Валентин Литвинов


Речь вовсе не о чашечке коленной

Вчера, наткнувшись чашечкой коленной

На самобытный уголок Вселенной,

Я ощутил, что в нашей жизни тленной

Не все подвластно быстрому уму.

И часто ТАМ сокровище зарыто,

Где бабкино разбитое корыто

Скрывает явный след метеорита

И галеона ветхую корму.


В`еликобритания

Вся Британия села на в`елики
Почтальоны, врачи, короли
Безучастно не пялятся в телики –
Жмут педали, держась за рули.

Даже видный министр юстиции
Едет на двухколесном коне.
А принцесса – плевать на традиции –
Экономит валюту казне.

Вся Британия, пользуясь в`еликом,
О великом забыла слегка.
И не смогом разит – можжевельником…
И поэтому так велика!
 


Кусочек суши

На асфальте валялся кусочек суши,

Как в сухом океане забытый остров:

Горстка клейкого риса с морской капустой

Прижимала к асфальту брюшко форели.

И на этом участке белесой суши,

Словно птица рухх небольшого роста,

Воробей громоздился тысячеустый.

И глазёнки его без огня горели.


Дед его был бы рад и засохшей корке.

А ему, стервецу, подавай икорки!


Короткое замыкание

Электрик, пьяный в вольтову дугу,

Похож на молодого камикадзе:

Гуляет ветер в буйной головёшке,

Сплетаются извилины в мозгу.

И, как грузинский махараджа Махарадзе,

На рынке продающий курагу,

Лопочет только: Ёкнуло-то, ёшки!

И больше не бормочет ни гу-гу.


Смешение языков

Шумеро всё под вавилонской башней.
Шуршал во рту аккадский алфавит,
Пригодный для обрядов и для шашней:
Им пользовался каждый индивид.


А башня все росла, и с каждым мигом
В ней прибавлялось росту на кирпич.
Ещё чуть-чуть, и кончится блицкригом
Стремление заветного достичь.


Но что-то воспрепятствовало стройке:
Нахмурился обветренный прораб.
Хлебнул глоток неведомой настойки
И заорал, как истинный сатрап:


Доколе вы, проклятые ленивцы
И столь непроходимые глупцы,
Укладывать решили вкруг бойницы
Ещё необожжённые сырцы!?


Но бедные работники молчали,
Не понимая чувственную речь,
Исполненную гнева и печали.
И только буйны головы оплечь


Склонились под неистовым напором,
Иноязычьем ставших, бранных слов.
И, наконец, разноязыким хором
Пустились в крик погонщики ослов.


И ни один не понимал другого:
Все думали на разных языках...
Так пошутил, наверно, Иегова.
Так отыгрался он на чудаках,


Задумавших до неба дотянуться,
Построив башню выше облаков.
А башня, впрочем, выглядела куце
На фоне бесконечных сквозняков.


Не повезло шумерам и этрускам -
Повымерли, забылись языки.
Но, слава богу, я пишу на русском.
А не на глине странные значки.


Поэзия - игра

Известно, что поэзия - игра.

А месяц - зауряднейшее бра,

Что освещает город на картинке.

Но почему от эдакой игры

Душа порой летит в тартарары,

А в обнаженном сердце тают льдинки?


Siergiej Rachmaninow

Byłeś na pewno Ty Rosjaninem

Sławnym lecz innym.

W Twojej Muzyce są honor wikinga

I piękno flaminga.


Od ziemi przodków odcięła Cię klinga

Cieśniny Beringa.

I jak wikinga kiedyś spotkała

Ciebie Walhalla.


Навеяно стихотворением Константина Еремеева: http://poezia.ru/works/127620


Антоний Слонимский. Звёзды

Тишь горит на просторе,
Море стало темнее,
Звёзды всё искрянее
Отражаются в море.
Осмелев от молчанья,
Распаленные тишью,
Чуть дрожат они свыше,
По-над водным зияньем.

Но они измельчали,
Побледнев, может статься,
От стыда и печали
На дно моря ложатся.

Gwiazdy

Cisza płonie w przestworzu,
Morze coraz ciemniejsze,
Gwiazdki, nawet najmniejsze,
Odbijają się w morzu.
Ośmielone milczeniem,
Rozpalone tą ciszą,
Drżą leciutko i wiszą
Ponad wody złocieniem.

Ale są tak malutkie,
Wyglądają tak blado,
że ze wstydu i smutku

Na dno morza się kładą.


Яромир Ногавица. Мышь в конце лета

Все уже спят лишь мы бодрствуем сдуру
Двое нас время ночное
Я занимаюсь литературой
Она наблюдает за мною
Я занимаюсь литературой
Она наблюдает за мною

Серая мышь прибежавшая с поля
Лету конец начинается жатва
Только представь как мучительно больно
Если косой кто-то жахнет
Только представь как мучительно больно
Если косой кто-то жахнет

Все ж не считаю что мышка в обиде
Тут ей ночлег не накладен
Утром проснётся она в лучшем виде
Вечером снова с ней сядем
Утром проснётся она в лучшем виде
Вечером снова здесь сядем

Будем до ночи царапать сонеты
Зубками мышь я пером вдохновенным
Вовсе не важно во что мы одеты
Важно как мир этот ценим
Вовсе не важно во что мы одеты
Важно как мир этот ценим

Лету конец и действительно жаль мне
Что ходят в поле бандиты
Вредные нет ли поди рассуди ты
А я мышке кров предоставлю
Вредные нет ли поди рассуди ты
А я мышке кров предоставлю

Myš na konci léta

Všichni už spí jenom my dva jsme vzhůru
poslední dva v celém domě
já dělám na papír literaturu
a ona kouká se po mně
já dělám na papír literaturu
a ona kouká se po mně

Šedivá myš zřejmě odněkud z polí
je konec léta a začátek sklizně
jenom si nemysli ono to bolí
když někdo kosou tě řízne
jenom si nemysli ono to bolí
když někdo kosou tě řízne

Však já si nemyslím kámoško v bídě
klidně tu přenocuj nějak se vejdem
ráno se vzbudíš dřív než někdo přijde
a večer se zase sejdem
ráno se vzbudíš dřív než někdo přijde
a večer se zase sejdem

Budeme společně do noci škrábat
ty svými zoubky já perem
nevadí že máme jinačí kabát
hlavní je jak ten svět berem
nevadí že máme jinačí kabát
hlavní je jak ten svět berem

Je konec léta a mně přišlo líto
že chodí po polích vrazi
škodíš-li neškodíš kdo rozsoudí to
a tak ti nabízím azyl
škodíš-li neškodíš kdo rozsoudí to
a tak ti nabízím azyl


Йонаш Кофта. Любите стариканов

Любите стариканов
Вам - девушкам неглупым
Запишется в приданом
Добрый поступок

Любите стариканов
Без жалоб и обид
Тогда банальность планов
Вам не грозит

Пах бы лавандой
Старикан
Но для кого
Не знает сам

Любите стариканов
Вот способ гибкий
Себя почуять дамой
Судьбы улыбкой

Jonasz Kofta

Kochajcie starszych panów
Madre dziewczyny
Będzie wam zapisany
Dobry uczynek

Kochajcie starszych panów
Bez wielkich ansów
Nie grozi wtedy banał
I brak dystansu

Pachnieć lawendą
Starszy pan
Nie ma dla kogo
Gdy jest sam

Kochajcie starszych panów
To dobry sposób
Żeby się poczuć damą
Uśmiechem losu


Яромир Ногавица. Сараево

В галицийском поле веет ветер злой
Все что мы имели унесло водой
Как стрижи на воле быстрые весьма
Над землёй летим мы - два синеньких письма

Что-то шепчет пламя - послушай его
Хоть пора ложиться спать
За холмом укрылось Сараево
И поутру там будут нас венчать

Нас в костеле фарар* свяжет на века
Венчик тамариска унесёт река
А вода печали обратит в труху
Мы внизу с тобою а небо наверху

Все не гаснет пламя и трещат дрова
Хоть пора ложиться спать
За холмом - предместье Сараева
И поутру там будут нас венчать

Я построю дом из белого кремня
Там полы дубовые будут у меня
Чтобы каждый знал как я тебя люблю
Я навеки стены в доме укреплю

Озорует пламя - потушим его
Ведь приходит время спать
За холмом укрылось Сараево
Там будут нас любимая венчать


* - фарар - католический приходской священник


Přes haličské pláně vane vítr zlý
to málo co jsme měli nám vody sebraly
jako tažní ptáci jako rorýsi
letíme nad zemí dva modré dopisy

Ještě hoří oheň a praská dřevo
ale už je čas jít spát
tamhle za kopcem je Sarajevo
tam budeme se zítra ráno brát

Farář v kostele nás sváže navěky
věnec tamaryšku pak hodí do řeky
voda popluje zpátky do moře
my dva tady dole a nebe nahoře

Ještě hoří oheň a praská dřevo
ale už je čas jít spát
tamhle za kopcem je Sarajevo
tam budeme se zítra ráno brát

Postavím ti dům z bílého kamení
dubovými prkny on bude roubený
aby každý věděl že jsem tě měl rád
postavím ho pevný navěky bude stát

Ještě hoří oheň a praská dřevo
ale už je čas jít spát
tamhle za kopcem je Sarajevo
tam zítra budeme se lásko brát


С подстрочным переводом и переводами других авторов можно ознакомиться здесь: http://www.krivosheev.ru/1-HTML/Svejkovina/Nohavica/Sarajevo.html

Авторское исполнение: https://www.youtube.com/watch?v=3N1Ko8SDZlc


Папирус папирос

Папирус папирос, завитый тонкой трубкой,
Дымком рисует вязь арабского письма.
Как бравый рулевой, заведующий рубкой,
Я вглядываюсь вдаль, задумчивый весьма.

Судьба дарует нам уступку за уступкой
Покуда не сведёт кого-нибудь с ума.
И голова звенит плечистой канталупкой,
В которой накопилось порядочно

Папирус папирос, похрустывая робко
В тисках слегка неловких, но вдохновенных рук,
Взмывает к облакам, как серая воробка,
Мечтающая стать гигантской птицей рухх.


Яромир Ногавица. Звезда

Нашёл вчера звезду я
Пятиконечно ала
С плеча она слетела
Или со лба упала

Слетела у кого-то
А он того и не заметил
Бывает так с любовью
Да и со всем на свете

Взглянул я в космос на восходе
Увидел дырку в небосводе
Вот так наказывает Бог
Того кто небо тронуть смог

По небу плыли тучи
Я вдруг припомнил деда
И понял - все дороги
Ведут до края света

В карман звезду я сунул
Но так мне грустно стало
Что красота из сердца
Куда-то запропала

Взглянул я в космос на восходе
Увидел дырку в небосводе
Вот так наказывает Бог
Того, кто небо тронуть смог

Зачем же вы мне лгали
Космические воры
Обшарпанное небо

Валялось под забором

Нашёл вчера звезду я
В канаве у каштана
Хотел вернуть на небо
Жаль небо не достану

Гляжу я в космос на восходе
И вижу дырку в небосводе
Вот так наказывает Бог
Того кто небо тронуть смог

Нашёл вчера звезду я
Звезда угасла

Našel jsem včera hvězdu
pět rudých cípů měla
někomu zřejmě spadla
z ramene nebo z čela

Někomu prostě slítla
a on si toho ani nevšim
tak je to s každou láskou
tak je to prostě se vším

Vzhlídl jsem do vesmíru
a viděl na obloze díru
boží trest pro tebe
kdo pyšně saháš na nebe!

Oblohou táhla mračna
já vzpomněl na tebe dědo
zda vskutku všechny cesty
tím správným směrem vedou

Do kapsy dal jsem tu hvězdu
a pak mi velmi smutno bylo
že se to krásné něco
ve mně tak pokazilo

Vzhlídl jsem do vesmíru
a viděl na obloze díru
boží trest pro tebe
kdo pyšně saháš na nebe!

Proč jste mi do očí lhali
kosmičtí loupežníci
nebe je potrhané
válí se po ulici

Našel jsem včera hvězdu
ležela v mazlavém bahnu
na nebe bych ji vrátil
k nebi však nedosáhnu

Tak vzhlížím do vesmíru
a vidím na obloze díru
boží trest pro tebe
kdo pyšně saháš na nebe!

Našel jsem včera hvězdu
vyhaslou hvězdu

https://www.youtube.com/watch?v=O6_pvk4Ueqk


Устами младенца

Собрался зять на вернисаж -

Какой портрет, какой пейзаж...

И мне звонит без проволочки.

Мол, мама, трудно нам без вас.

И вы, мол, профиль и анфас

Уже забыли нашей дочки.


И сев в трамвайчик-костотряс,

Я прилетела сей же час

К моей единственной малышке.

Мы с ней гуляли во дворе,

Потом играли на ковре,

Варили суп, читали книжки.


Она сыта и весела.

Но, вдруг, она произнесла:

Бабуля, ба, молись и кайся.

Я не поверила ушам.

Ну,как такое! Малышам!..

Кругом плагины и девайсы.


Но повторяет вновь и вновь,

Как про последнюю любовь,

И вторит грозно, как судьба:

Бабуля, ба! Бабуля, ба!

Молись и кайся! 

Молись и кайся!


Чуть не хватил меня инфаркт.

А внучка, словно Бонапарт,

Меня совсем вогнала в ступор.

Я потихоньку начала,

Нащупав взглядом купола,

Грехи раскладывать по группам.


Но, наконец, звенит звонок:

Вернулись дочь и зять. Сынок!

Шепчу им про "молись и кайся".

Они смеются, что с них взять...

И отвечает тихо зять:

Она просила показать

Мультфильм 

"Малыш и Карлсон".


Йонаш Кофта. Речь о мышлении

Немало в современном мире

Есть глупостей в искусстве, в прессе

Их избежать нетрудно - шире

Подумать если.

Я думал долго и без лени

На лбу прибавилось борозд

Что нам препятствует в мышленьи?

Пожалуй, мозг


Jonasz Kofta

Rzecz o myśleniu
Jest w naszym małym codziennym świecie
Bzdur wiele w prasie, sztuce, przemyśle
Można by tego uniknąć przecież
Wystarczy tylko chwilę pomyśleć
Długo myślałem w skupieniu
Na czole mi przybyło bruzd
Co nam przeszkadza w myśleniu?
Chyba najbardziej mózg


Кипа рисовой бумаги

Кипа рисовой бумаги разметалась на столе.

Кипарисовой баклаге одиноко в зыбкой мгле.


И Парисовой отваге не хватает два глотка

Кипарисовой малаги да гречишного медка.


И Парис открыв баклагу, цедит снадобье её.

Переносит на бумагу нестроение своё.


Йонаш Кофта. Остров

Когда в толпе, шумах и сварах
Нас сдавит перенаселенность
То станет дорогим товаром
Уединённость
В безлюдность острова вплывём
И в солнечной тиши растаем
Но если здесь мы заживём
То остров станет обитаем
Прибудет с нами на мысок
Труд, страх, событий эстафета

Как чудно бриз сметал песок
Там, где нас нету

Wyspa

Kiedy się szumem, tłumem, gwarem
Ludzkie skupiska ustokrotnią
Najdroższym na świecie towarem
Będzie samotność
Tęsknotą ciszy uciekamy
W bezludność wyspy, słonce południa
Lecz kiedy na niej zamieszkamy
Wyspa przestanie być bezludna
Przybędzie z nami trud i strach
Niewola dat, historii schemat

Jak pięknie wiatr układa piach
Tam gdzie nas nie ma


Кто с детства был

Кто с детства был стеснителен и скромен -

Пребудет до конца

В тиши лачуг, как в роскоши хоромин

Петродворца.


Кто яствами не набивал оскомин,

Чаёк пил с утреца,

И не был тароват и скопидомен,

и не набил ларца,


Того в объятья примет мир огромен.

И дел Творца -

От белых облаков и до соломин,

От ручейков и до скалистых домен,

В нем - без конца.


Трубочист

Однажды вылез на чердак

Веселый трубочист.

И, сняв свой черный лапсердак,

Стал строен и плечист.


На чердаке был кавардак -

Чердак тот был нечист.

Но трубочист - такой чудак!

И взгляд его лучист, -


Бесплатно вычистил чердак,

А про трубу забыл.

И звали все его - дурак! -

За жар его и пыл,


Но трубочист был не дурак.

В тональности C-dur

Сыграл он полечку трик-трак

Без всяких партитур,


И с той поры наш трубочист

Не чистил больше труб.

Он поэтичен и речист,

И всем в округе люб.


Не избежало корректур

И имя чудака:

Был трубочист - стал трубадур.


И вы, наверняка,

Встречали паренька.


Антоний Слонимский. Ночь над книгой

Ночь шептала любовные тайны, секреты,

Для едва трепетавшей в объятьях Ромео,

Первый свой поцелуй получившей несмело,

Лишь тринадцати вёсен достигшей Джульетты.

 

Ночь свой черный, звездистый шатер растянула

Над веронской девчонкой, что поэтом воспета…

Темноты не пятнала заутра планета,

Когда в царских объятьях Суламифь утонула. 

 

Ночью – время любви и сверканья рапиры.

В арагонских садах аромат этой ночи!

Где к ногам дон Жуана упала Эльвира,

 

Слезы сладкой любви застилали ей очи.

Лампа гаснет… Я том закрываю Шекспира…

Ночь пуста, одинока. Она всё короче.

 

 

Noc nad książką

 

Noc miłosne do uszu szeptała sekreta,

 Kiedy drżąca, wzruszona z pięknych ust Romea

 Pierwsze pocałowanie swe miłosne wzięła

 Ledwie trzynaście wiosen licząca Julietta.

 

 Noc swe czarne, gwieździste namioty rozpięła,

 Gdy z werońskiej dzieweczki wykwitła kobieta…

 Nie plamiła ciemności zaranna planeta,

 Gdy w ramionach królewskich Sulamit tonęła.

 

 Noc jest porą miłości i błysku rapiera.

 O nocy, w aragońskich ogrodach pachnąca!…

 Gdy do nóg don Juana upadła Elwira,

 

 We łzach słodkiej miłości i żalu tonąca.

 Już lampa gaśnie… Książkę zamykam Szekspira..

 O nocy… nocy pusta, samotnie płynąca.

 



Антоний Слонимский. Кредо

Подл тот, кто смолоду идет на компромисс,

Кто норовит кошель набить и чрево…

Кто не мечтает, как ламанчский кабальеро,

Достать до солнца пикою «на бис».

 

Презренья стОит тот, кто быстро скис,

Кто искр мечом своим не высек смело,

Кем и в порыве осторожность овладела,

Кто не летал орлом – ступал, как лис.

 

Юнец, всегда готов будь к поединку,

Как викинг в лодке, не давай слабинку,

И смелым взором проникай в чащобы,

 

Покуда старость не подступит, чтобы

Сменить на крыльях, сломанных хворобой,

Покров орлиный перьями фламинго.

 

 

 

Credo

 

Łotrem jest, kto w młodości znosi kompromisy,

Kogo nęci brzuch pełny lub wypchana kiesa…

Łotrem jest, kto nie marzy, jak ten z Cervantesa,

Aby słońca dosięgnąć złotym ostrzem spisy.

 

Godzien wzgardy, kto jeno pełnej szuka misy

I kto iskier mieczami śmiałości nie krzesa,

Kogo wstrzyma w zapędzie ostrożności kresa,

Kto nie lata jak orły – lecz stąpa jak lisy.

 

Młodość winna być nagła i ostra jak klinga.

Fale życia pruć chyżo jak łódka wikinga,

Śmiałym okiem w najdziksze przenikać ostępy,

 

Nim przezornej starości wiek nadejdzie tępy,

Zanim los, orle skrzydła łamiący na strzępy,

Nie zmieni piór skrzydlatych na pióra flaminga.

 



Ахиллес и черепаха

Парадокс Зенона


Быстроногий Ахилл не способен догнать черепаху,

Если будет она хоть на десять шагов впереди.


Потому что, когда он скончается, - мир его праху -

Черепаха еще двести лет продолжает ползти.



Пята Ахилла и Тортилла


И все же не догнать усталому Ахиллу

Обычную Тортиллу из рода черепах.

Ему сегодня вновь не очень подфартило,

И эдакий ловчила продулся в пух и прах.


Ведь говорили все везучему Ахиллу:

Надень же ты бахилы, ведь случай непростой!

Ты б выиграл нехило у старенькой Тортиллы,

Когда б не напоролся ахилловой пятой.


Мы с мамой познакомиться смогли

Мы с мамой познакомиться смогли

Лишь через девять месяцев общенья.

И не было дотоле на земли

Полней и неизбывней ощущенья.


И может быть однажды средь зимы

Мы снова повстречаемся - навеки.

Когда уйдя из этой кутерьмы,

Я растворюсь в холодном звёздном млеке.


Ацтеки в быту и в аптеке

Когда продувные ацтеки

Построили Теночтитлан,

Не знали они ипотеки,

Был прост и нагляден их план:


Построим жильё и аптеки,

Дворцы, пирамиды и храм,

Больницы и библиотеки - 

Хвала мексиканским горам!


В них камня - на все глиптотеки

Планеты. И даже с лихвой!

Завидовать будут тольтеки

Тому, что пребудем вовеки

Со славою мы мировой.


Но вот, продувные испанцы

Ацтекский расстроили план:

К нулю их приблизили шансы,

Порушили Теночтитлан.


А нынче хмельные ацтеки

Текилу пьют всесто пульке.

И Библия в библиотеке -

На чуждом для них языке.


Москвичам, не желающим переселяться

Дорогие друзья! Вы становитесь невыездными.

Словно бред коммунизма опять повернул на восток.

Только движим теперь он людьми совершенно иными.

И поступки его в Зазеркалье имеют исток.


Злой старик, кошельком ото всех прикрывая истому,

И творя на земле свой донельзя неправедный суд,

Порешил: если вы, бедолаги, уйдете из дому,

Значит дом ваш пустой дураки в одночасье снесут.


И теперь до конца не увидеть вам новые лица,

Ни Китайскую Стену, ни Рим, ни Великий Каньон.

Это все потому, что не может родная столица

Прокормить управленцев голодных своих батальон.


PS Остается, пожалуй, одно - молча переселиться

Из столицы родной  навсегда в неродной Авиньон.


Этот не сонет написан после прочтения новой публикации Александра Закуренко http://mayday.rocks/?p=32476 

в поддержку тех немногочисленных ВЛАДЕЛЬЦЕВ КВАРТИР, не желающих

расставаться со своей  собственностью.



Казимеж Пшерва - Тетмайер. Фрагментик

Я верю, тот был свято прав, 

Кто сжег Джордано Бруно -

Ведь столько сотен лет подряд

Над Римом есть свет лунный...


Смотрюсь я с жаром в ту луну,

Весь мир в душе лелея,

И представляю всякий раз

Темницу Галилея...


И в восхищеньи таю я,

Как в винограднике шампанском,

Пока вдали мелькает тень,

Тень инквизиции испанской...


Wierzę, że rację najświętszą miał,
kto spalił Giordana Bruna - -
ach! dotąd jeszcze nad Rzymem się
świeci jaskrawa łuna...

Z zachwytem patrzę się w łunę tę,
a rośnie we mnie dusza,
ilekroć na myśl przychodzi mi
więzienie Galileusza...

I w zachwyceniu roztapiam się,
jakby w winnicy szampańskiej,
ilekroć razy mignie mi cień,
cień inkwizycji hiszpańskiej...


Городской романс

Разверзается небо хлябями.

А мы, сбежавшие с астрономии,

Вместо зонтиков астролябиями

Прикрываем физиономии.


И, оставив щиты портфельные

На пороге случайной комнаты,

Выпиваем вино портвейное,

Переходим потом с Васьком "на ты".


А когда у нас сигареты кончатся,

И деньжат уже ни копеечки,

Выручает нас та вагонщица,

Что весь день сидит на скамеечке.


Вспоминает жизнь станционную.

Незамужняя, синеокая.

Книжку мнёт в руках пенсионную.

Да ворчит порой, сильно окая.


Яцек Качмарский. Ноев ковчег II

Куда не глянь, кругом спадают воды,
Дно скользкое повсюду обнаружа.
В руинах водоросли висят длиннобороды,
Стих птичий щебет, рыбы мрут по лужам.

На горный пик в ковчеге обветшалом
Нас вынесло, мы в шоке все паскудном.
После борьбы со штормом, вихрем, шквалом
Смешны мы, похваляясь нашим судном.

Обрыдли лица, речи всё избитей,
Но все войдут в историю молвами.
Ведь собственную версию событий
Не раз уж каждый обыграл словами.

Глядим мы друг на друга с подозреньем,
И мир открытый нами исчезает.
Полны мы гневом, не благодареньем.
Из уст голодных Бог слюной стекает.

Пора идти; эпоха багрянеет,
В которой каждый хочет кормчим зваться.
А мы кончаем нашу одиссею,
Чтоб на камнях неловко оскользаться.

Отпущенным на волю хищным парам
Вновь невтерпёж добычу рвать в погоне.
А мы идём жить снова в ритме старом,
Чтобы построить Башню в Вавилоне .



Arka Noego II


Jak okiem sięgnąć opadają wody
Dno obrzydliwie śliskie się wynurza
W ruinach grodów alg się chwieją brody
Bez ptasia cisza, rybia śmierć w kałużach.

Na szczycie góry w Arce skamieniałej
Stoimy w szoku przesiąknięci wstrętem
Po długiej walce z burzą, wichrem, szkwałem
Śmieszni jesteśmy pyszniąc się okrętem.

A przecież mamy dosyć swoich twarzy
Co do historii przejdą tak czy owak
Każdy z nas własną wersję ma wydarzeń
I nie raz w myślach już ją ubrał w słowa.

Patrzymy więc na siebie podejrzliwie
I odzyskany świat nam znika z oczu
Gniew nas ożywia w miejsce pięknych zdziwień
Bóg z ust zgłodniałych śliną nam się toczy.

Cóż, pora iść; epoka nowa dnieje
W której się każdy z nas sternikiem mieni.
Kończymy naszą sławną odyseje
By się niezgrabnie ślizgać wśród kamieni.

W świat wypuszczone drapieżników pary
Już węszą pierwszy łup - istnienia słabe.
Idziemy żyć od nowa w rytmie starym
Żeby zbudować naszą Wieżę Babel.


Каноэ усатого Ноя

Приземистость примул полесских,

Деревьев надменность и рост,

И травных полян арабески,

И лунный над ними форпост,


Все это, до боли родное,

Вместилось с притихшим зверьём

В каноэ усатого Ноя

И кануло за окоём.


А вместо, до самого края

Пока еще плоской земли,

Раскинулись воды. И рая

Искатели здесь не нашли.


Но где-то в бескрайней пучине,

Из мелких частиц вещества,

Под музыку мэтра Пуччини

Рождались уже острова.


И первым из вод показался

Взыскующим новой земли, 

Сидящим в лодчонке из бальсы,

Не порт, где торчат корабли,


А слой желтоватого лёсса,

Пропитанный влагой субстрат,

Который потом назовётся

Священной горой Арарат.


Юлиан Тувим. Момент

За окошком лавчонки был серебряный гробик.

А снаружи девчушка молча морщила лобик.


Засмотрелась в окошко, в тишину гробовую,

В свой тускнеющий отблеск, в жизнь свою неживую.


И не глядя глядела, и не зная познала,

И на помощь звала, по морям уплывала.


С оригиналом можно ознакомиться на странице Льва Бондаревского:

http://poezia.ru/works/127431


Любовный треугольник

Заволочёт усталый звездочёт

В свои силки звезду очередную,

И объявив жене: Переучет!

Сквозь щель едва заметную дверную,


В своей обсерватории опять

Закроется на пару со звездою.

И будет беспардонно соблазнять,

И пудрить ей мозги белибердою.


А поутру к обиженной жене

От счастья пьяный - шасть в опочивальню.

И вновь раскроет в гулкой тишине

Не душу перед ней, а готовальню.


Сказка о пандах и мудром Пандито

Пандемия среди китайских панд

Со скоростью хлыста распространилась.

У бедных панд - не воспаленье гланд,

А спячка и весенняя унылость.


Им срочно нужен доктор Айболит,

Чтоб от хандры весенней излечиться.

Но строг большой профессорский синклит:

Больная панда - это не волчица.


Ей Айболит не в силах помешать

Грустить и напоследок отсыпаться.

В лесах китайских снова тишь да гладь,

Как в недрах флорентийского палаццо.


Но если досточтимый Айболит

Излечит панд Великого Китая

И, наконец-то, их развеселит,

То нас сметет тех панд сметливых стая.


И тут уж не поможет нам ничто.

Ни власть врача, ни знанья эрудита.

И тешит нас надежда лишь на то, 

Что всех спасет какой-нибудь Пандито*.


* - Пандито - почетный титул главы буддистов России.  

Самый известный из них - Пандито Хамбо Лама Даши-Доржо 

Итигэлов, нетленное тело которого хранится в Иволгинском дацане 

неподалеку от города Улан-Удэ.


Монгольский монгольфьер

Над монгольской равниной парит монгольфьер,

Повидавший немало равнин.

Он мечтает однажды достичь Кордильер

Или даже крутых Апеннин.


И, не в самой уютной из многих гондол,

Зависающей над аймаком,

Пьет чаёк с молоком бородатый монгол

И плывет над землей с ветерком.


А под ним загорают овечьи стада

И коровы отаву жуют.

И любая собака безмерно горда,

Охраняя детишек у юрт.


Над монгольским простором летит монгольфьер,

Монголоидной формой скулы

Привлекая внимание тех тропосфер,

До которых взлетают орлы.



Навеяно стихотворением Александра Мельника 

"Над фламандской равниной плывет монгольфьер":

http://poezia.ru/works/124418



Хоббит

Хобби свое скопидомное пестовал хоббит:

Целый ларец, что оббит изнутри бархатистым подбоем,

Он наполнял драгоценными с виду камнями,

Чтобы на острове спрятять, который давно оббитаем.

Лоб разбивать за тарелку любимого супа

Он бы не стал. А каменьев отчасти гранёных

Хватит на лобио. Или на крепкое лобби

В нашем риксдаге, забывшем о собственном благе.

Даже останутся средства на лунные багги.

И на поездку туда, где поют туареги 

Солнечный рэгги.

Только все это, увы, не увидит наш хоббит -

Тролль его, прежде ограббив, наверно угроббит. 


Была весьма стыдлива Дульсинея

Была весьма стыдлива Дульсинея,
Отчаянно при виде дуль синея.
Но хитрый идальго,
Подсыпав ей талька,
Сумел обелить Дульсинею.

***


Почему в нашей славной отчизне
Так низка продолжительность жизни?
Очень лёгок ответ:
Каждый третий - поэт.
А у поэтов - короткие жизни


***


Когда славный рыцарь Айвенго

Кольчугу снял цвета маренго,

То вид его рёбер 

И весь кандибобер

Спугнул красных девиц шеренгу.


***


Однажды девица из Штирии

Кричала, что Ленина стырили.

Но, все-таки, млеем

Мы пред мавзолеем

Назло всем девицам из Штирии.


***


Литовский поэт Межелайтис
Промолвил: "Добра мне желайте-с."
А пылкий Чюрлёнис
Ответил: "Чур, Лёне-с!
Ему задолжал Межелайтис."



Время - лучший кондитер

Время - лучший кондитер.

Или, все-таки, врач?..

Воздух горький, как биттер.

Пыльно. Паника. Плач.

    Продырявлен, как свитер,

    Разворочен вагон.

    Тускло светит юпитер.

    Спит пустой перегон.

        Лишь усталый трансмиттер

        Не согласен с судьбой:

        Питер, Петенька, Питер!

        Мы - с тобой!


Яромир Ногавица. Жизнь

Жизнь - это минное поле

С розами в зарослях чертополоха

И то что учил ты в начальной школе

Потом пригождается плохо

 

Жизнь - это расстрельный взвод

Где один лишь стрелок с патроном

Только не забывай, что разумней всего

Уступить ему в деле оном

 

Жизнь - это нитей клубок

О как легко рвётся нить

В жизни три тысячи триста тридцать дорог

А тебе по одной семенить

 

Жизнь - это воздушный налёт

Здесь парней поджидает гриф

И пока тебя в придорожную пыль не швырнёт  

Радуйся что ещё жив

 

Život je minové pole

 kde roste bodláčí vedle růže

 to co tě učili v základní škole

 to ti tady nepomůže

 

Život je popravčí četa

 jenom jeden střelec náboj má

 vyhnout se tomu pravému je zákon světa

 je jediná věc rozumná

 

Život je vřeténko nití

 ó jak lehce trhá se nit

 tři tisíce tři sta třicet tři cest vede žitím

 a ty jen po jedné můžeš jít

 

Život je kobercový nálet

 chce to jenom chlapče získat gryf

 a až se budeš v prachu hlíny vedle cesty válet

 buď rád že jsi ještě živ



Для растворенья почечных камней

Для растворенья почечных камней

Нарежь в стакан подсолнечника корни.

Затем насыпь целебную нарезку

В сосуд стеклянный - банкой трёхлитровой

Любую тару можно заменить.

Водой кипящей, как исландский гейзер,

Залей до края банку с той нарезкой

И, потеплей укутав полотенцем,

Оставь её на кухне остывать.

Три раза в день ты пей по полстакана

Волшебного целебного отвара.

И через три недели иль четыре

Пройди ещё раз точное УЗИ.

Мой друг, ты очень сильно удивишься

И удивишь прожжённых эскулапов,

Тем, что в твоих измучившихся почках

Останется лишь каменная пыль.



На черный хлеб чернёную икру

На черный хлеб чернёную икру
Намазываю слоем на пол-пальца.
И тонко режу мясо кенгуру
Со страстью дикаря - неандертальца.

И несмотря на свой высокий ранг,
Хлебнув глоток настойки каланхоэ,
Осознаю, что гнев, как бумеранг,
Вернётся и притянет все плохое.

А потому забудем о дурном
Хотя бы на один бескрайний вечер.
Пускай судьба жужжит веретеном.
И тает между нами синий глетчер.




Яромир Ногавица. Комета

Увидев комету, что в небе искрилась,

Хотел я ей спеть, но она тихо скрылась.

Исчезла, как лань за кустом бересклета,

Оставив в глазах моих искры - монеты.

 

 

Монеты я спрятал под кряжистым дубом.

Она же вернется, жаль, мы тут не будем. 

Увы, не увидим созвездия эти.

А так мне хотелось спеть песню комете.

 

О водах, о травах, о лесе,

О смерти, которая все уравновесит.

О ласке, измене, о свете,

О людях, что жили на этой планете.

 

На звёздном вокзале бряцают вагоны.

Пан Кеплер небесные вывел законы.

Увидел в бинокль этот звездный разведчик

Секреты, которые давят на плечи.

 

Величие таинств природы - от века. 

Ведь лишь человек породит человека.

И корень с ветвями ствол древа связует.

Кровь наших надежд по вселенной кочует.

 

Увидел комету я в звёздном всполохе.

Она, как рельеф из минувшей эпохи.

Хотел я коснуться искусных извилин,

И понял, как мал человек и бессилен.

 

Как профиль Давида из мраморной глыбы,

Напрасно стоял я, комету ждал, ибо

Она прилетит, не отстав ни на йоту.

Нас больше не будет, но кто-то споёт ей.

 

О водах, о травах, о лесе,

О смерти, которая все уравновесит.

О страсти, измене, о свете.

Будет та песня о нас и комете.

 

 

 

 

 

KOMETA

 

Spatřil jsem kometu oblohou letěla

 chtěl jsem jí zazpívat ona mi zmizela

 zmizela jako laň u lesa v remízku

 v očích mi zbylo jen pár žlutých penízků

 

 Penízky ukryl jsem do hlíny pod dubem

 až příště přiletí my už tu nebudem

 my už tu nebudem ach pýcho marnivá

 spatřil jsem kometu chtěl jsem jí zazpívat

 

 O vodě o trávě o lese

 o smrti se kterou smířit nejde se

 o lásce o zradě o světě

 a o všech lidech co kdy žili na téhle planetě

 

 Na hvězdném nádraží cinkají vagóny

 pan Kepler rozepsal nebeské zákony

 hledal až nalezl v hvězdářských triedrech

 tajemství která teď neseme na bedrech

 

 Velká a odvěká tajemství přírody

 že jenom z člověka člověk se narodí

 že kořen s větvemi ve strom se spojuje

 krev našich nadějí vesmírem putuje

 

 Spatřil jsem kometu byla jak reliéf

 zpod rukou umělce který už nežije

 šplhal jsem do nebe chtěl jsem ji osahat

 marnost mě vysvlékla celého donaha

 

 Jak socha Davida z bílého mramoru

 stál jsem a hleděl jsem hleděl jsem nahoru

 až příště přiletí ach pýcho marnivá

 my už tu nebudem ale jiný jí zazpívá

 

 O vodě o trávě o lese

 o smrti se kterou smířit nejde se

 o lásce o zradě o světě

 bude to písnička o nás a kometě



Апокалипсис от Александра


Когда двенадцать черно-белых зебр

Потрутся об эбеновое древо

И полумесяца наполненное чрево

Прольёт на землю свет своих серебр.

 

Когда слоновий хобот в небеса

Перетрубит мелодию матчиша,

И стихнет артобстрел над Могадишо,

Тогда-то и начнутся чудеса.

 

Как самый пресловутый инженер,

Приступит к измерениям архангел,

Взяв в руки свой светодиодный штангель,

Готовя души к жизни высших сфер.

 

.

 



Яромир Ногавица. Африканчата

Живущих в Африке слонов

И маленьких зверят 

Бьет средь лиан и плаунов

Толпа африканчат.

У тех африканчан

С собою лишь колчан

И все они, угля чернее,

Кричат: сейчас вскочу

Верхом на саранчу

И тотчас же помчу

До Северной Гвинеи.

 

Девчата ищут там парней,

А парни те девчат.

Но если ехать к нам - верней

Найдёшь африканчат.

И едут, сев на пароходы,

Они по морю косяком.

А на колёсах - два-три года,

Но дольше ежели пешком.

 

А когда африканчата,

Черные как боты,

Народятся у девчат

Тех, что с Дольни Льготы,*

То тогда уж в самом деле

Волноваться поздно.

Главное чтоб не болели

Ведь у нас морозно.

 

* - Дольни Льгота - поселок недалеко от Остравы - родного 

города Яромира Ногавицы

 

AFRIČANČATA  

 

V Africe tam žijou sloni

 a podobná zvířata

 mezi stromy je tam honí

 Afričančata

 načančané Afričanče

 jako uhel černé je

 ráno skočí na saranče

 a jede do Guineje

 

 Děvčata tam honí kluky

 a kluci zase děvčata

 k nám to mají trochu z ruky

 Afričančata

 přes moře a přes potoky

 dva tisíce šest set mil

 na kole tak dva tři roky

 no a pěšky ještě dýl

 

 Průšvih je když Afričanče

 černé jak mé boty

 narodí se naší Anče

 od nás z Dolní Lhoty

 ale narodí či nenarodí

 vždyť je to vlastně putna

 hlavně že nám nemarodí

 a že mu u nás chutná



Ян Скацел. Надежда с буковыми крыльями

новому утру зажигаю свечки

незнакомому и не имеющему лица

как ангел в липовой спящий дощечке

и ждущий прикосновенья резца

 

ангел порою на нас серчает

ангел у каждого свой

а у надежды крылья из бука

и сердце из липы живой

 

 

Naděje s bukovými křídly


novému ránu rožnem svíci
je neznámé a nemá tváře
jak anděl v dřevu lípy spící
a čekající na řezbáře

 

někdy se anděl na nás hněvá
anděla máme každý svého
a naděje má z buku křídla
a srdce z dřeva lipového

 




Ян Скацел. Сонет о луне и человеке

В тот давний вечер я подозревал,

что жизнь – великая церковная ограда,

ограда полная сирени,

ходил я вдоль ржавеющей решетки,

 

был вечер, было тихо,

тьма в венах голубела

и некая старушка гнала заблудшего гуся,

а может то был лебедь,

 

возможно полнолуние, иль плод

запретный с дерева познанья,

я слышал пенье

 

одолев забор, теперь я знаю,

из каких лучистых далей,

моя луна,

донеслось к Тебе: Се человек!

 

Sonet na lunu a člověka

 

Toho dávného večera jsem se domníval,

že život je veliká kostelní zahrada,

zahrada plná šeříků,

chodil jsem kolem zrezivělé mříže,

 

bylo ticho, byl večer,

tma v žilách modrala

a stará žena hnala zatoulanou husu,

možná to byla labuť,

 

snad bílý úplněk, snad jablko

ze zakázaného stromu poznání,

slyšel jsem zpěv

 

a přelezl jsem plot, a proto dnes vím,

jakými zářivými dálkami,

má luno,

dolehlo k Tobě: Ejhle člověk !

 

Jan SKÁCEL

 



Ян Скацел. Второе стихотворение о Луне и человеке

Не тревожься
стряхни эту малую грусть с колен
все ж не дети мы
Эх, моя нежная,
мне б уснуть под бузиной
чтоб взяло меня в плен
детство мое безмятежное

Не бойся
и сбрось эту малую грусть с колен
поскольку давно уж мы муж и жена.
Мы - ночь и день и в нашей ночи
падает срезанной розой луна

Не страшись, что под боком твоим буду я засыпать
под хмельной бузиной провалюсь словно в омут
чтоб вернулся ко мне
день детства озорного
чтобы с розой в руке
предаваясь мечтам
я шагал и меня
повстречала ты снова

Не пугайся раздавшегося вдалеке
людского приказа, жеста Бетховена,
по которому вояки прижмут свои скрипки к щеке
а с неба спикирует роза диковинна

С неба падает дождь он ясен и чист
на людские сердца закопчённые малость
ты по детству печаль разгони расточи
я твой муж ты жена мне
всё так как мечталось

Jan Skácel. Druhá báseň na Lunu a člověka 

 

Neboj se

a shrň ten malý smutek s klína

že nejsme děti

A přece, moje něho

pod černým bezem chtěl bych usínat,

až by mne zachytil

jeden den z dětství mého.

 

Neboj se

a shrň ten malý smutek s klína

že jsme už dávno muž a žena.

Jsme noc i den a naší nocí padá

luna jak růže utržená.

 

Neboj se, až po tvém boku budu usínat,

pod černým bezem propadat se zpátky,

aby mne zadržel

jeden den dětství mého,

abych se vrátil

a v ruce držel růži,

abys mne potkávala znova zasněného.

 

Neboj se, jsou takové prosté věci

na lidský rozkaz, gesto z Beethovena,

za kterých vojáci přiloží housle k líci

a z nebe padá růže potrefená.

 

A z nebe padá čistý, jasný déšť

 na lidská srdce trochu začouzená,

a ty se nermuť,

že už nejsme děti,

že já jsem muž a že ty jsi žena.

 



Ромео и Джульетта

-Сколько же можно меня виноватить, Юлька?
Скоро полста годков насчитает память.
Лучше пойди почтальона покарауль-ка,
Вишь, на дворе-то какая случилась заметь.

-Эх, дурачок, дурачок ты, мой старый Ромка.
Кто же тебе напишет? Шекспиров нету.
Деток мы не нажили - ни одного потомка,
Ни одного, представь-ка, на всю планету.

-Юлька, ну хватит уж придуряться! В твои-то годы!
Или уже окончательно позабыла?
Пусть у природы и нету плохой погоды -
Но ведь у почтаря полегла кобыла.

Кликнем его и с мороза напоим чаем
С липовым медом и целой вязанкой сушек.
Часто ль с тобою гостей-то мы привечаем?
Поговорим. И глядишь, отогреем душу.

-Ладно, пойду посмотрю. У родной калитки
Я, почитай, с войны-то и не стояла.
А ты не забудь, что чайник стоит на плитке.
И на постели поправил бы одеяло.


Bajkalska elegia

Patrz! W odległości ćwierci wiorsty stąd,

Od tej dzwonnicy starej i drewnianej,

Gdzie pośród dzwonków brzmi strumyka prąd,

Szałasy stały tam bezojczyźniane.

 

Postrzępił je zawzięcie zły kułtuk.

I niebo zaglądało przez pęknięcia.

I obcych serc niepokojący stuk

Niedbale strzegli zbrojni konwojenci.

 

Te serca rozsądkowi swemu wspak,

I wyróżniając wolność chybotliwą,

Zmuszały pięści ściskać się wśród plag,

Ku niebu kierowały myśl ruchliwą.

 

W niebiosach jedna z prowadzących gwiazd,

Jak w Narodzenie Pańskie tuż zawisła.

Wygnańców wabiąc do rodzinnych gniazd,

Gdzie wody pieszczotliwe toczy Wisła.

 

Lecz drogę zastąpiły – tajgi pas,

Bezchlebie oraz obca obojętność.

Obrócił się we wroga nawet czas.

Zrosiła ziemię karminowa mętność.



Поэты в музее

Вчера в музее БратскГЭСстроя

Прошла экскурсия. Поэты,

Лбом и руками прикасались

К еще неветхим экспонатам,

Чтоб пропитаться духом стройки,

Превосходящей по масштабам

Не только башни вавилонской

Строительство и воплощенье.


Пред нею даже Ниагара

Стоит дешёвою подделкой.

Поэты долго вдохновлялись

Чужими подвигами, коих

Своими нежными руками

Не в силах даже описать.

А Пушкин с гипсовым укором

Смотрел хмельным поэтам вслед.


Форточка

В легкой, цветами украшенной раме,
На белоснежной стене
Тайная форточка между мирами
Служит заботливо мне.

Через неё подают небожители
Свой утешительный знак:
Много, мол, здесь подходящих обителей
Тем, кто печален и наг.

И каждый день, даже не умирая,
Зрю сквозь отдушину ту
Близко и явственно светлый мир рая.
Чую небес теплоту.


Инопланетянам

Если в ваш звездолёт залетит стрекоза
На какой-нибудь из незнакомых планет,
Вслед за нею, прошу вас, не пучьте глаза -
Нет, она не из вашей галактики, нет.

Это чудо, зависшее над головой,
Или что у вас будет там вместо неё,
Не из клетки воссоздано из стволовой,
А, пока ещё, так начинает житьё:

На заре просыпается ласковый пруд.
Из воды, по осоке карабкаясь вверх,
Выползает личинка - сколь тяжек сей труд -
А над ней пролетает задумчивый стерх.

И она замирает на пару часов.
А потом, разрывая подсохший хитин,
Ускользает в пространство полей и лесов,
Василькового неба, жуков, паутин.

И на мир удивлённо таращит глаза,
Маневрируя лучше, чем ваш звездолёт.
Чудо нашей природы - сама стрекоза.
Жаль, не долго - до первых морозов - живёт.

И у нас мириады подобных чудес.
Вероятно, их создал какой-нибудь Бог.

Но...
Даже если то вы поработали здесь -
Результат все равно оказался не плох.


Соловей-разбойник

Ветродуй трепал луну круторогую
И сносил к востоку россыпи звёзд.
За батыевой следя за дорогою,*
Соловей-разбойник брёл вперехлёст.

Брёл дубравою злодей мимо Мурому,
Вёл конягу за собой в поводу.
Да нашептывал чего-то каурому.
И покусывал каурый узду.

Уходил поганец мятый погонею.
Словно заяц напоследок петлял.
Видно чуял он загривком агонию.
И лихое житие осмыслял.

Не надеялся спасти безнадейное.
Просто время на загладку тянул.**
И корил свое нутро чародейное,
Что любило лиходейский разгул.

Ветродуй сносил луну златорогую,
Истрепав ее примерно на треть.
Соловей же клял судьбину убогую
Да славян, что разучили свистеть.


* - батыева дорога - Млечный путь

** - на загладку - напоследок


Яцек Качмарский. Александр Ват

Перун усталый - взор Парсифаля
Белый, как степи казахской голь.
Осветил овал Святого Грааля
Чашу Крови Божьей - Мудрость и Боль

Каторги вечной жестоки уроки.
Выучень Мерлина - скиталец Жид
Баха играл ему месяц в дороге
Следом за ним шли тюремные вши

Шестнадцатилетний калмык - из марксистов
Гирлянды с ушей сбросил, как хлам
Сутки отмерил подвальный выстрел
И хлеб разделенный с врагом пополам.

Пред ним проходили смертей караваны
И тело пронзалось пулей любой
Соль времени сыпал в открытую рану
Апостол всех вер мира - Боль.

За калейдоскоп белых салонов
За роман с Гегелем в Belle Époque -
К востоку кнуты телячьих вагонов,
Под крестом из Хлеба топот ног.

Из черепа друга каплет наркотик
Славы, безумства, предательств и бед.
И еле касаясь, Истории дротик
Стирает за павшими всякий след.

Тела друзей - слой пыли под башмаками,
Где черви кормятся на убой.
И снится великий Сон о Камне
И от сна пробуждает реальная Боль.

Любовь и искусство - несытая пища.
Лишь Боль беспощадно сжимает в горсти.
Никто уж Святой Грааль не разыщет
И Башни Высокие не защитит.

Амбре мандариновых солнц Калифорний
Парижская ночь безмятежно искрит
Молчат мои мертвые все покорней,
Мое одеяло - надежнейший Щит.

Усталый Перун - взор Парсифаля
- Свет, что угас от двух белых пуль -
Глядит на овал Святого Грааля -
И Боль превращается в Мощь.

Глядит на овал Святого Грааля -
И в Мощь превращается Боль.


Песня в исполнении Яцека Качмарского: https://www.youtube.com/watch?v=cyO786KOPMg

Aleksander Wat


Zmęczony Piorun – wzrok Parsifala
Biały od żaru kazachskich pól
Oświetlił owal Świętego Graala
Krwi Boskiej Kielich – Mądrość i Ból.

Wiecznej się poddał wiedzy katordze
Uczeń Merlina – tułaczy Żyd.
I grał mu Bacha księżyc po drodze,
I szły z nim wierne więzienne wszy.

Szesnastoletni Kałmuk – Marksista
Girlandy z uszu rzucał na stół,
Doby odmierzał piwniczny wystrzał
I chleb łamany z prowokiem na pół.

I wszystkie śmierci były mu dane,
Ciało drążyła mu każda z kul –
Sól czasu sypał w otwartą ranę
Apostoł wszystkich wiar świata – Ból.

Za kalejdoskop białych salonów,
Za romans z Heglem w Belle époque –
Knuty bydlęcych na wschód wagonów,
Pod krzyżem z Chleba ciężki krok.

Z czaszek przyjaciół kapie narkotyk
Sławy, szaleństwa, strachu i zdrad
Przez mały okrągły Historii dotyk,
Który zaciera za sobą ślad.

Ciała przyjaciół – warstewka ziemi,
Pod którą mrowi się trupi ul.
I śni się wielki Sen o Kamieniu,
I zrywa ze snu prawdziwy Ból.

Miłość. Tak, Miłość. Sztuka. Tak, Sztuka,
Lecz Ból, co na pół przecina twarz.
Nikt już Świętego Graala nie szuka
I nikt nie broni Wyniosłych Baszt.

Woń cytrusowa słońc Kalifornii,
W drgających iskrach paryska noc.
Moi umarli milczą pokornie,
Na ziemi Tarcza moja – mój koc.

Zmęczony Piorun – wzrok Parsifala
– Światło gasnące z dwóch białych kul –
Ogląda owal Świętego Graala –
I Ból zamienia się w Moc.

Ogląda owal Świętego Graala –
I w Moc zamienia się Ból.

Jacek Kaczmarski
30.8.1985


Славянское единство

Не только римское латинство
Тому виной,
Что нет славянского единства
Днесь под луной.
Что от Москвы и до Окраин
Всяк славянин
Вновь выделяет, словно Каин,
Адреналин.
Вновь отрекается от братства
И кумовства.
Творит закон рукоприкладства
И плутовства.
Совсем не римское латинство
Виной сему.


А без славян и побратимства
Конец всему.



Pieśń o Hajawacie

Zielenieje gaj, a wata
Chmur bieleje, jak bawełna.
Modry jest karbunkuł nieba.
W moim czółnie jestem sam.
Jak ostrożny Hajawata
Wstecz wiosłuję koło Chełmna.
Mam w kieszeni pajdę chleba
I w kapciuchu tytoń mam.

Napcham fajkę pokojową
Trochę póżniej, teraz - nie trza.
Bo w zaroślach, czyli w trzcinie,
Gdzie mnie zawiódł dobry los,
Jak nalewkę muszkatową
Piję każdy łyk powietrza.
Lecz o szarej o godzinie
Tu wyzłocę mały stos.

Ten rozgoni strzępki zmierzchu
Niby księżycowa dróżka.
Gwiezdny deszcz, przynosząc świeżość
I derkacza głośny zew,
Cicho zgaśnie gdzieś na wierzchu...
Wreszcie zasnę obok brożka,
Pościeliwszy rdest i świerzop,
Pod opieką czujnych drzew.


Это польский вариант моего стихотворения "Песнь о Гайавате": http://www.poezia.ru/works/86409

Написан несколько позже варианта на русском языке . 

В 2015 году опубликован в антологии W trawach wiatr dni moje 

wygrywa издательства Polish American Poets Academy, Wallington, USA



Когда истекает медом

Когда истекает мёдом, цветущая вновь гречиха,

Слипается сот от сладких пчелиных поползновений,

А мир, просыпаясь утром, ждет Божьих благословений.

Доверчиво ждет и тихо.

Ажурная прорезь листьев льнёт к белым стенам костёла

Миряне спешат на службу, в трамвайных трясясь вагонах.

Раздвинув тугие шторы, о мальчиках-ветрогонах,

Отчаянных и весёлых,

Молитвы возносит к небу нестарый еще каноник.

А ночью он будет грезить о том, как в родимый Парчев*

На старости лет вернется из тех сибирских Салоник,**

Ютящихся на отшибе -

Кругобайкальском Транссибе.


* Парчев - родной город каноника

** Сибирские Салоники - так я назвал наш город по аналогии с Сибирскими Афинами - городом Томском, в котором он начинал свое сибирское служение


Зузанна Гинчанка. Non omnis moriar...

Non omnis moriar - вот мои цитадели,
Самобранок луга, распростёртая простынь,
Бастионы шкафов, драгоценных постелей,
Вот и светлые платья, что останутся после.
Не оставила здесь я наследников клику,
Пусть еврейские вещи длань твоя ищет бойче, 
Хоминова, львовянка, жёнка ловкая шпика,
Удалая доносчица, матерь фольксдойча.
Пусть тебе и твоим они служат исправно.
Мои близкие - вы для меня не чужие.
Помню вас я, вы тоже, когда шли жандармы,
Не забыли меня. Обо мне доложили.
Пусть друзья мои сдвинут полновесные кубки
За мое погребенье и шальное богатство:
Канделябры, килимы, салфетки и ступки -
Пусть всю ночь пьют, но только лишь звезды погаснут,
Пусть поищут сокровища, камни, банкноты
В одеялах, матрасах, коврах и диванах.
Ох, как будет гореть в их руках та работа,
Клубы конского волоса и трав духмяных,
Облака потрошённых перин и подушек
Поприлипнут к рукам, в крылья их превращая;
Это кровь моя с паклею склеит подпушек,
Окрыленных их выдаст за ангелов рая.

Non omnis moriar - весь я не умру
В оригинальном тексте имеются вкрапления из стихотворения классика польской поэзии Юлиуша Словацкого "Мое завещание"


Non omnis moriar – moje dumne włości,
Łąki moich obrusów, twierdze szaf niezłomnych,  
Prześcieradła rozległe, drogocenna pościel
I suknie, jasne suknie zostaną po mnie.
Nie zostawiłam tutaj żadnego dziedzica,
Niech wiec rzeczy żydowskie twoja dłoń wyszpera, 
Chominowo, lwowianko, dzielna żono szpicla, 
Donosicielko chyża, matko folksdojczera.
Tobie, twoim niech służą, bo po cóż by obcym. 
Bliscy moi – nie lutnia to, nie puste imię. 
Pamiętam o was, wyście, kiedy szli szupowcy,
Też pamiętali o mnie. Przypomnieli i mnie.
Niech przyjaciele moi siądą przy pucharze
I zapiją mój pogrzeb i własne bogactwo:
Kilimy i makaty, półmiski, lichtarze –
Niechaj piją noc całą, a o świcie brzasku
Niech zaczną szukać cennych kamieni i złota
W kanapach, materacach, kołdrach i dywanach.
O, jak będzie się palić w ręku im robota,
Kłęby włosia końskiego i morskiego siana, 
Chmury rozprutych poduszek i obłoki pierzyn
Do rąk im przylgną, w skrzydła zmienią ręce obie; 
To krew moja pakuły z puchem zlepi świeżym
I uskrzydlonych nagle w anioły przemieni.


Александр Ват. Миллиард киловатт

Распев Адамов и Ев

Оле этот миллиард киловатт + Ват

Мы пО морю зелени плыли легко, и
нам вихрь разлохматил густые вихры,
и каждый лицо заслоняя рукою,
во мгле угасал, словно блеск мишуры.

Акулы плакучие били хвостами,
вздымаясь над нами венцами из лент,
а с палубы, проливнем черным пластая,
страх, в очи нам глядя, брал каждого в плен.

Цветисто мерцавшие фата-морганы!
мечты, что слетят катарактою с глаз!
- Средь бури и вихрей глаза урагана
и туч пучеглазых глазели на нас.

Пустеют в глубинах воздушные гроты,
и манит нас красками зорь эмпирей!
все гинет средь грохота и позолоты,
когда бог спадает на волны морей.

Искристыми крыльями воздух взрезая,
над морем летучий возвысился бог,
и тишь вслед за ним на ветру исчезая,
трубила в закрученный огненный рог.

Все твари ползли из стихий, элементов,
а левиафаны порхали в волне.
Средь гибнущих ангелов суть инсургентов
кровавую жертву принес бог извне.


Миллиард киловатт - первая публикация "F 24. Almanach Nowej Sztuki" 1924, nr. 1

Посвящение: Оля - Паулина Ват (1903 - 1993), жена автора


Miliard kilowatów


Śpiew Adamow i Ew

Oli ten miliard kilowatów + Wat

Po morzach zieleni płynęliśmy miękko,
póki nas gonił bicz krągły - wichr,
i każdy z nas, twarz zasłaniając ręką,
powoli w pomroku ugasał jak blichtr,

I płaczące rekiny ogonami grzmocąc
unosiły się nad nami w wieniec wstęg,
gdy na pokład, czarną ulewą brocząc,
zasiadł i zagląda nam w oczy lęk.

O barwiste miraże migotliwie unoszone!
fantasmaty zdzierane jak katarakta z ócz!
- Śród burzy i wichrów jedynie wyłupione
oglądają nas oczy wyłupionych tucz.

O puste w głąb pędzące powietrzne groty,
łudzące nas barwami prarajskich zórz!
znikacie, gdy śród gromu miedzi i pozłoty
bóg z niebios spada na wełnę mórz.

Lśniącymi skrzydłami przerzynając powietrze,
nad morzem latający unosił się bóg,
i cisza wkrąg za nim jak gdyby po wietrze
trąbiła w skręcony i ognisty róg.

Wszystkie twory wyłaziły z elementów i z żywiołów,
z fal frunęły lewiatany i morskie psy.
I pośród lamentów mordowanych aniołów
bóg rozlewał komuś ofiarę krwi.


Яромир Ногавица. Когда дам я дуба

Как надену я костюмчик черный да свои ботинки.
И смекнет моя старуха - это не для вечеринки.
Как сойдутся огорченных плакальщиков лавы
От моста Сикоры  до Силезской Остравы.
Вот врежу я дуба и все будет любо,
Как откину копыта
И все будет любо и знаменито.

Сразу видно, что любили меня все от мала до велика:
Бабы - в плач, гуляш кипит,
Играют хлопцы  лихо.
Ведь не мог я выносить халтур ни сном ни духом
И не стерплю, когда земля мне будет пухом. 
Вот будет любо,
Если бесповоротно
Удар меня хватит, когда дам я дуба.

А удар порою хватит прежде, чем поймет бедняга,
Что молодка либо водка - это истинное благо.
Старый Магдон* - знал он точно, все, что будет.
Пусть меня, как и его на месте скрутит.
Вот будет любо,
Если бесповоротно
Удар меня хватит, когда дам я дуба.

Да не забыть бы сигарет взять подходящих.
Ведь, считай, на небе нету некурящих.
И, на всякий случай, прихвачу  канистру рому.
Ведь он в разумных дозах навевает дрёму.
Вот будет любо,
Если бесповоротно
Удар меня хватит, когда дам я дуба.

Знаю, Боже, нет тебя, но может все же
Нас с Мильтагом Лойзой в небе рядом спать положишь
С ним в Орлове** мы ходили в школу и к дивчинам,
И на шахте гнулись,  так что ложе умягчи нам.
Вот будет любо,
Если бесповоротно
Удар меня хватит, когда дам я дуба

Как надену я костюмчик черный да свои ботинки.
И смекнет уже старуха - это не для вечеринки.
Тут мне не поможет никакое чудо.
Всяко в жизни было, но в общем-то не худо.
Было мне любо,
Признаюсь, когда дам я дуба

* - старый Магдон упоминается в силезской песне "Маричка Магдонова", автором которой был чешский поэт Петр Безруч
** - Орлова - небольшой городок расположенный в 10 километрах к востоку от Остравы - малой Родины Яромира Ногавицы
Перевод этой песни осуществлен с польской версии, также исполняемой Яромиром Ногавицей: http://www.poezja-spiewana.pl/index.php?str=lf&no=7751

Kiedy kitę odwalę

Gdy ubiorę mój garnitur czarny i lakierki cacy
gdy skapuje moja stara, że to wcale nie do pracy
kiedy ruszą zasmuconych żałobników ławy
od mostu Sikory do śląskiej Ostrawy
gdy kitę odwalę będzie wspaniale
kiedy odwalę kitę
to będzie wspaniałe i znakomite

I niech wszyscy widzą, że kochali bliscy mnie i obcy
niechaj gulasz pachnie, baby mdleją
dziarsko grają chłopcy
bo nie mogłem znieść niedbalstwa w domu i urzędzie
i nie ścierpię, gdy mi ziemia lekką będzie
będzie wspaniale
kiedy definitywnie
szlag mnie trafi, kiedy kitę odwalę

Szlag czasami kogoś trafia, zanim biedak się połapie
że najlepsza rzecz to młódka albo wódka w łapie
stary Magdon dobrze wiedział, co się święci
niech mnie więc jak jego na miejscu pokręci
będzie wspaniale
kiedy definitywnie
szlag mnie trafi, kiedy kitę odwalę

Nie wiem tylko, jaką wybrać markę papierosów
bo - jak sądzę, nie ma w niebie niepalących osób
na wypadek wszelki biorę więc kanister rumu
bo w umiarkowanych dawkach dodaje rozumu
będzie wspaniale
kiedy definitywnie
szlag mnie trafi, kiedy kitę odwalę

Wiem, że ciebie, Boże, nie ma, ale w razie czego
chciałbym w niebie spać obok Miltaga Alojzego
z nim w Orłowej zaliczałem szkołę i dziewczyny
i w kopalni szychty, więc to wspólnie domęczymy
będzie wspaniale
kiedy definitywnie
szlag mnie trafi, kiedy kitę odwalę

Gdy ubiorę mój garnitur czarny i lakierki cacy,
gdy skapuje wreszcie stara, że to wcale nie do pracy
choćbym czynił cuda, nic już nie pomoże
źle być mogło, w sumie było nie najgorzej
było wspaniale
stwierdzę, gdy kitę odwalę


Jaromir Nohavica "Az to se mnu sekne"

Przekład Tolka Murackiego
tekst poezja-spiewana.pl




Александр Ват. Ноктюрны (1)

Приходит боль, стучится в кость мою, как в дверь.
Пока костлявым пальцам долг не отдан.
Пока не отворю. И бьет между бровей
и словно юнга на меня горланит goddam.*

Буйство опавших листьев сухая пена шторма
треск остовов разбитых ночи кромешной темень -
то алхимичка варит цианиды из брома
досыпает в отвар из мака медную зелень.

Наконец-то, раннее утро. Утречко тошное
начало дня и дороги долгого умирания.
Когда, ускользая, отходит оно в прошлое
без знака без взгляда без слова прощания.

*- (англ.) проклятие


Nokturny (1) 
Wat Aleksander
Bólu przyjście gdy stuka w kość moją jak w drzwi.
Jak los. Kościanym palcem póki się nie poddam.
Póki nie otworzę. I bije między brwi
i jak majtek z książek wrzeszczy na mnie g o d d a m.

Furie liści spadłych sucha piana sztormu
obłoków szarpanina trzask ginących wraków ---
noc gdy alchemiczka cjanki warzy z bromu
grynszpan dosypuje do wywarów z maku.

Wreszcie ranek pogodny. Poranek bez radości
początek dnia i drogi długiego konania.
Gdy ruchem wyślizgowym odchodzi ku przeszłości
bez znaku bez spojrzenia bez głosu pożegnania.


Saint-Mande, 30 października 1956



Александр Ват. Снова день...

Снова день начался с воркования горлиц.

Ночь ушла от меня, вслед за нею и хор лиц

(что слетаются ночью, словно кто их нагайкою гонит,

то друзья, окружившие ложе друга в агонии).


И сквозь сон, до шальных петухов, слышу их галопаду.

Снится мне, что уеду, примкнув к их отряду.


* * * (I znów się dzień...) 
Wat Aleksander
 I znów się dzień zaczyna gruchaniem synogarlic.
Noc opuściła mnie, a z nią --- wszyscy drodzy umarli
 (którzy zlatują się na noc, by ich kto gnał w sto koni,
druhowie, co obsiadują łoże druha w agonii).

Nim kogut zapiał, przez sen swój słyszę ich galopadę.
Jak błogo śnić, że od siebie razem z nimi odjadę.


Александр Ват. Стрекозы и змеи

   Стрекозы и змеи меж собою в ладу

              в нашем саду.


Бедность и слава в тесном общеньи

               при вознесеньи.


Глас океана, затишье пустыни

        усыпят меня в скрыне


и колыбельной зазвучит над могилой

            плач моей милой.


Инспирацией для моей попытки перевода послужил вариант

Нины Матвеевой, опубликованный ранее.

Оригинал стихотворения похищен с ее странички :

http://www.poezia.ru/works/119573


Żmije i ważki w dobrej

            Aleksander Wat

 
Żmije i ważki w dobrej zgodzie
         w naszym ogrodzie

Nędza i chwała w czułym objęciu
         przy wniebowzięciu.

Głos oceanu, cisza pustyni
      uśpią mnie w skrzyni

i w kołysankę już przemieniony
          płacz mojej żony.

                                              Berkeley, luty 1965


Люблю грозу в начале марта

Люблю грозу в начале марта,

Когда чарующий Бангкок

Или ленивая Джакарта

Сливают небо в водосток.


И грома вешнего раскаты

Пугают только духов злых.

И облаков аэростаты 

Пронзает солнце, как шашлык.


Люблю грозу в начале марта, 

Когда приветливый Ханой

На месяц завоеван мной

В цветной панаме Бонапарта.


Вислава Шимборска. Луковица

Что касается луковицы,
То она – превосходное яство.
Остается собою луковица
До крайней степени лукавства.*
Луковичная снаружи,
Луковая до сердцевины,
Могла бы заглянуть луковица
без страха в собственные глубины.

В нас чужеродность и дикость
Только кожей прикрыта,
В нас инферно интерны**
Анатомией кличут,
А в луковице луковица,
Не кишки позавиты.
Она многократно нага,
Одна из чудесных вещичек.

Удачно устроена луковица,
Производит она фурор.
Части ее вложены друг в друга,
К большей меньшая притёрта,
А к следующей очередная,
Или третья к четвертой.
Центростремительная фуга.
Эхо, сложенное в хор.

Лук – это я понимаю:
Изящнейшее брюхо мира.
Само себя ореолами
Для вящей славы обвило.
В нас – нервы, жиры и жилы,
Слизи и тайны блаженства.
И нам совершенно заказан
Идиотизм совершенства.

* - в оригинале "луковичность", но я предпочел использовать слово "лукавство", придав ему новый смысл
** - в оригинале "инферно интерны" означает "ад медицины внутренних органов", а у нас интерны – это молодые врачи проходящие последипломную специализацию под наблюдением и руководством соответствующей кафедры вуза


Cebula

Co innego cebula.
Ona nie ma wnętrzności.
Jest sobą na wskroś cebulą,
do stopnia cebuliczności.
Cebulasta na zewnątrz,
cebulowa do rdzenia,
mogłaby wejrzeć w siebie
cebula bez przerażenia.

W nas obczyzna i dzikość
ledwie skórą przykryta,
inferno w nas interny,
anatomia gwałtowna,
a w cebuli cebula,
nie pokrętne jelita.
Ona wielekroć naga,
do głębi itympodobna.

Byt niesprzeczny cebula,
 udany cebula twór. 
W jednej po prostu druga,
w większej mniejsza zawarta,
a w następnej kolejna,
czyli trzecia i czwarta.
Dośrodkowa fuga.
Echo złożone w chór.

Cebula, to ja rozumiem:
najnadobniejszy brzuch świata.
Sam sie aureolami
na własną chwałę oplata.
W nas - tłuszcze, nerwy, żyły,
śluzy i sekretności.
I jest nam odmówiony
idiotyzm doskonałości.


Солдаты удачи


Пополняются орды - нами.
Мы - прожженные альтруисты.
И в погоне за орденами
В те края, где ручьи струисты,

Где текут молоком и медом
Золотые от счастья реки
Гоним мы лошадей намётом,
Из варяг несомненно в греки.

Но однажды развеет веер
Все причуды, что нам помстились.
Безразличны став, как конвейер,
И бесстрашны, как Брюс Уиллис,

Мы поймем, меж собой судача -
Отвернулась от нас фортуна.
А золотая медаль впридачу
Незаслуженна и латунна.


Ночное

Ночью небо над курганом
Обсыпает звездной тлёй.
Полумесяц ятаганом
Нависает над землёй.

Тонким символом ислама
Ангел режет темноту:
Как кусок мадаполама
Разрубает на лету.

И далекие зарницы,
Ночь степную вороня,
Отражаются в глазнице
Устрашённого коня.

Но поэту и пророку
Открываются в ночи
Путь к вселенскому истоку
И к Предвечному ключи.


Монолог шута

О, мой король! Все ближе эпилог
Придуманной не нами горькой пьесы.
Колпак шута сменив на узелок,
И бросив роль придворного повесы,

Вслед за тобой, величественный Лир,
В изгнанье я отправился намедни.
Судьба, судьба - отличный нивелир.
Равны пред ней и первый и последний.

И не спасет ни воинство, ни клир.
Ни бубенцы, ни сорванный просвирник.
И не вернет корону ювелир -
Когда Король гоним, как нищий лирник.

Но пот и слезы в горестных очах
Омоют Тибры и Гвадалквивиры,
Тому кто сам, на собственных плечах,
Познал всю тяжесть эмигрантской лиры.

Навеяно фильмом "Король Лир". Написано
для поэтического слэма на "Эмигрантской Лире -2014"


Перелетное

Перелетные птицы сегодня спешат на юг.
Потому, что нельзя им болезным лететь на север.
Поднимаются стаи из мест, где полно пичуг.
Где еще зелена белена, лопушок и клевер.

Где еще, настояв на смороде хмельной эфир,
Берендей угощает лесного царя-бродягу.
А осеннего солнца нежаркий уже сапфир
Догревает едва дерева да в реке бадягу.

Перелетные птицы порой совершают крюк.
Потому, что грозит им бедою родное небо.
Облака отражают оскал городских зверюг.
И влекут соловья в те края, где слоны и зебу.


Стремянка в небо

Июньским утром, спозаранку,
Я на плече несу стремянку.
Несу, пока не надоест.
И напевая Happy Birthday,
Я заменяю в небе звёзды,
Перегоревшие окрест.

Недаром небо подпирали
Их устаревшие спирали
От сотворения миров.
А я, влезая на стремянку,
Макаю кисти в серебрянку
И крашу розочку ветров.

А после, с радостной улыбкой,
Нарежу месяц тонкой скибкой
И, тучку сверху громоздя,
Дождусь багряного заката,
Исполнив дробное стаккато
На струнах летнего дождя.


Рай



Возлягут овны и тельцы
Со львами рядом и с волками.
Львы будут шеи и сосцы
Тельцам почесывать клыками.

И будут волки утешать
Овечек грустных и смиренных.
Им будут вместо пастушат
Свистеть на дудочках туземных.

Сжав две протянутых руки
Пред Господом Странноприимцем,
Промолвят русский с украинцем:
Эх, дураки мы, дураки...


У камелька


Забросив комель в жаркий камелек,
Достану из кармана табакерку.
Впорхнет огня неяркий мотылек
В бриаровую трубку, как в пещерку.

И поплывет сиреневый дымок
В пустое потолочное пространство.
И жизни окружающей амок,
И власти окружающей тиранство -

Все отойдет на два шага назад.
Иллюзии, надежды и химеры,
И сказки продувных шахерезад,
И недруги, и други-лицемеры.

Останется сиреневый дымок,
Тепло, уют и стариковский кашель...
Лишь совесть точит душу под шумок,
Как древесину незаметный шашель.

Не рано ли дрожит моя рука
И беспрестанно ноет поясница,
И тянет посидеть у камелька?

И вечный бой! Покой нам только снится.


Сага об Эрике Рыжем

Рыжий, ражий и краснорожий
Словно древний могучий Тор
Шел на промысел свой отхожий,
На бескрайний морской простор.

Не ловить золотую рыбу
И не бить гарпуном китов,
А содействовать перешибу,
Перехлесту чужих бортов.

Промышлял он, как все варяги,
В преимуществе, грабежом.
Эй, купцы, лихоимцы, скряги!
Все богатства свои гужом

Подвозите к моим драккарам.
И тогда, не сожгу ваш град.
Вашу жизнь подарю вам даром,
Что дороже любых утрат.

Так и жил этот славный Эрик,
То воинственно, то в тиши,
Без Гренландий и без Америк.
Но знай меру и не греши:

Как-то раз порешил наш конунг
Неприятеля квипрокво *
А исландцы по их закону
Порешили изгнать его.

И поплыл безутешный Эрик,
Взяв драккар свой не напрокат,
Без скандалов и без истерик,
В направлении на закат.

Долго ль, коротко ль мучил весла
И брезентовый парус рвал
Невзлюбивший их рукомёсла
Ужасающе-нервный шквал.

А когда за кормой драккара
Занялась невзначай заря,
Развиднелась ночная хмара,
Словно сполохом янтаря.

И надвинулась на варягов,
Мордой рослого кобеля
Или рылом смурного хряка,
Неожиданная земля.

Было сладко луженым гландам
Изрыгать восхищенный вой.
Называя страну Гренландом,
Сознавать, что теперь он - свой! -

Никому не подвластный остров
Или, может быть, материк,
Что по воле хмельных зюйд-остов
На фарватере, вдруг, возник.

Рыжий, ражий и краснорожий
С разлохмаченной бородой
С элегантностью носорожьей
Возвышался он над водой -

Несомненно, не бедный Эрик.
А драккар лег от счастья в дрейф...

И все же, первым ступил на берег
Открыватель Америк - Лейф.

* - Квипрокво (лат. qui pro quo, буквально — кто вместо кого), недоразумение, возникшее в результате того, что одно лицо, вещь, понятие принято за другое.


Навеяно стихотворением Вячеслава Баширова "Уле-Вилле истинный викинг"


Рассказ деда Вишневецкого, кулака и мироеда

Живя в тайге, как истинный бирюк,
Смоля махру, спасая плоть от гнуса.
И не боясь ни леших, ни зверюг.
Я думал - к людям вряд ли возвернуся.

Пришлось уйти в верховья Бикина *
Уже давненько - в тридцать третьем годе.
С собою взял жену да пацана:
Не пропадать же нашенской породе.

Шли на шестах, тишком, немало дней,
В седых отрогах Сихотэ Алиня.
И вот те крест: хотелось все сильней
Прижаться к каждой встреченной стволине.

Мы отошли на целых триста верст
От ненасытных коллективизаций.
И лишь кедровка, тетерев да клест
Делили хлеб с лесных своих плантаций.

Тебе, конечно, паря, невдомек,
Почто свернул я вглубь таежных марей,
Предпочитая жиденький чаёк
Колхозной пайке.
Я же пролетарий!

Пахал всю жизнь с одиннадцати лет,
Не зная мудрость книжек и тетрадок.
С тоскою гладя попримятый след
Чужих неизработанных лошадок.

Я нанимался возчиком зимой
Лес трелевать по всей скидельской ветке.**
А по весне коняга будет мой,
Коль не сломает ног своих в кюветке.

Так год за годом рос мой капитал,
Верней, мои расходы и старанья
Я двадцать восемь душ их пропитал,
Конечно, не водил по рестораньям.

И не поил пузырчатым вином
С гусарами из золоченых ведер -
Кормил овсом, травою, толокном
От пуза и почти до самых бедер.

А ты представь, какую накосить
Для них придется летом уйму сена!
И можно пол-пустыни оросить
Водой, что пьют они обыкновенно.

И вот, я стал кулак и лиходей.
Почти что вор, по ихнему-то, значит.
За двадцать восемь кровных лошадей
Меня и захотели раскулачить.

Но помогла далекая родня -
Седьма вода на киселе, но все же...
За то, что надоумили меня
Всех благ подай им, милостивый Боже!

Нашелся кто-то грамоте учён,
И написал бумагу отказную:
Мол, раз уж в лихоимстве уличён,
То отдаю кошевку выездную,

А с ней табун отменных лошадей
Гнедой, каурой и соловой масти,
За ради процветания идей
И славы для родной советской власти.

С собою взяв жену и пацана
На тридцать лет ушел я в одночасье
В далекие верховья Бикина.
И, видно, в этом было наше счастье.

* - Бикин - приток реки Уссури

** - Скидельский - купец 1-ой гильдии, промышленник,
подрядчик, построивший дальневосточный участок
железной дороги.
Ввиду сложных условий, лес для строительства вывозили
зимой на лошадях. Если возчик сумел за зиму сохранить
лошадь, то она весной доставалась ему, в качестве премии.


Ноев ковчег

Когда водой Всемирного потопа
Была, как леденец поглощена
И будущая матушка-Европа
И даже африканская страна,

Которая под именем Магога
И прочих отрицательных племен
От гневного и праведного Бога
Скрывалась до скончания времен.

Тогда скиталось крошечное судно
По бесконечным бешеным волнам.
И было в нем, пускай не многолюдно,
Но тесновато тиграм и слонам.

Тошнило их от бесконечной качки.
И аппетит заметно поугас.
И лишь жирафы в бесконечной жвачке
Испытывали форменный экстаз.

Когда ж , в связи с проблемами с питаньем,
Жизнь надоела даже воробью,
В конце концов, как прочим испытаньям,
Пришел конец и этому житью.

И показалась долгожданной суши
Полоска или две невдалеке.
И слон трубил затейливые туши,
Ушами хлопал зебру по башке.

Так началась прекрасная эпоха
В которой мы по-прежнему живем.
То теша кровожадного Молоха,
То мило расправляясь со зверьем.


Киборг

Когда эпоха наша станет былью
И порастет желтеющим быльем,
Присыпанным сухой дорожной пылью -
Уйдет за бесконечный окоем.

И строки нашей клинописи древней
Не смогут археологи прочесть.
И Петербург покажется деревней,
В которой только птичники и есть.

Тогда ненужной выморочной страстью
Считаться будут нежность и любовь.
И станет преклоненье перед властью
Уделом стоеросовых дубов.

И в душный полдень гениальный киборг
Метнется через временный портал
В какой-нибудь древнейший город Выборг,
Чтобы увидеть дикий краснотал

И подышать на запотевший листик,
Потрогать пальцем ивовую цвель.
И пожевать, без лишних формалистик,
Растущий под подошвами щавель.

И защемит у киборга под кожей
Надежнейший танталовый мотор.
И зашипит под светлою одежей
Отяжелевший сурдомонитор.

И бледный киборг, сделав трудный выбор,
Покинет свой бесстрастно-вечный рай.
Сменив его на странный город Выборг,
В котором процветает птичий грай,

И тихий шелест листьев краснотала,
И под ногами глинистая грязь,
Которую приезжий подметала
Сгребает, потихоньку матерясь.


И ты, Брют?!

До дна испил свой кубок Кесарь,
Любитель галльского вина.
И завернул, как пьяный слесарь:
Меня зарезать?! Ни хрена!

Вам это дело не удастся!
Клинки и руки коротки!
Меня? Великого парнасца?!
Да вы единственной строки

Моей не более достойны,
Чем африканский элефант!
Я вел дискуссии и войны.
И мой придворный хиромант

Не предрекал мне жизни краткой
И незавидного конца.
А вы готовитесь украдкой,
По наущенью подлеца,

Вонзить кинжалы неумело.
Я пыл ваш дерзкий охлажу:
Да воспрепятствует омела*
Судьбы коварному ножу!

Но даже яблоком раздора
Бокал кагора закусив,
Не победит шальную свору
Ума великого извив.

Его усилия напрасны:
Отчаян натиск белых тог.
Одно отнять они не властны -
Последний воздуха глоток.

Он чист и сладок - воздух Рима...
А может люди просто врут?
И лишь одно неоспоримо,
Что сух он, как любимый Брют?**

* - омела со времен античности считалась
Символом жизни и защитным талисманом.

** - игристое вино, характеризующееся
минимальным процентом содержания сахара







Дары волхвов

Жую лишь галеты и пресные вафли ем,
Шагая навстречу звезде незнакомой в небе.
Что в той стороне? Ершалаим и Вифлеем?
Об этом молчал на уроках почтенный ребе.

Но так притягателен свет молодой звезды,
К чему-то такому не только меня влекущий,
Что и лошадям и ослам не нужны бразды.
Их гонит вперед предвкушение райских кущей.

Сойдутся у яслей посланцы далеких стран -
Спешившие люди и лошади разной масти.
Бок о бок с гепардом приляжет степной джейран.
Как будто и нет на земле никакой напасти.

И будет иначе на землю глядеть луна.
Быть может с восторгом, а может с немым вопросом.
И почки деревьев решат, что пришла весна.
И лопнут на зло трескучим и злым морозам.

Младенцу дары принесут три седых волхва.
И я привнесу свою лепту в благое дело.
Звезду и надежду - символику Рождества.
И чистую душу - практически антитело.



Вот бы стать гражданином второго сорта

Вот бы стать гражданином второго сорта
В отдаленных от мира частях планеты.
Чтоб права не качать и не рвать аорту,
Хоть князья пусть там правят, хоть баронеты.

В гамаке коротать бы и дни и ночи
Возле легкого вязаного бунгало.
Чтобы пресса со всей своей дури - мочи -
Огнедышащих слов бы не изрыгала.

Чтоб кипели не страсти, а суп и сбитень
В котелках политических оппонентов.
И когда доходило б до мордобитий,
То пускай с применением комплиментов.

Пусть бы старенький спикер был сух и пресен,
И, конечно, предельно краток.
Чтоб не портил нам баснями птичьих песен
И не застил нам звезд и радуг.


Есть женщины в прусских селеньях

Есть женщины в прусских селеньях,
В Провансе и в Греции есть.
И память хранит в поколеньях
Отвагу их, доблесть и честь.

На пляжах французской ривьеры
История эта в ходу:
Однажды враги-флибустьеры,
В пятьсот сорок третьем году,

Пошли во главе с Барбароссой *
На приступ савойских границ.
Туман все дымил папиросой
И стлался угодливо ниц.

И были не в силах больницы
Всех раненных в битве принять.
Всю ненависть, горе, боль Ниццы
Курортникам ввек не понять.

А город не ждал нападенья.
И был не велик гарнизон.
И чем затыкать прободенья,
Когда атакован maison?**

И впору кухаркам и прачкам
Доспехи своих шевалье
Напялить, и в пику богачкам,
Забыв о еде и белье,

Вступать с неприятелем в смертный,
Последний, решительный бой.
С половником, с вилкой десертной,
С вальком и дверною скобой.

И вот из благих побуждений
Мужичка Катрин Сегюран,***
Не требуя вознаграждений,
Пошла напролом, на таран.

И грохнув, слегка, знаменосца
Привычным стиральным вальком,
Сразила врагов с девяносто,
Как будто бы пыльным мешком.

Они, впав немедленно в ступор
При виде дородной мадам,
Кричали в ладошечный рупор
Тем, кто подбегал по следам:

Захвачено черное знамя!
Проигран неистовый бой!
Судьба посмеялась над нами,
Как в случае с Али-Бабой.

А прачка, задравши все юбки,
Казала ядреный свой зад.
И виделся в зрительной трубке
Султану позор и пассат,

Что дует с египетской силой,
Влекущей флотилию вспять.
К порогам Берберии милой,
Туда, где всегда благодать.

* - Хайр-ад-Дин Барбаросса - турецкий вельможа и флотоводец
** - (фран.) дом
*** - простая прачка, вошедшая в историю города Ниццы, во время защиты Ниццы от берберских пиратов под предводительством Барбароссы, ударом валька для стирки белья убившая вражеского знаменосца и захватившая знамя неприятеля. После чего, дабы еще более унизить захватчиков, задравшая юбки и продемонстрировавшая врагу голую задницу.


Колобок

Сперва томилось хлебное зерно
В ладонях черных теплой жирной пашни.
Умножилось значительно оно,
И стало живописней и пейзажней.

Затем хлебоуборочный комбайн
Убрал его в трясущиеся недра.
А мельник выдал главную из тайн,
Которую задумала Деметра.

И пекарь знал урок свой назубок:
Скатал его настолько лучезарней,
Что солнца духовитый колобок
Внезапно появился над пекарней.


Валентин Литвинов.Сусанин

Сусанин

Почти по Яцеку Качмарскому

Поляки как-то блуждали лесом,
Не по саванне.
И повстречались с тяжеловесом,
Что звался Ваней.
В его хатенку вошли - укрыться
От непогоды.
Спросил хозяин: Из заграницы?
И безбородым
Буханку хлеба подал, и сбитень,
И миску смальца.
Но глянул строго, хоть не похож он
Был на страдальца.
Когда ж наелись и отдохнули
Чуть-чуть Картуши*,
Кормильца сразу же всполохнули:
 Już czas się ruszyć.**
А он, сраженный той польской фразой,
Пал на колени:
Неужто чашка*** была неполной?
Злоумышлений...
Его прервали поляки с гневом,
Крича и лаясь.
А дед свой кожух искал за хлевом
И по сараю.
Потом шагали они за дедом
Последним шляхом.
И каждый мнил, что идет к победам
Крутым поляком.
А позже била в лицо и спину
Шальная вьюга.
И самый стойкий из волонтеров
Не видел друга.
А проводник их кричал в запале:
Сгинь, сучье племя!

Поляки пали напрасной жертвой
Неразуменья.

* - прозвище известного французского разбойника Луи-Доминика Бургиньона (1693—1721).
** - Юж час се рушить (пол.) - Пора двигаться
*** - Чашка - Czaszka (пол.) - по-польски означает "череп"

Стишок был написан мной вначале по-польски, после прочтения баллады Яцека Качмарского "Сусанин".
К сожалению сайт не воспринимает польской диакритики.

Susanin

 Prawie według Jacka Kaczmarskiego

 Polacy niegdyś chodzili lasem,
Nie po sawannie.
 I się spotkali gdzieś tam z dryblasem,
 Co zwał się Wanią.
Do jego chaty wkroczyli - schowa
Wraz z arkabuzem.
 Gospodarz spytał: "Iz Czestochowy?"
 I dał intruzom
Bochenek chleba i grzane piwo
 I kadź ze smalcem.
 Lecz patrzył wrogo, choc nie wygladał
Na zagorzalca.
 Gdy się najedli i odpoczęli
Wolontariusze,
 Chlebodawcowi tuż powiedzieli:
 Już czas się ruszyć.
A ten zdumiony tym polskim zdaniem
 Kląkł na kolana:
 Nieużto czaszka była nie połnoj 
U kastelana?!
 Zaczęli rugać i kląć nieuka
Polacy gniewnie.
 A chłop swój kożuch po chacie szukał
I nawet w chlewnie.
 A potem poszli w ślad za wieśniakiem
Ostatnim szlakiem.
 I każdy mniemał, że się jest zuchem
I cnym polakiem.
 A poźniej w twarze zaczęła walić
 Zła zawierucha.
 I najzdolniejszy z tych ochotników
 Nie widział druha.
 A ich przewodnik ostatnio krzyczał
 Zgiń, sucze plemię!

 Polacy padli ofiarą braku
Porozumienia.

А это вариант Качмарского

Susanin
(trad.)

  Przez mroźną zawieję szli ludzie jak w dym
Nie znali swej drogi gdzie Rzym a gdzie Krym
  Przemokliśmy zziębliśmy tu diabłl ma dom
  Wszedł Polak najmłodszy złorzecząc i klnąc

  Hej starcze daj wina i chleb pal cię diabli
  A juz! - bym nie musiał na tobie giąć szabli
  Więc krajka na stole i chleb wina dzban
Zasiedli pojedli co jeden to pan

  Skończyli popili i kładą się spać
  A stary Susanin na straży ma stać
  Susanin Susanin co kłaniasz się bogu
  Nie czas na modlitwy pokazuj nam drogę

Za trudy dostaniesz dukata lub dwa
Niech tylko dojdziemy gdzie wojna nas gna
  Wychodzą z chutoru a tam śnieg i mrok
  I sucho wśrod ciszy tej skrzypi ich krok

  Gdzie wleczesz nas łotrze wciaż ciemność i śnieg
  Prowadzę jak umiem Susanin im rzekł
  Więc patrzą dokoła niczego nie widzą
  A wrony na niebie z wędrówki ich szydzą

  Wtem piorun uderzył potoczył się huk
  Już Lachy przeklęte nie znajdą swych dróg
Jacek Kaczmarski
1974


По следам Робинзона

Не вдоль, а поперек меридиана
Я в море вывожу катамаран
Из нового , как утро, Орлеана.
А солнце в небе, словно филигран,*

Просвечивает утреннюю дымку,
К открытиям и подвигам зовя.
И сдуру я забрасываю симку,
Как на крючке печального червя.

Спешу я к устью речки Ориноко
Сомнениями душу теребя:
Смогу ли продержаться одиноко
Лет двадцать пять подальше от тебя.

Мне не заменят толпы черных Пятниц
С улыбками оживших Мон и Лиз,
И с позами отменнейших развратниц,
Твой изумленно нежный вокализ.

И я презрев и лавры Робинзона,
И прелести погодки неземной,
Вернусь, чтоб тайны кварка и мезона
Разгадывать с любимою женой.

*- водяной знак на бумаге


Падения

Как всех, наверно, мальчиков на свете,
Меня тянула мягкая земля,
Мечты о нескончаемом - о лете,
О прели спорыша и щавеля.

И не пугали резаные раны,
Уча любую боль перетерпеть.
И вечно переполнены карманы.
И камушки.
Да с дыркой посередь!

Порой, вбегая к маме на работу,
В слезах и перепачканным в крови,
Я сетовал на войлочную боту,
Споткнувшую меня.
О, селяви!

Падения, испытанные в детстве -
Ничто в сравненьи с теми - попозжа,
когда, забывши о добрососедстве,
Мы пробивались с ловкостью ужа

К не нами переполненной кормушке,
Расталкивая преданных друзей.
Держа и соплеменников на мушке,
И иноземцев под огнем фузей.


Красная палатка

ВетрА, клубами снега дуя,
Наш дирижабль на юг снесли.
Но мы, плюясь и негодуя,
Не дотянули до земли.

Гондолой, хлопнувшись о льдину,
Был покалечен экипаж.
Лишь вспомнив мрачную годину,
Концы от ужаса отдашь!

Наш капитан - изгой Умберто -
Покинул первым свой корабль.
А мы без хлеба и десерта,
Как обреченный мизерабль,

Ждем в истрепавшейся палатке
Решенья собственной судьбы.
Глотая жалкие облатки
Для поддержанья худобы.

Для тех, кто не помнит Красная палатка


Мафусаил

Мой сказ - о старичке Мафусаиле,
Том самом, что прожил лет девятьсот.
Когда-то был он в разуме и силе.
Носил с собой с пергой пчелиный сот.

Обсыпаны цветочною пыльцою
Талит* его, усы и борода.
Он двигался по-прежнему трусцою,
Хотя уже отметились года

Серебряной на черном сединою,
И бороздами горя на челе.
Молитвой помогал он внуку Ною
Сдержать потоп, грозивший всей земле.

И часто, проходя лесной тропинкой
Там, где построят Иерусалим,
Он повторял с единственной запинкой
Кусту**, что до сих пор неопалим:

Когда-нибудь, в далеком неизвестном,
Ты в очаге и печи не сгоришь,
А в том же самом облике древесном
Ты с пастухом одним заговоришь.

А позже станешь символом насмешки
У неких самозваных гвоздарей.
И, опосля предательства и слежки,
Ты уязвишь чело Царя Царей.

* - Тали'т или та'лес — в иудаизме молитвенное облачение,
представляющее собой особым образом изготовленное
прямоугольное покрывало. Облачение в талит
рассматривается как облачение в святость
предписаний Торы и символическое подчинение
воле Бога.В древности талит — накидка,
плащ — представлял собой прямоугольное
покрывало, служившее частью повседневной одежды

** - терновый куст, он же - Неопалимая Купина,
посредством которой Бог говорил с Моисеем.
Из него же был изготовлен терновый венец ,
который римские солдаты возложили на голову Христа
во время Его поругания.


Вроцлавский гномик

Еженощно за окном
Оживал латунный гном.
Обходил он свой участок,
Спящий чутким снежным сном.

Посещал он все места
Возле старого моста,
Те, которые не видно
С полицейского поста.

Переделав кучу дел,
До рассвета гномик бдел,
И под утро сокрушался,
Что у ив плакуч удел.

Прямо с раннего утра
Налетала детвора.
Разогнать их мог лишь дождик,
Если лил, как из ведра.

Спал весь день он врассупонь -
Хоть весь мир греми, трезвонь.
Окружающим казалось,
Что наш гном - из знатных сонь.

Стражник - фото

Вроцлавские гномы

Демонстрация гномов


Саган Дали*

Франсуазе Саган с Сальвадором Дали
Не пришлось повстречаться в изысканном танго.
Но свела их судьба в середине земли,
В том краю, где все лето цветет ая-ганга**.

В тех местах есть достаточно скромный цветок.
Далеко ему до орхидей или лилий.
Но волшебные свойства имеют исток,
Вероятно, из двух знаменитых фамилий.

А вернее другое: в далеком селе,
Приютившемся где-то в застрешье Тибета,
Утомленные жители навеселе
Приходили с работы, испробовав это

Ароматное средство от многих забот
И болезней, усталости, злобы, бессилья.
И давно называет тибетский народ
Этот скромный цветок просто "белые крылья".

* - Саган Дали ("белое крыло") встречаются также транскрипции сахандаля, сухандаля - рододендрон Адамса - растение рода рододендронов. Бурятское население широко использует саган дали в качестве тонизирующего и стимулирующего средства. Стимулирует работу почек, сердца, головного мозга. Усиливает потенцию, снимает усталость и похмельный синдром. Известна также под тибетским названием «Белые крылья», трава, продлевающая жизнь.
** - бурятское название богородской травы


Зов Чингисхана

Братья монголы!
Гоните же русские орды,
Как саранча,
Затопившие наши просторы.
Что кроме горя
Они принесли вашим предкам?
Голод, болезни,
Почти поголовное пьянство.
Неисчислимы
Грехи их пред нашим народом.
Вспомните только
Ужасные ржавые трубы
Водопроводов,
Котельных и канализаций.
Серых коробок
Бескрайние мрачные тени -
Тех, что они
Называют бесстыдно жилищем.
Братья монголы!
Стряхните ярмо
С вашей жилистой шеи!
Пусть уезжают
Сатрапы из наших провинций.
Чтоб не осталось
И духу их в наших улусах*,
Мы проклянем
Нечестивцев худые постройки.
Лет через сто
Свежий ветер, дожди и морозы
Сделают верно
Свое благородное дело.
Вольно вздохнут
Бесконечные древние степи.
Будут цвести
Ая-Ганга, мангыр и сарана**,
Перекликаться
Седой скотовод с тарбаганом***.
Свежесть аршана****
Уже ничему не нарушить.
Вечный Байкал
Чистотою сравняется с небом.
Братья монголы!
О вас удивительный эпос
Будут слагать
Благодарные улигершины*****.
Юрты родные
Наполнятся благостным светом,
Происходящим
От солнца, луны и созвездий.
Братья монголы!..

О, Боги!
Бурханы****** и духи!
Не насыпайте
Острые камни на грудь мне и плечи!
Не оскверняйте
Глиною мой завороженный череп!
О нечестив

* - улус, как обозначение особой формы родового союза, встречается исключительно у монгольских племен (монголов, калмыков и бурят).
Характернейшая черта У. - это их подвижность. Это не прочные, прикрепленные к определенному месту поселения оседло-земледельческих народов, а своеобразные, многолюдные родовые союзы кочевников, меняющих место пребывания в зависимости от времени года, урожая, кормов, обилия или недостатка воды в том или другом месте.
в степных законах селенгинских бурят (от 1823 г.) слово У.употребляется в смысле стойбища или небольшой группы юрт или кибиток,составляющих только малую часть рода
** - ая-ганга - бурятское название богородской травы;
мангыр - лук поникающий, лук-слизун.
сарана - сибирская красная лилия
*** - монгольский (сибирский) сурок
**** - бурятское название целебного источника
***** - бурятские сказители
****** - скульптурные изображения будды, бодхисатвы или другого персонажа буддизма (монгольской традиции), а также сами боги


Первая учительница

Первая учительша моя
В маленьком поселочке Де-Кастри
Не познала тайны бытия
Не слыхала и о Зороастре.

Не встречала на своем веку
Мужиков, причастных к субкультуре.
Русскому учила языку
И еще чуть-чуть литературе.

Класс наш, как обычных дошколят,
Выводила утром в школьный дворик.
А мальчишек, если нашалят,
Называла "луковое горе".

У окна шептала снегирю,
Так, что и балбесу стыдно станет:
"Говорю имям я, говорю,
А оне опеть нафулюганют."

Я надеюсь, что Господь тебя
Наградил за это долгим веком -
Ведь учила стольких ты ребят
Быть не кем-то там, а Человеком.


Молитва бедуина

Боже, прошу, сомненья мои рассей.
И начинанья влагой живительной ороси.
Вот уж лет сорок скитаюсь, как Моисей.
Разве что не в пустыне, а по Руси.

Мимо давно покинутых деревень,
Мимо полей непаханых и заводских руин.
А вдоль дорог: где репей растет, где - ревень.
И все бедует в своей избе бедуин.


Боже, прошу, молитве моей ответь.
Что же в ближайшем будущем подстерегает нас,
Если иссякнет в недрах шальная нефть
И утечет сквозь пальцы природный газ?


Детские страхи

"Вия" я смотрел довольно рано,
Лет примерно в восемь, или в шесть,
С клубного холщового экрана
Лезло в душу нечисти - не счесть.

И поднять испуганные веки
Было мне мальцу - невмоготу.
Извините, люди-человеки,
Детскую святую простоту.

Но страшнее старенького Вия
И его чертовских рогалей,
Мне казалась мертвенная выя
И глаза Наталии Варлей.

Стал с тех пор не хлипким я мужчиной.
Многое нестрашно мне давно.
Но теперь пропитан чертовщиной
Мир сильней, чем старое кино.


Экспромт написан после прочтения
стихотворения Марка Шехтмана Вий


Чем отличается крупный поэт

Чем отличается крупный поэт от поэтика?
Тем, что второй мелкотравчат, а первый смешон?
Может хромает на разные ноги их этика?
Или какой-то из оных не амикошон?*

Разница есть, и она не такая великая.
Просто один, иногда, пишет в ящик стола.
А у второго слова порастут повиликою.
Вспыхнет костер. И останется просто зола.

*- амикошонство - бесцеремонное, излишне фамильярное обращение


Запад есть запад, восток есть восток

Ты знаешь, все в мире дороги
Ведут непосредственно в Рим.
А все на планете пороги -
То лишь предисловия к ним.

Ведет от Байкала до Рима
Один непроторенный путь.
Им ходит рыбачка Дарима.*
О ней расскажу я чуть-чуть.

Ее неизбывная нежность
Мужчин просто сводит с ума.
Но есть тут одна неизбежность -
Она полюбила сама.

Ее безнадежный избранник,
Однажды увидев Байкал,
(Он Риму внучатый племянник,
И тысячи верст проскакал,

Чтоб наше великое чудо
Увидеть -
Нетленный ламА*
Известен, пожалуй, повсюду.
И авторитетен весьма.)

Так вот, этот геоботаник,
Однажды увидев Байкал,
По воле небесных механик,
Жилище себе приискал

В одном из прибрежных селений,
В простой небелёной избе,
С распяленной шкурой оленьей -
Шаманской то дань ворожбе.

Тоску по любимому Риму
Нисколько он не ощущал -
Влюбившись в хозяйку Дариму,
Он даже слегка отощал.

Но кончилась командировка.
Научный трактат завершен.
И сколько ни вейся веревка -
К одной из наскучивших жен

Пора возвращаться герою,
В любимый до камушка Рим.
Но там, я секрет не раскрою -
Нет места для всяких Дарим.

А после горячих приветствий
Старинных друзей и подруг,
Он, словно предвестие бедствий,
Взошел на былой акведук.

И начал вещать, как приёмник,
Как Цезарь, вернувшийся в Рим.
И можно издать пятитомник -
Записывай только за ним.

Но запад, как водится, - запад.
Восток остается собой.
И только настойчивый запах
Преследует тайной волшбой.

Все чудится, с примесью манго,
Над Римом витает всю ночь
Шаманская дочь Ая-Ганга,***
И гонит изменника прочь.

* - женское бурятское имя

** - в Бурятии ударение в этом слове делают на последний слог. Речь идет о Хамбо Ламе Даши-Доржо Итигэлове.

*** - бурятское название чабреца


Коварная буква

А в детстве не встречал я логопеда -
Их тоже не хватало в Эс-Эс-Эр.
И тем важней была моя победа -
Ведь я дружу с коварной буквой Эр.

А в детстве я безжалостно картавил.
Язык во рту болтался, как комок.
Меня отец говаривать заставил.
И лучше даже выдумать не мог.

Мне помогла решить скороговорка
Проблему удивительно легко.
Слова "игрушка", "врушка", "тараторка"
Я повторял, как попугай Жако.

И так сладка была моя победа,
Что не боясь ни чудищ, ни химер,
И обойдясь совсем без логопеда,
С тех пор дружу с коварной буквой Эр.


Людвик Ежи Керн. Форель пана Шуберта

О форелях сегодня не много пишут.
Пишут мало.
И ловят-то еле-еле.
А когда-то некий Шуберт Франтишек*
Музыкальный экспромт посвятил форели.

Сочинил его так прелестно - куда уж хлеще.
И это тешит нас больше, чем собственные финансы -
Человек чувствует, как форель плещет
В ручейке Шуберта Франца.

Слушатель видит в той прозрачной купели
Серебристую тень и камень, что тень эту скроет -
И не мешает ему в этом добром деле
То мелкое обстоятельство,
Что певица воет.

Это случилось в Вене,
Когда повариха Герта
Гадала, что приготовить: рагу или тефтели?
И купила на рыбном рынке
С заправским видом эксперта,
Eine echte Forelle.**

Пан Шуберт, увидев форель на тарелке,
(И уж тут ничего не убавишь,
Ведь форель здоровенной была)
Подошел к фортепьяно,
Коснулся клавиш.
И случилось чудо:
Форель поплыла.

Только пустая тарелка осталась от той форели,
Девственно чистые вилки,
И соусник из фаянса.
А форель?
Плещется в песне, с тех пор и доселе,
В честь пана Шуберта Франца.

* - польский вариант имени Франц

** - (нем.) настоящая форель

Оригинал. К сожалению без польской диакритики

Pstrag pana Schuberta

O pstragach ostatnio malo sie pisze.

Malo sie pisze

I malo sie lowi.

A dawniej?

Dawniej to taki Schubert Franciszek

Nawet utwor muzyczny poswiecil pstragowi.


Ulozyl to tak slicznie, ze az cierpnie luska

I bardziej nas to cieszy niz pensji podwyzka -

Czlowiek czuje, jak pstrag sie delikatnie pluska

W tym strumyku Schuberta Franciszka.


Widzi czlowiek, sluchajac, te blyski srebrnawe

I ten cien, co sie w pradzie za kamieniem kryje -

I nawet nie przeszkadza mu na dobra sprawe

Ta drobna okolicznosc,

ze spiewaczka wyje.


A stalo sie to w Wiedniu,

Gdy sluzaca Gerta

Glowiac sie co tu zrobic na obiad w niedziele,

Kupila na fischplatzu dla pana Schuberta

Eine echte Forelle.


Pan Schubert, kiedy pstraga ujrzal na talerzu,

(A byl to pstrag potezny, jak wiemy skadinad)

Podszedl do fortepianu,

W klawisze uderzyl

I wtedy stal sie cud:

Ten pstrag poplynal.


Talerz tylko pozostal pusty po tym pstragu

I nietkniete widelce

I do sosu lyzka -

A pstrag?

Pstrag drugi wiek juz pluska sobie w songu

Na czesc pana Schuberta Franciszka.


Месть краснокожих

О том, что рассказ мой не сказка, а быль,
В бескрайних степях шепчет старый ковыль.
Он эту историю в детстве слыхал.
Ей бредил седой, словно лунь, аксакал.
С тех пор миновало три тысячи лун,
Когда его прадед был девственно юн.
И не иссушила артерий
Жизнь этому жителю прерий.

Согласно прадедовским тихим словам,
Собрались однажды в отцовский вигвам
Шестнадцать белесых, как снег, стариков.
Достали письмо из одних узелков.
И начали тихо читать по складам
Свой перечень бед и свой счет городам.
А после просили шамана
Священного выпить дурмана.

И начал вещать умудренный старик
Про то, что заполнили весь материк
Жестокие, алчные дети морей,
Отцов не имевшие и матерей.
Уже бесполезно давать им отпор.
И лучше зарыть наш военный топор,
А после совместного пира
Воздействовать трубкою мира.

Она - абсолютно священный предмет.
И польза ее очевидней, чем вред.
Его еще нет, а она уже есть.
И в том будет наша священная месть.
Пускай бледнолицые курят табак.
Им в этом помогут салун и кабак.
Пусть верят, что трубка - полезней,
И мрут от смертельных болезней.

О том, что рассказ мой не сказка, а быль,
В иссушенных прериях шепчет ковыль.


Сказка о защитниках земли русской

Беспрестанно горит тайга.
Лес становится все тощее.
И в отчаяньи Баб-Яга
На подмогу зовет Кощея.

Угощает его она
Курьей ножкою, привечая.
Предлагает испить до дна
Духовитую рюмку чая.

Дорогой Кощей! Ты поешь-ка щей.
Да со своих мощей покорми клещей.

И бессмертному визави
Изливает свои печали:
На подмогу, мол, призови
Черта лысого ты вначале.

Без подмоги нельзя никак -
Трудно справиться с дураками.
Пресловутый Иван-дурак
Нынче стакнулся с Мураками.

И на практике те враги
Применили закон Бернулли.
Так, что лешие из тайги
Драпанули на Рапа-Нуи.

Дорогой Кощей! Ты их всех хлещей!
Но все ж тебе чуток не хватает мощей...

Мы, построившись в три ряда,
Встанем грудью к лесной угрозе.
Нечисть выгоним в города -
Пусть свой мусор с собой увозит.

И любимые шашлыки
Жарит пусть на своем балконе.
Мы покажем им всем клыки,
По примеру волков в законе.

Дорогой Кощей! В мире нет вещей,
Что дороже трав, да важней хвощей.

Беспрестанно горит тайга.
Лес становится все тощее.
Кто ж его защитит? Яга
Со своим старичком Кощеем?



Калита

Солнце всходит золотою улиткою.
Будит цаплю, воробья и клеста.
А за узорчатой кремлевской калиткою
Не заснул еще Иван Калита.

Третью ночь его рвало и коверкало.
Сон не сон и явь не явь - маета.
А луна глазела в мутное зеркало
Золоченых куполов и креста.

Жаль, от смерти не откупишься золотом.
И молитвы от нее не спасут.
А в висках колотит кровь, словно молотом -
Норовит разбить скудельный сосуд.

Сколько ж добрано добра, сколько скоплено -
Переполнены в Кремле закрома.
Сколько воску, воскуря, перетоплено -
Позавидует сама Кострома.

Солнце всходит золотою улитою.
Начинает свой разбег суета.
Окруженный родовитою свитою
Доживает краткий век Калита.


Кругобайкальская элегия

Памяти польских повстанцев 1866 года

На расстояньи четверти версты
От старой деревянной колокольни
Стояли шалаши из бересты
В заросшей колокольчиками пойме.

Их истрепал рассерженный култук*.
И небеса заглядывали в дыры.
Чужих сердец тревожный перестук
Небрежно охраняли конвоиры.

И те сердца, рассудку вопреки,
Предпочитая зыбкую свободу,
Сжиматься заставляли кулаки
И направляли мысли к небосводу.

А в небе путеводная звезда,
Как в Рождество, мечтательно повисла.
Она звала изгнанников туда,
Где катит воды ласковые Висла.

Но встали на пути домой - тайга,
Бесхлебье и чужое равнодушье.
И превратилось время во врага.
И оросило камни алой тушью.

* - название одного из байкальских ветров,
а также - название села, в котором началось восстание


По следам Хейердала

Я поплыву, на зависть барракудам,
На тростниковом вязанном плоту.
И за него взамен плотовщику дам
Автограф и заветную мечту.

Меня проводят жирных чаек крики
И позади великолепный вид.
А с парусов индейский бог Кон-Тики
Мой долгий путь, смеясь, благословит.

И с рейда мне обрывками фалрепа*
Помашут боевые корабли.
Гораздо ближе будет мне до неба,
Чем до гипотетической земли.

Я завершу свой рейс на остров Пасхи
В начале изумительного дня.
И бросят кверху шляпы, кепки, каски
Все статуи, приветствуя меня.


*Фалреп - тросы, заменяющие поручни у входных трапов судна. По морским традициям, эти тросы держат в руках матросы (фалрепные), назначаемые для этого, при входе офицеров или почетных лиц на судно.


Экскурсия на шелковую фабрику

На языке цикад и шелкопрядов,
Считая, что балакает по-русски,
Рассказывала юная харбинка
О тонкостях ручного производства
Подушек, одеял, белья, нарядов
Из нитей шелка, что нежны и хрустки.
А солнца золотая аскорбинка,
Подчеркивала с Родиною сходство.


Гончие Псы

Ветер лизнет ладони косых парусов,
И шевельнутся звезд золотые блохи,
Что уцепились за бешеных Гончих Псов,
Мчащих сквозь васильки и чертополохи.

Вдаль поплывет частокол часовых поясов.
Пенье сирен оборвется на полувздохе.
И сторож на пирсе ругнется из-под усов:
Цыть! Поразлаялись туточки, кабысдохи.

И, улизнув от нестрогого матерка,
Гончие Псы хвостами помашут стражу.
А месяц, сияя, как боцманская серьга,
Будет цепляться к мачтам и такелажу.


Берлиозу

Когда судьба тебя скукожит,
Как обожженную шагрень,
И станут меж собой похожи
Неделя, месяц, год и день;

Когда, как Воланд - мститель Божий,
Судьба толкает под трамвай,
Не суесловь мой друг-прохожий,
Не суетись, не унывай.

Шагай покрепче стиснув зубы -
Пусть солнце киснет, как лимон.
Уже готовы душегубы,
И моет руки игемон.


Марсианин

Когда потомственный марсианин
Или задумчивый селенит,
Омыв конечности в океане,
Свою планету озеленит,

И утомленный, в осенней роще
Сев на подгнившем уже стволе,
Заметит: Боже! насколько проще
Жилось землянам на их Земле...

О чем-то вечном шептали травы,
Гудели в буйстве цветов шмели.
Опушки, рощи, леса, дубравы -
Их люди вечно зачем-то жгли.

И вот, болезные, не дождались
Пока планету озеленит
Для них межзвездный лихой скиталец
Или потомственный селенит.


Апостолы

Апостолы, надев потертые постолы,
Наверно торопясь к вечернему столу,
Сложив в пустой кошель таланты и оболы,
Пошли купить хурму и пастилу.

На рынке, развязав привычною рукою
Шнурки на кошеле, а также языки,
С торговкою вином - владычицей мирскою -
Трепались и считали медяки.

Они дошли домой, когда завечерело,
И за чужим плетнем белёсый кур ослеп.
А на пустом столе созрела моцарелла,
И сам собою вырос черный хлеб.

Прикупленным вином расправились морщины,
И стала веселей и дружественней речь.
Но видно в эту ночь хватало чертовщины
Без действия пророков и предтеч.

Куржавилось вино на донышке бокала,
Трещала ткань завес на стыке двух эпох...
А утром, как всегда, предательство застало
Нелепого виновника врасплох.


Некто

Жил в некоем городе некто.
Он был не лишен интеллекта.
Такого шального субъекта
Не знали родные края.

Он пил что-то вроде нектара.
Прозрачно-стеклянная тара
Разбросана на пол-гектара
Среди спорыша и репья.

То был заурядный детина.
Его не сломила рутина.
И шесть килограмм никотина
Его не способны убить.

Но если случится плохое -
Завянет его каланхое,
Иль дом свой спалит в Онохое -
Он будет по прежнему пить.

Онохой - поселок городского типа в Бурятии


Во весь опор несется санный поезд

Из под копыт искрятся клубы снега,
А в гриве блещет изморози проседь,
Пар из ноздрей валит густой и влажный,
И конь чуть жив от этого напора.
Вихрь треплет хвост участнику забега,
Взметает гриву, топот вдаль уносит.
Кнутом грозит возница авантажный
Всем пацанам стоящим вдоль забора.

Глаза исколет снежной белизною
Так, что слезясь, они не видят края,
Не видят неизбежного предела
Такой ужасно муторной забаве.
И колокольчик под дугой резною
Не веселит конягу. Подвирая,
На все лады, горланят обалдело
Частушки - трое всей честной ораве.

Хмельные лица, а в руках бутыли.
Им наплевать, как каждому кутиле,
На боли в бабках, шее и хребтине:
Всё подыхать ей - глупой животине.


За окном - 32.

За окном - тридцать два.
Волчий след заметает поземка.
И о чем-то своем
На морозе трещат кедрачи.
А в канун Рождества
Приплыла синеватая дрёмка.
И ворчит воробьем
Уголечек в горячей печи.

Только позавчера
Народился глазастый теленок.
И ему неуютно -
Колюч пересохший шалфей.
В небе лунное бра
С каждым днем набирает силенок,
Но стыдится прилюдно
Цепляться за кромки церквей.


Сказка про обезьяну

Сидела в тени небольшого бадьяна
И грызла в раздумье зеленый банан
Смешливая серая обезьяна.
А может быть это был обезьян.

Но вот что самой ей казалось странно:
Хотелось услышать от старых коллег,
Не с детства привычное - "Эй, обезьяна!"-
А что-нибудь новое - "мил-человек".

Но как добиться такого звания,
Что предпринять, как себя вести?
И вот додумалась обезьяния -
Возьму пример с актрис травести.

Ну, что же, сказано значит сделано.
Достала двубортный в полоску костюм,
Оранжевый галстук, цилиндр надела она,
В горошек блузку. Что значит ум!

По джунглям прошлась, как по доскам подиума,
В своих канареечных башмаках.
Ждала , что хватит в лесном народе ума,
Чтоб возвеличить ее в веках.

Но тишиной ее джунгли встретили.
Как будто воды все набрали в пасть.
Не оценили ее добродетели,
А тихой сапой в кустарник - шасть.

Но тут, как будто сверкнула молния,
И обезьяна сказала: "Ёёё!!!
О самом главном уже не помню я!
Совсем забыла я про бритье!"

Цирюльник долго над нею мучился,
Хотя был из этих еще верзил.
А с улицы даже жандарм улетучился,
Когда обезьяну он преобразил...

И долго еще хохотали гиены
Над жертвою нашей людской гигиены.

А взрослые и, соответственно, дети
С тех пор удивляются сказкам о Йети.


Налегке

Теодолит и обломок рейсшины
Давят на плечи в худом рюкзаке.
В путь отправляются только мужчины.
И, как всегда, далеко, налегке.

Смяты в загашнике старые карты,
Мелочь бренчит в небольшом кошеле.
В новый забег с невысокого старта
Мы отправляемся навеселе.

Что впереди - совершенно неважно.
Остров сокровищ иль горный поток.
Нас понесет пароходик бумажный.
И на восток, как всегда на восток.


Жорж Мустаки. В моем гамаке.

Уж солнце где-то высоко.
А я не сняв ночной колпак,
Улегся смело и легко
В пустой гамак.

И лежа так из года в год,
Как мне диктует Зодиак,
Я полагаю , что не врет
Мне мой гамак.

А если лень - да труд грозит
Своим напором контратак.
Подушка подо мной скользит,
Да мой гамак.

Гляжу , как пашут там и тут -
Их дело , чувствую, - табак!
А я и пахну и цвету,
Как мой гамак.

Лишь ветер нежно треплет мой
непревзойденный силуэт
А я и летом и зимой
В душе - поэт.

Но если деньги все ж нужны,
То я не попаду впросак:
Куплю диплом за полцены
На мой гамак.

Гамак ухожен и не стар,
Удобен словно кадиллак.
Почти, как дом, как будуар,
О, мой гамак.

Вокруг него парфюм сплошной.
Витает афродизиак.
Боюсь ложиться вверх спиной
В пустой гамак.

В нем место лишь на одного,
Двоих в нем ждет постыдный крах.
Все можно сделать без него,
В траве.



Georges Moustaki
DANS MON HAMAC


Le soleil s'est pose la-haut,
Leger comme un matin de Paques.
Moi, je suis couche sur le dos,
Dans mon hamac.

Ca dure depuis des annees,
C'est dans mon signe du Zodiaque.
Peut-etre meme que je suis ne
Dans mon hamac.

Parfois je voudrais travailler,
Mais y'a ma flemme qui contre attaque
En me glissant un oreiller
Dans mon hamac. Oui, c'est ca, mon vieux.

D'ailleurs, a voir les autres faire,
Je sens bien que ca les detraque.
Moi, j'ai une sante de fer
Dans mon hamac.

Je n'ai pas froid, je n'ai pas chaud,
Je n'ai pas faim, je n'ai pas soif.
Le vent tendrement me decoiffe
Et vient me caresser la peau.

Oui, mais l'argent, faut pourtant le trouver,
Mais j'ai plus d'un tour dans mon sac:
Je me fais payer pour le brevet
De mon hamac.

C'est un hamac etudie pour,
Suspendu comme une Cadillac,
Presque une maison, un nid d'amour
Que mon hamac.

Aussi lorsqu'il y a dans l'air
Un doux parfum aphrodisiaque,
On peut voir les feuilles a l'envers
Dans mon hamac.

Mais s'il y a de la place pour un,
Quand on est deux, ca change et crac.
Tout compte fait on est aussi bien
Sur l'herbe.


Улица

Наша милая старая улица,
Спотыкаясь на каждом шагу,
Вечно морщится или сутулится
В дождь и снег, в летний зной и пургу.

Тракторами ль она перепахана,
Или танками с прошлой войны...
Только джип едет, как черепаха
на
позвонках её серой спины.


Песнь о Гайавате

Зеленеет гай, а вата
Облаков - белее хлопка.
Голубой карбункул неба
Отражается в реке.
Как индейский Гайавата
Я веслом табаню ловко.
Все с собой - краюха хлеба
И махорка в вещмешке.

Вероятно, на закате
Раскурю я трубку мира.
Днем сквернить чистейший воздух
Почему-то не хочу.
Как настойку на мускате
Пью хмельной поток эфира.
А когда наступит роздых,
Я костер раззолочу.

Он разгонит сизый сумрак
Словно лунная дорожка.
Звездный дождь, неся прохладу
И призывы дергачей,
Догорит в небесных умбрах...
Я ж улягусь спать сторожко.
Ничего-то мне не надо.
Я свободен, я ничей.


Такса

Когда твой нос "охотничья колбаска"
Вылизывает мокрым языком,
Благоухая соусом "Табаско",
Гречишным медом, теплым молоком,

Ее почти опаловые уши,
Под солнышком оранжевым горя,
Тебе случайно проникают в душу,
Как в тонкую пластинку янтаря.

И в такт биенью маленького сердца
Виляет стрелка черного хвоста...
А у тебя внутри играет скерцо.
И жизнь - как в детстве - с чистого листа


Вундеркинд

Пока ребенок не знаком
С великим русским языком,
Умеет он лишь плакать и агукать.
Но возвышаясь над горшком
Не первым, а вторым вершком,
Уже интересуется наукой.

И вот, прекрасное дитя
Еще картавя и свистя
Сквозь дырку в свежевыдернутом зубе,
Полжизни сидя взаперти,
Не прибавляет два к пяти,
А вычисляет двести восемьдесят в кубе.

Игрушки грустные в углу,
Почти стерильно на полу -
Ведь малышок привык раскидывать мозгами.
В его извилинах царят,
Не только Фибоначчи ряд,
Но даже Мёбиуса ленты-оригами.

Его ближайшая родня
Умильно смотрит, как полдня
Он переустанавливает винду.
И лишь, завернутая в шаль,
Соседка вторит: хлопца жаль!
Но таково уж назначенье вундеркинда.


Пророчество. Коню вещего Олега

Когда ты, мой милый, достигнешь последней межи,
Слегка припадая на вечно опухшие бабки,
Колени твои обовьют там совсем не ужи,
И вовсе не ящерки будут просовывать лапки

В глазницы твои и, с оскалом пугающим, пасть.
И кто-то однажды наступит на череп твой голый.
Но прежде, чем рядом с костями твоими упасть,
Тебя поминая улыбкой совсем не веселой,

Он будет считать, что, пожалуй, уже не сбылось
Пророчество или скорее простое проклятье.
И может не конь его сгубит, а бешенный лось.
А может и вовсе, его нелюбимая сватья.

Но ясен итог: он погибнет согласно волхву.
А если точнее, согласно его предсказанью.
Оставив детей безутешных, княгиню-вдову
Без средств и защиты в селе родовом под Рязанью.

Все это случится, мой милый, с тобою не враз.
Ведь в жизни порою приходится жить постепенно.
Но впрочем, бывало, что следом за парочкой фраз
У чьих-то натертых ступней разверзалась геенна.


Звезда

В воде отсвечивает ржаво,
Как серебристо-лунный лик,
Герб покосившейся державы.
И раздосадован кулик
Тем, что тот отблеск в мелких водах -
Не белорыбицы малек.
А вот в далеких антиподах
С питаньем точно нормалек.
Но пусть, как сыр катаясь в масле,
Там процветают кулички,
Покуда звезды не погасли
К Гербу у северной реки
Слетаться будут все потомки.
Лишь здесь родимое гнездо,
На той единственной каемке
Под покосившейся звездой.


Współczesny poeta

 Współczesny poeta rymować nie umie.
 Nie szepcze sonetów w głębokiej zadumie.
 Pomimo swych niskich zdolności do rymu,
 Z wysoka ogląda nagrobek Tuwima.

Поэты теперь, рифмовать не умея,
Не шепчут сонеты в тенистой аллее.
Своих невысоких задатков помимо,
Глядят свысока на могилу Тувима.

Написан стишок вначале по-польски, в связи с тем что в этой стране почти перестали писать рифмованные стихи.

В связи с тем, что на сайте существует ограничение по количеству размещаемых стихов, для того, чтобы освободить место новорожденным стишкам, я вынужден объединять старые в циклы. Начну с польских.

Ostatnie wagary

 Sprawdźmy zatem zegary, 
 Bo nasz statek odpływa. 
 Sławne wyspy Wagary 
 Oczekują już nas. 
 Mam nadzieję, wystarczy 
W obie strony paliwa.
Silnik furczy i warczy:
Bierze nogi za pas.

Na tych wyspach jak w kinie,
 Tanczą lwy i murzyni, 

 Chwieją małpy wesołe

Łodygami lian. 

 Wyspy te leżą bliżej 
 Niż Bahamy lub Fidzi - 
Za boiskiem przy szkole.
 O tym mówi nasz plan. 

 Te ostatnie w życiu mym wagary 
 Będą tkwić w pamięci cały czas. 
 Lecz pamiętaj mój stary, 
 Już ostatnie wagary 
 Czułym dzwiękiem gitary 
 Żegnają nas 

Matuzalem

 Po ścieżkach szwendał się staruszek Matuzalem. 
 W kieszeniach nosił pokarm dla uczciwych pszczół. 
 A jego serce owinięte ciepłym szalem 
 Bolało tak, jak gdyby szerszeń serce ciął. 

 Staruszek siedział tam, gdzie będzie Jeruzalem. 
 I wznosząc oczy ku wierzchołkom starych drzew, 
 Wciąż oczekiwał, żeby siadł na jego stallę 
 Skrzydłaty anioł albo Wszechmogący Szef. 

 Lecz nie uwierzył, kiedy przyszła Tajemnicza. 
 Usiadła obok, zamiast psalmu wzniosła wiersz... 
 I zamiast syna znów zapala knocik znicza 
Na jego grobie stary grabarz, siwy Giersz.


Начинающему плагиатору

Не совершай пустых ошибок,
Сжимая пальцами перо.
Пусть взгляд твой будет резв и шибок,
Твое сознание - хитро.

Ты лучше лишний раз к соседу,
Пусть даже искоса, взгляни,
Чем вслед зубриле-домоседу
Учебе посвящать все дни.

Издав свой первый в жизни томик,
Прочти в нем собственны слова.
И я, как врач-физиогномик,
Уверен: их там будет два.

Пусть тешат, будучи твоими,
Все самолюбие твое
Родное собственное имя
И рядом с ним фамилиё.


Осеннее

Деревья сняли пиджаки и шляпы,
Пошитые великим кутюрье.
И вот дрожат, как рохли и растяпы,
На ветродуе в ситцевом белье.

А за окном все больше холодает.
И снегом их, болезных, осеня,
Старушка-осень пепельно-седая
Стоит одна у старого плетня.


Когда не ладятся стихи

Иссиня-черными ночами,
Когда не ладятся стихи,
Сидят надутыми сычами,
Обняв насесты, петухи.

Жуют стреноженные кони
Букеты сизых васильков
И рвут веревки из поскони,
Освобождаясь от оков.

И абсолютно целый месяц
Несет значительный ущерб ,
Он через тучку перевесясь
Похожим стал на ржавый серп.

А где то там за кедрачами
Он юркнет в заросли ольхи
Иссиня-черными ночами,
Когда не ладятся стихи.


Первый лучик

Я просыпаюсь от того, что первый лучик
Решетку пилит на светлеющем окне.
Слегка касаясь языком оконных ручек,
Он с подоконника подмигивает мне:
Мол, поднимайся! Посмотри, как рыжий дворник,
Надев для смеха апельсиновый жилет
Метет у входа "заведениев игорных"
Златые россыпи второй десяток лет.
С дубов слетают золотые луидоры,
Червонцы сыплются кругом со старых лип.
А в заведениях прикрыты плотно шторы
И еле слышен проигравших тихий всхлип.


У тети Аси

У тети Аси нынче постирушки,
Бушуют волны в стареньком тазу.
Пусть тетя Ася бойкая старушка,
Но то и дело гонит прочь слезу.

Ее глаза и впрямь на мокром месте,
Когда стирает или тихо шьет
Из белой ткани что-нибудь невесте:
Мол, все равно, жених твой идиот.

А после стирки бельевой веревкой
Прочерчен дворик наш наискосок.
И мы плывем с дружком хорошим Лёвкой,
Из общей банки попивая сок.

А под забором синие левкои
Кусочком неба - только чуть синей.
И парусами над моей башкою
Надулась пара алых простыней.

Их сорок лет стирает тетя Ася
Почти волшебным средством "Пемоксоль".

Мы как-то раз о ней читали в классе,
Но только там звалась она Ассоль.


На отмели

Пару устриц высосав из створок
И на отмель выплыв подремать,
Ихтиандр - ему уже за сорок -
В полусне увидел дом и мать.

Тыкались в лицо его худое
Рыбьи морды, жабры, плавники.
И морские ежик со звездою
Ползали вокруг вперегонки.

А рачок, играя с бородою,
Пучил разноцветные глаза...
И смешалась с горькою водою
Детская горючая слеза.


Птичье молоко

Вслед за первою за звездой,
Прикоснувшись к лесному пологу,
Прокричал упрек козодой
Незадачливому орнитологу:

Я не коз дою, не коров,
А ловлю молочные капельки
От святых небесных даров.
Я да вальдшнепы, я и цапельки.

Ты вот думаешь, что легко -
Сам-то пробовал, для приличия,
Добывать птенцам молоко?
Вот такая вот доля птичия...

Где-то там по млечным путям
Зорька носит свое лунное вымечко.
И я ловлю те капли детя'м.

А ты придумал мне то еще имечко!


Польше

Корявой веткой краснотала,
Как будто лапой палача,
Катынь опять тебя достала.
И поминальная свеча

Горит в тумане непроглядном,
Как самолетный маячок.
А где-то рядом, в дыме чадном,
Тихонько плачет куличок.


Акка Кнебекайзе

Сижу на крылечке - навроде анчутки,
Протяжному кряканью тихо внимаю.
Весеннему солнцу подставив обутки,
Слегка улыбаюсь апрелю иль маю.

А в небе прозрачном дебелые утки
Приветствуют криком меня дуралея.
Кудлатое ухо из старенькой будки
Торчит, от такого приветствия млея.

Мне стать бы как прежде - мальчишкою глупым.
И в небо подняться с утиною стаей.
Махнуть на прощанье дворцам и халупам
И стать, но не точкою, а запятаей.*

Но нет мне попутчиц, и нету покоя.
Ничто не поможет - хоть плачь ты, хоть кайся.
Намедни у нас приключилось такое!..
Сосед... Ощипал он мою Кнебекайзе!

* - заранее прошу прощения за оскорбление изысканного слуха уважаемых читателей


Даже если стихи никому не нужны

Говорят, что стихи никому не нужны,
Их почти не читает никто
На просторах огромной и странной страны,
Превратившейся в цирк-шапито.

Даже если читатель остался, как перст -
Одинок, неприкаян и слаб.
Но чарующим звукам и рифмам отверст,
И волшебному ритму силлаб,

Значит все не напрасно, и вовсе не зря,
Происходит под нашей луной.
И поэты, миры неземные творя,
Сберегают наш шарик земной.


Чтоб утром "быти трезву"

Чтоб утром "быти трезву",
Из шкафа достаю
Египетскую джезву.
Из чайника струю

Мешаю с диким солнцем
И запахами Фив.
Ловлю широким донцем
Коричневый прилив.

И вместе с этой пеной
Отвар во мне родит
Жар необыкновенный.
И тайны Афродит

Раскроются бутоном
Для трезвого меня...
Я кофе пью с батоном,
Живу - в начале дня.


Станет месяц медовым

Станет месяц медовым.
Будут звёзды, как пчёлки.
И с мальчишкой бедовым,
Что глядит из-под чёлки,

И стреляет по людям
Так легко и амурно,
Для тебя мы добудем
Тонкий перстень Сатурна.


Февраль

С чурочки щепы наколю
И отправлю петь в камелёк
Колыбельную февралю -
Он в постель вчера ещё слёг.

Он еще вчера захворал,
Расчихался - мамин сынок.
Пусть щепа споет свой хорал
У его простуженных ног.

Пусть пошепчет заговор свой
И согреет душу ему.
Стихнет за окном волчий вой,
И свернет метель бахрому

Белых ледяных волокон,
Пронизавших воздух насквозь.
А февраль у темных окон
Месяц свой повесит на гвоздь.

Будет месяц в окна глазеть,
А щепа согреет нас с февралём.
Оборвало электросеть -
Телек смолк - и шут с ним, старым вралём.

Пусть его заиндевевший экран
Серой пылью, как снежком, занесёт,
Лучше выпьем, по сто семьдесят грамм,
Мы с тобою, мой февраль-звездочёт...


Ю. Тувим. Страничка из истории человечества

Увиделись как-то в кино перед входом
Кретинка одна с городским идиотом.

И к ней обратился кретин этот местный:
Пойдешь ли со мною на фильм интересный?

Кретинка сказала: Пошла бы в охотку,
Чтоб ты не держал меня за идиотку.

Кретин улыбнулся и, легкой походкой,
В киношку со здешней вошел идиоткой.

От нежных касаний растаяла льдинка,
И стала счастливой былая кретинка.

Она прошептала: Кретин ты мой здешний,
По-моему, фильм не особо потешный...

В кафешке народ любовался картинкой -
Хмельным идиотом и местной кретинкой.

А после сомкнулись в объятии тесном,
Вдвоём, идиотка с кретином тем местным.

Усердно строгали дочурку иль сына:
Плевать! Идиотку, кретинку, кретина.

Чтоб снова встречаться в кино перед входом
Кретинка со здешним могла идиотом.


 Оригинал 

 Kartka z dziejów ludzkości


 Spotkali się w święto o piątej przed kinem 
Miejscowa idiotka z tutejszym kretynem.

 Tutejsza idiotko - rzekł kretyn miejscowy - 
 Czy pragniesz pójść ze mną na film przebojowy ? 

 Miejscowa kretynka odrzekła: - Z ochotą, 
 Albowiem cię kocham, tutejszy idioto. 

 Więc kretyn miejscowy uśmiechnął się słodko 
 I poszedł do kina z tutejszą idiotką. 

 Na miłym macaniu spłyneła godzinka 
 I była szczęśliwa miejscowa kretynka. 

 Aż wreszcie szepnęła: - Kretynie tutejszy ! 
 Ten film, mam wrażenie, jest coraz nudniejszy. 

 Więc poszli na sznycel, na melbe, na winko, 
 Miejscowy idiota z tutejszą kretynką. 

 Następnie się zwarli w uścisku zmysłowym 
Tutejsza idiotka z kretynem miejscowym.

 W ten sposób dorobią się córki lub syna; 
Idioty, idiotki, kretynki, kretyna,

 By znowu się mogli spotykać przed kinem 
Tutejsza idiotka z miejscowym kretynem.


Песня в исполнении Гжегожа Турнау


В. Короткевич. Тяга*

Весенний вечер на опушке синей.
Березничок. И ржавый мох болота.
За дальними холодными лесами
Кровавит сонным солнцем небосклон.
Вновь лужи позатягивал ледок:
Зима ослабшая безумно хочет
Ещё хоть ночь пожить и подышать.
Под сапогами мокнущая почва.
Целует палка стоптанные ноги,
Как бы моля: " Любимый мой, желанный,
Не убегай. Побудь со мной немного".
Я не пойду. Со мною патронташ,
Ружьишко на плече. А в сердце жажда,
Что пращура вела когда-то, где-то,
На мамонта с кремневым топором.
Давно затихла мамонтова поступь
Что прогибала под собою почву...
Но в этот тихий час инстинкт кровавый
Вновь пробуждается в моей душе,
Мне кажется: вот-вот шаги почую,
Из-за берез на рыжую поляну
Протиснется тупая голова.
И выйдет он, могучий, дикий, рыжий,
Как будто слеплен из болотных кочек.
Как летошняя жухлая трава,
Свисает шерсть. И я от восхищенья
Не помня смрад кострищ в своих пещерах,
И тяжких челюстей своей любимой, -
Навстречу кинусь с развеселым криком
И в хобот ткну отравленным копьем.
О, где ты, тяжкий мамонтовый бег
По лунным голубеющим равнинам,
Кострища где в пещерах закопченных,
Рисунки охрою на сводах чёрных
И пика богатырская в руках?!
Моя добыча - ржавый куличок
С колечком золотистым возле глаз
И с долгим клювом, и всего - с кулак.
Лететь далёко, еле машут крылья,
Он видит лес, ночная передышка,
От радости не может удержать
Свой крик: "Хор-хор! Цур-цур!" Известно, подлость
Вальдшнепов бить, умаянных весной,
Но всё ж инстинкт и жажда, жажда, жажда.
Вот он летит на желтом фоне неба,
Рука сама ружьишко поднимает,
И быстро глаз отыскивает мушку...
Грохочет выстрел!..
Вальдшнеп вверх порхает...
Он просто поднимается над лесом...
Промазал я. И радостно мне что-то,
И горько мне. Лети себе, лети,
Моя крылатая, святая радость,
Живи и хоркай, выводи детей,
И может, я еще с тобою встречусь
И будет дважды радость у меня.
Я, может, и промазал-то нарочно
(А может, неуменье прикрывая, -
Брешу. Бог весть.) Хотя на что он мне,
Вот этот мой бизон, медведь и мамонт
С бессильным и подвернутым крылом.
Люблю я жизнь, и этот лес весенний,
Серёжки расцветающей ветлы,
"Хорр" вальдшнепа. О, как двояко сердце:
Страсть убивать и жажда жизнь дарить!
Нет, я не пращур. Может быть, тогда
От гибели я мамонтов хранил бы,
Пусть на земле бродили б и сейчас,
Щипали сон-траву бы, как коровы,
На ненаглядных, золотых лугах.
Лети же в даль, моя святая радость,
Буди леса неловким сиплым хрипом.
Не всем дано на свете петь красиво.
А жизнь-то славят все!
Слепое солнце
Укрылось по-за пущей. Тишина,
И самый первый шум живого леса
Послышался. Давным-давно на небе
Зарделась лента желтая зари,
Лишь на высокой самой на верхушке
Её ещё желтеет отраженье,
На двух сороках, что болтают бойко
Про то, что-де медведя не боятся,
Усевшись наверху.
Вновь шум живой
Послышался в лесу. Там сумрак, влага,
И тускло светится вода болотцев.
И тишина. И в сердце песня счастья
Сливается с заботливым, любовным
Синичьим голоском неподалёку:
"Ци-вить, Ци-вить..."

* - Тяга, весенний брачный полёт самца вальдшнепа, отыскивающего самку.

Вячэрні вечар на ўзлессі сінім.
Бярэзнічак. Іржавы мох балота.
За дальнімі халоднымі лясамі
Ірдзее сонным сонцам небакрай.
Зноў лужыны зацягвае лядок:
Зіма саслаблая шалёна хоча
Яшчэ хоць ноч падыхаць і пажыць.
Пад ботамі намокнуўшая глеба
Цалуе палка стомленыя ногі,
Бы кажа: "Любы, любы мой, каханы,
Не ўцякай. Пабудзь са мною трошкі".
Я не пайду. Са мною патранташ
І стрэльба на плячы. А ў сэрцы прага,
Што прашчура майго вяла калісьці
З сякераю на маманта.
Вядома,
Даўно заціхлі мамантавы крокі,
Што выгіналі пад сабою глебу...
Але у гэты час інстынкт крывавы
Зноў абуджаецца ў душы маёй,
І мне здаецца: вось пачую крокі,
Вось з-за бяроз на рыжую паляну
Праціснецца тупая галава,
І выйдзе ён, магутны, дзікі, рыжы,
Бы злеплены з балотных гэтых купін.
Як леташняя жоўклая трава,
Звісае поўсць. І я, ад захаплення
Не памятаючы сваіх пячор,
І вогнішча, і цяжкіх сківіц любай, -
Насустрач кінуся з вясёлым крыкам
І ў хобат кіну тручаную дзіду.
О, дзе ты, цяжкі мамантавы бег
Па сініх-сініх месячных раўнінах,
Дзе вогнішча ў закураных пячорах,
Малюнкі охрай на скляпеннях чорных
І дзіда у асілкавых руках?!
Мая здабыча - кулічок іржавы
З пярсцёнкам залатым каля вачэй
І з доўгай дзюбай, а сабой - кулак.
Ляцець далёка, ледзь вяслуюць крыллі,
Ён бачыць лес, начны перапачынак,
І з радасці не можа утрымаць
Свой крык: "Цыр-цыр! Хор-хор!" Вядома, подласць
Страляць па слонках, стомленых вясной,
Але ж інстынкт і прага, прага, прага.
Вось ён ляціць на жоўтым фоне неба,
І рукі цвёрда стрэльбу узнімаюць,
І вока пільнае шукае мушку...
Стрэл, як пярун!..
Вальдшнэп шугае ўгору...
Ён проста падымаецца над лесам...
Прамазаў я. І радасна чамусьці,
І горка мне. Ляці сабе далей,
Мая крылатая, святая радасць,
Жыві і хоркай, і выводзь дзяцей,
І, можа, я яшчэ цябе сустрэну
І будзе двойчы радасць у мяне.
Я, можа, мазануў зусім наўмысна,
(А мо брашу, няўмельства прыкрываю, -
Не ведаю.) Але нашто ён мне,
Вось гэты мой бізон, мядзведзь і мамант
З бяссільным і падвернутым крылом.
Люблю жыццё, і гэты лес вясенні,
І коцікі пушыстыя вярбы,
І "хорр" вальдшнэпа. О, дваякасць сэрца:
І прага ўбіць, і прага даць жыццё!
Не, я не прашчур. Можа, ў тыя дні
Я бараніў бы мамантаў ад згубы,
Хай на зямлі былі б яны і зараз
І скублі "сіні сон", нібы каровы,
На любых, весніх, залатых лугах.
Ляці ж далей, мая святая радасць,
Будзі лясы няўмелым, сціплым рыпам.
Не ўсім дано ў жыцці спяваць прыгожа,
А славяць ўсё жыццё!
Сляпое сонца
Скацілася за пушчу. Цішыня,
І першы-першы шум жывога лесу
Азваўся мне. Даўно-даўно на небе
Ірдзее стужка жоўтая зары,
І толькі на найбольшай верхавіне
Яшчэ ляжыць яе адбітак жоўты,
На дзвюх сароках, што балбочуць жвава
Пра тое, што мядзведзя не баяцца,
Наверсе седзячы.
Зноў шум жывы
Азваўся ў лесе. Цёмны змрок і вільгаць,
І цьмяна свеціцца вада балотцаў.
І цішыня. І ў сэрцы песня шчасця
Зліваецца з пяшчотным і любоўным
Сінічым галаском непадалёку:
"Цы-віць, цы-віць..."


В. Короткевич. Песня шофера

Ночь спустилась, и солнце погасло,
Светит звёздами колея,
И дороги продольное прясло
Уползает назад, как змея.
По воде смоляной, непроточной
Пролегла чуть дрожащая гать.
Будто медом намазаны очи,
Клонит усталь и хочется спать.
Дороги, дороги
Кости растрясут,
Мертвого разбудят,
Живого в гроб сведут.
От родных деревенских созвездий
До огней небольших городков
Мы с зерном и дровишками ездим
И подвозим порой ходоков.
Мы в грязюке лежим под машиной,
Копошимся зимой у огня,
Нас увидишь за каждой ложбиной -
Неуёмная мы шоферня.
Дороги, дороги
Кости растрясут,
Мертвого разбудят,
Живого в гроб сведут.
И кряхтя под колёсами, стелется
Над водою трухлявая гать.
Трижды встретишь ты автоинспекцию
Перед тем, как супругу обнять.
В бесконечность дорога хоронится,
Через лес, меж болот и озёр.
Не сдавайся на милость бессоннице,
Закури, да запой-ка, шофёр.
"Дороги, дороги
Кости растрясут,
Мертвого разбудят,
Живого в гроб сведут".
- Закури табачку, шофёр!

Ноч спусцілася, згаснула сонца,
Свеціць зорамі каляя,
З-пад машыны дарога бясконцая
Адпаўзае назад, як змяя.
Ў смалянай вадзе межыточнай
Пралягла дрыжачая гаць.
Быццам мёдам намазалі вочы,
Хіліць стома, хочацца спаць.
Дарогі, дарогі,
Косці растрасуць,
Мёртвага разбудзяць,
Жывога ў дол звядуць.
Ад вясёлых сузор'яў вясковых
Да залітых святлом гарадоў
Возім дружна мы збожжа і дровы,
І "налева" падвозім "рабцоў".
Мы ляжым у гразі пад машынай,
Ўзімку корпаемся ля агню,
Нас пабачыш па ўсёй краіне,
Неўтаймоўную шафярню.
Дарогі, дарогі,
Косці растрасуць,
Мёртвага разбудзяць,
Жывога ў дол звядуць.
Ад напругі пад коламі крэкча
Над вадой спарахнелая гаць.
Тройчы стрэнеш ты аўтаінспекцыю
Перад тым, як жонку абняць.
Шлях бясконцы ляжыць наперадзе
Праз лясы, між балот і азёр.
Не, не трэба бяссонніцы верыць,
Закуры, заспявай, шафёр.
"Дарогі, дарогі,
Косці растрасуць,
Мёртвага разбудзяць,
Жывога ў дол звядуць".
- Закуры тытунцу, шафёр!


Снисходит нынче Дух на мелководье

Снисходит нынче Дух на мелководье,
И мелким рыбам - просто благодать.
И щука не выходит на восходе
Плотвичек с карасями объедать.

Как жаль , что только раз в году Крещенье.
Днесь, словно трехраздельной чередой,
В природе происходит очищенье
Простой святой крещенскою водой.


Одинокий пастух

В одной из самых захудалых в крае юрт,
Седой пастух, загнав в загон овечий гурт,
Повесив чайник с котелком над очагом,
Заговорил об измерении другом.

Простая речь его, как реченька текла,
А войлок юрты стал прозрачнее стекла,
И небосвод, как битый молью черный зонт,
Земли касаясь, уходил за горизонт.

Над головой, какой-то мелкий птичий клан,
Не дожидаясь для себя небесных манн,
Предвосхищая смертный холод белых вьюг,
Клонил полет свой не наобум, а на юг.

Седой пастух, смахнув двух, сонных с виду, мух,
Переведя свой ясный взор и чистый дух,
Сосредоточился на мятом котелке
И машинально нож точил на оселке.

Потом нарезал этим жертвенным ножом,
Копченый сыр, в мешке свернувшийся ужом.
И ложку масла в чайной чашке растопив,
Испил настой родных степей, как древний скиф.

И продолжая о незримом разговор,
Седой пастух прилег на войлочный ковер.
А черный зонт с окошком лунным слюдяным
Его связует с измерением иным.


Урок истории в изложении трудовика

Что вам сказать об императоре Тиберии?
Раз уж остался я сегодня за историка...
Ну, по характеру он был навроде Берии,
А с остальным, пожалуй, та еще историйка.

Крутился в Риме он во все четыре стороны,
Своим согражданам не веря и соратникам.
Кресты, как виселицы высились. А вороны
Кормились печенью по будням и по праздникам.

Он экономил на общественном строительстве,
Плебеям зрелищ поубавил, срезал пенсии,
Лукавых мытарей ловил на расхитительстве.
И были гневными к наместникам сентенции:

Чтоб аккуратней были с подданными-овцами,
Чтоб, значит, стригли шерсть, а не сдирали шкурами,
А то восстанут, дескать... Я же с полководцами
Другими занят нынче процедурами.

Жаль в Иудее, позабыв об этом правиле -
Еще при Ироде расправились с младенцами...

За то, что преданными взглядами буравили,
Преторианцам потакал с землевладельцами.

Такого выжиги земля еще не видела,
Но было, видимо, недурственным правление.
Он так умеючи обстряпывал свои дела,
Что покушений избежавши и забвения,

Вошел в учебники и все энциклопедии,
Учебному процессу подлежащие.
О нем не знают, разве что, медведи и
Какие-нибудь власти предержащие.

В четверг с проверкою придет роно и мэрия.
А потому, даю домашнее задание:
Умелым - вырезать из дерева Тиберия.
А прочим - вылизать всю школу.
До свидания.


Владимир Короткевич. Дед Цыпрук, сторож колхозного пруда

Рыжеватый ватник на плечах,
Шея перевита теплой шалью...
Под водою в солнечных лучах
Карпы отливают серой сталью.
Деду семьдесят. С худой руки
Фузея кремнёвая свисает.
Плоховато видит. Пареньки
Часто рыбу из-под ног тягают.
У "монахов"*, где песчанный пляж,
Дед Цыпрук, придя порою ранней,
Сплел искусно из ветвей шалаш,
Что в жару так славно пахнет баней.
И глядит он, как из норки рак,
На забавы детские и гули.
Жалко, что уж сам не может так,
Годы его старого согнули.
Помнит дед, как тут текла - верней,
Чуть журчала - струйка из-под глыбы,
И не хочет разгонять детей,
Что плескаясь , вспугивают рыбу.
Зяблые, улягутся в песок.
Липнет он, и спины, как в коросте.
Жарко! Жарко! Вянет полынок.
Ноют, ноют к непогоде кости.

* - останец или монах-камень: участок некогда более высокой поверхности, сохранившийся от эрозии

Рыжая ватоўка на плячах,
Ахінёна хусткай цёплай шыя...
Пад вадою ў глеістых вірах
Праплываюць карпы люстраныя.
Дзеду семдзесят. З худой рукі
Фузія старэнькая звісае.
Вочы кепска бачаць. Хлапчукі
Часам рыбу аж з-пад ног цягаюць.
Дзе з "манахаў" б'е уніз вада,
Дзед Цыпрук сваю паставіў базу:
Адмыслова сплёў з галін будан,
Што у спёку добра пахне лазняй.
Дзед глядзіць з яго, як з норкі рак,
На дзіцячыя забавы-гулі.
Шкода, што самому нельга так,
Маладосць у горы прамінула.
Добра помніць дзед, як тут раней
Ледзь цурчаў струмок праз глею глыбы,
І не хочацца ганяць дзяцей,
Што купаюцца і пудзяць рыбу.
Зяблыя, палягуць на пясок
І пясок сабе пад ногі мосцяць.
Спёка! Спёка! Вяне палынок.
Ныюць, ныюць к непагадзі косці.


Божьи Одуванчики

Песенка юных десантников

Почти, как жёлуди, что с дуба рухнули,
Летят по воздуху, да под откос.
Вначале ухнули, а после трухнули,
И душу вытянул наружу трос.

Летят пацанчики, как одуванчики
Под синим куполом родных небес.
А снизу катятся машинки-танчики.
Вдали сливается да с небом лес.

Картинка яркая незабывается.
И долго помнится в пыли дорог,
Как там под куполом им улыбается,
Зелёным мальчикам, Весёлый Бог.


Падежи

Живу в одном дворе с родной эпохою,
Но, видимо, на разных этажах.
Что ж, я не жалуюсь, не охаю.
Лишь путаюсь маненько в падежах.

Использую творительный и звательный,
Родительный использует жена.
Но чувствую, что я - неосновательный,
Во мне эпоха не отражена.

Предложный забываю я и дательный ,
Винительным не бью по голове.
Лишь иногда в ломбард залог страдательный
Снесу - и босиком по трын-траве...


Бродячий пёс

Бродячий пёс привычно сторожит
Подветренную сторону сугроба.
Хоть на морозе утреннем дрожит,
И третий день пуста его утроба.

Снежинки лижет алый язычок,
А взгляд и жалок и почти отчаян -
Ведь здесь лежит его половичок,
Который тоже выбросил хозяин.


Улыбчивый мальчик

Улыбчивый мальчик спешит по своим проказам.
Они поважней в сто раз серьезных и нужных дел.
Когда же ещё стучать запаянным медным тазом
И слушать, что ворот старый колодцу с утра скрипел?

Когда же ещё отсчитывать пяткой время,
Частя секунды, как будто бы рваный пульс.
Выкапывать каждый час проросшее только семя,
Следя, как оно пускает набухший белёсый ус?

Когда ж развевать штанами, как белым флагом,
Сдаваясь на милость небес и зелёных вод.
Когда ещё стать великим и добрым магом.
Качучу сплясать под старый чудной гавот?

Когда ж, улыбаясь, бросить волшебный камень,
В воздушном замке разбив витража стекло.
И после уже в еловую скрыться рамень,
По первое чтоб не всыпал сосед число?



Плат Вероники I



Твой светлый образ не руками вышит,
А выжжен на некрашенном холсте.
Он на меня глядит - как будто дышит.
Не на стене вися, а в пустоте.

Есть только он. Меня здесь, право, нету.
Я перед ним растаял на глазах,
И превратился в скромную виньету -
Осталась только тень на образах.

Твой светлый образ не руками вышит -
Он дышит скорбью пламенной в веках...

Я, как и все, кто болью этой дышит,
У Господа хожу в учениках.


Бинтует метель коросту осенней грязи

Бинтует метель
Коросту осенней грязи.
Сдувает пылинки звёзд
С неземных окон.
Пастелью штрихует фон,
Словно старый фрязин,
Тушуя слегка
Сангину степных икон.


Стихи - это соль

Стихи - это соль.
И, наверно,
Немного - перец.
И служат они
Приправой для многих блюд -
К примеру ,
Таких,
Бесполезных на вид, безделиц,
Как Бог,
Любовь,
Закат,
Тишина,
Уют...


Распяли Россию по замыслу Бога (Михаилу Рахунову)

Распяли Россию по замыслу Бога,
Для общего блага, для общего блага...
И вот мы встречаем её у порога
Родимого дома в любимом Чикаго!

Идет молодая, прощая и веря,
Любовь изучая с чарующим блеском -
Но жаль, что не слышит - глухая тетеря! -
О пятке кричим ей и пне ахиллесском.

Споткнулась Россия на пне преткновенья.
Поранила пятку и бухнулась рожей.
Как жаль, что ещё далеко до мгновенья,
Когда она станет на вашу похожей...


Господь не дал вписать в лиловую тетрадку

Господь не дал вписать в лиловую тетрадку
Последнюю строфу, пожалуй, никому.
Я унесу с собой последнюю догадку
В щебечущую тишь, в сияющую тьму.

И в сердце сохранив стиха шальную нотку,
Я пронесу её по Млечному пути,
Прибавив от себя ту лепту, ту щепотку,
Которой не хватало у Господа в горсти.


Исказитель истории

Растекаясь мыслию по древу,
Угли кочергою вороша,
Выпив пол-наперстка "для сугреву",
Чтоб взмахнула крыльями душа,

И поправив затрапезный китель
Старческою нервною рукой,
Начал повесть новую сказитель
Следом за евангельским Лукой:

Он - ровесник новой светлой эры,
Начатой в семнадцатом году,
Но его не взяли в пионэры,
А призвали к высшему суду.

И по малолетству отмантулив
Десять "с поражением в правах",
Чудом избежал петли и пули,
Выжил в предвоенных жерновах.

Но не стала сказка новой былью -
Слушатель единственный уснул...
Голову бедовую, ковылью,
Приклонив на старый дедов стул.


Даждь нам днесь...

Даждь нам днесь в слова, достойные литаний,
Окунуться с непокрытой головой.
Отдохнуть от непрерывных бормотаний
Камарильи с телебашни стержневой.

В переливах светлых гласных утонуть бы,
Чтоб не слышать перепалок белый шум -
Наизнанку перевёрнутые судьбы
Передёрганы властителями дум.

Даждь нам днесь пречистым словом насладиться,
Всей душой к его течению припав.
И ладони окунув в его водицу,
Зачерпнуть кувшинки белые купав.


Дождь нам днесь...

Дождь нам днесь оставил капель бриллианты
На измученной засушливой земле.
И былинки поднимались на пуанты
В предвкушении тех капель божоле.

За здоровье пили облачного бога
И его немного тучного слуги.
И склонялись удивлённо и полого
Пред красою вечной радуги-дуги.


Бои местного значения

Скрестив мечи (и выплеснув помои
На головы противной стороны),
Весною, летом, осенью, зимою
Поэты - в состоянии войны.

Упрямо делят крошечную славу,
Тем самым ещё более мельча
Свою непревзойдённую забаву
На острие чернильного меча.


Снег в Африке. Миф

Ну, почему же из лиловой тучи
Летит на плечи белая крупа?
У туч бывают приступы падучей?
А может это варится шурпа?

Кипит, наверно, на осеннем солнце
Позолочённый бронзовый казан.
И в нем томится, да на самом донце,
Как во темнице золотой фазан.

Ему тоскливо средь морковки с рисом
И горячо в кипящем молоке,
Ему бы поклевать под кипарисом -
Слететь бы вниз стремительным пике.

Он крыльями похлопает, как кура,
Разбрасывая лишь воздушный рис.
И покрывает рисовая шкура
Траву и злополучный кипарис.


К. И. Галчинский. Niebo to jest male miasteczko w niedziele. (Юрию Лукачу)

В небе, как в малом местечке воскресном
Звезды из окон на землю глазеют.
Им, вероятно, в том городе тесно -
Негде сушить облаков бумазею.

А в том углу, в той квартирке с балконом,
С парой цветков - золотым и червонным,
Ты для меня согреваешь котлету...

Сдвинув конфорку кривой кочергою,
Плачешь . В окно - то в одно, то в другое,
Глядя. И ждешь. Иногда до рассвета.



Теперь это сонет без первого катрена... Сонет ускоренного века, сожравшего на бегу одну строфу.
Оригинал без диакритики и предыдущий перевод можно посмотреть здесь


Улыбка

Хотелось бы, чтоб этим хмурым утром,
Улыбкою светился небосвод.
И улыбались Нилы Брахмапутрам
Всей ширью необъятной синих вод.

Пусть улыбнутся Гоби с Джомолунгмой
И я в ответ им тоже улыбнусь.
А боцман - воспитатель юных юнг мой -
На палубе насвистывает пусть!


В. Короткевич. Над шахтами

Под терриконами гуляют козы,
Травою серой шелестит земля,
И кряжистые, редкие берёзы
Чернеют, как нагар у фитиля.
Автобус по шоссе ползет неполный:
Не ведая, что в черной глубине
Под колесом его плутают штольни
В мерцающем и призрачном огне.
Неведомо им солнце или тучи,
Лютует завируха , иль прошла,
И не омоет ливень лиц живучих
Добытчиков подземного тепла.
И на рассвете или темной ночью,
Когда затопит мир гудков прибой,
Бесчисленная армия рабочих
Спускается на смену в свой забой.
И на земле без них летает лето,
Без них гуляет ветер по траве...
Зато окаменелые рассветы
Пылают там , где хочет человек.


Пад тэрыконамі блукаюць козы,
Травою шэраю шуміць зямля,
І рэдкія, трывалыя бярозы
Ў вуглі ад верхавіны да камля.
Аўтобус па шашы паўзе павольна:
Не ведае, што ў чорнай глыбіні
Пад коламі яго блукаюць штольні
І свецяцца няпэўныя агні.
Ім невядома, сонца або хмары,
Лютуе завіруха ці прайшла,
І свежы лівень не абмые твараў
Здабытчыкам каменнага святла.
Світаннем золкім або цёмнай ноччу,
Калі затопіць свет гудкоў прыбой,
Нялічаная армія рабочых
Спускаецца на змену ў свой забой.
І на зямлі без іх цвітуць платаны,
Без іх гуляе вецер па траве...
Затое скамянелыя світанні
Палаюць там, дзе хоча чалавек.


Отпуск до конца июля*

Двери костела - как две, филигранной резьбы,
Желтых печати скрывают великую тайну:
Как ни спеши, никуда не уйдешь от судьбы,
Твой фолиант опечатан, и, вряд ли, случайно.

Не прочитать ни словечка - архив под замком.
Что тебя ждет, неизвестно и Господу Богу.
Что предпочесть - поработать пойти мясником,
Или сложить для любимой шестую эклогу?

Есть ли ответ? Полагаю, что, всё-таки, есть!
Надо лишь выждать немного, качаясь на стуле.
Твой духовник преблагую здесь вырезал весть:
"Не умирай.
В отпуску, возвращаюсь в июле."

* - Надпись на дверях костёла в Белянах.

фото


Пан Тагрюэльский

Рыцарю удвоенного образа посвящается

Вдали от Испании милой живёт,
В далёкой загадочной Польше,
Таинственный дон по прозванью Кихот,
Но только размером побольше.

Он рыцарь удвоенных жизненных сил,
Питаемых денно и нощно.
И что бы завистник ни провозгласил -
Он выглядит крепко и мощно.

Десятками мельницы падали ниц,
Сраженные видом и взглядом.
Но только одна из под тонких ресниц
Сразила. Он пал с нею рядом.

С тех пор эта мельница веет сама,
Сама потихонечку мелет.
А Пан Тагрюэльский* снисходит с ума,
Теряет и в весе и в теле.

Его не прельщают ни радости дня,
Ни прелести пламенной ночи.
Загнал Росинанта. А жалко коня...
Чего ж он от лошади хочет?

Семь тысяч кэмэ отделяют его
От славного града Тобольска.
Но шепчет душа, да и все естество:
Niech zyje** любимая Polska.

Растают сибирские вечные льды
И небо заметит, синея,
Как ждет у окошка из тонкой слюды
Его госпожа Дульсинея.


* - спектакль варшавского театра Сцена Любельска по мотивам "Гарагантюа и Пантагрюэля" Рабле.
** - нех жые - да здравствует


Ч. Милош. Песенка о конце света ( вольный перевод )

В последний день
Пчела жужжит настурции и тмину,
Рыбак вытягивает сеть.
Играют мокрые дельфины
И воробьи клюют малину.
Змея на солнце греет спину
Блестящую , как медь.

В последний день
Крестьянки кашеварят,
Прилёг пропойца на газон.
Торговцы зазывают на базаре.
А желтый парус - как мираж в Сахаре.
У скрипача ноктюрн в репертуаре -
Ночь , как футляр приоткрывает он.

А те, кто молний ждал и громов,
Обмануты и злы.
А те, кто ждал заветных знаков
И ангельской трубы,
Покуда солнце в небе светит,
Покуда в мяч играют дети,
Покуда шмель - на дынной плети,
Не верят в зов судьбы.

Лишь старичок, который был пророком,
Но предпочел занятие сменить,
Мурлычет, поливая помидоры:
Пришел в конце концов конец и свету...
Иным ему теперь уже не быть.


 Оригинал:

 PIOSENKA O KOŃCU ŚWIATA

 W dzień końca świata
 Pszczoła krąży nad kwiatem nasturcji,
 Rybak naprawia błyszczącą siec.
 Skaczą w morzu wesołe delfiny,
 Młode wróble czepiają się rynny
 I wąż ma złotą skorę, jak powinien mieć.

 W dzień końca świata
 Kobiety idą polem pod parasolkami,
Pijak zasypia na brzegu trawnika,
 Nawołują na ulicy sprzedawcy warzywa
 I łódka z żółtym żaglem do wyspy podpływa,
 Dźwięk skrzypiec w powietrzu trwa
 I noc gwiaździstą odmyka.

 A którzy czekali błyskawic i gromów,
 Są zawiedzeni.
 A którzy czekali znaków i archanielskich trąb,
 Nie wierzą, że staje się już.
 Dopóki słońce i księżyc są w górze,
 Dopóki trzmiel nawiedza różę,
 Dopóki dzieci różowe się rodzą,
 Nikt nie wierzy, że staje się już.

 Tylko siwy staruszek, który byłby prorokiem,
 Ale nie jest prorokiem, bo ma inne zajęcie,
 Powiada przewiązując pomidory:
 Innego końca świata nie będzie,
 Innego końca świata nie będzie.


Дурацкое счастье

Мне в сказку отправиться кабы ль,
По радуге ль тонкой пройти,
Ступая тихонечко, взабыль,
Дурацкое счастье найти.

Его не спугнуть бы - ладошкой
Накрыть в непримятой траве...
Кузнечиком, тлёй, или блошкой,
Играло б оно в голове.

Дурацкое счастье - негромко.
Почти неприметно оно.
Как между мирами - постромка,
Иль тайное тайных окно.


Е. Пшибора. О Джульетта!

О, Джульетта, твой образ - в лазури,
Ты - как роза в пурпурной глазури,
Отвори же окно, одиноко-одно.
Я скоро подъеду на фуре,
На сломанной фуре.

А в окне - только щёлочка в шторе,
А те розы осыпались вскоре,
Хоть и гнал мой запаренный конь,
Через лес под названьем Булонь.
Дождалась бы, Джульетта, пригрела...
Я твой старый, усталый Ромео,
Мне грозят поясничные боли,
О тебе я подумаю коли.
Но тебя, наяву, я, как прежде, зову.

О, Джульетта, твой образ - в лазури,
Ты - как роза в пурпурной глазури,
Отвори же окно, одиноко-одно.
Я скоро подъеду на фуре,
На сломанной фуре.

 Оригинал:

O Julietto, twarzyczko na chmurze,
 O Julietto, różyczko w purpurze, 
 Otwórz, otwórz swe okno, 
 Na tę moją samotność, 
 O Julietto, czy jesteś na górze? 
 Czy jesteś na górze? 

 A na górze jak zwykle nikogo, 
 A te róże wypadły mi drogą, 
 Nie najkrotszą gnał drogą mój koń, 
 A tą dłuższą przez lasek Boulogne 
 Deszczem zlalo mnie, wiatrem przygięło 
Jestem stary, sterany Romeo
 W krzyżu miewam te bóle 
 Kiedy w sercu Cię tule 
 I w tę pustkę dokoła wciąż wołam 

O Julietto, twarzyczko na chmurze,
 O Julietto, różyczko w purpurze, 
 Otwórz, otwórz swe okno, 
 Na tę moją samotność, 
 O Julietto, czy jesteś na górze? 
 Czy jesteś na górze? 




Е. Пшибора. О Ромео!

После ужина вымыв посуду,
Спеленав синеглазое чудо,
То, что дал в утешенье мне рок,
За ошибку двух тел, - точно в срок! -
Я будильник на шесть заведу
И слезами полью резеду.
Только спать не хочу
И в окошке торчу,
На всю улицу криком кричу:

Ромео, мой сладкий соколик,
Доколе страдать мне, доколе.
Отворяю окно - одиноко оно,
Ромео, приехал бы что ли,
Приехал бы что ли...

А внизу никого, лишь вороны -
Слишком дорог проезд из Вероны.
Может, выехал в ночь на коне,
Ну, а конь твой здоров не вполне?
Может сдал ты в химчистку пальто?
Или бьёшься с Тибальтом? Не то?
Может злой Капулет своровал амулет?
На всю улицу снова кричу:

Ромео, дождусь тебя, коли
В счастливой джульетиной роли,
То раскрою окно одиноко-одно...
Ромео, приехал бы что ли,
Приехал бы что ли...

А внизу мне в ответ тишина,
Неужель я ему не нужна?
Как придёшь через месяц иль век,
Если путь заметёт тебе снег?
С каждым днем и погода всё хуже,
Да и я не моложе к тому же,
В монастырь ли податься,
Иль другому отдаться,
Чтобы снова кричать из окна:

Нет тебя, мой Ромео, у входа,
Женских пламенных чаяний Годо*,
А в открытом окне -
Принц на белом коне.
В чистом поле
Он скачет ко мне.

* см. пьесу С.Беккета "В ожидании Годо"


 Оригинал:

O Romeo!

 Po wieczerzy już zmyte naczynka,
 We śnie leży spowita dziecinka,
Ktora los na pocieche mi dal,
Za kolejna pomylke dwoch cial.
Nastawiony juz budzik na szosta,
Metnie senne odbija mnie lustro,
Tylko ja czuwam jeszcze
W moim oknie na pietrze
I w uspiona uliczke ma krzycze:

Romeo, slowiczy sokole,
tesknoto niewiescich pokolen,
Otworzylam ci okno na te moja samotnosc,
Romeo, czy jestes na dole,
Czy jestes na dole?

A na dole jak zwykle nikogo,
Moze kolej z Werony za drogo?
Moze konno wyruszyl, a kon
Niezyczliwie odnosi sie don?
Moze nie ma na klimat nasz palta?
Moze wlasnie dokancza Tybalta?
Moze zly mu Kapulet sprzeniewierzyl amulet?
Wiec w uspiona uliczke znow krzycze:

Romeo, kochanku pokolen,
Romeo, ju| na mnie jest kolej,
Otworzylam ci okno na te moja samotnosc,
Romeo, czy jestes na dole,
Czy jestes na dole?

A na dole odpowiedz jest cisza,
A na czole mym troska o przyszlosc,
Co to bedzie za miesiac, za wiek,
Kiedy drogi zawieje ci snieg?
Co dzien gorsza Romeo pogoda
I ja jestem codziennie mniej mloda,
Do klasztoru ci zbiegne,
Lub innemu ulegne,
Zeby potem znow krzyczec w uliczke:

Nie ma ciebie Romeo na dole,
Godocie niewiescich pokolen,
Otwieramy wciaz okna,
W kazdym oknie samotna,
Patrzy w pole,
Gdzies wywiodl ja.


К. И. Галчинский. Niebo to jest male miasteczko w niedziele. (вольный перевод)

В небе, как в малом воскресном местечке
Звезды из окон мерцают, как свечки.
Их не сочтешь в этом городе сразу.
Все, как одна, они - голубоглазы.

А на углу, в той квартирке с балконом,
В той, где герань породнилась с вазоном,
Есть и алой, и окошко другое...

Ты там живёшь. Иногда, кочергою
Сдвинешь конфорку. И плачешь до свету -
Стынет обед. А меня ещё нету.




Оригинал без диакритики

Niebo to jest male miasteczko w niedziele,
gwiazdy gapia sie na ziemie z okien,
a wiadomo, ze gwiazd jest wiele
i ze wszystkie sa niebieskookie.

A tam w rogu, w mieszkaniu z balkonem,
w jednym oknie, gdzie kwiat czerwony,
i to drugie z drugim kwiatem...

tam ty mieszkasz. I pogrzebaczem
fajerki przesuwasz. I placzesz.
Bo tak dlugo czekasz na mnie z obiadem.

Подстрочник:

Небо - это маленькое местечко в воскресенье,
звезды таращатся на землю из окон,
а известно, что звезд - много
и что все они голубоглазы.

А там в углу, в квартире с балконом,
в одном окне, где красный цветок,
и то второе со вторым цветком...

там ты живешь. И кочергой
конфорки передвигаешь. И плачешь.
Потому что так долго ждешь меня с обедом.


В.Короткевич. Мокрые травы

Я тоскую по отчизне,
По лугам ее и нивам,
Подорожнику, что гладил
Ноги сбитые в жнивье,
По укропу в огороде,
Речкам тихим и ленивым,
По рассыпчатой картошке,
Что белеет на столе.

Я тоскую по отчизне...
Вижу тихие поляны.
Теплый мед ее малины
Ощущаю на губах.
Ты - моя лесная сказка
С красотою долгожданной,
Ты - моя святая песня
Со слезами на глазах.
Мир простой, где дремлют хаты,
Где роса на травах спеет,
Где в росистой сени слышен
Иволгиный нежный свист,
Где повдоль канавы мокрой
Курослеп густой желтеет,
И лопух купает толстый
В той воде мясистый лист.
Мокрый край. Дожди и солнце.
Влажность солнечного лета.
Жеребёнок мчит по лугу,
К небесам задравши хвост.
Целый век - десятки радуг
Над страною мокрой этой,
И глядят спокойно кони
На небесный дивный мост.

Я тоскую по отчизне,
Как влюбленный по дивчине,
Мне припасть бы к ней всем телом -
К теплым ласковым рукам,
Да к груди - упругим взгоркам,
Да к очам - озерам синим,
Замереть бы в поцелуе
На недели и века.


Мокрыя травы

Я сумую па радзіме,
Па яе лугах і нівах,
Па трыпутніку, што гладзіў
Ногі збітыя мае,
Па укропе на гародзе,
Рэчках ціхіх і лянівых
І па сопкай белай бульбе,
Што на стол яна дае.

Я сумую па радзіме...
Бачу ціхія паляны.
Цёплы мёд яе маліны
Адчуваю на губах.
Ты - мая лясная казка
У красе доўгачаканай,
Ты - мая святая песня,
Свет адзіны у вачах.
Просты свет, дзе дрэмлюць хаты,
Дзе раса на травах спее,
Дзе у росных шатах чуцен
Гівала пяшчотны свіст,
Дзе наўсцяж канавы мокрай
Пышны кураслеп жаўцее,
І купае тлусты лопух
У вадзе мясісты ліст.
Мокры край. Дажджы і сонца.
Вільгаць сонечнага лета.
Жарабя бяжыць па лузе,
Радасна задраўшы хвост.
Цэлы век вісіць вясёлка
Над краінай мокрай гэтай,
І глядзяць спакойна коні
На нябесны дзіўны мост.

Я сумую па радзіме,
Як каханы па дзяўчыне,
Я жадаю ўвесь прыпасці
Проста да яе рукі,
Да грудзей - тугіх узгоркаў,
Да вачэй - азёраў сініх,
І замерці ў пацалунку
На гадзіны і вякі.


Иду согретый лунным светом

Иду согретый лунным светом,
А может чем-нибудь ещё.
И звёзды прут кордебалетом,
Летят за левое плечо.

И вдруг, запахло свежим хлебом,
Так узнаваемо, что я
Открыл под темным летним небом
Закон земного бытия.

Его я очень долго помнил,
Наверно целых пять минут.
Там было Patria и omni,
Про пряник что-то и про кнут.

Закон тот сладок был и горек.
Он упоительнейшим был.
А я - несчастный алкоголик -
К утру совсем его забыл.

И только Patria et omni
Вертеться будет в голове,
Луна - крутиться в звёздном сонме...
А иногда - их будет две...


Яцек Качмарский. Сентябрьская баллада

Мы этот день так долго ждали,
С надеждой, что в душе не стынет,
Когда без слов товарищ Сталин
На карте трубкой стрелки сдвинет.

И вдоль границы, вслед за криком,
Орудий задрожали жала
В страну и с грохотом и с шиком
Красная Армия въезжала.

Там вечно что-нибудь стрясётся!
Вновь удивляется Европа.
А это Молотова хлопцы
И сателлиты Риббентропа.

Победой шаг отмечен каждый.
Свободы флаг их гордо вскинут.
А головами польских граждан
Мостят они всю Украину.

Подолье пало, всюду сёла
Гудят от радости, как улей.
Горят усадьбы и костёлы,
Христос лежит пробитый пулей.

Над полем битвы тянут руки
Кольцо сжимая, словно горло
Сосо бесчисленные внуки,
Адольфа проклятые орды.

Стерт с карт версальский недоносок
И волен белорус с евреем.
И никогда уж польский посох
Их по загривку не огреет.

Свободу "Правда" им вещает .
Един отныне флаг и герб -
Звезда багрово освещает
Их молот, свастику и серп.

Те дни история запомнит,
Как мир делили втихаря.
И будут праздновать потомки
Семнадцатое сентября.


Оригинал без диакритики:

Ballada wrzesniowa

Dlugosmy na ten dzien czekali
Z nadzieja niecierpliwa w duszy
Kiedy bez slow Towarzysz Stalin
Na mapie fajka strzalki ruszy.

Krzyk jeden pomknal wzdluz granicy
I zanim zmilkl zagrzmialy dziala
To w boj z szybkoscia nawalnicy
Armia Czerwona wyruszala.

A coz to za historia nowa?
Zdumiona spyta Europa,
Jak to? To chlopcy Molotowa
I sojusznicy Ribbentropa.

Zwyciestw sie szlak ich seria znaczy
Sztandar wolnosci okryl chwala
Glowami polskich posiadaczy
Brukuja Ukraine cala.

Pada Podole, w holdach Wolyn
Lud piesnia wita ustroj nowy,
Plona majatki i koscioly
I Chrystus z kula w tyle glowy.

Nad polem bitwy dlonie wzniosa
We wspolna piesc co dech zapiera
Nieprzeliczone dzieci Soso,
Niezwyciezony miot Hitlera.

Juz starty z map wersalski bekart,
Juz wolny Zyd i Bialorusin
Juz nigdy wiecej polska reka
Ich do niczego nie przymusi.

Nowa im wolnosc glosi "Prawda"
Swiat caly wiesc obiega w lot,
Ze jeden odtad laczy sztandar
Gwiazde, sierp, hakenkreuz i mlot.

Tych dni historia nie zapomni,
Gdy stary lad w zdumieniu zastygl
I swiecic beda nam potomni
Po pierwszym wrzesnia - siedemnasty.

I swiecic beda nam potomni
Po pierwszym - siedemnasty.

Jacek Kaczmarski
1982

ballada

песня


Старый мех

Лк 5:37 И никто не вливает молодого вина в мехи ветхие;



Твоё вино приправлено полынью
И под завязку полн потёртый мех.
В нем места нет печали и унынью,
Но так же не поместится и смех.

Холодный иней выступил на ворсе.
А может это просто седина?
И всё ж, не скажет доктор: "В вашем морсе
Совсем не обнаружено вина"


Повзрослевшему сыну

Мой мальчик!
Я тебе могу оставить
В наследство
Только золото зари.
Я думаю,
Бессмысленно лукавить.
Ты тоже
Ничего не говори.
Оставшись
На мгновение в покое,
Ты лучше сам
Прочти в моих глазах
Не знаю что,
Но что-нибудь такое,
Что я ни разу в жизни
Не сказал.
И это что-то,
Подогрев в реторте,
Смешай с червонным золотом
Зари
И утром
В свежевыпеченном торте,
Лет через 20,
Сыну подари.


Апокалипсис

Что если вправду, не вдоль временной спирали,
А поперёк её смутно просвечивающих витков,
Видели предсказатели все, о чём складно врали
На протяжении долгих и столь опасных веков?

Что если видел конец небольшой вселенной
Даже не Нострадамус, а Святой Иоанн Богослов
Собственными глазами, а чашечкою коленной
Стукнулся, к делу переходя от тревожных слов.

Угол не очень остр был у табурета,
Мимо которого в трансе он проходил.
На табурете квадратном стояло ЭТО,
И ползал в нём ужасающий крокодил.

Дальше - полезли вовсе исчадья ада,
Смутно напоминая лошадь, дышащую огнем.
Или еще какого не менее страшного гада -
В общем, кошмарный сон, увиденный ясным днем.

Всё описал Иоанн до последней точки,
Кстати, она отсутствовала над буквой i,
Переплетённой с буквою v, и в последней строчке
Было и тех и этих букв ровно по три.

Вот Иоанн и представил, что это цифры -
Шесть, и ещё раз - шесть, и ещё раз - шесть,
Дьявольское число, Люциферовы злые шифры,
Ими лишь паутину всемирную можно сплесть.

Тысячи лет Апокалипсисы читали,
Не понимая, за что человеку такой финал.

А всё ж, интересно, Святой Иоанн на каком побывал портале,
Или какой ему транслировался канал?


Напутствие ротного перед парадом на Красной площади

Пришла пора, товарищи "салаты",
Цвести и пахнуть, грубо говоря.
А потому, свои надраив латы
И прокричав победное "уря",

Пройдите ТАК по площади по Красной,
Чтоб задрожали други и враги
И стала вся вселенная несчастной,
Что не попала вам под сапоги.

Пыл боевой, товарищи "салаты",
Пустите, соответственно, в распыл -
Пусть рухнут Грановитые палаты
И мавзолей! Ей-бо! Чтоб я так жил!


В. Короткевич. В жнивный день

В жнивный день на улице безлюдно.
Лишь сирень заснула у дверей.
А петух расслабленно и нудно,
Кличет на обед своих курей.
Бабка спит у хаты под кустами,
И телёнок рыжий, как жнивьё,
Розовыми мокрыми губами
Юбку её пеструю жуёт.
Старые да малые - все в поле,
И звенят кузнечики во льнах,
А комбайн - что твой корабль весёлый
На ржаных качается волнах.
Вся деревня тишиной объята
И слыхать средь этой тишины -
Две жены храпят в соседних хатах,
Бригадира, знать, и старшины.


Ў жніўны дзень на вуліцы бязлюдна.
Нават бэз заснуў каля дзвярэй.
Толькі певень, млявы і марудны,
Кліча частаваць сваіх курэй.
Бабка спіць ля хаты пад кустамі,
І цялё чырвонае усмак
Мокрымі ружовымі губамі
Ёй жуе стракаты андарак.
І старыя, і малыя ў полі,
Суха звоняць конікі ў траве,
І камбайн, як карабель вясёлы,
Паміж жытніх каласоў плыве.
Ну, а вёска цішынёй абнятая.
Толькі й чуць у гэтай цішыні,
Як храпуць у дзвюх суседніх хатах
Жонкі брыгадзіра й старшыні.


"Вся жизнь - театр"

"Вся жизнь - театр" - произнёс Шекспир.
С тех пор, стремится каждый к главной роли.
Все словари давно протёр до дыр
Я, подбирая к вечности пароли.

Играю роль поэта и шута.
К вершинам славы нет фуникулёра...
Я не прошу ни кресла, ни поста.
Пошли мне, Боже, лучшего суфлёра!


Первый снежок

Я читаю следы,
Даже лучше, чем буквы
Разбирает в газете
Индейская скво,
Оторвавшись от грядок
Картошки и брюквы,
В пяти тыщах кэ мэ
Под сентябрьской Москвой.

Вот смотрите, прошла,
Как по струнке, блондинка,
Злые шпильки вонзая
Дороге в хребет.
А в душе у неё -
Шоколадная льдинка,
На губах у неё -
Виноградный шербет.

Здесь прошёлся на трёх
Замечательный дед,
Своей третьей ногой
Разгоняя
Трёх ленивых собак
Обязательный брёх.
Дальше вижу хромого
Коня я.

Там китайский сизарь
Удивлённых сорок
И шальных воробьёв
Иероглифам учит.
А чеширский прохвост,
Пряча морду и хвост,
Словно смысл между строк,
С виноватой улыбкой мяучит.

Дети сели в кружок
На краю сентября.
Лепят первый снежок.
Полагаю - не зря.


Мир Рабиндраната Тагора

Плоский ландшафт, а по-русски -широкая степь.
Горный ландшафт, в переводе - скалистые горы...
Передо мной расстилается, как постель,
Внутренний мир Рабиндраната Тагора.

Никогда не услышать мне наяву
И его замысловатый говор,
И страну, до которой не доплыву,
Не увижу - ведь я не повар,
Я не кок на расхристанном корабле,
И не боцман с медною дудкой.
Никогда не увижу я на земле,
Разве только всё это будет шуткой.

Предо мной расстилается, как постель,
Тонкий мир Рабиндраната Тагора.
А за окном почему-то метёт метель,
И в стакане ещё два глотка кагора...

Никогда не услышать мне наяву
И его замысловатый говор,
И страну, до которой не доплыву,
Не увижу - ведь я не повар,
Я не кок на расхристанном корабле,
И не боцман с медною дудкой.
Никогда не увижу я это на земле -
Лишь во сне,
Перед самой побудкой.


Десантник

На три секунды - ангелам сродни -
Ты ощущаешь полную свободу.
И небо рядом - руку протяни,
А хочешь - походи по небосводу.

Непроизвольно тянется рука
И рвет кольцо. Ты (три минуты) - птица,
Подвластная дыханью ветерка.
Но вот - уже пора пришла садиться.

Крыло свое надежное сложив,
Хоть ветер стропы рвет и ткань полощет,
Поверив в то, что цел и в то, что жив,
Вновь тащишь службу, как телегу - лошадь.


Атланты держат небо

Атланты держат небо,
А мне их ноши мало.
Держу в ладонях землю
Над глупой головой.
И гладят мне затылок
И лоб колосья хлеба,
А ноги утопают
В ромашке полевой.
Я мостик перекинул
Над мокрою тропинкой,
Которая проходит
По узенькой меже.
Пусть посуху проходит
По мне, сверкая спинкой,
Зеленая букашка -
Ну, вот, прошла уже.
Теперь опустим ноги
В бескрайнюю туманность,
Попробуем на ощупь
Надежна ли она.
Ведь так ходили боги...
Но вот какая странность -
Вниз из соседней рощи
Упала вдруг желна.


А кто-нибудь сейчас читает мои сожжённые стихи

А кто-нибудь сейчас читает мои сожжённые стихи.*
И за окном уже светает, глаза усталые сухи.
Не упадет снежинка долу ночного неба со щеки.
Идет, согласно протоколу, допрос и обыск у чеки.
И завтра вряд уже наступит, по крайней мере для меня.
Но жаль лишь высушенный трупик цветка, что душит пятерня.

* - Строка Эллы Крыловой


Дульсинея

Хлеща в окно сиреневой ладонью,
Дурачится привычно ветерок.
Он подыскал для Дон-Кихота донью
На перекрёстке брошенных дорог.

Она сидит безвылазно в таверне
На полпути с Ла-Манша на Тобольск,
И под этюды Шумана и Черни,
Шлёт письма неземному роду войск.


В. Короткевич. Как разговаривают звери и птицы

Я влюблен в эту жизнь, и в любую букашку,
Проходя мимо хат и росистых садов.
И со мной говорят даже звери и пташки
На десятках и сотнях своих языков.
Мои волосы снегом присыпала вишня,
В ухо шепчут просторы зелёные нив:
Если любишь - поймешь, тут и слово излишне,
Ради этой любви даже шкуру сменив.
Голубей-сизарей гомонит татарва,
На меня поглядев, балагурят вот так:
- "Пр-росто вар-рвар ты, варвар, страшенный вар-рва...
Кр-рыльев нету, кор-роче, и бродит, чудак".
Кочет, палкой подбитый - а скачет , как конь,
И курям удивлённым, как свергнутый бог,
Не сдаваясь, кричит сквозь мучительный стон:
- "Не по-пал! Не по-пал! Мимо ног! Ми-мо ног!
Если ж ночь поплывёт над землёю над милою,
Две лягушки поют возле сонной реки:
- "Ку-ума, ку-умушка, что ты вчерась наварила-то?"
- "Борщ, борщок, бураки, бураки-ки-ки-ки".
И, наверно, я тоже представляюсь им зверем
И они рассуждают в засеньи травы:
- "Вот шагает двуногая пташка без перьев,
Иль без шубы медведь" . И они ведь - правы.


Як размаўляюць звяры і птушкі

Закаханы ў жыццё і ў кожную мушку,
Я іду каля хат і росных садоў.
І са мной размаўляюць звяры і птушкі
На дзесятках і тысячах розных моў.
Ў валасы мае вішні свой снег завеялі,
Мне на вуха шэпчуць абшары ніў;
Маўляў, каго любіш, таго заўжды зразумееш,
У якой бы скуры ён ні хадзіў.
Галубы ў ліловых і сініх барвах,
На мяне паглядзеўшы, вуркочуць так:
- "Пр-роста вар-рвар, варвар, стр-рашэнны варвар.
Крыл не мае, а кр-рочыць, крочыць, дзівак".
Певень, палкай падбіты, скача, як конік,
І здзіўленым курам, як зрынуты бог,
Утрапёна крычыць ад болю і гонару:
- "Не па-паў! Не па-паў! Міма ног! Мі-ма ног!"
Калі ж ноч паплыве над зямлёю мілаю,
Размаўляюць дзве жабы ля соннай ракі:
- "Ку-ума, кума, а што ты явчэраць варыла?"
- "Боршч, боршч, буракі, бура-кі-кі-кі-кі".
Я, напэўна, таксама здаюся ім зверам,
І яны разважаюць у засені траў:
- "Вось ідзе двухногая птушка без пер'яў
Ці мядзведзь, што шубу ў ламбард заклаў".


На дачной дороге

Сквозь трещины в стареющем асфальте
Белесый пробивается росток.
Но вы, корова, пасть свою не скальте -
Здесь не индийский, всё-таки, восток.

Шагайте по делам своим нехитрым
Под тень пирамидальных тополей.
И пойте славу Вишну-Рама-Митрам,
Что вам хватает пастбищ и полей.

Росточек , сделав трещину в асфальте,
И тут же на свету позеленев -
Как-будто изразец в старинной смальте,
Что украшает грандиозный неф.


В. Короткевич. Заяц варит пиво

Туман плывёт с низины сивый
Над нивой голой и пустой.
"Гляди-ка, заяц варит пиво" -
Шуткуют люди меж собой.
А я-то, словно вижу сразу,
Как примостившись у огня,
Трёхгубый, серый, косоглазый,
Он варит пиво с ячменя.
Дровишки искрами стреляют,
А он приладил котелок
И щепкой варево мешает,
Отведав, сплёвывает вбок.
Да, пиво заяц варит густо,
А на закуску - бурачок,
Трава и заячья капуста,
Ветвей осиновых пучок.
С зайчихой выпьют понемножку,
Маленько деткам поднесут,
Пугливым голосом сторожко
"Цвела морковка" заведут.
Увидишь - не гони, не надо,
Оставь его, не беспокой.
Должна же быть у зайца радость
Перед холодною зимой.



Заяц варыць піва

Туман плыве з нізіны сівы
Над нівай голай і пустой.
"Глядзіце, заяц варыць піва", -
Жартуюць людзі між сабой.
А я відушчым бачу зрокам,
Як ён прысеў каля агню,
Трыгубы, шэры, касавокі,
І піва варыць з ячмяню.
Яліна іскрамі страляе,
А ён прыладзіў кацялок
І трэскай варыва мяшае,
Каштуе, сплёўвае набок.
І піва заяц варыць густа,
А на закуску - бурачок,
Трава, заечая капуста,
Галін асінавых пучок.
З зайчыхай вып'юць па маленькай
І дзеткам трошкі паднясуць,
Пужлівым галаском таненькім
"Цвіцела морква" завядуць.
Пабачыш - не гані з абсады,
Дай хоць на гэты дзень спакой,
Павінна ж быць і ў зайца радасць
Перад халоднаю зімой.



Буратино

Посею в чистом полюшке добро,
Полью его теплом из мелкой лужи.
Прибавлю сверху слово-серебро -
Слова катализаторами служат.

И буду ждать четырнадцать веков,
Как это слово в сердце отзовётся,
И сердцу в такт прерывисто забьётся...
А если это поле дураков?
В стране чудес, что Родиной зовётся?


Шут

Продрав глаза, но всё-таки, спросонья,
Собрался шут с патроном на войну.
Взял мастерок - оружие масонье,
И грабли, чтоб почёсывать спину.

Взял самовар - чаи гонять почаще,
Чем воинский предписывал устав.
И раскладушку, так как был ледащий,
Чтоб полежать от подвигов устав.

Он не забыл Бетховена и мыло -
Насвистывал пока грузил мешок.
А так же всё, что в винной фляжке было
Он принял не на грудь - на посошок.

Немного направленье перепутав,
И обойдя по кругу шар земной,
Он вышел через восемьдесят суток
У короля чужого за спиной.

Как злополучный немец из тумана,
Он из кармана ножичек достал.
И наш король, что правил без обмана,
С конягой вместе занял пьедестал.

Шуту достались почести и слава,
Но что ему, любезные, с того?
В одной его руке была держава,
В другой же абсолютно ничего.

Он продолжал шутить и балагурить,
Как испокон положено шуту.
Приятели, кончайте брови хмурить,
Не разрушайте детскую мечту:

Жезл маршальский носил когда-то в ранце
Ведь и не самый лучший из солдат,
А шут и остальные голодранцы,
Хотят лишь безнаказанно болтать.


Ведьмочка

Пришла пора работать мелким дождиком.
А на полставки - радугой дугой.
Вырезывать свистульки острым ножиком.
Вести беседы с Бабою - Ягой.

Её встречаю на соседней улице,
Когда хромаю днём за молоком.
Она частенько с кошкою целуется,
И ангельским воркует голоском.

Она ещё юна и, верно, глупая -
Не ведает, что я её узнал.
Пусть ей, пока, бидончик служит ступою,
Но это для меня уже сигнал.

И долго ли узнать её, умеючи?
Я молока опять у ней куплю -
Лишь потому, что глазки эти беличьи
Я, как дурак, отчаянно люблю.

Пришла пора работать мелким дождиком.
Морковку и капусту поливать -
Потом скормить не кроликам, так ёжикам.
Молочнице молоденькой кивать.


Шлейф тишины

Шлейф тишины накрыл собою город.
Лишь только холодильники не спят.
И ворот тьмы уже слегка распорот -
Заря его прорвёт до самых пят.

Пойдут гуськом, не выспавшись, трамваи,
Бестактно нарушая тишину.
На остановках дверцами зевая,
Пуская в умилении слюну.

Рассвет застанет дворника в дороге.
Неспешно дню прокладывая путь,
Он разметает грозы и тревоги,
Сгребает прочь ночную муть и жуть.

Шлейф тишины поднимется повыше
И будет ждать четырнадцать часов,
Как толстый Карлсон на стокгольмской крыше,
Свой домик заперевши на засов.

С последним пьяным выползет из щели -
Прозрачен и почти что невесом.
И вслед за ним и сказкой про Кощея
Придёт цветной, здоровый, сладкий сон.


Я начал видеть чуть иначе

Я начал видеть чуть иначе.
Наверно это просто "глюк",
Погрешность цветопередачи -
Луною стал обычный люк.

Прорезан издавна и грубо
Небесной тверди толстый слой.
У заколоченного клуба
Простой двуручною пилой.

Пилили точно - двое разом.
Один отсель - другой оттель.
Наш был, наверно, богомазом.
И взял другой его в артель.

И каждый вечер возле клуба
Глядят, как в форточку, в луну
Механик и его голуба
На тех миров голубизну.


Река - записная кокетка

Река - записная кокетка.
Тут - книксен, там - полупоклон.
А гор кружевная горжетка
Упала с плеча в небосклон.

Шутя, разливается в пойме,
Кряхтя, одолеет бугор...
Родная, чуть слышно напой мне,
Что слышно у синих у гор.

Пусть вольная красная рыба
Щекочет речную волну -
А та улыбается , либо
Хохочет, презрев тишину.


Хронометрист ! Разбей свою клепсидру!

Хронометрист ! Разбей свою клепсидру!
Останови полет своих секунд.
Испей бокал-другой хмельного сидру
И прикупи к часам своим корунд.

Намажь его погуще солидолом,
И выставляй брегет свой на мороз.
Авось секунды сразу станут колом,
И время будет тикать не всерьёз.

Шутя пиликать на своей скрипучке
Начнёт знакомый маленький сверчок.
Секунды выпускать начнёт по штучке,
Не сразу залпом. Но о том - молчок!

Мы никому чужому не расскажем,
Что наше время медленней течёт.
И как земные жители со стажем
Мы поживём секундочку ещё.


Мой друг! Попроще сделай мину

Мой друг! Попроще сделай мину,
Чтоб мины ставить не пришлось...
Россия - область Украины.
Уж так издревле повелось.

Да, я, конечно, не историк,
Диагноз ставить не берусь.
А всё же - Киевская Русь!
О чём ещё тут можно спорить?..

Но в жизни часто так бывает,
Что дочь с сомнением на мать,
Подросши, издали взирает,
Чтоб втуне копий не ломать...


Лениво брешет за забором

Лениво брешет за забором
Цепной обидевшийся пёс.
И рад бы поквитаться с вором,
Что радость детскую унёс,

Восторг щенячий взял в собою,
Взамен оставив злую цепь.
А где-то - небо голубое
И прямо в небе тает степь.


Болтанка



Расхлябанной походкой морячка
С надвинутой на темя бескозыркой
Шагает месяц , высмотрев "сачка".
И что, ему-то дела - только зыркай,

Приставив к рыжим кратерам бинокль.
А морячкам - нелёгкая работа.
Того гляди - услышишь чей-то вопль
За бортиком вихляющего бота.


Поэт не обязан...

Поэт не обязан быть мудрым,
Бывает он желчным, недобрым.
Порой не всегда человечным,
И может великим не быть.

Но каждым божественным утром
Он должен готов быть и собран
К тому , что таким скоротечным,
Безжалостным залпом картечным
На Черной от зависти речке
Его приготовились бить.






Чекань, поэт

Чекань, поэт, как встарь, свою монету.
Руби свой рубль из мыслей, чувств и слов.
И , вот те крест, ей-ей, не канешь в Лету,
Деля с Хароном хлеб свой и улов.


Ваши пальцы пахнут...

Парикмахерше

Ваши пальцы пахнут куревом.
Толстый фен жужжит шмелём.
И лукавинка в меркурьевом
Взгляде, что дарит рублём.

Обрамление достойное
Для морщин моих и снов
Ваши пальцы беспокойные
Наколдуют нынче вновь.

Будут ножницы посверкивать
И расчёска причитать.
А в окошко будет сквер кивать,
И журнал себя читать.


Страна, что сеет битое стекло

Страна, что сеет битое стекло
И вдоль дорог выращивает мусор,
В твоих степях родится повезло,
Хоть и не гунн, и нет проблем со вкусом.

Твой терпкий мёд словес свежит гортань.
И ширь мутит - куда б её засунуть?
Любимая! Чуть-чуть помягче стань,
Чтоб нервы не рвались , а также струны...


Из мемуаров контролёра

Народ наш измельчал, увы, духовно.
Вот помню раньше - с книжками сидел...
Не только прозы, или там стихов, но
И с надписью порой - "Наркомвнудел"


1 мая

Дней праздных суета и маета
Разбавлена слегка весёлым маем.
В день первый, не взирая на лета,
На пыльных дачах патину снимаем.

И паутинку битого стекла
Затягиваем разовою плёнкой.
А вечером у скудного стола
Замазываем ссадины зелёнкой.

Пусть лампочка в четырнадцать свечей,
Как маячок мерцает проблесковый.
Но чувствуешь - свободен и ничей,
И счастье светит жёлтою подковой

У самой кромки плачущих ракит -
Едва видны во тьме их силуэты.
И все , кто в этот час вот так сидит,
В душе, ну хоть немножечко , поэты.


Рыбачка Соня

Хохочет так , что видно гланды
Рыбачка Соня с утреца.
Кефалью полные шаланды -
Былая собственность отца,
Теперь по праву ей достались.
Хозяйка полная она.
А за окном цветет физалис.
У Кости новая жена.

Хохочет так , что видно гланды
Рыбачка Соня всякий раз,
Когда цыган свои глиссанды
Заводит в чудной паре фраз.*
И под окном цветет физалис,
Но дело видите ли в том,
То место, где мы оказались -
Обычный сумасшедший дом.

Никто не думал и не чаял,
Что Соня вдруг сойдет с ума,
И от любви и от печали
И от того , что вот зима.

* - в парафразе


Следя за тенденцией в модных ревю

Следя за тенденцией в модных ревю,
Проникся я главной их целью.
С тех пор посещает меня дежа вю -
Я стал знаменитой моделью.

Теперь берегу от загара свой нос,
Массажем сгоняю морщины.
На всякий учу благородный прононс
И пестую облик мужчины.

Я скрабом и сливками чищу лицо,
Усы формирую и брови.
Чтоб поры стянуть , разбиваю яйцо
И маскою , прямо сырое,

На кожу лица я его наношу,
И далее по расписанью:
Массаж, упражненья, Шарко и ушу,
С графьями охота сапсанья.

Но вот и меня невзначай подстерёг
Безжалостный , ветренный случай.
Как только я морду свою ни берёг!
Всё ж выиграл ирод ползучий:

Скользнула нога. Все ступеньки собрав,
Лицом я проехался к низу.
И долго смеялся потом костоправ,
Прочтя результат экспертизы.

Под нос бормотал: понимаешь , кацо,
Ты время ухлопал задаром -
Совсем не массаж формирует лицо,
Его формируют удары.



Любит - не любит

Товарищ Лю с лицом больной луны
И статью пересушенною воблы,
Поправил серо-синие штаны,
И ну, катать столбы длинны и облы.

По тем столбам однажды потечёт
Электроток к вершинам Эвереста.
Считает Лю. И если будет "чёт",
То значит любит , всё-таки, невеста.


Пусть желтый диск смеющейся луны

Пусть желтый диск смеющейся луны
Вращается в старинном граммофоне.
И если вы печальны и смурны,
Далёкий голос свадебной зурны,
Иль тихий звон серебряной струны
И говорок сантехника Афони
Вам даст понять - не так уж вы дурны
На этом невращающемся фоне.


Новобранцы



Перекличка пассажиров на проветренном перроне.
Отъезжающих заводят в отплывающий вагон.
С ними вместе пара-тройка злых сержантов-чичерони:
Голубой берет на темя и напыщенный погон.


Синяя птица



Расправив крылья цвета электрик
Взлетит с плеча подержанная птица -
Не коростель, и даже не синица,
Издаст последний на сегодня крик.

А завтра вновь насупленный старик
С шарманкой дряхлой будет суетиться.
И птица , как судьбы людской царица,
Найдёт тебе билет на материк,

Который расположен далеко,
Пожалуй , дальше каждой из Америк -
Таинственный и беспробудный берег.
А вдоль него стекает молоко...


Эндшпиль



Король задумчиво сжимает
Гортань противного ферзя.
Почти с доски его снимает ,
Хоть делать этого нельзя -

По белой мантии стекает
Багровой струйкою томат,
Песок в клепсидре иссякает...
Всё.
Королю и шах и мат.


Однажды треснула пиала

Однажды треснула пиала
В руках у батюшки Байкала,
И по хрустальному шнуру
Вода стекает в Ангару.
А та с проворностию всею
Бежит навстречу Енисею.


Я сорок лет по глобусу блуждал

Я сорок лет по глобусу блуждал.
Кем только не работал - даже поваром.
И "чувства добрые я лирой пробуждал..."
А, вероятно , следовало долларом.



Первосвидетели

"Христос воскрес!
А мы не доглядели!" -
Так сетовали стражи у плиты,
глазам не веря...
У пещеры рдели
проросшие негаданно цветы.
Их лепестки
призывно улыбались
лишь в тех местах,
в которых Он ступал.
И вслед за ними
стражники, ругаясь,
спустились в город .
Город тихо спал...
И не поверил вести:
"Ну, и врали!"
Пришлось солгать им,
что Его украли.

27.04.2008


Подыспань насурьмлённые брови

Подыспань насурьмлённые брови,
Подыграй кастаньетами в такт.
Падеспань* закружит тебя вровень
С молодыми. Но это не факт.

Предадут кружевные морщины -
Лишь следы от улыбок и ссор...
Ну какие же нынче мужчины,
На глазах без заслонок и шор,

Не заметят открытое сердце
И характер настолько простой...
И что в запертой наглухо дверце
Даже ключик торчит золотой.


* - Русский парный бальный танец, состоящий из элементов характерно-сценического испанского танца.


Срезая мозоли с корявой души

Срезая мозоли с корявой души,
Как с пятки садовым ножом,
Я ей повторяю: родная , дыши
И пей на здоровье боржом:

Он вымоет темно-зеленую цвель,
Из всех закоулков и пор.
И вырастет мятлик и конский щавель,
И красной саранки вихор.

Лелею и холю душевный брикет,
И в нем словно в клумбе ращу,
Тебе , дорогая, весенний букет.
И зябликом песни свищу.


Плат Вероники

Плащаницу намедни тряся
От скопившейся за зиму пыли,
Я заметила: ласточки свили
Уж гнездо. И парят в воздусях.

И патлатый разбойник пронёс
Мимо наших ворот свою ношу.
А какой-то надменный святоша
Так ругался - что твой водонос.

Пот и кровь орошали чело
И неструганный крест бедолаги.
Облака словно белые флаги
Окружали пустое село.

Захотелось разбойнику дать
Перед лютою смертью напиться.
Он утёрся моей плащаницей -
Ну и что же, пусть даже и тать.

И с тех пор у меня на столе
Даже ночью безлунной лоснится
Золотая моя плащаница -
Лик с терновым венцом на челе.


Петляющей дороги аппарель

Петляющей дороги аппарель*
Пронзает осыпающийся берег.
И топает гуляющий апрель,
Проведать просыпающийся ерик.

Цветущей вербы серые меха
Встречают подъезжающего Бога -
Так стерха ждёт убогая стреха,
Соломинами стоптанного стога.

И распустив невиданных своих
Цветов мохнатых тёплые комочки -
Напоминает скопище шмелих
Та верба после долгой зимней ночки.

* - Аппарель (франц. appareil - въезд), 1) в военно-инженерном деле пологий спуск в крутостях; широко применяется в окопах для орудий и танков и в укрытиях для автомобилей, специальное приспособление для погрузки военной техники на переправочные средства. В крепостях Аппарель устраивались для втаскивания орудий на возвышения.


Сонет № 13

А шар висел, почти приклеясь
К шершавой черепице крыш.
Таил дыхание Париж,
В его лучах последних греясь.

Лакей промолвил: "Ахинея-с!
Извольте, сударь, то есть - кыш!"
Он прогонял отнюдь не мышь,
В своей каморке тихой бреясь -

Болтливый голубь надоел,
Видать, сегодня недоел
И балаболил у окошка.

С улыбкой гнусною в усах
Его приговорила кошка
К минутной стрелке на часах.


Сонет № 14

К минутной стрелке на часах
Сырых секунд прилипли крошки.
И кровью ягодки-морошки
Был окроплён в седых лесах

Наш у костра "Корбан Песах"*.
Глаза огромные , как плошки,
Светились у таёжной кошки
На ветке , словно на весах.

Она ждала , как ангел зла
До той секунды и числа,
Покуда не случилось чудо -

Вдруг разглядела на земле,
Как у костра цвела посуда
С хурмою в хмуром киселе.


* - пасхальная жертва, зажаренный ягнёнок,
который должен быть съеден до утра.


Отлупцует отец

Отлупцует отец.
И шагаешь штаны подтянув,
Огрызнувшись сквозь плач,
Сквозь неровные мелкие зубы.

Поднывает крестец,
Но легчает. Лишь стонешь , уснув.
И во сне ты - силач,
И все люди во сне тебе любы.


Ничто человечье не чуждо

Ничто человечье не чуждо
Всесильному Богу-Отцу:
Ни крепкая детская дружба
И ни неприязнь к подлецу.

Ни тёплая добрая шутка,
Ни ненависть к злу и греху.

И также, как сын мой Мишутка,
Он тянется ручкой* к стиху.

* - Он тянется, в отличие от ребёнка, не детской ручкой , а шариковой, находящейся в руке поэта.


1 апреля


Ко дню дурака я готовился год -
Запас потихоньку продуктов,
Настроил заране любимый фагот,
Припас килограмм сухофруктов.

Свой юмор храня, для потомков, в броне,
Напялил железную маску.
И будучи, как феодал - на коне,
Я день этот начал , как сказку.

Присыпав опилками утренний чай,
Чтоб повод отпал сам собою,
Сказал я любимой жене: "Отвечай!
Спала нынче с кем?"
-"Да с тобою!"

-"Не верю! Ты лжёшь! Признавайся тотчас!
Не то, обложу тебя матом!"
- "Ну, ладно, признАюсь, что в школе учась,
С названым спала твоим братом."

Весь следующий год посвящу одному -
Найду продувного братишку!

Но злая мыслишка мелькает в уму :
Мол, день дурака - разыграю куму!
Готовился , всё-таки...
Слишком.


Шестая заповедь

Господи!
Я знаю, что убийство - смертный грех.
Но как же Ты распорядишься теми,
Кто совесть всю разделал под орех
И ежедневно убивает время?


Сонет № 15 . Магистрал

Хурмою в хмуром киселе
Смотрелся шар над горизонтом.
И с крыш, покрытых ветхим гонтом,
Стекала хлябь. Навеселе

Шагал задумчивый Рабле,
Прикрывши плечи рваным зонтом.
Фелюга шла Эвксинским понтом
Ленивой ощупью к земле.

А ты сидела у окна
Бокал вина допив до дна,
На встречу с другом не надеясь.

И храм застыл в сырых лесах.
А шар висел, почти приклеясь
К минутной стрелке на часах.


Я спрошу заботливого Бога

Я спрошу заботливого Бога:
Просим мы и молим день и ночь.
Надоели может? Нас ведь много.
Может Тебе чем-нибудь помочь?

Ведь совсем не надо Всемогущим
Быть, чтоб утешать, любить, прощать
Ближних, окружающих, живущих
По соседству; или защищать.

На свои натруженные плечи
Взял бы я хоть часть Твоих забот.
Ты же звёзд приветливые свечи
Зажигай на небе круглый год.

Разводи животных, и растений
Виды на своей планете множь.
Лишь бы их дурак ученый-гений
Не пустил под ядерный под нож.


Сколько весит конь троянский

Вчера с друзьями помахали копьями,
И стрелы в поднебесье запустив,
Увидели, как манна валит хлопьями
Из облака, что продырявил Стив*.

Засыпало поляну свежей манною,
Как снегом , где-то в северных краях.
Но , чувствую - она была обманною,
Иль недозрелой в тамошних раях.

А дальше было, как на дне рождения -
В кустах рояль припрятанный стоял.
Мы прекратили , временно , хождения,
Заметив столь приметный матерьял.

Втащили мы рояль - с трудом, но засветло -
На пятый с половиною этаж.
Когда же Жора ухватился зА стекло -
Прошёл наш идиотский эпатаж.

Мы выдохлись, рояль застрял на лестнице.
Теперь он ни туда и ни сюда.
И к тем , кто выше , залетают вестницы -
Сороки. С остальным же - прям беда.

И словно на рыбалке донки-удочки
Торчат у них , да прямо из окон.
Снабжаем их мы из киоска-будочки
Продуктами.
Ну что ж , таков закон.

И сколько дней осадою троянскою
С женою будем мы разделены?
Не ведаю . Себе тихонько пьянствую,
Не забывая прелестей жены.

А я намедни в сквере познакомился
С одним из математиков-тихонь.
И скоро будет ведать в нашем доме всяк,
Сколь всё же весит наш троянский конь.

Он рассчитает синусы и площади
Потом умножит - в литрах - на объём.
И вес узнав троянской нашей лошади,
Тараном мы насквозь её пробъём.

И этак сняв осаду многодневную
Елену я свою освобожу,
И с нею вместе тёщу свою гневную...

А может я , ребята, погожу?


* - американизированный вариант имени Стёпка


Сетование Мамая на поле Куликовом

Повернув коня
Из Руси на Жмудь,
Недоехал в Тьмутаракань -

Ухватил меня
Злой мужик за грудь:
Мол, давай тут не чингисхань…


9 марта

Я вчера натворил сам не знаю чего.
Помню плохо - скорее кусками.
Что-то зеркало в ванной сегодня криво,
И болит что-то между висками.

Ты не думай , родная, я вовсе не пил -
У похмелья другие симптомы.
Просто ночью я шлялся промежду стропил -
Изнывал от любовной истомы.

Я орал на вершине ближайшей сосны
Боевые любовные песни,
Разгоняя летящие к жителям сны -
Не спалось мне чего-то , хоть тресни!

Снял оттуда меня милицейский наряд.
Но , сударыня, что ж вы язвите!
Я рванул между ног , как из пушки снаряд,
И едва не попал в вытрезвитель.

То-то грохоту было , когда зацепил
Я хвостом его вывеску с горя.
Дорогая , ну что ты! Я вовсе не пил.
Хоть и было той водовки - море.

Не по нраву она, не по вкусу, хоть плачь!
Толи дело - глоток валерьянки!
От неё я - великий смельчак и силач!
И спляшу на мехах у тальянки.

Я вчера натворил сам не помню чего .
Видно в марте немного тупею.
Дорогая! Прости дурака своего!
И давай свою фармакопею.

Только очень прошу , подмешай молока,
Мне в любимую синюю миску...
Потянулась к загривку хозяйки рука.

Ты простила любимую киску?


Happy Birthday

Вместо шляпы тучу
Нахлобучу,
И пойду куражиться с огнём.
Да я и не такое отчебучу
Для тебя родная нынче днём.
Для того , чтоб нежную улыбку
Губ твоих желанных уловить,
Я поймаю золотую рыбку
И её заставлю гнёзда вить.
Под твоей развесистою сливой
Я сегодня буду щедр и добр,
Чтобы ты всегда была счастливой
Заклинать я буду страшных кобр.
Вместо шляпы тучу нахлобучу,
А в руке - букет из первых звёзд.
Для тебя станцую я качучу
И спою фальцетом "хэппи бёзд..."


Happy Birthday - С днем рождения (англ.)


Ангелу

Приоткроешь осторожно
Люк луны над горизонтом,
Зайчик солнечный запустишь
В наш колодец расписной,
В глубине его увидишь,
Приглядевшись , рыбку с зонтом.
Эта рыбка - будь уверен ,
Непременно будет мной.


Дети

И отгрызая нервно заусенец,
И разрезая спелый ананас,
Я верую , что Бог - ещё Младенец.
И этого же требует от нас.

А если скачет сын , как жеребёнок,
Я тоже в упоении скачу.
Всё потому, что Бог - ещё Ребёнок,
И я опять ребёнком стать хочу.

Но подбивая жизненную смету,
Всерьёз я понимаю , не шутя:
Детьми в душе остались все поэты,
А значит , я пока ещё дитя.

И мыслью этой трепетной согретый,
Пожалуй , доживу и до внучат.
Когда ж мне постучат с иного света,
То стану я одним из Божьих чад.


Разбросавши брусничные капли

Разбросавши брусничные капли
На свежайшем вчерашнем снегу,
Стоя в позе нахохленной цапли
Одного я понять не могу:

Хлестанула шершавая ветка
И повис шерсти клок на суку.
Отчего ж обжигающе едко
Дышит дырочка в правом боку?

Отчего же слабеют колени,
И мутнеет в глазах почему?
Где же , где же вы братья - олени?
Неподвластно простому уму...


Отелло. Сцена из спектакля

Отелло:
Молилась ли ты на ночь, Дездемона?

Дездемона (дерзко):
Я вырву пламенные кудри
И расцарапаю лицо
Твоей напудренной лахудре!
Ты понял, крашенный кацо?!

Когда же с мымрою расправлюсь,
Я за тебя возьмусь потом!
Надеюсь помнишь чем я славлюсь
На всю округу, дядя Том?

Я закачу на весь театр
Такой неслыханный скандал,
Какого лучший психиатр
В своем дурдоме не видал!

Эй, дирижер, махни оркестру,
Чтоб похоронный марш лабал!
Прикрою я твою палестру*.
Ты понял, верный Ганнибал?

Пора продолжить нашу драму.
Давай, электрик, свет туши!
Ну, что ж, любимый мой Обама,
Души любимую, души...

* - частная гимнастическая школа в Древней Греции


И вдоволь было на столе дешёвых ниток

И вдоволь было на столе дешёвых ниток.
Печурка грела на угле, что для Магниток
Рубил измученный шахтер в пластах Донбасса.
И только с некоторых пор не стало Спаса.
Он вышел ... временно. Куда? Сам Бог не знает...
Окна немытого слюда. Звезда дневная
Светила тускло сквозь слюду предвестьем бедствий.
И губы липкие в меду. Почти как в детстве.


Мурлыка рванул многоцветие штор

Мурлыка рванул многоцветие штор
И грохнулся старый карниз.
Насупившись, рыжую бороду тёр,
И пробуя - так ли топорик остёр,
Я, словно варяжский разгневанный Тор,
Смотрел на виновника вниз.

На мягкую кисточку злого хвоста
Мечтая , в сердцах, наступить.
Да, месть моя будет безумно проста -
Сперва посчитаю горбинки хребта,
Потом поиграю усами кота,
Щекоткой пытаясь убить.


Над печной трубой вьётся серый джинн

Из печной трубы лезет серый джинн,
Белоснежной машет чалмой.
И навстречь ему мы с тобой бежим
По барханам снежным домой.

Ждёт нас там обед из десятка блюд,
И на печке мудрый визирь.
Слушает его православный люд.
А жар-птицей служит снегирь.

Над печной трубой вьётся серый джинн,
Пяткой придавив колосник,
Сказку бормоча голосом чужим.

Глядь, под утро джинн всё же сник.


А я сминаю лист в ладонях

А я сминаю лист в ладонях,
Клубком свивая нити букв.
И тонет день в заветных тонях,
И гнётся удочки бамбук.

И наплевать! На лень и кризис,
На неустроенность и быт -
В руках рыбачий катехизис
И леса рыбкиной судьбы.


Завещание




Сегодня мысль шальная просвистела
В моей посеребрённой голове:
Когда иссякнет хрип и посвист тела,
Что я оставлю собственной вдове?

И взвесив все сокровища на свете,
Подбил итог - как есть, без дураков:
Всё это перевесят только дети
И пара-тройка искренних стихов.


Сократ


Природу вещей осознав,
Природу людскую обдумав,
Сократ может выбрал бы сумах,
Но дали цикуту ему.
И чашу свою осушив,
Он взором настойчивым светел,
Суду , между прочим, заметил:
"Закуска уже ни к чему..."


К.И. Галчиньский. Весёлый мост

Стоял так скромно он в Вилейке,
и не предвидя , что же станет...
Ходил в контору пан Домейко,
и по нему бренчали сани;

что ж , мост как мост. Свои припевы
здесь голосил дед кривоносый,
с той стороны в хибарке слева
желтила лампа папиросы.

Колокола в тот вечер били,
ты по мосту шла , как Венера
два фонаря тебе светили,
словно четыре офицера.

запахла ладаном округа,
вином малиновым в стаканце -
похоже в сумерках над Бугом
пахнут "Баллады и Романсы".

А мост вдруг сделался сапфирным,
потом серебрянным пытался,
пурпурным стал, почти эфирным,
и так остался.

оригинал


Людвик Ежи Керн. Ступени

В лестничной
Клетке
Стерты
И стары
Сходят
Ступени
До тротуара
Если сойдут
Все-все
Без остатка
Станет
На лестнице
Пусто
И гладко

оригинал


Яцек Качмарский. Рапорт


В каменоломнях мои люди трудясь на совесть, или даже
С порывом, с жаром, днем и ночью к работе приступить готовы.
Никто лениться не приучен, давным-давно забыты кражи,
Всегда в отличном состояньи все инструменты и оковы.

И так работая по плану, добудем мрамор первоклассный.
Снижая смертность год от года, прожить сто лет имеем шансы.
Производительность все выше, и независима от расы.
Хотя на всех работах лучше, вы не найдёте , чем германцы.

Мы все прекрасно понимаем , сколь труд наш государству нужен.
И нет преград на этом фронте для нашей трудовой когорты.
Аллеи , площади, дороги , колонны царственных конюшен,
Святыни, статуи , усадьбы , дома публичные и порты.

Всем тем толпа гордиться станет , а наша доблесть трудовая
Переживёт века в тех зданьях. О нас - хоть так! - оставив знак.
Лояльны и верны до смерти мы будем, мрамор добывая.
О чем докладывает ныне, фракиец ,
Старший раб Спартак.


оригинал
песня


Вопль голодающего


Полю Брэггу посвящается

Моя душа сегодня лижет пятку,
Заискивая тихо перед ней.
Пять дней уже питаюсь всухомятку,
И голодать еще двенадцать дней.

Она уже очистила до крошки
Желудок - к позвоночнику прилип.
И жаждет не стихов - хотя б окрошки.
За ветчину убьёт - что твой талиб.

Очистит печень, почки , даже кости ,
От примесей , токсинов и солей.
Наверное я буду на погосте
Святее пап и чище королей.

И если , продержавшись три недели,
Я выползу во дворик не спеша.
Тогда пойму, что это, в самом деле,
Очистилась от примесей душа.


К. И. Галчиньский. Сказка о деревянной голове

НА Новом Свете*, при свете фонарном,
голову видел я в антикварном,

может курьёз это этнографический,
а может прибор для школы магической.

столяр искусный выточил голову -
внутри пространства достаточно полого,

в общем, простое бревно по природе,
дерево, дерево. Вроде.

Из интересу, представьте, из голого,
Я приобрёл деревянную голову.

дома уже развернул тихой сапою,
смотрит жена - только слёзоньки капают.

и завелась: "Подскажи, мой любимый,
так ли покупка необходима?

Я экономлю - ни шарфика нового,
ты же несёшь деревянную голову.

Жертва несчастная я обстоятельства,
чтоб ты ни сделал - сплошные чудачества.

плохо уже мне от всех её качеств,
выбрось ту голову, хватит чудачеств."

(Речь все длиннее, ни слова веселого,
как защитить деревянную голову?)

Чтоб хоть немного блеснуть диалогом,
ей отвечаю я: "Как перед Богом,

руководил мной рассудок здоровый -
знаю секрет деревянноголовый"

И чтоб укрепить свои шаткие доводы,
я надеваю на голову голову.

Входит сосед ( деревянноголовый),
раньше смотрел на меня он сурово.

Видя меня с деревянным же шаром,
он говорит с уваженьем и жаром:

"Милый!" Сидит до утра , как ни странно.
Нет , неспроста голова деревянна.

И о моем деревянноголовье
Вести летят , как мычанье коровье,

хвалят и вечером, и в пору раннюю
деревянные головы голову деревянную,

прёт уваженье с карьерою в гору,
уж обо мне рассуждает весь город,

мне ли бояться стрелу аполлонову,
если ношу деревянную голову.

Пусть уж живые головы строят,
я оценю, или митинг открою,

тут постою, или там помелькаю,
здесь согласую, там утверждаю,

славный денек пролетел незаметно.
О, голова моя ! Клад мой заветный!

что в магазине нашел антикварном,
На Новом Свете, при свете фонарном?

Просто случайность, что мерят каратом.
Как же я счастлив быть бюрократом.


* - Новый Свет - улица в Варшаве

оригинал


Ивашнёву

Стихи не пишутся мозгами.
Они взрываются во мне.
Сродни их хрупкость оригами,
Они настояны в вине,
Они услышаны во сне,
А вы их топчете ногами.


Рышард Марек Гронский. Нос

Если ходишь ты, как плакса,
Что сдержать не может слёз,
Чёрный, вроде черной ваксы,
Кружит рядом чей-то нос.

И молчком тебя обнюхав,
Всё,что надо, изучив,
Вдруг почешет он за ухом
Как заправский детектив.

А когда уже причину
Кислой мины чует нос ,
Знает - способ есть единый,
Метод этот очень прост:

Взвившись вьющейся былинкой,
Лижет нежно капли слёз...
Тычет в щёку мокрой льдинкой -
Носом твой любимый пёс!


оригинал


Кот

Прибывающий поезд распугал снегирей...
Потерявшие совесть собаки,
Окружив, словно пояс, кота у дверей,
Из породы, пленявшей персидских царей,
Ждали трепетно драки.
Спас кота , появившийся кстати, еврей,
Поспешивший к перрону.
Он кота подхватил , вынул спрей от угрей,
Пшикнул , чтоб разогнать поскорей
Свору псов, и прорвал оборону.
Отъезжающий поезд распугал снегирей...
Кот породы , пленявшей персидских царей,
Из окна оглядев хвост лакейских ливрей,
Осторожно поправил корону.


Станислав Гроховяк. Вдовец

Я взял и фату твою спрятал,
Свернул под измятой газетой -
И было ужаснее это,
Чем боль.

А после нежнейшие туфли,
Милейшие лодочки в мире,

И серьги в коробке от магги я спрятал,
Две капли росы.

Ночью побрякав коробкой,
Я плачу над свёртком с фатою,
Пинаю от горя кресло
Пустое,
Холодное,
Злое.

Ещё у меня твоё мыло,
Которым ты мылила груди,
Горячие волосы мыла,
И нос мылила - нос.

Целую тот скользкий комочек,
Съедаю тот скользкий комочек -
На завтра уже мне не хватит,
Мой Боже, и голод придет.



оригинал


Дуся


Твой балкон всегда ношу с собою.
Перед ним, как водится, немею
И стою с трясущейся губою.
Дуся моя, Дуня - Дульсинея.

На балконе том твоя улыбка -
Словно побывал чеширский котик -
Тает и качается, как зыбка.
Но её поймал соседский фотик.

Дуня моя, Дуся - Дульсинея,
За твою улыбку на балконе,
Даже старый пень зазеленеет
И рванутся загнанные кони.


Яцек Качмарский. Нищенская баллада

Дайте прошу вас , хоть что-то.
Нищенство - тоже работа.
Я ж человек - хоть ты тресни!
Кончились шутки и песни.

Сидя на плаце Замко'вом
Вижу все чаще и чаще :
Разум и умное слово -
Это не повод для счастья.
Чую, как сердца ошмётки
В грудь изнутри колошматят -
Стёрты почти как подмётки.
Сердца, чтоб выжить - не хватит.

Дайте прошу вас , хоть что-то.
Нищенство - тоже работа.
Я ж человек - хоть ты тресни!
Кончились шутки и песни.

Молвят мне - встань поработай!
Крепкой ладонью шершавой,
Чем заслонять тут красоты
Нашей любимой Варшавы.
Здесь заграничные гости
Ходят по древностям новым*.
Ты ж впечатление портишь,
Сидя на плаце Замко'вом.

Дайте прошу вас , хоть что-то.
Нищенство - тоже работа.
Я ж человек - хоть ты тресни!
Кончились шутки и песни..

Если б немножечко слез мне,
Я б над собою заплакал.
Кто ж в этом городе помнит,
Как я построил Барба'кан,
Политый кровью и потом,
Всех неизвестных героев.
Жизнь отдавал я красотам
Тех ренессансных построек.

Дайте прошу вас , хоть что-то.
Нищенство - тоже работа.
Я ж человек - хоть ты тресни!
Кончились шутки и песни.

Хоть и по собственной воле
В грязи и глинистых массах,
Крот дрессированный , что ли?
Рыл я туннели на трассах.
Будто бы было мне мало
Дел - без пилы и стамески,
Сил мне покуда хватало,
Строил я Замок Крулевский.

Дайте прошу вас , хоть что-то.
Нищенство - тоже работа.
Я ж человек - хоть ты тресни!
Кончились шутки и песни.

Не говорите , что порчу.
Не говорите, что рушу.
Ведь мои руки почище,
Чем ваши мысли и души.
Здесь я - всей плотью и кровью!
Гнать - понапрасну, стараться.
Город я этот построил,

Чтоб было где побираться.
Дайте прошу вас , хоть что-то.
Нищенство - тоже работа.
Я ж человек - хоть ты тресни!
Кончились шутки и песни.


оригинал

Варшава была практически стерта с лица земли - таким образом немцы отомстили за начавшееся 1-го августа 1944 г. варшавское восстание. Поэтому все древние здания были отстроены заново на основе сохранившихся планов , фотографий, рисунков.


Яцек Качмарский. Баллада об отрубленной голове

Палач, живёт без праздников, увы -
И у меня всю жизнь работы - море.
Лишь правый суд лишает головы -
Кому-то - хлеб, ну , а кому-то - горе.
А я ищу простой, но верный метод,
Срубая незатейливый предмет,
Так , чтоб не понял и казнённый этот,
Что головы его давно уж нет!

Проходят годы поисков и проб -
В корзину только головы слетают,
Тела же переносят прямо в гроб.
Толпа ликует. Я один - страдаю.
Но как-то раз послушал руку меч,
Почти мгновенно разрубая тело,
Искусно отделил её от плеч.
Но , Боже! Голова не отлетела!

Я счастлив! Вот от этих самых рук...
А с плахи, вдруг, посетовал казнённый:
"Сперва убей! Избавь меня от мук!
Потом следи за девушкою томной!"
Всё для себя давно уже решив,
Хриплю в ответ я связками своими ж:
"Чудак! Не будь уверен в том, что жив!
Покуда головёнку не поднимешь..."

И что-то удивленно бормоча,
Башка его к ногам слетела черни.
А я сложил орудье палача
На маску и на свой наряд вечерний.
И тут меня прошиб холодный пот,
И, наконец, мне стало все понятно:
Сей жизни чаще радуется тот,
Чья голова давно уже отнята!


Пердю, грассируя слегка


Под лёгкий перебор
грассирует Брассанс:
Мистраль сдувает пыль ,
распахнута мансарда,
Пленяет реверанс,
и ранний Ренессанс
Стыдливо подпирает алебарда.

Мне чудится порой -
Пиаф ещё жива.
В мелодии слышна
поэзия Верлена.
И даже
не совсем приличные слова
Звучат изысканно
и вдохновенно.


perdu - ( фр.) погибший; пропавший; исчезнувший; потерянный

экспромт написан под музыку Жоржа Брассанса, в песнях которого звучит первое слово из названия стиха


Лохматой музе


Истекая чернильною кровью,
И красавиц наивных пленя,
Наступлю на лепёшку коровью,
Чтобы ты не узнала меня.

Буду пахнуть я сеном и лугом,
И немного скрипучим седлом,
А ещё свежепашущим плугом,
И с кипящей ухою котлом.

Но средь запахов этих узнаешь
Несравнимый ни с чем карандаш.
И, нашедши, тихонечко взлаешь.
Мой лохматый и преданный паж.

... И забытые тапки подашь.


Как тульским пряником


Как тульским пряником
В избе настояно...
Седым урядником
Распахнут дом.
А где ж тут прячутся
Детишки воина
И кто там плачется
По-за углом?

Как тульским пряником
Пропахли волосы,
И косы русые
Порасплелись.
Что жисть казацкая -
Сплошные полосы -
Достать бы бусы ей
И юбку - плис.

Как тульским пряником
Изба настояна -
Уехал санником,
Вернётся - вряд.
Ну, что ж вы бабоньки?
Хороним воина
Уже без малого
Семь лет подряд...



Яцек Качмарский. Кара Вараввы



В корчме , смотрящей на Голгофу
Сегодня можешь напиться с вором,
Льётся вино кровавым током,
Блестящи столы, морды и споры.
И нынче много в карман положит
Хозяин - весть летит повсюду,
Что тут не только закуску гложет
Тот, замену кому подыскал Иуда.

Мы живы ! Имеем право!
Здесь жизни источник бьёт!
мы пьем за Варавву!
Варавва тоже пьёт.

Пьёт, но как-будто уксус с губок,
Взглядом щербины стола бороздя,
Ладонь, что сжимает винный кубок
Как шляпку вбитого гвоздя.
Ноги под лавкой пляшут в танце
Безумца, что дорогу ищет,
И каждая - как в предсмертном трансе,
Но все же просит вина и пищи.

Мы живы ! Имеем право!
Здесь жизни источник бьёт!
мы пьем за Варавву!
Варавва тоже пьёт.

Пьют горожане и калеки,
И солдафоны, отставив копья,
Пьют до последнего человека,
Гуляют , словно в парах опия.
Наместник дал подходящий повод!
Без милости - откуда б такая живость,
Тосты , пение...
веский довод:
- Есть в этом мире справедливость!

Мы живы ! Имеем право!
Здесь жизни источник бьёт!
мы пьем за Варавву!
Варавва тоже пьёт.

Рыкнул Варавва гулким смехом,
Как на кресте раскинув руки,
И весть раздута кузнечным мехом:
Живёт! и шутит - Что , взяли, суки!
Слыхать во дворце, где не спит и бродит
Пилат - видно тоже не знает меры,
От сна подальше его уводят
Слова: политик, толпа и вера.

Мы живы ! Имеем право!
Здесь жизни источник бьёт!
мы пьем за Варавву!
Варавва тоже пьёт.

В корчме , смотрящей на Голгофу,
Рассвет по разбитым кубкам скачет.
Хозяин , прогнавший прочь босоту,
Считает прибыль. Варавва плачет.

Мы живы ! Имеем право!
Пока не кончился наш век!
Мы пьём за Варавву!
Варавва тоже человек!


Оригинал

песня




Сказитель


Сказитель слов своих не ищет,
Прикрыв глаза .
Свой моринхур* настроит.
Пищик,
Или кобза
Ему тихонько напевает
Простой мотив -
И он негромко избывает
Из сердца стих.


* - монгольский струнный музыкальный инструмент


На снежном листе


На снежном листе
Арамейскою вязью синиц
Впечатались те
Изначально знакомые строки
О юрком клесте,
О кресте и младенце Христе,
Что жил на востоке,
Но только на Ближнем Востоке.
Ему никогда
Не спадал на предплечия снег.
Его никогда
Не встречали и Деды Морозы.
Лишь ласковый смех,
Мамин тёплый и ласковый смех...
В Его дни рожденья
Все были чисты и тверёзы.
На белом снегу
Арамейская вязь снегирей
И голубь-сизарь
О любви иероглифы топчет.
И парус надежды
Мы видим в скрещении рей
И мачт на Его колокольнях...
И веруем, Отче.


Молитва


Придя к Источнику и Началу
Иных начал,
Перечеркну крестом былые
Свои грехи.
И прошепчу: "Прости, что долго
И зло молчал.
Спасибо , Боже, за хлеб с повидлом
И за стихи.
И на исходе , и на излете
Земного дня,
Окно в киоте
Раскрой и выслушай напослед:
Прошу , О Боже, такую малость -
Поверь в меня.
Ведь, как электрик, я тоже людям
Нес в избы свет.


Credo


Я твердо верю - за ночью снова придет день,
И горло старый петух будет себе драть.
А я приду на заре - старый больной пень,
И снова буду тебе и себе врать.

Нет , не подумай , что из ночного кафе
И не с рыбалки приехал, поджав хвост.
Нет , это просто какое-то авто-да-фе!
Не партизан же я, и тут не допрос.

Я не считаю возможным все отвергать,
Еще немного и я тебе нагрублю.
Ну не хочу, не могу , не желаю я лгать!
Люблю тебя я, люблю, люблю, ну, люблю!

И выйдешь к берегу ты через полчаса,
И ощутишь на сухих губах , вдруг, соль -
На горизонте снова - алые паруса.
И ты смеёшься и плачешь,
Старушка моя, Ассоль.

Вновь из-под ног будет земля убегать ,
А старый якорь покинет свой клюз.
И ни тебе , ни себе больше не надо лгать.
Люблю тебя я , люблю, ну , конечно, люблю


Предвосхищая претензии к слову "авто-да-фе" , спешу заметить , что мужику , от имени которого идет весь этот монолог , просто ближе слово "автомобиль", чем "аутотентичный". А "ауто-да-фе" - он конечно же слышал в шестом классе на уроке истории, да так его и запомнил, словно "автомобиль".


К. И. Галчиньский. Как умру я и лопаты стукнут

Как умру я и лопаты стукнут,
и трава покроет скромный холмик,

словно месяц над окном аукну,
после сказку для тебя я вспомню.

но вначале дом посеребрю я
краской белой и, замысловато,

Ночь украшу также к сентябрю я,
ночь и тень на стенке бледноватой.

и прохожий скажет: Ай, да, месяц,
нынче он иначе как-то светит.

и ладонью сердца стук почуяв,
не поймёт, что так тебе свечу я.


С оригиналом можно познакомиться на страничке Сергея Шоргина http://stran-nik.livejournal.com/213837.html


По следам Кота в пустой квартире В. Шимборской



Коты - не моя стихия ,
их вовсе иметь не буду.
Но всё же пишу стихи я
Тому кошачьему чуду,
Которое выше прочих ,
Которое многих выше.
Не просто на штору вскочет,
Не так проползёт по крыше,
Но царственную осанку
Храня под ногами граждан,
Глядит свысока и дважды
Не просит свою масьлянку.*
И даже умерший чует
Ответственность перед кошкой -
Навеки расставшись с ложкой,
В последний раз заночует.
Подует в кошачье ушко,
Попробует лапку тронуть...
А если родные стонут -
Заткнёт этот стон подушкой.
Тот шёпот услышит кошка ,
Поймёт всё без перевода.
И будет грустить - немножко.
Не веря его уходу.

mas'lanka - пахта ( пол.)


Зона рискованного земледелия


Не здесь в апреле набирают
цвет тюльпаны.
Не здесь черешню в мае
можно рвать.
И не сюда туристов караваны,
глазеющих и рыскающих рать.
Здесь каждый местный
хочет стать неместным.
Хоть раз уехать в теплые края.
И песню петь в кругу
землячеств тесном:
"Любимая Бурятия моя!"
Но что-то держит, тянет, возвращает
сюда,
и откровенно - " не пущает".

И понял я сегодня сидя в ванной -
Она и есть Землёй Обетованной.


Байки бабайки

Байка первая


Писана эта байка с одной лишь целью - тот , о ком она писана, уже никогда не поведает миру о себе. Да и когда ещё мог, со словом художественным не дружил. На слова был скуп. На воспоминания и подавно - били по нервам и выжимали не скупые мужские слезы.
А это - явно не мужское дело.
Слезы.
Алеша в тридцать два года носил бороду. Естественно не шкиперскую, нормальную с усами .
В силу этого даже комдив уважительно звал его "Батя". Был он механиком-водителем. Поэтому, и в том случае , если взрывом сносило башню - он выживал. Контуженый, раненый, почти никакой, но живой.
И вот однажды, уже после войны , в одном из бесчисленных тогда киносборников, он увидел свой танк. Полагаю , что для него это было столь же потрясающее зрелище, как и первый в истории фильм "Прибытие поезда" для первых зрителей.
Но более потрясающими были комментарии диктора.
Оказалось , что всему экипажу этого танка было присвоено звание "Героя Советского Союза".
И самое поразительное , что в самом деле весь экипаж кроме него обмывал эти звездочки. А он радовался за друзей, не завидуя. Жив остался - и ладно.
А после этого киносборника захотелось узнать в чем дело. Почему забыли о нем. Почему его обошли.
В военкомате ему помогли сделать запрос. Ответ не заставил себя ждать. Действительно - всему экипажу этого танка было присвоено ... И пофамильно перечислены...
В наградном листе механиком-водителем был вписан старший лейтенант такой-то... Генеральский сынок.


Байка вторая

Бабка внезапно прервала тягучую украинскую песню замечанием, казалось бы продолжавшим её собственные мысли:
- А Пашка-то наш знал Иуду. Через него и погиб. После побега из калмыковского поезда смерти , эт , когда я еще чуть сдуру не попалась в калмыковском штабе - пришла за брательника просить, да соседский Прошка у дверей попался и шепнул тихонько: дуй отсюда теть Варя - Паха сбежал. А то тебя заместо его загребут.
Дак вот , после побега, Пашка приходил домой ночки на три. Обсказал все , как есть . И пошли они с Иудою в Облучье. И с концами. А лет через пяток добрался до нас мужик один.
Запамятовала уж , как звали его. Обстоятельный такой. Всё по порядку изложил - я так и не умею: Под Облучьем Пашка собрал мужиков да парней посмелее . Жили в лесу, досаждали , как могли япошкам. Это уж потом их стали интервентами звать. А так-то , культурные люди.
Но приближалась зима. Утепляться пора. Зимовьюшки достраивать. Валили лес. И лесиною упавшей перебило Пахе ногу. Все бы ничего. Через месяц-другой пошел бы чуть прихрамывая. Да на беду, попался япошкам дружок Пашкин . И не сдюжил мужик. Особо и не пытали его , чем взяли - неведомо. Но показал он дорогу к тому месту где партизаны собрались перекантоваться зимою. Место было глухое , но рядом - озерцо. И вода под боком, и рыбки половить можно.
Отбивались мужики, отстреливались, но не отбиться - отступать надо. Бежать то есть. А Пашка и не может бежать. Оставьте , грит, мне патронов побольше и ходу. А я поотстреливаюсь. И попросил , если кто жив останеться, рассказать о его гибели родне . Да адрес назвал мой.
Году в двадцать втором , мужик и пришел - рассказать , как нашли его изрубленного подо льдом того озерца. Да похоронили тут же на берегу. А после гражданской перенесли останки в братскую могилу в Облучье. Не далеко от станции. И памятник поставили. С фамилиями. Только нашего то и перепутали маненько. Курбенкой записали. А я то тож Курденкой в девках была, как водится. Ну , да ладно. Буквочка перепутанная - пол беды. А лет через пятнадцать убрали с памятника все фамилии и надпись приделали: Никто не забыт - ништо не забыто.
Бабка перекрестилась и буркнула: коровы беспамятные.

Байка третья наболевшая


Беды у нас не две , а три. Дураки , дороги и воры. Но в этой байке о дорогах больше ни слова.
С детства знаю , что чужое добро впрок не идёт. Редкий ребенок в детстве не грешил воровством. И я не святой. Жертвами стали два моих друга одноклассника. Все мы в те поры собирали , точнее коллекционировали старинные монеты . У меня была приличная коллекция.
Но , как и всякий подлинный коллекционер , одержимый своим занятием , готов я был на любые траты , ради пополнения собственного собрания редкостей. У друзей в коллекции были две монеты , ради которых я был готов отдать все. Одна , если память мне не изменяет 1834 года, а вторая - какая-то иностранная. И как их не уговаривал - ни на обмен , ни на приобретение за какую-либо сумму они не соглашались.
И я согрешил. Естественно наказание за умыкание последовало почти сразу. Но не такое, как вы подумали.
В те годы я бегал на коньках. Тренировались на стадионе, расположенном довольно далеко от дома. И однажды , после тренировки зашли с пацаном одним погреться. Ну , надо же чем-то похвастаться . Я показал ему свою коллекцию. Попили чаю. Он собрался домой. И попросил оставить у меня свои коньки. Холодно тащить их до дома. Лучше он заберет их перед следующей тренировкой.
Больше я никогда не видел ни своей коллекции, ни этого пацана. Коньки его, как напоминание о грехе моем, до сих пор висят где-то в темнушке.



Байка четвертая животноводческая

- Девушка! Это вы - здесь зоотехником подрабатываете?
Лицо её пунцовеет.
- Что значит , подрабатываете? Я здесь работаю!
- Девушка! Ну , разве так работают? Вы посмотрите на собственных свиней. Они же у вас - гончие. Таких я встречал дважды. В армии - после солдат им мало что доставалось. И в детстве. Отец однажды принес на руках свиноматку. Она стоять уже не могла. Коллективизировали. Загнали в колхоз.
Была у нас тут в Лермонтовке семейка одна. Работать не приучены. Только и делали, что высматривали соседей .
- Во, смотри , Шурка, Никита-то с охоты идет. Беги к Курденкам.
Прибегала Шурка в драном пальтишке по Никитиным следам. Сердобольные соседи отдавали часть принесенной из лесу добычи.
- Жалко девку. Голодает за такими родителями.
А увидят , как Степан вертается с мельни:
- Беги, Колькя, к Величкам!
Колькя и бежит. Насыплют ему соседи то ли пол-мешка, то ли полную наволочку муки, без отдачи - глядишь и подушка в доме появилась. Напихают травы - и сон слаще.
Стужа на дворе, а в доме - ни поленца.
- Беги , Гриня! За дровам!
И бежит Гриня, и дают заботливые соседи.
И фамилия эта стала у нас нарицательной - КАпица. Именно, с ударением на первый слог.
Бабка наша любого лентяя с презрением называла: У, кАпица!
Так вот когда пришла революция , стал этот Гриня большим начальством - с кобурой на боку (бабка говорила: Нацепил голенишшу).
Он же и коллективизацию устраивал.
А что свиней кормить надо - как-то упустил из виду, али не знал.
Они почти все и передохли через месяц-другой.
А отцу досталась кожей обтянутая скелетина. Она уже не то что стоять - есть не могла.
Из соски молоком отпаивали, как ребеночка.
А за несколько месяцев килограмм триста набрала. Но её так и не резали - родная. Оставили на племя.
А вообще , девушка, слышала ль, как в этих краях свиней откармливали до революции?
Снова пунцовеет:
- Нет, не слыхала.
- Ну , слушай , да на ус наматывай. Брали нескольких свиней и кабана . Метили их по-своему.
И как только ледоход кончался , увозили на какой-нибудь островок. А осенью , вместе с приплодом, нагулявшим сальца не на один палец, гнали по льду домой. Вот и вся наука.
- Ну что вы, сейчас так нельзя! Тут же всех украдут! И меня посадят.
- Твоя правда! Пусть уж лучше с голоду пухнут, чем украденными быть!
А слыхала ты про деда Вишневецкого? Не местная говоришь, по распределению.
Ну, послушай еще чуток, а потом можно и подрабатывать пойти.
Ну, не кипятись, не кипятись! Шучу!

"- Но , ты чо, милай! Зимою-то я на лесозаготовки подавался. В Бейцуху. Вожшиком. А тама дадут лошадок - на выбор, бери какие нравятся. Деньжата платили исправно. А если сохранил до весны лошадок - не поломало им ноги лесиною, - забирай . Твои.
А двадцать восемь то откудова? Ну , дык они ишо и плодились.
Какой такой кулак? Очень я лошадок любил. На них и работал. Для зимы у меня санки были , а летом - тележка. Запрягу порой, промчусь по улице туда-обратно. Вот и все кулачество.
Да уж, трудновато двадцать восемь-то лошадок прокормить... Затем и ульев сто на пасеке держал.
Но ты не думай, я ишо и на станцию бегал - носильшшиком подрабатывал.
Милай , а как жа я отказ от имушшества в пользу советской власти напишу? Неграмотный жа.
Ты уж сам накалякай, а я накарябаю - Вишневецкий. А можа и крестик сойдет?"
В ту же ночь дед Василий собрал семейство, пожитки , и на шестах ушел вверх по Бикину верст на триста. И лет на тридцать. Назад вернулись они только в начале шестидесятых.





Байка пятая рыбацкая

Ну, что за рыбалка без баек!
- Мужики! Не поверите, но я видал однажды , как язи на солнышке загорали! Ей-бо!
Зимою дело было. Намылился я как-то на выходные пощукарить. Да припозднился немного . Щуку еще до рассвета надо брать за жабры. Ну в смысле лунки долбить . Перед рассветом у нее уже жор начинается. А потом среди дня только если на тропинку щучью нарвешся - весь день можно ловить. А так - худовато. Скушно.
Солнце уже высоко , а я только на лед выбрался. Лед еще не толстый был - сантиметров десять , ну, много - пятнадцать. Речка почти вся снежком присыпана. Изредка прогалины попадаются. Подошел к одной из них - проверить толщину льда. Недалеко от берега. И обомлел. Штук шесть язей лежат на боку - между льдом и дном протиснуться смогли только боком. Толстенные. Прям лопаты хвостатые. На солнышке греются...
И чо?! - раздался голос. - Мозгов не хватило , как их взять? Долбанул бы чем-нибудь по льду. Оглоушил , а потом долби лунку и бери голыми руками.
- Да , нет, мужики, мозгов то хватило. Но стало их жалко - лежат прям , как бабы на пляже. Такие же красивые. Голые. И мне чо-то стыдно стало. На пляже-то их брать.
Да и щукарить приехал. Все ж.
- Мужики! А кто Гоху Бурдинского знает?
- Эт который на коньках рассекат ?
- Ну , да . Сам на коньках , саночки тож на коньки поставил и только шавка следом по льду проскальзывает. Мы еще над ним потешаемся: Чо ж собаку бедную без коньков оставил? А он знай молчит и по льду раскатывает. Потом остановится , лунку продолбит и не дольше чем через пять минут щуку вытаскивает. Да всегда такую , что хвост у ней из мешка торчит. И снова на коньках кататься. А собака сзади народ потешает. Поездит-поездит по льду - и новая лунка , и новая щука. Такая метода у него . Не высиживал яиц возле лунки никогда.
А может это шавка ему подтявкивала в каком месте долбить?
Кто знает?
- Мужики! А кто в позапрошлом годе на заводском автобусе на озера ездил?
- А , помню-помню! Островский ещё рассказывал. Ну , давай , ври дальше, у тебя лучше получается.
- Ну , дак вот. Ездили мы на еравнинские озера, как водится - зимой. Водяры набрали естественно. Пожрать - уж кому чего бабы положили. Ну и опарыша купили для прикормки. На всех. А бормаш уж у каждого свой был. Выезжали в пятницу после работы. До места добрались часов в девять. Голодные конечно. Но уже поддатые - возле каждого бурхана капали соответственно. Ну и давай кашеварить. Сварили рису с тушонкой. Мировой закусон.
Ну, так как буйных мы с собой не берем , спать легли, наверно, около двенадцати. Утром рано вставать. Затемно на льду надо быть. Проснулись как огурчики. Ну, что б нам было с пяти бутылок! И бегом собираться. Все на месте. Лишь опарыша нету. А рис - весь целый , в мешочке.
Дольше всех Островского и полоскало. Хотя он и кашеварил.












Яцек Качмарский. Encore, ещё раз

По картине П.А. Федотова "Анкор, ещё анкор" http://artclassic.edu.ru/attach.asp?a_no=10662

Имею всё, что мог желать любой из смертных-
Здоровье, молодость, и пару женщин верных,
Образованье и родные силуэты,
Гитару, пса и офицера эполеты.
Всё это цель имело, вот уж я у цели.
На страже дней бескрайних и метели.
При лампе лёжа два последние часа
Через клинок учу скакать не лая пса.

На двери не поглядывай, собачье семя,
Где волчий запах в буре снежной не угас,
Скачи, как скачет ускользающее время.
Анкор, анкор! ещё раз!

Тут ничего не происходит за окном,
Хоть охраняй - не охраняй , хоть всё вверх дном.
В углу на койке ворох старых одеял,
И человек, что столько лет чего-то ждал.
Догадки строю и сучки считаю в стенах,
Клинком, порою, таракану вскрою вены,
Есть блеск в глазах! ( От фитиля , что в лампе тлеет)
И след ладони на затекшей шее.

На двери не поглядывай, собачье семя,
Где волчий запах в буре снежной не угас,
Скачи, как скачет ускользающее время.
Анкор, анкор! ещё раз!

Есть где-то свет , язык французский , но не тут.
Здесь голос подаю, чтоб дать команду псу.
Созвездья где-то есть , непроходимые дороги.
Шагами мерю дом, когда деревенеют ноги.
И лает пёс на шпор привычный звон,
И резонирует ему гитары стон.
Из песен старых предсказаний нить
Тку, словно мне чуть-чуть осталось жить.

На двери не поглядывай, собачье семя,
Где волчий запах в буре снежной не угас,
Скачи, как скачет ускользающее время.
Анкор, анкор! ещё раз!

Ем , сплю ли, пью, а пёс за мною постоянно
Следит, и слушает , что бормочу я спьяну.
В окне замёрзшем вижу лампу , пса
И офицера так же пьяного , как я!
Что за стеною той из балок тяжких ?
Свод низок , чтоб использовать подтяжки!
Во мне одна бесстыдная осталась
Ребячья , человеческая жалость.

За мною не подглядывай , дерьмо собачье !
Когда я пью - в глазах твоих укор!
И не лижи мне руки, если бью и плачу!
Ещё раз! Ещё раз! Анкор!


Оригинал здесь: http://www.kaczmarski.art.pl/tworczosc/wiersze_alfabetycznie/kaczmarskiego/e/encore_jeszcze_raz.php


Щенок



Cо щемящим чувством долга
Дверь я в сумерках раскрою -
И щенячьему восторгу
Нет предела.
Тут же , прямо у порога
Плащик странного покроя ,
Да и очередь из туфель
Поредела.
Тычась в жёлтые ботинки
Носом мокрым и холодным,
Источает благодарность
Пёс мой верный.
Все "Весёлые картинки"
В нетерпении голодном
Изжевал и перепробовал
Наверно.
Свежей лужи
Полукружье
Пахнет шёлковою шерстью,
Но не вижу
Учинённого разгрома.
Только радость,
Только счастье
Льётся изо всех отверстий:
"Бог мой - дома!"


89 миллиметров до свободы


А не пошли б вы ... мелкими шажками
На западную сторону вокзала?
И попрощавшись с Родиной устало -
Присели б на вагонную скамью.

Проходы не заставлены мешками.
И , как соседка Люська рассказала -
Не надо заполнять для польской цельни*
Таможенную ту галиматью.

Проехав потихоньку по-над Бугом,
Вы попадёте в райское местечко,
Где даже в привокзальном туалете
Есть надписи на русском языке.

И если вы вчера ходили цугом,
То ваша перерезана уздечка
Остались позади шлея и плети
У главного колхозника в руке.

И лишь спустя значительное время,
Объехав с пересадками Европу
На западную сторону вокзала
Сойдёте вы по утренней звезде.

Свалив с плеча багажное беремя,
Вы отряхнёте стоптанные стопы
И скажете таможенному залу:
Свободы не осталося нигде!


* - таможня


Ишак

Нарубить сухостой,
Приторочить вязанкою хворост
И погнать ишака
По-над пропастью узкой тропой...
Пусть он малый простой,
Но видать сознает, что его рост
Возвышает его
Над гуляющей праздно толпой.
Пусть он символом стал
Простоты и тупого упрямства,
Но гордится собой,
Хоть нелеп, глуповат и убог,
Потому , что на нём
Восседал не один Санчо Панса,
Но однажды проехал
По улочке узенькой Бог.


300 спартанцев

Мы подошли к несчастным Фермопилам,
Прижавшимся к изломанной скале.
Нас злая непогода торопила -
Погреться бы в покое и тепле.

Но на дороге к дому нас ведущей ,
Встал с маленьким отрядом Леонид.
Душонкою своею завидущей
Пожертвовать решил он. Без обид...

Ему мы предложив посторониться ,
Протиснуться ущельем собрались.
Но Леонид ( ну что это за птица?!
Павлин - не больше) разместился близ

Единственного узкого прохода.
И молвит : Я тропу не уступлю!
Вернётесь вы из этого похода
Не все. Я вам по розочке куплю

И положу на братскую могилку.
Потом ещё ругался и дерзил.
Его б мы взяли в шахматную "вилку",
Но наши не протиснулись ферзи.

Начав небезуспешную осаду,
Мы положили всех до одного.
Но всё же , не могу унять досаду -
История запомнила ЕГО.


Черноухая собака

Черноухая собака -
Ты еще и терноуха.
Колкий вычешу терновник
Из кудлатого хвоста.
И лихой казак - рубака,
И дородная стряпуха,
Норовит обидеть всякий -
Словно стражники - Христа.
Дам тебе кусок печёнки,
И сниму венок терновый,
Под струей омою лапы
И подстилку постелю.
А в глазах у собачонки
Блеск замечу, он - не новый...
С ним шептал, наверно, папа
Маме: Я тебя люблю.


Бородатый , усатый и бритый

Жили-были на острове бритты -
Бородатый , усатый и бритый.
Утром ели с овсянкой бисквиты
И лениво тянули Эрл Грей.

И служа королевскою свитой
Бородатый, усатый и бритый
Занимались довольно избитой,
Но заманчивой ловлей угрей.

Так и жили мои сибариты
Под старинный напев рио - риты
Вдохновенно считали бушприты
И шпангоуты в ближнем порту.

А покуда клещи - сапрофиты
Изнывали в постели элиты -
Бородатый , усатый и бритый
Коньячком полоскали во рту.

Гобеленом диванчик обитый,
Барахлишком чуланчик забитый
И любимой собачки кульбиты -
Вот и весь дорогой интерьер.

И у каждого с язвой колиты,
Значит скоро могильные плиты
Будут скорбной слезою политы,
И достанется близким терьер.


Бородатый , усатый и бритый
Шли, играя бейсбольною битой,
То есть , нашей почти что забытой
Забавлялись старинной лаптой.

Но попался в солдаты забритый,
Бормотавший под нос: "чита с гвритой",
Предварительно где-то привитый,
Не блистающий негр красотой.

Бородатый застыл , как убитый
Этой самой бейсбольною битой,
А усатый исчез словно смытый
Набежавшей внезапно волной.

Только самый устойчивый бритый
Не ошибся, пожалуй, орбитой,
И рукою своей перевитой,
Перебитой и в общем больной

Он прижался к слезами политой
И почти идеально пробритой
Однодневной щетинкой покрытой
И не ровной его голове:

"Мы тебя приглашаем на спитый
Чай Эрл Грей и сухие бисквиты.
А когда с жизнью будешь ты квиты,
Мы пошлем приглашенье вдове."