будто с избытком,
почти что задаром все блага дала,
я силой телесною и нутряною
с лихвой одарён был с младенческих лет,
и башли, и бабы, и всё остальное,
как будто в порядке, а как бы и нет...

Вздохнул и к соседу пошёл за советом,
узнать, наконец, не хватает чего ж,
а тот, рассердившись, ответил на это,
мол совести нет у тебя ни на грош,
ты в масле катался и с жиру бесился,
по-дружески я бы соседу помог,
но в данном случа́е наука бессильна,
хотя я и до́цент, но всеж-ки не бог...

Вздохнул и к Всевышнему он за советом
пошёл, чтобы выяснить всё до конца,
а тот, чуть не плача, страдальцу ответил,
мол, совести нет у тебя, подлеца,
расстроил меня ты и даже обидел,
тебя я одаривал мерой большой,
изыди, чтоб больше мерзавца не видел,
а ну тебя к чёрту, катись колбасой...

Вздохнул и к лукавому он советом
пошёл, чтобы всё же проблему решить,
а тот улыбается: совести нету,
такому клиенту мы рады служить,
но чтобы всё сделано было на совесть,
сперва заключим типовой договор
о том, что платить обязуемся, то есть,
распишемся кровью, и весь разговор...

В пивную пошел он и плакал на людях,
вздыхал и стучал себя в грудь кулаком,
и официантка Собакина Люда
смеялась над совестливым чудаком,
прощенья просил у кого-то бедняжка
и смылся, когда его кто-то простил,
смешливой чертовке оставил бумажку
с чернилами красными: всё оплатил...


огромные долгие звуки


огромные долгие звуки
колотятся гулко в виски
вокзал громыхалище скуки
зевалище грубой тоски
где воздух гремучий как в штольнях
и свет как в больницах слепой
сквозь сон ненавидишь как школьник
безвольной дремотой тупой

вне времени зал ожиданья
свой час никому не проспать
чистилище только без тайны
уснуть и проснуться опять
услышать однажды всей кожей
улитки без раковины
увидеть насколько похожи
как здесь одинаковы мы

тоскою бездомною бредят
столбы перегоны мосты
никто никуда не уедет
в вагоне один только ты
от гула дрожит мирозданье
куда ты несёшься беглец
твой поезд вне расписанья
твой скорый в один конец

   


Милочка



У меня день рождения а настроение вовсе не праздничное
боже мой я опять на работу опаздываю
просто кошмар а вчера начальник ругался
он жутко противный и носит сиреневый галстук
я на него ноль внимания поэтому он придирается
второпях не успела накраситься и настроение дурацкое
говорят что в этом пальто я неотразима
обошлось страшно дорого а нужно еще зимнее
боже мой уже осень как время летит кошмар
этим летом по мне все посходили с ума
даже надоело всё время одно и то же
мне однажды сказал художник очень хороший
что я похожа на церковь Покрова на Нерли
а послышалось девка покрывала не рви
как я тогда смеялась а сейчас мне хочется плакать
разве можно носить туфли в такую ужасную слякоть


Попляши, поплавок



Поплавок,
поклонись,
выходи
вприсядку!

Окунёк,
не ленись,
проглоти
насадку!

Окунишка,
окунёк,
окуни-ка
поплавок!


Пропажа



Когда познакомились ближе,
в упор
лыжник Егор
и булыжник Бугор,
то с одного из них лыжи
упали,
а у другого булыжи
пропали…

Лыжи нашлись,
отыскались булыжи ли?
Нет, даже слова
такого
не слышали!


Будьте бобры


- Будьте добры,
позовите врача!

- Куда вы звоните,
какого грача?

- Врача позовите,
будьте добры!!

- Чего вы хотите,
какие бобры?

- Будьте бобры,
повозите грача!!!

- Если бодры,
так зачем же врача?


Дикобраз


В первый раз я рисовал
дикобраза.
Я ни разу не видал
дикобраза.

Я сперва вообразил
дикобраза.
А потом изобразил
дикобраза.

Получился дикобраз
безобразный.
Или, может, безобраз
дикобразный?

Даже сам я в этот раз
поразился:
Что за дикий вообраз
изобразился!


Извлечения из сочинения о сельском хозяйстве



...и в отношении сельских рабов я имею привычку
правил известных придерживаться, полезных для дела:
с теми, кто отличается нравом примерным, я чаще
и благосклоннее разговариваю, чем с рабами,
занятыми услужением личным, видя, что это
ласковое обращение легче им позволяет
переносить непрерывный и тяжкий труд, я порою
с ними шучу, да и шутки с их стороны допускаю,
даже, бывает, советуюсь, скажем, о новых работах,
как бы с людьми, от которых услышать мне интересно
мнение их, таким образом можно узнать и характер
каждого и оценить, между делом, сметливость любого,
предусмотрителен также хозяин, за правило взявший
лично рабов посещать, заключённых в эргастуле, дабы
видеть своими глазами, насколько надёжна охрана,
не снисходительны ли сторожа, крепки ли оковы...


"Дождь мелочный нордический суровый..."


Дождь мелочный нордический суровый
как город где меня ты не дождёшься
где днём темно и ночью беспросветно

Где холодно и скучно просыпаться
как будто в бесконечности февральской
нет бога кроме бога сновидений

Там дождь идёт а здесь цветёт пустыня
там тишина не укрепляет душу
здесь пустота не собирает мысли

У вас там голуби на площадях и камни
священные и бронзовые дядьки
на лошадях воинственно застыли

А к нам лишь голубь мира залетает
как некий феникс регулярно гадить
и умирает всеми нелюбимый

Там у тебя в Европе дождь и бога нету
и одиночество захлёстывает душу
давай совместно предадимся солипсизму


Летит листок


Вдруг увидеть что мир вокруг
как осенний день переменчив
стоит выпустить вещь из рук
и она становится меньше
или больше

Взгляд отведёшь
за окном листва золотая
лишь мгновенье одно сморгнёшь
и кружит она облетая
над землёй

Замирает дух
как над знанием сокровенным
так душа понимает вдруг
что противится переменам
в ней кружащим

Летит листок
среди голых корявых веток
на прощанье один виток
и ещё и ещё
напоследок


дурак


когда её за мелкое враньё
хватает за руку как мелкое ворьё
хватают за карманную покражу
ещё не знает он дурак
что там не мелочь в кулаке
там ровным счетом ничего а если даже
так это мелочи пустяк
всего лишь несколько монеток медных
заботились о бедном дураке
когда выбрасывали мелочь незаметно
среди других вещей не слишком важных
чтобы не чувствовал себя дурак
как выброшенный выпотрошенный бумажник



Отрывок


но все это смутно неверно
как бы вспоминая давно
забытое стихотворение
и в городе стало темно
далекие горы обрушились в море огромной лавиной
исторгнув со дна потрясенного глухо катящийся взрыв
над городом треснуло небо разорванною парусиной
и бурное хлынуло наземь гудящею тяжестью брызг
кусты электрических судорог бездну насквозь прожигали
неслись исполинские тени во мраке и вспышках на штурм
упругие волны по кронам за выдохом вдох пробегали
кипела в ознобе вода от бесчисленно рвущихся струн
и стало светло в городке
оставила мир тревога
но как это быстро уже вдалеке
ни ужаса ни восторга


"Мы опоздали на сеанс..."


Мы опоздали на сеанс
нас билетёрша не пускает
там кинофильм идёт про нас
и наше время истекает

Мы слышим как они поют
и плачут в голос и хохочут
ведь это нашу жизнь дают
на весь экран там жизнь клокочет

А мы бормочем у двери
скулим клянём судьбу-непруху
хоть в щелку глянуть отвори
нам не разжалобить старуху

И мы выламываем дверь
но понимаем опоздали
нам делать нечего теперь
в пустом и тёмном кинозале

Там обвалился потолок
сквозь щели проросли растенья
и заэкранный ветерок
колышет призрачные тени

А мы заглядываем за
и всех потерь на свете горше
что провожают нас глаза
прекрасной юной билетёрши





"Надо забывать всё по порядку..."


Надо забывать всё по порядку,
а не второпях, не впопыхах,
чтоб не вспоминать потом украдкой
что недозабылось, на углах
чуть пообтрепалось и помялось,
но ещё читается, всплакнуть
невзначай заставит или малость
пожалеть, ну разве что чуть-чуть,
положи в укромный уголочек
поистрепанной слегка души
за листочком жёлтенький листочек
и веревочкой перевяжи.


Когда так искренне играешь
на чересчур натянутой струне,
себе ты душу надрываешь,
а мне
по барабану что ли,
я полон гулкой пустоты,
по-твоему я не испытываю боли,
когда так переигрываешь ты,
играй, невосполнимое восполнишь,
невозвратимое вернёшь,
чего не вспомнишь, 
ничего не вспомнишь,
переиграешь, переврёшь.


За что, не спрашивай, за то, за сё,
за жизнь катящуюся ровно,
за страх, что жизнь проходит мимо, словно
трамвай последний, да за всё
хорошее, за всё несчастье,
за то, что было и прошло, за то
что уходящую не в нашей власти
хотя б на миг, вернись, да ни за что.

   


Мальчик и река

          Лодка 

Мальчишка на фарватере ночном
в слезах дрожат огни береговые
он плачет без причины ни о чём
и утирает капли дождевые

Озябший одинокий под дождём
один по-настоящему впервые
он плачет оттого что а потом
и он умрёт и все умрут живые

Мальчишка в лодке посреди реки
он плачет оттого что так недолги
так одиноки так невелики

Дождь не кончается темно и только
рассеивая льдистые иголки
на берегу мерцают огоньки

          Баржа 

Свирепым взглядом носовых огней
нацелена в него неумолимо
внезапно и уже непоправимо
из тьмы возникла темноты черней

Куда грести судьба неотвратима
она слепа не разминуться с ней
в него вонзая бельма фонарей
надвинулась и прошумела мимо

Он выдохнув весь воздух не дыша
всем запоздалым страхом оглянулся
мигнула самоходная баржа

И в дождь ушла от крика задохнулся
и замирая медленно кружа
восторженная падала душа

          Остров 

Он не заметил как прошли минуты
или часы как потерял весло
сидел в оцепенении покуда
небыстрое течение несло

Куда откуда всё давно прошло
восторг и страх и дуновенье чуда
дождь не кончается уже тепло
как будто начинается простуда

Один в ночи на всей большой реке
на узком плоском волжском островке
один где ни огня ни человека

Он ждёт без нетерпенья рассветёт
и кто-нибудь найдёт его он ждёт
и смотрит на невидимую реку



"Имперский Рим, ты будешь осуждён..."


Имперский Рим, ты будешь осуждён

не тем, кого сегодня бьёшь и судишь,

не варваром ты будешь побеждён,

но сам свое величие забудешь,


и станешь духом и обличьем - он,

надменный старец, ты унижен будешь,

и пролежишь забвенный до времён,

когда твой труп разбудят, а покуда ж


без удержу, до судорог живи,

и обладая миром без любви,

ему вливая в кровь свое наследство,


останешься ты вирусом в крови,

являя рецидивы декадентства,

в которые впадает мир, как в детство.




Светлячок


Ты не слышишь, я тебе, мальчишка,
говорю: не трогай светлячка,
он погаснет на твоей ладошке,
превратится в серую букашку,
в мокрого такого червячка,
жалкого и скользкого, как ложь,
а она и взрослому обидна,
искры изумрудной не вернёшь,
даже звёзд уже не будет видно
из-за слёз, и ты глаза утрёшь,
и вздохнёшь: а может, звёзды тоже...
Слышишь, говорю тебе: не трожь,
если на ладошку не положишь,
не погаснет... Всё равно берёшь.


"Существо с разумными глазами..."


Существо с разумными глазами
несколько мгновений, очень долго,
я не мог ударить, даже крысу
убивать впервые трудно, слишком
долго друг на друга мы глядели
нас как будто связывало что-то
омерзительным нечеловечьим
из нее в меня перетекая
разумом крысиною отравой
опьяняя и когда не помню
я взмахнул стальным прутом внезапно
безотчетно без приказа мозга
будто заглянув куда-то глубже
чем положено увидел то что
знать не должно: убивать легко




сверяя знаки и значенья

    

вот так душа бессмертная часами
сидит на жопе и глядит глазами
как улетают птицы и газеты
вычитывая верные приметы

летят вчерашние газеты в завтра
откуда ни привета ни возврата
в то время как случаются событья
одно другим сменяются забытья

душа авгура ищет ауспиций
глядит в газету как следит за птицей
сидит сверяя знаки и значенья
выстраивая умозаключенья

с открытыми глазами в полудрёме
глядит и ничего не видит кроме

   


Ночной сторож


Может ли думать о чём-то ночной
страж и хранитель образа Божия,
кроме ничтожности жизни одной,
как тебе странно, моя непохожая,
как одинаково здесь и везде,
здесь и нигде одиноко и страшно,
может быть там, на какой-то звезде,
все по-другому, и это не важно,
Боже еврейский, здесь подлинно рай,
неописуемый прозою плоской,
американский железный сарай
и таковой же бульдозер японский
я охраняю, иначе сопрёт
брат исторический мой, до чего же
мы не похожи, вот подойдёт,
вежливо, нет чтобы сразу по роже,
спросит чего-то, убей не пойму,
разве я что-нибудь здесь понимаю,
сторож ли брату я своему,
если сарай от него охраняю,
если не знаю, зачем и куда
жизнь моя, с неба что ли свалилась,
как эта вот никакая звезда,
что навсегда никуда закатилась.

1992


"Вдруг случилось событие всемирно-историч. значения..."


Вдруг случилось событие всемирно-историч. значения
в небесной сфере включился сверхновый источник огня
кое-где по этому случаю произошли ужасные изменения
подозреваю что-то случилось прямо внутри меня

Нечто меня заставляет разоблачать и срывать покровы
в Комиссию Гражданственного Блюдения посылаю SOS
раньше я был здоровый а теперь не такой здоровый
когда-то я был кудрявый а нынче вот безволос

Юпитер уже закатывается по направлению к Раку
Меркурий же поднимается на несбалансированных Весах
это всё не лезет по-моему ни в какие пристойные рамки
устройство системы стройной дестабилизировано в небесах

Давайте смотреть на явления с точки зрения эстетической
народ хочет хлеба и зрелищ со вторым кое-что удалось
но как сказали бы классики трагедий оптико-мистических
искусство великое требует жертвенной крови и слёз

Положение катастрофическое не стало ни водки ни сахара
что означает не менее чем приближение Судного Дня
заявляю категорически Тайный Всемирный Заговор
подрывая Устои Вселенной явно метит в меня

А различные элементы публично пускают фейерверки
повторяю разного цвета сыплется сверху град
это всё не так безобидно как окажется на поверку
когда очевидной станет прогрессивность движения назад

Главное считаю устойчивость когда всё ни шатко ни валко
об основных основаниях не может быть мнений двух
давайте помедитируем под визг полицейской визжалки
сядем переведём дыхание ляжем испустим дух



Элегические дистихи


       ***
Тут предлагала одна поискать с нею вместе консенсус.
     Как не ругать молодежь? Стыд потеряли и срам!

      *** 
Мне подозрительным кажется тот, кто в хоккей не играет.
    Может, он трус, потому - и не играет в хоккей?
Я бы в разведку с таким человеком пойти побоялся.
    Только взгляну на него, в пятки уходит душа.

       ***
То, что умом ни хрена не понять, это мы понимаем.
    Но отчего же блажен, кто посетил это вот?
Так в роковую минуту сказал посетитель столовой,
    рядом с которым я жрал комплексный борщ-винегрет.
Хоть без акцента сказал, но я понял намёк нехороший.
    В общем, товарищ сержант, погорячился слегка.

      ***
Жить с нехорошими мыслями доброму малому грустно.
    Лучше с хорошими жить числами, даже нули
после цифири любой могут жизнь украсить немало,
    скажем пять или шесть, больше ему не украсть.

       ***
Старый мудак по ночам занимается постмодернизмом,
    Много курит и пьёт. Долго думает мысль.
 


"Мальчики плескаются в реке..."


Мальчики плескаются в реке
быстрые и резкие как прутья
в брызгах блеска облитые ртутью
мальчики плескаются в реке


в искрах рассыпающихся брызг
бронзовою влагой облитые
звонкие как блесны золотые
мальчики разбрызгивают визг

мальчики расплескивают крик
птичий смех как блики серебристый
узкие сверкающие листья
мальчики и чайки и тальник


"Проносятся мимо..."


Проносятся мимо
улыбка и жест
которым от брызг закрываются
качнуться за ними
очнуться не здесь
мгновение гул обрывается

Задача о встречных
сошлись разошлись
метафору жизни развёртывая
до станций конечных
а вслед берегись
страшись измеренья четвёртого

Весь мир на колёсах
в кочевьях весь свет
ковчег за ковчегом качается
куда вас уносит
там времени нет
там все начинанья кончаются

Мигнула столица
метнулся разъезд
махнула рукою обочина
плацкарные лица
и лица без мест
у всех выражение общее

Дорожная мука
до одури ширь
где место душе неприкаянной
вот поезд простукал
навечно в Сибирь
в заветную Тьмутараканию

Верёвочка вьётся
прядётся стезя
и рвётся струна параллельная
вернись не вернётся
обратно нельзя
дорога в одном направлении

Куда ты дорога
не прямо так вкось
кривая куда-нибудь вывезет
ни чёрта ни бога
авось да небось
на то и затылок у витязя

Поедешь направо
налево свернёшь
и чешешь и чешешь до лысины
ни счастья ни славы
нигде не найдёшь
чего там на камне написано

Всё круче и круче
куда же теперь
тропу проторяя над пропастью
случайный попутчик
как жизнь Агасфер
давай не вдаваясь в подробности

Беседой и снедью
одарит сполна
сосед по пространству и времени
процесс говорения
пуще вина
способствует пищеварению

Кто выше кто ниже
когда начинал
считался ли каждой ступенькою
я шишел ты мышел
он вышел в финал
преследуя эники-беники

Найдёшь ни шиша
пропадёшь ни за грош
зачем только выехал из дому
и дом-то хорош
да бездомна душа
и кто окаянную выдумал

Стоять на распутье
распятье дорог
читать расписанье движения
дорога по сути
одна за порог
а прочее духа кружение


"Вы себе играйте, дети, в этот радостный денёк..."


Вы себе играйте, дети, в этот радостный денёк,
ради бога, не глядите вы на дядю, как пенёк,
он торчит в красивом сквере, он сидит в своем пальто,
на душе у дяди скверно, он не верит ни во что,
с точки зренья медицины, состоянье у него
таково: он сгорбил спину и не хочет ничего,
он сидит в пространство глядя, бородёнку теребя,
никого не любит дядя, даже самого себя,

на него глядит мальчонка, держит в ручке поводок,
и глядит на лягушонка с удивлением щенок,
лягушонок, улыбаясь, тоже смотрит на щенка,
смотрит статуя слепая, как клубятся облака,
смотрит куст зеленоглазый в синеокий водоём,
смотрит камень одинокий на многооконный дом,

потому что всё открыто в этом мире взглядам всем,
только, дети, не смотрите, как большие смотрят в темь,
не глядите, не учитесь вглубь себя глядеть, скорбя,
вы туда не торопитесь, где найдете не себя,
а какого-нибудь дядю, у которого глаза
ничего не видят рядом, а заглядывают за...



Пророк


Людскою злобою гонимый,
он говорил темно и глухо:
кто к Слову не приклонит слуха,
не узрит врат во Град незримый.

Всё, говорю вам, совершится
в конце времён и полувремени,
когда великая блудница,
волчица мерзкая от бремени
в жестоких муках разрешится,
и народятся не волчата,
но страшный выродок, зачатый
от гада, дышащего смрадом.

Подобный зверю, изверг некий,
глазами рассевая пламень,
окинет беспощадным взглядом
сей град безумный и преступный,
и пламенем пожрётся камень.

И смертным ужасом объяты,
в домах горящих человеки
проснутся, глас услышав трубный,
и побегут на стогны града
сыны и дочери разврата,
рыдая вопрошать: что это?

Тогда, взыскующим ответа,
скажу, возрадуясь жестоко:
не слышали вы слово Бога,
речённое через пророка,
звучащее светло и грозно,
и означавшее: спасется
лишь тот, кто вовремя проснётся!

Услышьте же: проснулись поздно
вы, гнавшие меня! Сейчас
из Града изгоняю вас!


тошнота


жестокая муха в горящем мозгу
жужжит от виска пролетая к виску
над морем кружит и тупой колотьбой
о воду винтом нагнетает прибой
гудит над горами и сходят гремя
шарами лавины как сходят с ума
ключами бренча от зловонной дыры
в которую с визгом несутся миры
и валится всё в пустоту в черноту
в кружащуюся без конца тошноту
и есть ли хоть кто-нибудь в чёрной дыре
чтоб вырыл тоннель как червяк в кожуре
и выпустил тварь начиненную болью
на дикую злую лазурную волю

    


"Надо бы встать, пойти на кухню, кран завернуть..."


Надо бы встать, пойти на кухню, кран завернуть,
сволочь такая, капает, капает, не даёт заснуть,
медленно, тихо, жутко, как бывает в больном
сне, который потом оказывается сном
во сне, погружённым в другой, и так без дна,
словно из ямы чёрной, выкарабкиваюсь из сна,
осыпается подо мной песок, и сползая вниз,
превозмогая ужас удушья, вижу из
темноты, на краю ты стоишь, озарена
ослепительным светом, и я выныриваю со дна,
барахтаясь, выплывая из последних сил,
в отчаянии сознавая, что навсегда упустил
тебя, оставшуюся там, на дне, во сне,
куда уже никогда не проснуться мне...


Светло и холодно


Светло и холодно, высокий потолок
расколот трещиной неторопливой,
окно распахнуто, единственный листок
слетает с тонкой ветки тополиной.

Светло и холодно, и с запахом лекарств
мешается осенних яблок запах,
окно распахнуто для ветра и листка,
которому в прозрачном небе зябко.

Вот так же будут, медленно звеня
в больничной раковине, капли капать
в осенний светлый день, когда меня
придут светло и холодно оплакать.

Окно распахнуто, высокий небосвод
ветвями тополиными расколот,
холодным светом пустота зовёт,
но как оставить этот светлый холод.


Предчувствие беды



В Александрии, на краю эллинистического мира
поэты жили как в раю, в гармонии не зная меры,
с цветов любви сбирали мёд, не ведая о том, что скоро
страна, как перезрелый плод, падёт к ногам легионера
и треснет под его тупой пятой изысканная лира,
и опьяненье красотой пройдет от вони перегара,
поэты жили небольшим своим мирком литературы,
дышали воздухом своим, но так сгущалась атмосфера
и тяжелели небеса, что в утонченных песнях пира
вдруг поднимались голоса певцов до визга бабьей свары.


Сон об империи


С диадохов-эпигонов
плохо спавших в оны дни
наступают поспокойнее
эпохи без резни

Что осталось от багровых
волн огромных кроме брызг
оглушительные громы
раскатились в мелкий дрызг

Спит имперское величье
и орёл имперский сдох
снится тихое бесптичье
до скончания эпох

Что казалось вековечным
развалилось на куски
только самым безупречным
кровь еще стучит в виски

Не наследники - потомки
не хозяина - раба
видят красные потоки
раздавив во сне клопа

Только чучельные перья
молью траченные вдруг
затрепещут а империя
такой испустит дух


Свет на облаках


Я поднимаю взгляд от помертвелых вод,
большие облака над головой нависли,
живой на грозовых истаивает свет,
как перед забытьём рассеянные мысли,


тяжёлая река в широком ложе спит,
и лодка посреди реки и в лодке вёсла,
и лёжа на корме, я вижу, как летят
туда, откуда им последний свет ниспослан...

Живой на облаках истаивает свет,
как перед забытьём рассеянные, тише
и глуше, ни о чём определенном, нет,

не мысли, над рекой, в широком русле, выше
и глубже, перелёт, и рваным стаям вслед,
всё ближе, всё ясней, но дальше не увижу...


холодный затяжной


я дождь люблю холодный затяжной
за то что он ничем не обольщает
как бы из протяженности иной
являясь ничего не обещает
идёт себе и ты себе идёшь
он моросит небыстрый и некрупный
непристальный как может думать дождь
рассеянно легко и неотступно
я думаю но мыслями едва ль
назвать возможно этот род капели
как может дождь печалиться не жаль
ни капельки что листья облетели
что времени не хватит ни на что
а он идёт как будто что-то знает
о вечности я дождь люблю за то
что он и время тоже упраздняет
бесчувственный бесстрастный ко всему
идёт и ничего не замечает
я дождь люблю ещё и потому
что ни о чём не думать не мешает

   


Майору Г. посвящается


Со мною связанный незримой нитью,
он должен регистрировать событья,
которых мало в жизни у меня,
так, разговоры, споры, болтовня,
какою скукой мается, должно быть,
спортивный этот, славный паренёк,
то пилкою отполирует ноготь,
то выдернет из носа волосок,
то разбежавшись, выглянет в окно,
как птица-сокол, скучно все равно...

Задумчиво берёт он промокашку,
сгибает-разгибает, и пока
не кончен труд, сопит, вздыхает тяжко,
затем пускает в небо голубка,
задумчивый товарищ смотрит из
какого-то окна, давай на ты,
зачем ты, на меня глядящий вниз,
так смотришь, словно коршун с высоты,
и недоступный радости и злобе
дневной, стоишь, скучая в высоте...

А я обдумываю в суете
две мысли, разбегаются все обе,
одна из них о жизни и о смерти,
другая о свободе, мне тобой
навязана она, две мысли эти
никак не разберутся меж собой,
пока чужая мысль кругами ходит
над мыслью несвободною моей,
она концы с началами не сводит,
покоя не находит, тесно ей...

Ты жить мешаешь мне моею жизнью,
моею жизнью-смертью, не твоей,
однажды я в четыре пальца свистну
и улечу куда-то, хоть убей,
а ты приставлен в небе голубей
считать, и пересчитывать при этом
вернувшихся, прощай и пожалей
летящего, в свободе счастья нету,
ведь он свободен даже от того,
чтоб кто-то где-то думал за него...

1985


Чаадаев


Я говорил уже, сударыня, и ранее
в философическом одном своём послании,
мы не такие, как все прочие народы,
мы никогда не ищем через реку брода,
нам проще с кличем “твою мать”, махнув рукою,
закрыть глаза и оказаться за рекою,
пускай там немцы говорят про свой порядок,
никто таких не загадал себе загадок,
пускай британцы на морях исправно рулят,
зато никто себя так славно не обжулит,
пускай французы говорят: ищите бабу,
а мы другого ищем, эх, найти куда бы
хмельную удаль приложить, да чтобы вышло
не как у всех, когда повозка после дышла,
а как-то эдак, с поворотом, через... чтобы
неслась телега к изумлению Европы,
скажу Вам больше, хорошо умеем, твёрдо
народ, как в Польше говорят, держать за морду...


Как-то эдак ни то ни сё


Как-то эдак ни то ни сё
время как газировка пеной
пшикнув было и вышло всё
и отваливай постепенно
как бежал от Москва-реки
Лжедимитрий какой по счету
потому что его деньки
сосчитал уже высший кто-то

Нет монетки в сторонку стань
хочешь стукнуть сиропный ящик
да не стоит пожалуй глянь
сколько их позади стоящих
в той же очереди где ты
справедливости ищешь высшей
трехкопеечной правоты
за душой не имея нищей

Да не стой же тут как дурак
недобитый ещё с Непрядвы
справедливость какой пустяк
с точки зрения высшей правды
ни гроша не стоят твои
поражения все победы
душу бедную не трави
и души уже может нету

И не стоит о том о сём
все твои оправдания жалки
ты один виноват во всём
начиная с битвы при Калке
можешь десять раз или сто
повторить что само так вышло
все равно побьют ни за что
а во имя высшего смысла


С благонамеренным пылом


Юный Либерий, завет стариковский: довольствуйся малым,
с благонамеренным пылом тебе ль проповедовать бывшим
в употреблении жизнью согражданам, бившимся глухо
в стены, любившим не то - что надлежало любить,

ты, одарённый безмерно благою судьбою, не знаешь:
есть у чудесных даров одно нехорошее свойство,
то, что капризные боги дадут, они же отнимут;
ниже мы скажем, почём - нынче уроки юнца,

не отягчённого опытом трудных побед над своими
самолюбивыми мыслями и своевольными снами,
грузом наград, присуждённых за пораженья: а судьи
кто? - воскликнул поэт - Публий Овидий Назон,

сам прослуживший известное время в суде центумвиров,
позже за слишком свободные взгляды отправленный в ссылку,
взгляды всегда подозренье внушают в свободе излишней
тем, кто вперяет во всех - подозревающий взгляд,

в общем, тебе ли, щенку, не знакомому с цепью надёжной,
заматерелым на привязи эту привязанность к будке
ставить в укор, говоря о свободе, которую даром
ты получил, но тебе - даром она не нужна.


последний парад


взирают вниз таинственные власти
как мимо них воинственные части
ползут бронёй крепки прицелом быстры
летят крылом легки и серебристы

идут солдаты генерал-майоры
несут плакаты дядьки-черноморы
идут поэты член-корреспонденты
несут портреты вице-президенты

приват-доценты флигель-адъютанты
тяни-толкают флаги-транспаранты
титаны чудодеи корифеи
таскают драгоценные трофеи

везут макеты бомб разнообразных
влекут портреты витязей прекрасных
идут дивизионы легионы
ревут кобзоны воют геликоны

народ идёт торжественно и плавно
рапсод поёт божественно о главном
вперёд да здравствует ура героям
за миру мир мы всех врагов уроем

по мостовой трясётся птица-тройка
а позади несётся perestroika
эх прокачу кричит лихой козлевич
всех затопчу рычит михал сергеич

 


"Синева и зелень..."


Синева и зелень
звон и думать лень
словно сонным зельем
опоили день
хорошо как в детстве
счастье без причин

Лет примерно в десять
просто так один
я лежу у речки
пялюсь в небеса
а в траве кузнечик
в небе стрекоза

День такой погожий
сроду не пройдёт
а коровка божья
по руке ползёт

На десятом годе
время вроде спит
смерти нет в природе
солнышко слепит

День такой похожий
льётся через край
а коровка божья
улетела в рай


"Воробьев над землей воспарил..."


Воробьев над землей воспарил,
заслонил он светило собою,
исполинскою тенью покрыл
всё земное.

Ничего не простил, не забыл,
сатанинской исполнен обиды,
он, слезу уронив, утопил
Атлантиду.

Диким образом захохотал,
в небесах раскатав грохотанье,
грозным взором он остров взорвал
Кракатау.

И остыв, прошептал в тишине:
ты меня ещё не простила?
А Она и внимания не
обратила.


"Потом вечерний Робинзон..."


Потом вечерний Робинзон
свою надел пижаму,
потом он телевизион-
ную глядел программу,
потом он выключил кино,
сначала встав со стула,
потом зевнул, потом окно
вдруг ветром распахнуло,

когда не стало ни потом,
ни прежде, он очнулся
один на острове пустом,
вздохнул и захлебнулся,
и выпил пустоту до дна,
и отшвырнул пустую
бутылку, поплыла одна
во тьму она ночную,

в какие сети попадёт,
в какой Великой Луже
в какие души западёт:
спасите наши души
от одиночества волны,
бегущей среди многих,
не ведающих глубины
и в гуще одиноких,

где словно волны, невольны
в своём пути над бездной,
мы до последней тишины
безмолвны, бессловесны,
и к берегу устремлены,
нам страшно, и безвольно
мы падаем на валуны,
захлёбываясь: больно!


Калейдоскоп


Устройства простотою он сравним,
наверное, с мироустройством только,
один узор сменяется другим,
в котором те же радужные дольки, 

 
но в каждом кадре сочетаний столько
случайных, что любой неповторим,
чуть дрогнула рука, прощайся с ним,
прощёлкивается другой, недолгий,

нестойкий, новый, порождённый столк-
новением осколков, в толк, родимый,
возьми, на свете всё даётся в долг,

а не навеки, щёлк, и нету, зримый,
мир не прочней стеклянного мирка,
нетерпелива детская рука...


"Порций не прав, обвиняя эпоху..."


Порций не прав, обвиняя эпоху
в порче нравов, не так всё и плохо,
и мы не уроним славы отцов,
разве нет среди нас образцов
для подражанья, в конце концов,
когда мы слышим со всех сторон,
сколь добродетелен цензор Катон,
как неподкупен он и суров,
чтит богов, ненавидит врагов
Рима и мира, особенно - мерзких,
злых, вероломных, трусливых, дерзких,
лживых, паршивых пунийцев, когда
мы всё это слышим, тогда нам видна
вся правота его дел и речей,
в которых он резко клеймит торгашей,
мотов, распутников, эллинофилов,
всех, позабывших о сердцу милых
наших святых староримских традициях,
коими не устаёт он гордиться
в речах, любую из них заключая
словами: "А кроме того я считаю,
что Карфаген должен быть разрушен",
когда мы слышим всё это, не нужен
нам никакой другой образец,
вот гражданин, настоящий отец
отечества!.. Также он преуспел
не только в устройстве общественных дел.
Кстати, имеем в его торговле
и мы кой-какую законную долю.
Были бы выше у нас дивиденды,
когда бы не мерзкие эти заморские конкуренты...


в сумрачной глубине


в комнате нежилой
погружённой в зимние сумерки
заставленной предметами
не отбрасывающими теней

в дальнем тёмном углу
на периферии взгляда
кажется что-то таится
в зеркале чернокнижном

словно там утонула
в сумрачной глубине
та что гляделась подолгу
расчёсывая длинные волосы

медленно погружаясь
в свой таинственный сумрак
магическим ритуалом
навеки поглощена



Конец мезозоя


Как диплодок с огромным телом
и крошечною головой,
власть занята всё время делом
одним единственным, жратвой,
пока ничто не угрожает,
не покушается напасть
на тварь, она покой вкушает,
лениво разевая пасть,

а больше ничего не может,
жуёт, чтоб жить, живёт, чтоб жрать,
покуда всё вокруг не сгложет,
ей больше нечего желать,
но тяжелея год от года,
вздыхая тяжко и сопя,
неповоротливой колодой
лежит и ходит под себя,

когда же всё кругом пожрётся
жерлом прожорливым её,
зверюга вымрет, и проснётся
для жизни новое зверьё,
такой смертельною грызнёю
жизнь оживится, что держись,
не взвой с тоской о мезозое...

Мы это слово неродное
переведем, как междужизнь.


bad booze blues


дурная девка и дрянное виски
губят меня бездушно
без этой девки и с этим виски
ночью мне будет тошно

весь день для них я спину ломаю
жду не дождусь ночи
если б не спутался с ней дурною
было бы все иначе

я б на конвейере не ишачил
чтоб купить её ласки
дурною девкой себя не мучил
не пил бы дрянного виски

день за днём притворяюсь ловко
что не мёртвый с похмелья
дрянное виски и дурная девка
всё что в жизни имею

   


"Внезапно проснувшись, как жутко..."


Внезапно проснувшись, как жутко
малютка в ночи одинок,
он вечность включил на минутку,
беспечно разжал кулачок,
ключи в пустоту провалились
и время с цепи сорвалось,
на миг в темноте проявилось
устройство огромных колёс,
летящих без цели и смысла
в сплетеньях бесчисленных сил,
и всё завертелось от мысли,
что это он сам натворил,
и маленький бог испугался,
слеза пролилась в небеса,
звезда сорвалась и погасла,
когда он зажмурил глаза,
увиделось вспышкой мгновенной,
где было начало концом,
что некому в целой вселенной
в колени уткнуться лицом.



"Уле-Вилле истинный викинг..."


Уле-Вилле истинный викинг
рыжий ражий и краснорожий
был обидчивым и визгливым
и считал себя остроумным

Неопрятный всё время что-то
жрал при этом пыхтел и чавкал
и работник он был хреновый
и сидел от меня в трёх метрах

Он шутил дурацкие шутки
про евреев негров и геев
не был негром он и евреем
в коллективе его не любили

Я был вежливый иностранец
выносил его как выносят
тошноту от привычной качки
с ним припадки порой случались

Он и умер однажды ночью
захлебнувшись своею рвотой
одинокий несчастный дурень
никому на свете не нужный

И одна из местных валькирий
двухметровая нежная Марит
рассказала что пел он в хоре
детским голосом по воскресеньям

Общим счётом года четыре
жил я в этих северных странах
было пасмурно и тоскливо
постоянно хотелось выпить


Гнев и милость

Наказала мстительная богиня

старого одинокого кентавра

за то, что был и силён и горд,

не приносил ей жертв.


К амазонке юной

страстью воспылав,

он за ней в погоню

скачет, хвост задрав.


Дева на кобыле

мчится от него,

ужас ей внушило

злое божество.


Скачут что есть мочи

по степи они,

пролетают ночи,

пролетают дни.


Страсть неутолима,

рок неумолим,

наконец богиня

сжалилась над ним.


Амазонки милой

след простыл навек,

овладел кобылой

получеловек.


Что ж, как сивый мерин,

врал, что сильным был,

сам себе неверен,

гордость позабыл.


Гнев и милость богов

равно жестоки. Как дети,

они сострадать не умеют.

Только смеются над смертными.





"На осеннем холоде..."


На осеннем холоде
листья обожгло
дуб роняет жёлуди
скупо тяжело
стуками нежданными
жестяной тоски
краденые жадные
поздние деньки
не осталось времени
выстоять светло
для чего неверное
позднее тепло
ржавчиной кровавою
сухо догореть
сучьями корявыми
на ветру чернеть
каплями тяжёлыми
время утекло
дуб роняет жёлуди
было и прошло



Сон о русской бане и здоровенной бабе

				          	      Виктору Шельпякову

Теченье жизни двигалось привычкой
и потихоньку утекало в сон,
в котором звякали в ушах отмычкой,
синичку запускали в телефон,
со всех сторон по-доброму стучали,
расспрашивали в зубы: кто тут есть,
которые не всю, как есть, проспали
единственную совесть, ум и честь...

Блаженной памяти звонил в субботу,
шутил, он вообще был весельчак,
введу, мол, шестидневку, на работу
пойдёшь, как сукин сын, да как же так,
пугался я притворно, а парная,
а шайка-лейка с веничком, когда ж,
как не в субботу, прямо и не знаю,
как называть подобный саботаж...

Оставь одежду, всяк сюда входящий,
в чистилище все без штанов равны,
в предбаннике сказал Вергилий, в ящик
засовывая рваные штаны...

У нас в стране широкой этот русский,
другой армянский, 3-й сын полка,
какая разница, Л.И. закуской
всех оделял из своего пайка,
и каждому в подставленную кружку
плеская, вёл бесстрашно за собой...

Да здравствует, товарищи, за дружбу,
на том стоит и будет часовой
доклад, я сплю, докладбище от края
до края, где мы все одна семья...

Вы курите, он спрашивал, не знаю,
сатрапу отвечал упрямо я...

Земную жизнь пройдя до половины,
из сумрачного леса выходя,
я оказался посреди пустыни,
цветущей после зимнего дождя...

Меня сретали ангельские лики
в фуражках нимбоблещущих, во лбу
гербы сияли, серпомолотилки
на глобус навалились, как в гробу,
покойницкая общая уснулость
смеркнулась, и слеза сморгнулась вмиг,
пустыня предо мною простирнулась,
и в ней возник живительный родник...

Вы курите, спросил майор Чекаев,
не знаю и не буду, говорю,
из одного в другой перетекаю,
и снова, даже если и курю...

Небритая в пивном киоске тётка,
царьпушечными ядрами дрожа,
мне продавала ржавую селёдку,
стекали капли с жирного ножа
на желтый рупь, он был последней, слабой
надеждою, что в недрах умерла,
когда, взревев: нет сдачи, злая баба
раззявила зияние жерла...

Без памяти, пути не разбирая,
из сумрачного леса выйдя вон,
я оказался посредине рая,
светло сияющего с трёх сторон…

А за спиной туманная завеса
струилась и перетекала в сон,
где вялые от недосыпа бесы
уныло водят хоровод теней,
нет выхода из сумрачного леса
корявых сучьев и горелых пней,
и бледные болотные растенья
сплетаются в клубок безглазых змей...

Вы курите, и пьёте, и плюёте
на всё, что свято и приятно тут,
задорных наших песен не поёте,
которые по праздникам поют...

Она казалась здоровенной бабой
с такой вот мордой и с такой вот жопой,
родная наша дорогая власть,
но оказалась идиоткой слабой,
такого неожиданного дуба
дала однажды, хрясь, и расползлась...

Когда во сне мой третий глаз открылся,
я понял, что кончину века зрю,
разносят времена чумные крысы,
и вот опять любимый вождь в ноздрю
трубит зарю, и звякает бутылка,
и вякает звонючий телефон,
и баба Ряба заключает пылко
в объятия меня со всех сторон...

Она была такой тупой и грубой,
не спрашивала: любо иль не любо,
когда вот так и так имела нас,
но мы, не чувствуя давнишней злобы,
теперь не бросим грязь на крышку гроба,
помянем тихим словом: сдохла мразь...

Ты помнишь, как работали, едва ли
забудешь, как гуляли, это от
и до, кто скажет: не протестовали,
а водку пили, это что, не в счёт...

А я ещё вернусь и будет пьянка,
всё плохо, ну а мы-то хороши,
ах, банька ты моя, родная банька,
всё, мыто-перемыто от души,
поскольку суждено всем передо́хнуть
в пути, и толком не передохну́ть,
и разве напоследок только охнуть:
ох, до чего же бестолковый путь...

Бесформенные серые виденья
колеблются в тумане, пелена
окутывает сумерки, забвенье
сгущается, плывут обрывки сна,
где призраки роятся, звон и скрежет
железа о железо, взбугрена
трясина, по которой скачет нежить,
крошась в труху и рассыпаясь в прах...

Сквозь сомкнутые веки утро брезжит,
глаза открыть мешает тёмный страх...

Мне снилось: все куда-то разбежались,
а я остался, вспомнить не могу,
откуда эта слабость, эта жалость,
она замерзнет, бедная, в снегу...

Оттуда просыпаюсь без оглядки,
а то ещё догонят и дольют,
и загадают вечные загадки,
о чём поет синичка: пьют и пьют,
чего нам ничего не обещает
ночь, потихоньку утекая вся...

Я не вернусь, никто не возвращает-
ся...


Всё ясно

           ***
“...я с улицы, где тополь удивлен...”

Опять цитата из Саврасова,
объявлена премьера дня,
где ни трагедии, ни фарса,
где что ни шаг, то западня,

где звонко гнёздоустроители
передо мною мечут бисер,
где чувствую себя ценителем,
скучающим на бенефисе,

где липы наготой рисуются,
и небо в ситцевом исподе,
где не артист, а просто с улицы,
я тоже занят в эпизоде...

              ***

Один мой дед читал Коран,
другой читал Талмуд.
Один был мудр, но упрям,
другой упрям, но мудр.

А я ни в одного из них.
Ни в одного из них.
Я прочитал сто тысяч книг.
Читал сто тысяч книг.

И ничего не понял в них.
Чего не понял в них?
Того, что поняли они.
Что поняли они?

Но я упрямый, я найду
не мудрость, так года.
И я когда-нибудь уйду
отсюда - и туда...

Где два упрямых мудреца
мне скажут - Книгу Дней
читать положено с конца,
тогда все ясно в ней.

              ***

Когда я изобрёл велосипед,
обрёл я, наконец-то, равновесье,
хотелось мне объехать целый свет
и все на свете города и веси.

Кричали мне печальники вослед,
когда летел я на велосипеде:
чудак, ты изобрёл велосипед,
а далеко ли ты на нём уедешь?

А я не знаю, далеко иль нет,
далекие за горизонтом дали,
мне хочется объехать целый свет
и просто нравится крутить педали.


позёмка


от края до края сто вёрст через поле
сухая позёмка студёная воля

от взгляда до взгляда незнамо куда
за птичьей свободой ничья слобода

глухая дорога от слова до слова
неведомо с кем перемолвишься снова

от свиста до свиста метельная ширь
за волчьей пустыней собачий пустырь

продрогшую душу постылая вьюга
изводит тревогой и водит по кругу

от шага до шага сто вёрст через пень
колоду свобода длиною в сажень


с бесконечной бестолочью и блеском


верить не обязательно можно просто смотреть
как отражается в чёрной воде небо
если жизни осталось хотя бы на треть
с бедной дурочкой счеты сводить нелепо
жизнь как любовь однолюба последняя жизнь
с бесконечной бестолочью и блеском
даже если незачем просто держись
просто не жди молчи даже если не с кем
как часовой бессменный если твой полк
ночью предательской бросил тебя и смылся
это неважно можно исполнить долг
даже и не задумываясь о смысле
просто глаз не смыкая не думать о том
что впереди времени хоть упейся
может быть не сейчас когда-то потом
стой кто идёт никто не придёт не надейся

        


Страдания юного В.


Перечитал Страдания… Любовь и кровь. Смешно!
Смятение, метание, мечтание одно.
Как родственника дальнего, себя не узнаю.
Перечитал Страдания, как юность. Не свою.

В тот день, когда я Вертера впервые прочитал,
не о любви, о смерти я, мне помнится, мечтал.
Теперь уже не верится, что это было так
в тот день, когда я Вертера... Давным-давно. Чудак!

В тот день читал я Вертера и думал: вот умру...
Но умирал я вечером в снегу и на ветру.
Что было? Били четверо. За что? Темным-темно!
Лежал читатель Вертера в снегу бревны́м-бревно.

Страдал он не по Вертеру, не страсть, а просто страх
в тот день, в тот вечер ветреный, в снегу, в крови, в слезах.
Теперь уже не верится, что это я в крови.
Перечитал я Вертера, и что там о любви?..

Смешно! Одни мечтания и вера в идеал.
Перечитал Страдания. Каким я старым стал.
Перечитал Страдания. В слезах перечитать
сумею ли когда-нибудь? Когда-нибудь опять...



вот живёшь ты где живёшь


вот живёшь ты где живёшь
где таков каков
ни на есть любой сойдёшь
так что будь здоров

наливай печаль-тоска
ужас как сильна
молодецкая башка
думою полна

вот сидишь в своей избе
куришь самосад
самогонный сам себе
ладишь аппарат

красота со всех сторон
хочешь волком вой
хочешь выметайся вон
из своей родной

что захочешь то и вот
а чего нельзя
хочется наоборот
только это зря

не ходил бы ты сынок
из родимой бы
не носил бы ты совок
сора из избы

 


каждый день ожидать послания


каждый день ожидать послания
неизвестно о чём и откуда
ежевечерне догадываясь
что сегодня его не получишь
вот смысл жизни
в которой нет никакого смысла
кроме того чтобы каждый день
ожидать послания 

   


"Делаем вид, господа пассажиры, изображаем..."


Делаем вид, господа пассажиры, изображаем,
будто не понимаем, что наш капитан невменяем,
не соображаем, что старое наше корыто
обречено, застраховано, списано, шито-крыто,
будто бы нам невдомёк, господа пассажиры,
что не господа мы, а вольноотпущенники, с жиру
сбесившиеся, отчего так резко хохочем,
сбившиеся в кучу, по палубе резво топочем,
то устремляемся к левому борту скопом,
то бросаемся к правому бодрым галопом,
ветер раскачивает в небе рваные тучи,
вечер заканчивается, волны всё шибче и круче,
ржавый корабль раздирается дрожью и зудом,
ночь проливается вязким, липким мазутом,
небо раздраивается, раскалывается свод небесный,
валится на бок судно, проваливается в бездну,
всё ещё образуется, выправится, не так уж всё и паршиво,
делаем вид, господа пассажиры, что мы ещё живы...


"В страну туманов, душных гроз..."


В страну туманов, душных гроз
в болота эти
нечаянно меня занёс
холодный ветер

Здесь каждый плачет о своём
и слёз не пряча
никто не приглашает в дом
а я не плачу

Беспутным странником брожу
по белу свету
и до всего на что гляжу
мне дела нету

Здесь каждый плачет без стыда
не утираясь
а я не буду никогда
так перемаюсь

Такая странная страна
скудна печальна
глядит из каждого окна
зияя тайна

Здесь каждый плачет почему
не может в долю
войти никто здесь никому
своею болью

Но каждый за своим окном
сидит набычась
чужих не приглашают в дом
таков обычай

Здесь каждый плачет о своём
всем значит худо
никто не плачет о моём
и я не буду


"Вздрогнет поезд от лязга, вдруг..."



Вздрогнет поезд от лязга, вдруг
друг за другом вагоны дёрнутся,
и упруго прокатится стук,
и колёса со скрежетом стронутся,
и медлительно-тяжело
вдоль перрона вагоны, вагонные
освещённые окна, стекло,
и за ним твоя заоконная,
так близка, но всё резче, злей
спотыкливые пульсы разлуки,
только руку протянешь к ней,
и глаза её близорукие
улетают, и тает свет
хвостовых фонарей, и стуки
затихают на стыках, звуки
умирают, и тает свет...


птицы щастья


когда в страданьях закалённый
пойдёшь в душевный кабинет
расскажешь там врачихе сонной
что счастья не было и нет
она тебя на психмашине
в транс гипнотический введёт
чтобы дознаться о причине
твоих несчастий и забот

дурного зелия в пробирку
нальёт и в вену вставит шприц
в скворечнике просверлит дырку
и выпустит на волю птиц
одну в горящем опереньи
другую как туман густой
четвертую с волшебным пеньем
седьмую с песенкой простой

взлетит за птицами врачиха
крылами белыми маша
за голубицей ворониха
твоя злосчастная душа
а ты останешься взбодриться
ширнуться снова чем-нибудь
счастливый тем что докторицу
успел за жопу ущипнуть

чтоб ода к радости звучала
душа сгорала как звезда
творца с творением сличала
как будто тело покидала навсегда

    


наглые бессовестные двое


наглые бессовестные двое
завелись в потёмках у меня
перемигиваясь меж собою
и прямого взгляда как огня
избегая скалятся бесстыже
прячут свои кукиши во тьме
думают не вижу нет не вижу
я пока ещё в своем уме

 


Из сравнительных жизнеописаний


Кажется, Еврипид, хвалебную песнь сочинивший
Алкивиаду по случаю лавров его олимпийских
на колесничных бегах, утверждал: для полного счастья
нужно иметь отечеством град знаменитый и славный
в первую очередь, я же считаю: счастье зависит
прежде всего от душевного склада и образа мыслей
мужа, достойного счастья, пусть в невеликом родился
городе он, обстоятельство это существенно столь же,
как если б мать у него была невысокого роста.

Верно и то, что таланты, а также сами искусства
в маленьком городе, не распустившись, хиреют, однако
добрые чувства, подобно растениям неприхотливым,
укореняются всюду, где почву благую находят,
а потому, если в чём-то наши поступки и мысли
не безупречны, винить в этом, по справедливости, будем
только себя, а не скромные наших отечеств размеры.

Вот, исходя из чего, в труде своей безыскусном
я, повествуя о двух знаменитых злодеях, лишь вкратце
упомяну о том, что рожденье того и другого
не в метрополии место имело, а в провинциальных,
непримечательных двух городках обширных империй,
что, как уже говорилось, ещё никому не мешало
добропорядочной жизнью снискать уваженье сограждан.

Также и обстоятельство некое можно отметить,
общее для персонажей моих, а именно то, что
в юности счастья пытали, без видимых миру успехов,
оба на ниве искусства, за штамп извините газетный,
проще сказать, баловался один живописным малярством,
ну а другой рифмовал стишки о фиалках и птичках.

Здесь возвращаемся к мысли о том, что искусства хиреют
в маленьком городе, не имея среды подходящей,
саженец розы так вырождается в дикий шиповник,
если садовником не обрезается в должное время,
метаморфоз таковых я не видел, однако Овидий,
Дарвин античности, всё про изменчивость видов сказавший,
якобы говорил, что душа, не обретшая формы,
ей предназначенной, в дикость неведенья нормы впадает.

К нашим баранам вернёмся, к нашим неронам безумным,
или, да ну их совсем, обратимся сразу к морали:
сколько бы ни было в обществе здравом художников средних,
малых поэтов, некрупных артистов, вреда от них меньше,
чем от великих злодеев, давайте вернёмся к Нерону,
вы, как хотите, а я негодяя слегка пожалею,
вспомнив произнесённую им перед жалкою смертью
жалкую фразу: какой великий артист погибает...



похмелье трепетное


холодною тоскою растекается
озноб над еле дышащей рекой
болотные цветы интоксикации
срывает дева бледною рукой

такие утончённые и зыбкие
болезненные
обнажённо-зябкие
делириумные растения

пил с тварью
умираю с дурой робкой
похмелье трепетное
тихий ангел мой

   


предпоследний парад


зачарованные чудовищным великолепием
проползающего через площадь милитаризма
на кургане застыли носители власти и простатита
товарищи А и Б и другие товарищи
на их заплывших патриотизмом лицах
читается потрясение мощью стволов
и хорошая мужская зависть

знатные гости стоящие рядом с вождями
слышат vobla vobla и один переводит другому
значение этого красивого слова мумия рыбы
товарищ В бормочет сейчас обосрусь
а другие товарищи стариковской ладошкой
машут старательно насколько хватает завода
и все они в пыжиковых шапках

чтоб вы сдохли грёбаные мудозвоны
говорит грубый научный сотрудник
бедненькие вздыхает нежная продавщица
все они скоро умрут один за другим
господа нет причины не выпить за упокой
высказывается трезвый сантехник
камера наплывает затемнение конец

 


Он был бесчувственным бревном


Он слыл бесчувственным бревном,
пилой визгливою пилили,
и только зубья затупили,
рубили злобным топором,
и сколько пота зря пролили,
палили бешеным огнём,
и не сожгли, в слезах топили,
он плыл бесчувственным бревном...

В ночной реке, раскинув руки,
лежит и смотрит в небосвод
и думает, нет горше муки,
чем ожидание разлуки
со всем, что мучает и жжёт,
вода течёт, вода течёт...


во тьме как вдоль ограды


...и наконец, сырую папиросу
от ветра пряча, прикурить в горсти,
пивную, подворотню, перекресток
пройти, забыть, с лица земли смести,
сквозь дождь идти, во тьме, как вдоль ограды,
которая кончается не здесь,
с усмешкой жалкой, со слезой, с досадой
не тронуть, не коснуться, не задеть
кромешного небытия окурком,
уйти, исчезнуть, смыться, как вода,
не сбыться, сбиться с курса, спиться с круга
фонарного, погасшего, когда
минуя перекресток, подворотню,
пивную, тыщу лет тому назад
закрытую, забыть бесповоротно,
ступить куда не досягает взгляд...


Ты никому не должен ничего

			               		Памяти друга
***

Бедные наши слова, перекатную голь,
камешки в воду бросая, кругов на воде
не оставляющие, говоришь, для того ль
брошены, бедные, чтоб никогда и нигде
не отозваться, и сгинуть бесследно, едва
кинешь в пространство глухое, где тише воды
время уходит, неслышно смывая следы,
голь перекатную, голые наши слова,
где ничего, как обычно, сказать не смогу,
только бессмысленное, до свидания, брось,
скоро увидимся здесь, на пустом берегу,
круглые камешки в воду швыряя, авось
и доплывут, ничего, говорю, как-нибудь,
здесь и нигде, до свидания, не забудь...


	         ***

Одинокий пришелец не помнишь откуда не помнишь
и не знаешь зачем ты пришёл в этот мир и куда ты идёшь
свет звезды алкоголь с каждым годом всё тоньше и тоньше
и почти никогда не кончается ночь не кончается дождь
ты глядишь в небеса иногда без нужды без причины
льётся с неба вода и текут над тобой провода
заливает тебя пустота и в студёной пучине
за тяжёлыми чёрными тучами белая скрыта звезда

С каждым годом всё меньше пытаешься вспомнить и меньше
смотришь в небо чужое когда говоришь сам с собой
ты идёшь сквозь людей и ни в ком задержаться не смеешь
но однажды раскатом с небес возвращается голос земной
горизонт загорается ты замираешь в тревоге
за тобою огромная тень вырастает и падает вмиг
и в сгорающих вспышках навстречу идёт по дороге
в темноту сквозь тебя твой ослепший оглохший двойник


                  ***
“Я никому не должен ничего...”
Сергей Малышев

Засыпай, ни о чём не думай,
ни похмелья не будет, ни
боли в сердце, проснёшься юный,
на холодной заре усни.

Ты не будешь больным и старым,
не вернёшься в привычный ад,
белокрылые санитары
унесут тебя в светлый сад,

где поют на деревьях птицы
и звенит по камням ручей,
где никто никому не снится
и никто никому ничей.

Небо синее безмятежно,
облака уплывают вдаль,
беспечально и безнадежно,
никому никого не жаль...


Поговорим о слабом человеке

                                    “Весь город снял шапки и я также...”
А.И. Поприщин

Поговорим о человеке среднем,
о нём, когда среди своей среды
не первым пнём торчит и не последним,
какие вызревают в нём плоды,
когда раздавлен плоскою тоской,
он в очереди ждёт раздачи блага:
куда ты прёшь?.. - ты сам такой-сякой!.. -
над ближним не возвышен бедолага.

Зачем браниться, жизнь не поле брани,
вот например, когда Наполеон
в суворовском училище в Бриенне
учился, был он дум высоких полн,
и как-то, педагога разозлив,
он на святое, что и нам знакомо:
monsier, вы кто такой? - как юный лев,
с достоинством ответствовал: sum homo!

А вы никто! - последовало после,
примерно через два десятка лет,
с тех пор такого изворота мысли
последователям извода нет,
себя, пока не сдвинусь чердаком,
ни в чьих последователях не числю,
пока не стал я, доктор, чёрт-те кем,
я мыслю, следовательно, я мыслю...

Известно, что наука пересадку
мозгов умеет делать, почему
все верят треугольному рассудку,
никто не верит круглому уму,
вот я, к примеру, видел всё и вся,
и стал Никем Иным, как ни печально,
и значит, скоро буйную свою
сложу к ногам науки триумфальной...

Как человек, я фрукт эпохи, если
долбят они лет двести мне подряд:
плох тот солдат, что маршальского жезла
не носит в сидоре своём, твердят,
а можно треуголку поносить, -
спросил я императора французов,
в ответ услышал: ишь, чего просить
надумал, ты похоже не из трусов,

И стало быть, годишься в генералы,
зане моё генеральё отнюдь
военных академий не кончало,
а каково! ты тоже как-нибудь,
не будем формалистами, но всё ж,
анкета есть анкета, якобинства
не потерплю, так вот ответь: смогёшь
вести ребят на смертное убийство?

Да, - говорю, - считай, что это шутка,
беру назад нахальные слова,
ошибка вышла, не по Сеньке шапка,
не шибко к ней подходит голова,
покуда голова моя кругла,
не буду надевать я треуголку,
довольно мне и своего угла,
где сам с собой воюю втихомолку...

Вот так, сынок, не стал я генералом
и королём, как маршал Бернадот,
не вышел, так сказать, суконным рылом,
зато услышал в бане анекдот,
поведал Некто с верхнего полка,
что на груди монарх скрывал наколку
“смерть королям”, поскольку он колпак
фригийский променял на треуголку.

Когда глаза промыл я от шампуни,
и просмеявшись, вытер их от слёз,
увидел: в белом венчике из пены
и с веничком облезлым сверху слез,
ну кто б ты думал, спорим на что хошь,
не угадаешь, видел я воочью,
да в том-то всё и дело, что похож,
но в голом теле нет того величья...

И мне сказал гимнософист бесстрастный:
зачем в чужие головы смотреть,
стой на своей и над собою властвуй,
тогда ты будешь истинный мудрец,
не захотевши взять над миром власть,
не буду мелочиться, неудобно,
любая власть шесту подобна, влезть
наверх, и там присесть свободно

Я не сумею, это или то, что
пророка я увидел без порток,
меня смутило, я не знаю точно,
но факт, не стал я мудрецом, браток,
беря глобально, бесконечность шире,
чем видишь даже, стоя на столбе,
один ещё себя находит в мире,
а я уже не нахожусь в себе.

Я видел всё, и альфу, и омегу,
и во-вторых, не понял, для чего,
зачем, скажи, последний негус века
был эфиоп, и я видал его.
коль властвует над человеком страсть
хотя бы вот к такусенькой, но власти,
захлопывается стальная пасть,
век воли не видать ему и счастья.

Поговорим о слабом человеке,
когда измерив головою век,
он в очередь становится в аптеке,
и целый век не может выбить чек
на панацею от болезней всех,
которыми безумный век страдает,
в конце концов мы знаем, ждёт успех
его, но в чём, никто не догадает...


на всякий сущий


на всякий сущий день вялотекущий

куда-то мимо как шизофрения
уставленная лбом в миры иные
ложится тень конструкции несущей
меня 
        


"Набегали волны, волны...'


Когда завоеватель ненасытный,
не встретив поражений на пути,
полмира покорив в кровопролитных
боях, увидел море впереди,
тогда в нечеловеческой гордыне
он, презиравший всех людских богов,
не сожалевший ни о чем доныне,
воскликнул: Жалко нет других миров!

Морские волны тихо набегали,
и что напишет наскоро одна,
другие волны ласково стирали,
не постигал он эти письмена,
но думал, поражен тоской невольной:
круги в кругах кругов окружены
кругами... Набегали волны, волны,
не нарушая мерной тишины...


"я никогда нигде я никому..."


я никогда нигде я никому
какое имя никаких имен
молчите говорю вам это он
как вы могли довериться письму
и я повязан с вами я ни в чем
вы сами виноваты западня
из дома на вокзал кого меня
кто смеет в дверь мою чужим ключом
вы все сошли с ума он смотрит всем
конец там называют имена
как бусинки на нитку и меня
нанизывают поняли зачем
составлен преступления состав
постукивающий на стыках слов
где подняли со скрежетом засов
свихнувшийся как мозговой сустав
от стука в дверь


О тихо окликающей в потёмках


О юности рассказ, о чём ещё,
о тихо окликающей в потёмках
по имени, и взгляд через плечо
бросающей, верней рассказ о том, как
три сосенки, три тоненьких сестры
вокруг костра танцуют на пуантах,
и голова кружится от игры
огня и от предчувствий непонятных,
ознобом пробирает ветерок,
неопытное раздувая пламя,
о том, как прикасаются плечами,
подбрасывая ветки в костерок,
о нём, о заплутавшемся в трёх соснах,
запутавшемся в тёмном и пустом,
глядящем в небо, в гороскопах звёздных
не смыслящем, верней, рассказ о том,
как вспыхнувший шарахнется костёр,
захваченный врасплох за разговором,
выстреливая искрами в простор,
трепещущим заполыхает взором,
выхватывая то кошачий глаз,
то искорку на пальце безымянном,
рассказ о том, как серая зола
остынет утром, навсегда туманным...


Над ледяным ручьём


Кровищи-то, кровищи на полу,
а я, хоть режьте, отчего, не знаю,
откуда просочилось, натекло
к соседям нижним, одурев от зноя
нездешнего, над ледяным ручьём,
не знаю, из каких подземных скважин
струится в беспробудности, ничьим
прикосновением не потревожен,
когда они, выламывая дверь,
выталкивая снизу вверх друг друга,
из чёрных нор своих, безумец, тварь,
ты выродок, и собственного крика
пугаются, и режут невзначай,
а я не знаю, как по-человечьи
сказать, что сквозь меня ручей
струится, а кровищи-то, кровищи...


Баллада о девах прежних дней

                                 Юрию Ковалю 

В любое время ночи и дня
я мог постучаться в дверь,
и мне отворяла дева одна,
а может, их было две...

Одна была темна, как тоска,
вторая, как день, светла,
то не хотела та отпускать,
то эта к себе влекла.

Ни разу не довелось мне
их увидать вдвоём,
одна была не в своём уме,
другая с детским умом.

Был я для первой опасный зверь,
таящийся во мгле,
когда уходил от неё, то дверь
взвизгивала в петле.

А для второй - суровый герой
с добрым и честным лицом,
дверь за моей прямой спиной
звякала бубенцом.

Носил пистолет я в кармане брюк,
кнут в рукаве таскал,
то хотел застрелиться вдруг,
то воевать скакал.

В то время легко я сходил с ума,
теперь-то не то совсем,
бывало, ходил и в другие дома,
в которых я был никем.

Было это в таком-то году
в славном городе С,
в котором уже никого не найду,
да и не тот интерес.

Милые ведьмы давным-давно
стали каргой одной,
юные дурни, - им все равно
не столковаться со мной,

я их на чистую воду всех
выведу - до одного.
Этот один, и смех и грех,
так и не смог ничего,

ни застрелиться, ни ускакать,
так оно все и прошло...
Эх, какая была тоска!
Ах, как было светло!


дайте нам дайте чистой и крепкой

   

дайте нам дайте чистой и крепкой

спирит наш крепок и чист


входит жених с фиолетовой рыбкой

видит приветственный жест


выше знамёна товарищи мы же

в крепость войдём не одни


честная девушка в поисках мужа

ходит кругами на дне


что вы нам дуете в красные уши

страстью своей половой


женщина в возрасте сорок и выше

хочет красивых любвей


ну и козлы всё вокруг обосрали

сила нечистая сгинь


юноша бледный ещё недозрелый

смотрит глазами в огонь


граждане судьи надо быть проще

не отступая от книг


старый мудак в переваренной пище

ищет утерянный знак


зря вы там шарите в душах прохвосты

в самых глубинах ища


розовых губ распустёха невеста

не распускает ещё

   


"Всё хорошо, бормочешь, не беда..."


Все хорошо, бормочешь, не беда,

одна нескладица или другая,

какая, в общем разница, когда

на миг один, как бы отодвигая

стакан с водою, просто ерунда,

на край стола, подумаешь, какая

беда произойдет, когда вода

качнется, на мгновенье отвлекая

вниманье напряженное, плеснет

за край стакана, не беда, ей богу,

на стол прольется, только и пройдет

мгновение от выдоха до вдоха,

всего лишь каплей на пол упадет,

единственной, но выдохнешь: все плохо.




"В ночном глухом саду, который снится..."

                	Рустему Сабирову  

В ночном глухом саду, который снится

неведомо кому, стояла тишь,

в живой листве не трепетала птица,

не копошилась в мертвых листьях мышь...

 

В ночном саду, с лицом белее гипса,

стояла обнаженная с мечом

или веслом, ошибся сном, ушибся

плечом о ветку, и во сне чужом...

 

Итак, в ночном саду, где не кончалось,

казалось, никогда в чужом бреду

не кончится, туманилось, качалось,

чуть брезжило в предутреннем саду...

 

В саду, в котором ночью, как гадюки,

сплетались корни, корчились кусты,

корявые надламывались руки

и хари склабились из темноты...

 

В саду, где после исступленной пьянки

зрак воспаленный продирал восток,

стояло утро, темное с изнанки,

откуда потаенный сквознячок...

 

Туманилось, просвечивало, листья

ржавели, опадали, голый сук

торчал из синевы примитивиста,

качая солнце на ремне от брюк...

 

В саду стояло молодое утро,

холодное и чистое, как стыд,

здоровое, как гипсовая дура,

которая вон там, в углу стоит...

 

И старый белый пес с лицом сатира

хвостом своим вопрос изображал,

быть может, всю живую прелесть мира

больным дыханьем кто-то надышал...

   


в моей прекрасной пустыне


а́рак с хамси́ном радостно
меня на исходе дня
встречают как сорокаградусная
родня

жарко дышат и страстно
арак и хамсин
нежную мою астму
душат жаром своим

арак с хамсином дружат
и оба любят меня
душу сушат голову кружат
и обнимают меня

в моей прекрасной пустыне
сколько хочешь тепла
арак с хамсином
согревают дотла



Бревно в океане


Днём всё в порядке с тупой головою в ней что-то бормочет
тикает медленно тихое капает тёплое скудно
день это место присутственное где скучает Психея
старая нежная блядь пережившая драмы и климакс
это беспамятство, где 

нечему больше болеть

Ночью душа как бревно в ледяном океане дрейфует
ночь тяжела и огромна тоска называется память
это бессонница трезвая девка холодная сука
если такую подцепишь на час до утра не прогонишь
ночь без надежды, ещё 
ты не подохла душа


"Но ведь это же дело интимное..."


Поэтесс начинающих дюжину
прочитал рецензент начинающий,
потому-что кому-то ведь нужно
перелистывать дюжины душ.

Здесь не нужен педант многознающий,
как лягушку, строфу разрезающий,
муж учёный, к тому ж равнодушный,
нужен чуткий, отзывчивый муж.

Но ведь это же дело интимное,
то есть тёмное, то есть пока еще
в этом деле и самые умные
неумело берутся за гуж.

Нужен кто-то навроде священника
или доктора, некто вникающий
в сокровенную, жуткую, женскую
глубь душевную, в самую глушь.

Стихотворство - самообладание
или самоотдача? - сей тайною
поглощён стиховед начинающий,
вчитываясь в чудесную чушь.

Да неуж это нужно кому-то? -
он бежит вдоль строки, повторяющей
на изгибе души нечто смутное,
но кому-то ведь нужно, кому ж...

Если творчество это, товарищи,
одиночества преодоление,
нечто вроде самоопыления
обольщения жаждущих душ,

то зачем же рецензией дюжинной
опошлять волшебство? - равнодушный,
ни единому слову не верящий,
что за дичь! - проскрипит карандаш...


как грубый северный варвар


как грубый северный варвар
из сумрачной бедной страны
тяжело распростёртой
под серым суровым небом
безрадостно отражённым
в серой как камень воде

не могущий позабыть
разграбленного и сожжённого
города на берегу
тёплого южного моря
грезящий в пьяном бреду
о городе в белых садах

как тупо мычащий дикарь
в чьём варварском языке
нет человеческих слов
способных выразить что-либо
кроме звериной тоски

    


Печаль осенняя пора

   
По коридору, мимо замкнутых дверей,
в одну распахнутую, где поют и плачут,
о чем кричат, не разобрать, давай быстрей,
не то они всё без тебя пересудачат,
переиначат, переврут, не расплескать,
дрожит слеза, дрожит рука стаканом полным,
музычка легкая, осенняя тоска,
когда не страшно ничего, когда не больно,
в чужом окне последних листьев маета,
в холодных высях пустота без обещанья,
они прозрачны, дальше тьма и немота,
печаль осенняя пора, прости-прощанье,
забудь меня, моя душа, лети к другим,
в холодных сумерках, быть может, скоро, скоро,
все разойдутся, кто-нибудь, смывая грим,
доплачет все, и уходя по коридору...


Тяжёлое влечение любовь

Любовь безумной женщины, её
безудержные страсти и порывы
припадки откровенности враньё
приливы злобы и тоски отливы
опустошенная когда трезва
и нежная покуда пьяновата
в бреду швыряет страшные слова
и никогда ни в чём не виновата

Слепая сила к темноте бездонной
тяжёлое влечение любовь
безрадостная к женщине безумной
оставь меня прости меня избавь
в привычное несчастье не зови
дай отдышаться отпусти на волю
нет ничего в болезненной любви
любовного но всё привычка к боли


"Такая у меня привычка, если..."


Такая у меня привычка, если
в симфонии общенья перебор
звучит национальных струн и рвётся
рубаха ближе к сердцу на груди
измученной страданьем за великий
народ я забираю свой баян
и не расплёвываясь по-английски
бреду себе в безродного себя
под музыку Интернационала
среди долины ровныя она
величественная как пирамида
Хуфу которую построил Джек
герой национальный потрошитель
глубин таких душевных словно грек
засунул руку в реку местный житель
он как утёс незыблемый а я
не знаю даже брода Лорелея
Ивановна о чем тут говорить
под музыку играемую пальцем
которым нажимают спусковой
крючок такая говоришь привычка


Сон об одиноком вахтёре


Когда я в тесной проходной
злой непроспавшийся больной
совал в стеклянную клетушку
за полминуты до восьми
жетон вахтёру на возьми
толкнув другой рукой вертушку
лица его я не видал
он нажимал свою педаль
всегда без лишних разговоров
так на мгновение одно
в окошке смутное пятно
да кто же смотрит на вахтёров

И вот мне снится что я сижу за стеклом
и демонстрирую совершенство отлаженного механизма
вижу пропуск нажимаю педаль вижу и нажимаю
а они так торопятся прошмыгнуть побыстрей
будто предчувствуют что это может случиться
вижу пропуск нажимаю педаль вижу не нажимаю
а они так оторопевают и скапливаются в толпу
и я вижу приплюснутые к стеклу лица передних
и у них есть лица которые сливаются в одно пятно
и я куда-то проваливаюсь со страшною мыслью
а может быть они все живые

Мне снится пропасть я ключник тот
который пропуск при входе рвёт
служитель права не видит лиц
что прут оравой с глазами ниц
мне имя камень а им песок
без счёта к яме всех гонит рок
но я ведь тоже как все глядел
за что же боже мне сей удел
когда навек ты в душе умолк
стал человек человеку долг
предстала мнимость добром и злом
друг другу снимся мы за стеклом
скрипят вертушки кружат во сне
где друг для дружки вахтёры все


"Какая несуразная реальность..."


Какая несуразная реальность,
привычно хнычущая за окном,
неловко побирушкой притворяясь,
шмыгнёт воровкой в разорённый дом,


какая есть, другой не будет, малость
постой за дверью, нищенка, потом
какой-то мелочи не досчитаюсь,
когда уйдёшь со всем моим добром.

Какою непроезжей конотопью
проводишь до черты рубежной, той
непроходимой, за которой хлопья

облепят наготою образ твой,
и станет гусьхрустальное подобье
такою несусветною мечтой.


Жара у моря

Жара у моря градусов под сорок
стояла, и стоял на берегу
пивной ларёк, уже давно за сорок,
я всё еще зачем-то берегу
в душе воспоминание о том,
как две стихии слизывали пену
прохладную проворным язычком,
и были обе необыкновенны.

Одна из них, как томная матрона,
пресыщенная, но ещё в соку,
разгорячённых принимала в лоно,
всех раскоряченных на берегу,
и слиться с нею мне хотелось тоже,
с утра я утешения искал,
но пиво было все-таки дороже,
поэтому за пивом и стоял.

Другая, там ещё была другая,
кудрява, как барашек и глупа,
на парапете ножками болтая,
ладошкой утирая пот со лба,
сидела с кружкой пива тяжеленной,
и мне казалась столь же вожделенной,
как пиво, за которым я стоял
минут пятнадцать в очереди плотной.

Зачем стоял я, раздражённый, потный,
покуда взгляд прелестницы сиял,
зачем она свои девчачьи глазки
мне строила, русалочкой смеясь,
зачем сандалий греческих завязки
ползли по ножкам бронзовым, змеясь,
зачем на ней была такой короткой
туника на бретельках, вот вопрос?

Я на неё глядел прямой наводкой,
и молод был, как молодой матрос,
тогда я был практически невинный,
и слишком близко к сердцу принимал
тот факт, что тряпочка была недлинной,
но как-то невменяемо внимал,
как студень, что-то стыдное лежало
в душе моей суровой, и дрожало.

Меня знобило, было между нами
всего-то ничего, но сделать шаг
гудящими, как пароход, ногами
казалось невозможным, ну никак,
в том полуобморочном состояньи,
казалось между нами расстоянье,
как между теплоходами в порту,
стоящими почти что друг на друге.

Служила на одном из них в обслуге,
подумал почему-то я, в поту,
со свежефиолетовым фингалом,
я выглядел, наверно, славным малым,
симпатии внушающим таким
девицам простодушным, круглолицым,
взывающим своим коротким ситцем
к таким же чувствам милым и простым.

Но было слишком жарко, и похмелье
меня впервые колотило так,
какого омерзительного зелья
вчера я нахлебался, как дурак,
с такою швалью выпил столько дряни
и подцепил в портовом ресторане
такую, что хотелось от стыда
бежать с утра неведомо куда.

И я бежал, как сукин сын побитый,
куда глаза глядят, поджавши хвост,
пока не встретил очереди хвост,
и стал, как скот несытый у корыта,
из коего ещё другие псы
лакают, вот тогда-то мизантропом
я стал, и всех возненавидел скопом,
минуты проползали как часы.

Вот только море в это время суток
и дурочка мне утешали взгляд,
в то время, как по-рубенсовски жуток,
и тесен, как мясной колбасный ряд,
был берег, освежёванные туши
теснили душу тёплой тошнотой,
и я отвел глаза от грязной суши
к стихии восхитительно пустой.

К моей другой, которую наполнил
всем совершенством глупости моей,
она была гречанкою, верней
обычной нереидой, так запомнил,
а мог бы проводить её домой,
пока глаза я отводил стыдливо,
она ушла с плечистым и плешивым,
а пиво кончилось передо мной...


дождя бормотанье тупое


пришёл ниоткуда как дождь ниоткуда приходит
ночной по речному пустынному пляжу без цели
бредёт и рассеянно вот понимаешь бормочет
какие дела загибает озябшие пальцы

шестнадцать семнадцать пятнадцать такие делишки
себя по карманам похлопав пятнадцать пятнадцать
бредёт по колено в воде отсыревшие спички
ломая бросает так вот оно что понимаешь

куда никуда на кудыкину гору так вот что
по пояс в воде и по горло в ознобшем пространстве
зачем низачем по чьему кочану не имеет
значенья последнюю спичку немеет звучанье
бросая ступает в дождя бормотанье тупое
тупое пустое пустое глухое слепое



Сон о дохлом водолазе


Ко мне удушливый кошмар привязан будто водолаз
он головой засунут в шар он от удушья пучеглаз
глаза он выкатил со дна глотая воздух шаровой
глядит со дна больного сна молчит качая головой
колышется он в толще вод неслышно знаки подаёт
клешнями крабьими гребёт глазами рыбьими глядит
по дну души моей скребёт меня качает и мутит
и я не знаю почему во сне моём в бредовом сне
качаю воздух я ему привязан шлангами ко мне
дырявый разевая рот он улыбается урод
хочу я в голос закричать не отпускает взгляд со дна
и должен воздух я качать не отвязаться мне от сна
перегрызаю левый шланг и собственный услышав крик
я понимаю этот знак который подавал двойник
труп совести моей больной поникнув дохлой головой
лежит на дне его едят слепые устрицы рачки
обгладывая тухлый взгляд жучки мокрицы червячки
я слышу хруст костей хрящей весь этот треск и чмок и стон
хряск чавкающих челюстей мозг погружает в тот же сон
и проползает сквозь меня правошланговая змея
но этот знак иди сюда я понял сквозь кровавый дым
и надо мною как плита лежит надгробие воды
и это я на дне вины застыл как мумия стыда
и никогда другие сны и никогда и никогда
я с этой мразью не смогу раз завелась она в мозгу
мне воздуха не достаёт и я того кто надо мной
прошу качай же кислород а он качает головой
и он зависит от меня и от него завишу я
и вьётся кольцами звеня змеющаяся чешуя
нас пере с ним секая вплавь из сна перетекая в явь


Приключение


Эгоров с работы пришел усталый.
Супруга читала, потомство играло,
Мамаша готовила ужин.
Ему почему-то досадно стало:
Никому я на хрен не нужен!
Закурил папиросу, спустился во двор.
Доминошников полный кворум.
С Ближнецовым завел пустой разговор.
Незаметно за разговором...

казалось в углях непотушенных
чужих миров сгорали отблески
касаясь заревом нетутошним
живьём сжигаемого облака
туда где небо в муках корчилось
неслись толпою вдовы-плакальщицы
c вороньим криком вот и кончилось
и можно вдоволь скорбью лакомиться
казалось всё распалось умерло
золою разлетелось по ветру
и птицы растворились в сумерках
с посмертно догоревшим отсветом

Вечер кончился. Наступила ночь.
Зажглись фонари и светила.
Где-то ждали тёща, жена и дочь.
А его тоска посетила.
Она была высока и тонка.
Она была, как одиночество.
Бросила горстью сухого песка.
И он заплакал, как в отрочестве...

казалось ночь напоминание
великой тайны дуновение
нечеловеческого знания
холодное прикосновение
душа бессонная вместилище
понятий идеалистических
ведь если в храме нет святилища
зачем тогда он так величествен
мгновение сморгнув с галактики
последний представитель разума
глядел ночной душой заплаканной
на звездное многообразие

Докурил папиросу. Бросил в пространство: пока.
Посмотрел на часы. Половина восьмого вечера.
До хоккея минут пятьдесят. Или больше. Тоска.
Делать нечего.
Чувство странное. Что-то эдакое в душе.
Словно кто-то сыграл с ним какую-то непонятную шутку.
Словом, что-то нелепое. Ужинать время уже.
Чувство голода чувствуется в желудке.


"Мужчина глядит на женщину..."


Мужчина глядит на женщину
которая смотрит в зеркало
ребёнок гладит собаку
и смотрит "В мире животных"
собака глядит на бога
который ей гладит брюхо

Курчавая чёрная маска
вися на цветных обоях
таращится с диким восторгом
на С. Есенина с трубкой
который взирает с красивой
усмешкой или печалью

А тысячеглазый Аргус
заглядывает в окошко
на этот ясный оазис
среди ужасного мрака
и веет прохладой август
который уже проходит


Пьяный блюз


Пьяный блюз, как пьяный дурак,
в дымной одури кабака
всё кружится, кружится, как
голова дурака...

о детка ты убила меня
когда ты ушла
когда ты ушла ты убила меня
без сожалений
ты ещё пожалеешь об этом детка
ещё заплачешь
ты заплачешь ещё пожалеешь
о том что ушла


Пьяный блюз, полный пьяных слез,
под гармошки губной визг,
все куражится с пьяных глаз,
пьяный вдрызг...

а когда ты захочешь вернуться
я тебя не прощу
я тебя не прощу за то что я плачу
а ты не вернешься
не возвращайся а то я убью тебя детка
не возвращайся
но ты не вернёшься не заплачешь
не пожалеешь


Сквозит из щелей и клубится в проёмах


Когда за стеной: бу-бу-бу, бу-бу-бу,
а ты в это время, застывшее в тёмных
углах за спиною, включаешь приёмник
в молчание, как в Мировую Судьбу,


в то время, как время струится в трубу,
сквозит из щелей и клубится в проёмах,
глядит не мигая, из нор потаённых,
а ты потираешь устройство во лбу,

настроенное на Вселенский Рассудок,
мерцающий пульсом таинственным, ну так
уймёшь ли пространства холодную дрожь,

в то время, когда за стеной современник
о тайнах своих: бу-бу-бу сокровенных,
умрёшь, ни единого не разберёшь.


На полуострове Каулун



Это было давно когда ещё самолеты садились
на полуострове Каулун если посмотреть с пика Виктории
между домами каждую минуту один взлетал а другой
приземлялся на последний лоскут давно уже мёртвой
Британской империи

За что я люблю эту расу думал стоя на пике своей
чёрт его знает куда закатившейся жизни на острове
выморочном обречённом на сдачу это за то что
их не любит никто а им наплевать вот чему я завидую
мне хочется чтобы меня любили

Это было ещё до того как дочка последнего губернатора
рыдала на палубе фрегата в окружении своих чемоданов
и моряков Её Величества оплакивая сказочную жизнь
последней принцессы неправдоподобной колонии
отпущенной на свободу

Это было в те баснословные времена когда каменнолицые
гуркхи ежегодно на протяжении века побеждали в забеге
через Новые Территории не завоёванные но взятые
в аренду на какую-то сотню лет как и моя любовь
не дана была мне навеки



"То что вдруг начинается, не кончается вдруг..."


То что вдруг начинается, не кончается вдруг
по причине того что нет никакой причины
из которой следует следствие вдох
не исходит из выдоха все течет самочинно
как трамвай где кому-то говорят пробей
и послушно бездумно что-то он пробивает
потому что накатывает в это время прибой
на берег ночной куда его прибивает
как щепку которую локтем пихают в бок
и говорят извините и он головой кивает
по причине того что заканчивается вдох
и выдох тяжелый подхватывает и смывает
в ночную стихию пустую холодную ко всему
чужому и он выходит вместе со всеми
на остановке совсем не нужной чуждой ему
потому что выдох заканчивается в это время
и его подхватывает подоспевшей волной
и в трамвай подошедший он заходит безвольно
где ему говорят убей и он головой
кивает по причине того что накатываются волны
на холодные острые локти камней
отвергающие все что им твердым чуждо
и трамвай накрененный очередной волной
на мгновение замирает над бездною потому что
в этот миг заканчивается вдох и опять
начинается выдох бесконечно пустой пучины
из которой снова нечему проистекать
по причине того что нету никакой причины


Священное одиночество


По древнему обычаю
мог воцариться там
и раб любой, убивший
предшественника, сам
царём cвященной рощи
мог в одночасье стать,
чтоб глаз ни днём, ни ночью
до смерти не смыкать,
ходить с утра до вечера
по царству своему
и не давать из встречных
пощады никому,
а ночью возле дуба
cвященного бродить
и озираться тупо,
и по кустам рубить,
вот день прошёл, и ладно,
глядишь, и ночь пройдёт,
а дальше не заглядывать,
понятно наперёд,
не умереть от старости,
не обмануть судьбу,
cвященный меч достанется
безумному рабу.


Так тесно и так безнадежно


Приснилось, идем над обрывом, один
споткнулся, упали и катимся к яме
вцепились друг в друга и в пропасть летим
и небо над нами сомкнулось краями
в глазах почернело и нечем дышать
от страсти последней сильнее разбиться
летим и объятий не можем разжать
скорей бы очнуться но снится и снится
все крепче сжимаем друг друга проснись
от сна моего оторвись на мгновенье
так тесно и так безнадежно сплелись
над бездною будто в объятьях спасенье

   
   


полнолуние

  

особенно это полночное ожидание
бесчувственное как мёртвый больничный час
когда ниоткуда словно дыра в сознании
куда выдувается всё неизвестно откуда в нас
вдуваемое сквозняком мироздания
бессмысленным как белый немигающий глаз
она появляется и стоит в обмирании
покуда бескровная до одури не упилась
 
не стой отравительницей подойди сестра
не видишь ты как ломает меня и бьёт
чудовищно-круглая вспухла в окне дыра
не пей мою душу склонилась ладонь кладёт
на судорогу безволия до утра
мне страшно душительница одному пройдёт



в том южном городе


я вспоминаю дом официальный
дверь за спиной в лицо застывший зной
в том южном городе провинциальном
забытом и разрушенном войной
в стране покинутой и чужедальней
дверь за спиной в лицо слепящий свет
когда на волю из неволи вышел
но для чего я через столько лет
с такой счастливой мелочностью вижу
стволы с окаменевшей чешуёй
подсолнечные пятна на асфальте
мгновение той осени чужой
оцепеневшее в летучем гвалте
и счастье оттого что я живу
дверь за спиною как во сне свободен
идти куда угодно наяву
из тьмы бредовой в тот слепящий полдень
но для чего мгновенье продлевать
когда забыты месяцы и годы
наверно счастье как ещё назвать
мгновение осознанной свободы

   


"Я гуляю по осеннему посёлку..."

                                       Яну Шраеру

Я гуляю по осеннему посёлку,
потому что меньше куришь на прогулке,
в закоулки захожу, опять на Волгу,
в набежавшую волну швырять окурки.

Только здесь не раздаётся эта песня,
что у нас зовётся песней в день зарплаты.
Тошновато отчего-то, сердцу тесно,
это, видимо, погода виновата,

что гуляя по осеннему посёлку,
где родился, как ни странно, я когда-то,
ничему не умиляюсь, ни вот столько,
ни берёзкам, ни родному с детства мату,

безыскусному, как местные красоты,
поселковые, но городского типа.
Выдь на Волгу... выхожу, гляжу на воды.
То ли старости предвестье, то ли гриппа.

На бревне сижу, плевать хотел на волны,
привязавшуюся фразу повторяю.
За одной волной другая пену, словно
после приступа падучей, утирает.

Я гуляю по родимому посёлку,
неприглядна ненаглядная сторонка,
на асфальте от бутылок битых стёкла,
вот и всё, что здесь блестяще, всё что звонко.

И наверно, чтоб себя так одиноко
я не чувствовал на этом сером свете,
то виденья выдувает на дорогу,
то уносит их к чертям собачьим ветер.

Дух мятежный, на сыром ветру качаясь,
на любом углу встречается. Возможно,
тот же самый...Что он воет? Откупаюсь
сигаретой сыроватой. Что так тошно

мне в посёлке грязноватом?.. То отпустит,
то как будто бы последнюю заначку
зажимает... Не испытываю грусти.
Сожалею, опустеет скоро пачка.

То ли бе́з толку хожу, то ли без то́лку,
то ли на́ воду гляжу, то ли на во́ду.
Выдь на Волгу, повторяю, выдь на Волгу!
И хотелось бы повыть, да неохота.

Негде взгляду задержаться до Услона
кроме плоских островков с песочком белым,
с тальником, уже не чересчур зелёным,
с молодым, на берег выброшенным телом,

нет, с бревном, от связки плотовой отставшим,
нет, с окурком, напоследок дошипевшим
о не страшном, пшик и нету, о пустяшном,
о, не стоит сокрушаться, неуспевшем...

"И забор..." - Уже ты здесь, мой демон местный,
"За аборт её бросает..." - Ах ты рожа!
Ну давай повоем вместе, жизнь чудесна!
"В набежавшую волну..." - Теперь похоже.
   


ангел-хранитель


мой ангел-хранитель 

чёртова растеряха
рассеянная бестолковая не отличает
зла от добра не знает страха
потерять то за что отвечает
глядя в зеркало сосредоточенно
не находит времени оглянуться
моя хранительница
навсегда утраченная
моя потерянная ангелица


Они убийственно серьезны


Молчавший долго, было не с кем
да и о чём тут говорить
разбуженный ударом резким
не смог душевной боли скрыть
и говорю своим убийцам
я вот о чём вас попрошу
не бейте бутсами по бейцам
я этого не выношу
они убийственно серьезны
и не настроены шутить
а я с шутливой укоризной
не стоит говорю спешить
вам на ответственной работе
наверно некогда о том
подумать что и вы пройдёте
как все другие а потом
когда душа уйдёт из тела
в нём растворённая как соль
в крови, не перейдёт предела
которого не знала боль
имеют уши и не слышат
и даже слушать не хотят
и жарко выхлопами дышат
и тяжко соплами сопят...


в соразмерности моря и одиночества


в соразмерности моря и одиночества околачиваясь
бродит туда-обратно вечерний дозор
волны подлизываются ласковые вкрадчивые
бормочут бессмысленный ускользающий вздор
женский лепет что-то пустое нежное
успокаивающее бездумное перед сном
море тёплое волнение безмятежное
все стирается откладывается на потом
начинается что-то ничего не заканчивается
бестолковое качается туда-сюда
разрушая гармонию огромное грузно закатывается
слишком быстро багровое чересчур навсегда

     


"Над столом кружатся осы..."


Над столом кружатся осы,
привлекаемые сливовым вареньем
и дымок от папиросы,
увлекаемый ленивым дуновеньем.

Облака неторопливо
проплывают в беспечальном этом мире,
пташка мелкая на сливе
потихонечку пощипывает лиру.

Миша курит, Маша вяжет
что-то розовое розовенькой дочке,
Лялечка вареньем мажет
маечку и абрикосовые щёчки.

Во саду ли, в огороде,
спички чиркают, пощёлкивают спицы,
ничего не происходит,
птичку слушает двухлетняя певица.

Полустёртые растенья
пририсованы для пущей благостыни,
и отчётливые тени
расползаются, как змеи, по картине.


Истерзала меня, извела. Романс


Разливала ты пену в кружки,
я на сцене гитару терзал,
и была ты моей подружкой,
это каждый в пивнушке знал.

Был я злой, как шакал, поджарый,
и хотя из себя неказист,
но бывало, бывая в ударе,
вызывал восхищённый свист.

Ты была здорова и красива,
как кобыла добрых кровей,
мне себя подносила и пива,
чтобы стал слегка подобрей.

Но рассеянно-одинокий,
только музыке всей душой
отдаваясь, я был жестокий,
непонятный тебе, чужой.

Для меня ты щипала брови,
перекрашивала перманент.
Я всё глуше гудел, басовей
перестраивал инструмент.

Не ценил я твоих усилий,
ни белёсых кудрей, ни бровей.
Ах, теперь ты ещё красивей,
и наверно, ещё здоровей.

Стерва-музыка нас разлучила,
истерзала меня, извела,
полбеды, если бы изменила,
заманила и не дала.

Отчего ж на хорошее чувство
не умеет ответить артист?
Нездоровая штука - искусство,
утверждаю, как специалист.

Ты была крановщицею в баре,
гитаристом-электриком я.
Эх, рвалась струна на гитаре,
золотая лилась струя.


Мышеловка


Я самая обыкновенная серая мышь,
очень обыкновенная и очень серая,
но и у меня есть своя дерзновенная мысль
и нечто такое, во что я верую,
впрочем, не будем об этом, давайте о чём-то другом,
вот, например, о моей маленькой серой плутовке,
как она этак бочком, бочком,
ну, почему я всё время думаю о мышеловке,
весь примитивный её механизм так понятен, весь
деревяшка одна, да рамка с пружинкой тугою,
нет, господа, здесь что-то другое, здесь
что-то другое, говорю вам, что-то другое,
и сыра этого мне, спасибо, не надо, сыт
мыслью своей немыслимою по горло,
но чувство странное и острое, как стыд,
и притягательное, нет,благодарю покорно,
да, механизм её гениален всей простотой,
кто бы только додуматься мог до такого решения,
значит, что-то есть сверх реальности той,
которая поддаётся непосредственному ощущению,
так вот, что меня так сильно притягивает, вот
что придает мне силы, принять испытание,
упорная мысль о том, что оттуда зовёт,
сладкая вера в высокое предначертание,
а сыр, ну что же, это неважно, это лишь
маленькая уступка несовершенной природе,
я ведь самая обыкновенная серая мышь,
не первая и не последняя в своем роде.


Тоска московская


Такая тоска просыпаться, такая тоска
глаза продирать и глядеть в потолок, привыкая
к тоскливому свету, не свалится ли с потолка
в тоскливых подтёках кусок штукатурки, такая


тоска одеваться и в поисках вялых носка
последние силы истратить, тоской истекая,
такая тоска, что достаточно и пустяка,
чтоб тупо напиться, скулящей тоске потакая,

да только придётся куда-то с такою тоской
тащиться, таращась на кисло-московские лица
по Красночукотской какой-то, по Новочудской,

по слякотно-тусклой, похмельно-угрюмой столице,
такой, что прогнать бы её, как виденье, рукой,
не видеть, забыть, с головою тоскою укрыться.


ты не в себе

     
детки советские тюльки томатные
в божьей черпалке волнуются мелко
где наши тусклые тютельки медные
ты не в себе моя бедная милка


петелька в петельку тля незаметная
пьёт из гляделок стеклянную жилку
вытри мой старенький капельку мутную
разве кому-нибудь маленьких жалко


выйдешь как водится на море зимнее
видишь какое до камушков падкое
что понимает оно средиземное


дура такая огромная жуткая
был бы я русский писатель с безумною
страстью писал бы 'роман с идиоткою'