Михаил Пучковский


Звёздная туманность

Всё рифмуем, всё играем в классики.
В холода ли, в тёплую погоду
Тикают себе на кухне часики,
Год за годом, братец, год за годом.


Маятник тяжел у этих ходиков,
Увернуться хватит ли сноровки?
Сколько их осталось, этих годиков,
До конца земной командировки?


Обрываем строки рифмой скудною,
Обретая смыслы мимоходом.
Тик да тик, секунда за секундою,
Год за годом, братец, год за годом.


Зарастает путь словами сорными
К полю хлеба, от росы сырому…
Но однажды тропами неторными
Выведет тебя к аэродрому.


Бог с тобою и тебе подобными
Путниками обретённой цели.
Что Земля – всё корни да колдобины.
Хватит спотыкаться. Полетели!


Кажется, вчера почуять жаждали
Осени своей хмельную пряность.
Вот уже и трап - пожальте, граждане.
А за трапом – звёздная туманность.



Железнодорожная колыбельная

Снова путь. Туда — оттуда.
Мчится поезд. Спит вагон.
В этой темени безлюдной
Я почти что растворен.


Эта ночь не понарошку,
Растворишься в ней и ты,
Глядя в черное окошко
Из плацкартной духоты.


Ночью маятной, бессонной,
Проглядишь очки до дыр.
Спит вагон. Вокруг вагона
Утонул в чернилах мир.


Скрип на стрелках, стук бессонных
В ночь катящихся колёс.
Воет, словно пес бездомный,
Одичавший тепловоз.


Чай проглочен мимоходом,
Книги нет и сдох смартфон.
Свет дежурный, над проходом
Тусклый матовый плафон.


Усадил нас рядом случай,
Мы не свидимся вовек.
Спи, случайный мой попутчик,
Незнакомый человек.


Ты исчезнешь спозаранку,
Утром канешь в тишину,
Как фонарь на полустанке,
Что за окнами мелькнул.


Вот и пригород сгустился,
Стрелки, окна, гаражи.
Спи. Пускай тебе приснится,
Что знакомы мы всю жизнь.



Апофатическая антропология

Пусть не философ, но и не профан,
Слегка умён, немного образован.
Годами поистёрся мой скафандр,
Мой звездолёт у дома припаркован.


Который год судьба ко мне добра,
Как ни пытались боли взять с наскока.
Вот чистый лист, пишите же, сестра.
Вооружайтесь, доктор, стетоскопом.


Не зуб за зуб, сестра, не «дашь на дашь»,
Который год потворствует она мне.
Порхай неслышно, бойкий карандаш,
Фиксируй, молча, скромный мой анамнез.


Перо не в моде, а карандашу
Не разразиться щебетом пернатым.
Скафандр изношен, доктор, но прошу –
Не путайте скафандр с космонавтом.


Сестра, пишите в карточке: не лох,
Но не пацан. Не дилер и не киллер.
И мой сюжет, по-своему, не плох,
Хотя и не блокбастер и не триллер.


Комедия? Пожалуй. Но герой –
Не Арлекин, не Доктор, не Бригелла.
За этой карнавальной суетой
Теперь всё реже поспевает тело.


Всё вертится – такие времена.
Мне эти ритмы дерзкие знакомы.
Во мне вот-вот объявит космонавт:
«Вставай, скафандр, пошли в открытый космос».


Так что же – подлатаете? На век
Не хватит, но на время для разбега...
А кто я? Да, пожалуй, человек.
Я - человек. Из рода человеков.


Прорыв в самопознании. Зачёт.
Но канет откровенье между строчек,
Никто бумагу эту не прочтёт.
Все знают – у врачей ужасный почерк.



Моему городу

Возвращаясь с работы в свой тесный, уютный кокон,
Я бреду в темноте под прицелом бессонных окон.
Я устал, как бурлак, оттянувший вдоль Волги лямку.
Окна видят меня силуэтом в прицельной рамке.


Этот город себе непрестанно наносит раны.
Этот город распят на огромных подъемных кранах.
Великан на прокрустовом, страшно скрипящем, ложе,
Этот город растёт, ибо он не расти не может.


Ты Содома ли правнук, забывший о дне вчерашнем?
Может, ты – Вавилон, возводящий за башней башню?
Третий Рим, попирающий землю стальной ногою,
Стоязыкий, кипящий, не ведающий покоя?


Но пока перед образом ночью горит лампада,
Но пока возжигает алтарник в кадиле ладан,
Но пока улыбаясь рассвету, едва спросонок,
Тихо шепчет простую молитву свою ребенок,


Но пока старички о погоде дрянной стенают,
А внучки на асфальте пишут: «Люблю, родная»,
Но пока меня помнят и ждут за открытой дверью,
Нас с тобою минует беда, дорогой, поверь мне.



Встреча

Здравствуй, мы с тобою знакомы.

Нет чужих друг-другу на свете.

Есть огромный мыслящий космос,

Мы – его безумные дети.

 

Точим топоры брат на брата,

Друг на друга скалимся злобно.

Рвы копаем, строим ограды,

Ходим на соседа с оглоблей.

 

Нам бы выпить вкруг мировую…

Живы, но похвастаться нечем:

Не смешно, когда торжествуют

Почки, победившие печень.

 

Жаждешь откровенных признаний?

Я скажу, ты только послушай.

Нет границ и нет расстояний,

Есть душа, нашедшая душу.

 

Руки, что ложатся на плечи,

Сердце, что встречается с сердцем.

Морок смерти не бесконечен,

Жизнь находит двери и дверцы.

 

Слову переводчик не нужен,

Слово с нами было и будет.

Слово отражается в душах,

Люди отражаются в людях.

 

Спящий город утром разбужен

Ливнем чудотворным, целебным.

Небо отражается в лужах,

Город растворяется в небе.



Мальки-мотыльки

Запорхали мальки-мотыльки,
Из морских вырываясь объятий,
Серебристо-прозрачны, легки,
Над лазурной сияющей гладью.

Как похоже, подумалось мне,
Мы стремимся к полёту, покуда
В тёмно-синей немой глубине
Нарезает круги барракуда.


Никогда

Ночь у моря. В июле - как в печке,
И мерцает маяк угольком.
Ждут меня лопухи у крылечка,
Далеко, далеко, далеко.


Ждет крапива, набравшая роста,
На кривой и неторной тропе
Вдоль покоса, затем вдоль погоста,
Что, наверно, не дорог тебе.


Что не прожито, что недопето,
Потихоньку уснуло во мне.
Там дожди, там холодное лето,
Там ложится по осени снег.


Облака стали реже и выше,
Словно кто-то их по́днял рукой.
Тот же Ковш там мигает над крышей,
Высоко, высоко, высоко.


Наша лодка качается зыбко
На пологой и тёплой волне.
Тихо ходит огромная рыба
В глубине, в глубине, в глубине.


С горизонта багровое солнце
Эта тёмная смыла вода.
Ты сказала - давай не вернёмся.
Никогда, никогда, никогда.



Холодное лето

Я видел лето, в крыльях стрекозиных
Мелькнувшее, как смыслы между строк.
В моей душистой травяной корзине
Всего один приветливый денёк.

Я трогал лето кончиками пальцев,
Их целовала сонная река.
Паучья пряжа на еловых пяльцах
Ещё не по-осеннему тонка.

А ключ к теплу - не в мягкой зайчьей шкурке,
Ужи шуршат в кащеевом ларце.
Лишь слабый огонёк в сырой печурке,
Да комаров назойливый фальцет.

Есть прелесть для меня в холодном лете,
Есть боль и незаконченный роман...
Есть дрожь ветвей в дождистом полусвете,
И жабий у пруда анжамбеман.

Есть купыри у старого колодца,
Есть ивы, что согнулись тяжело.
И есть надежда, что ещё вернётся
Негаданно-нежданное тепло.


Кукушка

Не беспокоясь и не маясь,
Я без печалей, налегке,
Неспешно сосняком спускаясь
К реке,

Иду, немолодой, не новый,
И время в шаг со мной идёт.
Кукушка в тишине сосновой,
Считай, считай за годом год.

Под песню дальней электрички
С ветвей мне хвостиком махни.
Не оборвись на полувскрике,
Считая дни, считая дни.

Ты знаешь, мне уже не внове
Сердцебиение стеречь.
Не оборви на полуслове
Мою смеющуюся речь.

С тобой, я знаю, шутки плохи
На этом тихом берегу.
Не оборви на полувдохе,
Я надышаться не могу.

В глубинной тишине остаться
Благослови, благослови!
Ведь я ещё недопризнался
В любви.


И в самом деле, середина лета

У зеркала, себя не узнавая,
Я веки тру, опухшие со сна.
Холодная, промозгло-затяжная,
Вчера – еще вчера – была весна.
.
И в самом деле – середина лета
Колышет над Москвой аквамарин.
И птица в море воздуха и света
Над морем листьев медленно парит.

Ей сверху видно – август подступает,
И редкую покамест желтизну,
Что пятнами на кронах отражает
Скупую предосеннюю луну.

Спешит толпа, и я – спешу со всеми.
Трамваи вслед докучливо звенят.
И рвётся неприрученное время,
И снова убегает от меня.

Вот-вот ещё, и сгинет, канет где-то,
Как исчезают тени на полу.
И я ловлю себя на кромке лета,
В своём медвежьем обжитом углу.

Хранитель мой, мой проводник бесценный,
Постой, не торопи в осенний рейс!
Дай насладиться красотой мгновений.
Позволь мне, я сейчас побуду здесь.

Сейчас - на солнце тучка набежала,
Здесь - в листьях шум дождя неутомим.
Позволь пожить мгновеньем этим малым,
Позволь мне миг побыть с собой самим.


Диалог

Мы забыли Твой тёплый и вечный нетварный свет.
Отчего Ты оставил нас, Господи? Дай ответ!
Мы подняли знамёна Твои, чтобы быть с Тобой.
Но, когда мы шагаем своей боевой тропой,
Отчего ты, сияя, не выйдешь навстречу нам?
Отчего не закроешь уста записным врунам?
Негодяи тиранили нас, проливали кровь.
Негодяи ограбили нас, отобрали кров.
А когда мы пытаемся в рай превратить страну,
Негодяи приходят, приносят с собой войну,
И симфония смерти взрывает ночную тишь…
Отчего Ты им, Боже, всё это не запретишь?
Для чего в этот век, в этот год, в этот скорбный час
Ты разводишь огонь, что, пылая, сжигает нас?

Кто Мои – те горят, не сгорая, кто нет – зола.
Вы же выбрали сами добро отличать от зла.
«Что соседу во вред – то добро, что во благо – зло!»
Дальше этой морали познание не ушло.
Вы придумали «бога в машине», чтоб вам помог.
Наплодили машин, но из них не выходит бог.
И машины бунтуют, в пике уводя полёт.
Во враги записали тех, кто не так поёт.
Как могли вы забыть, кто ваш лютый и вечный враг?
Вы не крест, вы знамёна несёте, чеканя шаг:
«Полюбуйся, Создатель, на наш боевой Dream Team!
Мы сначала убьём, а потом – так и быть, простим».
Но когда, наконец, ваша правда вам надоест,
Поднимитесь ко Мне, разделите со Мною крест.


Камо грядеши?

В сыром весеннем полусне деньков воскресных

На город лёг незваный снег – вполне уместно.

 

Но возвращающийся снег в мой город дымный

Не отзывается во мне покоем зимним.

 

Невмоготу искать слова и в строки ладить,

И рифма больно не нова в моей тетради.

 

Молчать невмочь – так возопи, себя не мучай.

А после поменяй ip – на всякий случай.

 

Что толку прятать адресок от горних высей?

Посчитан каждый волосок вокруг залысин.

 

Ты весь рассмотрен, не спеша, измерен, взвешен.

Quo wadis, сонная душа, камо грядеши?

 

Какие ныне рубежи в твоём прицеле?

Ещё бредёшь? Уже лежишь навстречу цели?

 

Не обронил ли, что искал, на ус мотая?

А снег на челке и висках давно не тает.

 

Всё гуще снег, и тяжесть век совсем не тешит.

Quo wadis, добрый человек? Камо грядеши?



Зачем я, Господи?

Зачем я, Господи? Ответь!
О чем, неслышимая всеми,
Звенит нечищеная медь
В моем оркестрике весеннем?

Куда зовёт, хрипя чуть-чуть,
В ладу с мелодией старинной?
Куда, скажи, лежит мой путь
Сквозь дождевые лабиринты?

В спирали слов, поступков, лет,
Из света в тень, от дома к дому,
Встречаю собственный свой след,
Такой чужой, такой знакомый.

Из тени – в свет, из смерти – в жизнь,
Сквозь суету закатных красок.
Какой я, Господи, скажи,
Под каждой из десятков масок?

Пусть тубы хрип неутомим,
Но неизбывен зов гобоя.
Где встретиться с собой самим,
Чтоб познакомиться с Тобою?

03.05.2017


Всего три дня (Предпасхальное)

На берегу вселенского потопа
Уснул пловец, хмельной и нерадивый,
У бруствера, распаханного взрывом,
На самой первой линии окопов.


Война изнемогла, война остыла.
От тишины уже не ждут подвоха.
Ни выстрела, ни окрика, ни вздоха.
И с каждым днём важнее вести с тыла.


Кто там родился в дальней деревушке,
Кого крестили, а кого отпели.
Как плещется вода в святой купели,
И как жестки больничные подушки.


Натружены ладони до мозолей
Не о цевьё – о мастерок и шпатель.
Никто не партизан и не предатель,
И порох не важнее хлеба-соли.


Так тихо в мире вечером субботним...
Собаки по покойникам не воют.
И ангел над бедовой головою
Поёт о Воскресении Господнем.


А месяц пробивается упрямо
Сквозь облака, с которых дождик брызнул.
Всего лишь миг на возвращенье к жизни,
Всего три дня на воздвиженье Храма.



Я не был на войне

Я не был на войне. Мне пули не досталось.

Война жила во мне, во мне она рождалась.
Во мне она росла, текла, как рана, гноем,
И тёмные крыла растила за спиною.


Скрывающий лицо под маской истой веры,
Я мнил себя жнецом, сжигающим плевелы.
Я точно знал, кто прав, кто грешен в этом мире,
Кого давно пора уже «мочить в сортире».


Набравшуюся сил, врагу желая муки,
Войну благословил картинками в «Фейсбуке».
И где-то понеслось, рвануло, закружило,
Дробилась чья-то кость и чьи-то рвались жилы,


Среди свинцовых струй носился демон древний,
Чадило на ветру пожарище деревни.
Сквозь вой «Вперед! Ура!» не слышно было «Хватит!..»
От раны умирал в развалинах солдатик.


Руинами легло, что было чьим-то домом.
Разбитое стекло, горелая солома.
Пролом в глухой стене, дым – клочьями овчины…
Я не был на войне. Я был её причиной.


01.04.2017



Преображение

Кутался век в одёжки, кутался без конца
Луковка-человечек. Любящий взгляд Отца
В миг обращает долгие-долгие сотни лет:
Вот он -  бежит, торопится, как мотылёк на свет,
Луковка-человечек, сбрасывает на ходу
Шубку, обувку, тело, прочую лабуду -
Чувств шелуху и прочную умственную чешую.
А добежав, исчезает, падает, как в полынью.
Был человечек, да вышел, будто бы без следа.
В той полынье бездонной вечно светла вода.
Был человечек, да вышел – вышел на свет кристалл.
Не аметист, не оникс – горний блестит хрусталь.


29.03.2017 (С)



Ночь сурка


Мои часы торопятся, летят,
Но не спешат, увы, ни на минуту.
А я блуждаю в сновиденьях смутных,
А я живу, в себя не приходя.


Так мало солнца в этом январе,
Простудный воздух города несносен.
И, погружаясь в мир ушедших вёсен,
Я вязну, словно муха в янтаре.


Ветра под утро стёклами звенят,
Но по волнам придуманного света
Я уплываю в будущее лето,
И день за днем проходит без меня.


Верни меня, о Господи, верни
Из этих странствий без конца и края.
Ты видишь - не живу, а умираю,
Не помня ночи, не считая дни.


Дай Бог проснуться заспанным слегка,
Поднявшись, шторы пыльные раздвинуть,
И, разгоняя дрёму кофеином,
Понять, что завершилась ночь сурка.


29.03.2017(С)



Мой дом улетает

Мой дом улетает, а я остаюсь.

Откуда у стен перелётная грусть?
Откуда бродячая птичья тоска
У пола, у плинтусов, у потолка?


Он выбрал себе направленье на юг,
Подальше от слякоти, холода, вьюг,
Что ломятся в окна и застят глаза.
Вдогонку таким же почти, как он сам.


Домов перелётных курлыкает клин.
Пустеют Кашира, Апрелевка, Клин…
А вот для меня наступила пора
Стоять посредине пустого двора.


А после… По новой осваивать двор.
И снова мешать инструментом раствор,
И ладить привычно кирпич к кирпичу.
Когда-нибудь, может, и я улечу.


Когда-нибудь будут другие дома,
Тепло, олеандровая кутерьма…
Всё это потом. А сейчас… Ну и пусть
Мой дом улетает. А я остаюсь.


(С) 06.03.2017



В поисках ускользающей тишины

Хмурое утро сочится в спальню, кончилось время сна.
И расползается на волокна ватная тишина.
Резок звонок, но с истомой сонной справился он с трудом.
Снова я слышу и чувствую кожей, как просыпается дом.


Хмурое утро на тесной кухоньке сон не стряхнёт никак -
Мерно по краешку чайной чашки ложечкой звяк-позвяк.
Сонный собачник бредёт на улицу, дверь, как щенок, скулит.
Скрипнул, очнувшись, пополз с натугой, клацнул дверями лифт.


Сверху забормотал телевизор, затопотал сосед.
Утренний гомон меня преследует, кажется, сотню лет.
Свет электрической лампы вползает прямо под кожу век.
А за окном над остывшим городом кружится первый снег.


Выйти туда, где в осенних сумерках гаснет фонарный свет.
Тихо мне старый знакомый встретится, тихо кивнёт в ответ.
Тихо протянет мне пачку курева, тихо подаст огня.
И тишина снегопада раннего снова войдет в меня.


Черная птица, вспорхни неслышно, веток не потревожь.
Тихо осыплется снег и стихнет черной рябины дрожь.
Церковь бела. На высокой звоннице тихие звонари.
Белые сосны, бело под соснами, белый покой внутри.


Что в этот раз в тишине услышится, что прозвучит во мне?
Что за окно, и в белёсом кружеве чей силуэт в окне?
Белый муар, и геранью белой женщина у окна.
И ускользает такая жданная, званая тишина.


Горькая память, замри в молчании, стынущий окоём.
Я и она – тишина глубинная, будем теперь вдвоём.
Станут гудки и шаги за окнами так далеки, тихи...
Может, тогда из глубин безмолвия вновь зазвучат стихи.


(С) 03.03.2017



Легенда о живом кристалле

Евгении Бильченко


Знаешь, где-то над нами горит и горит звезда,

Проницая лучами парсеки холодной тьмы.
И летит во вселенной огромный живой кристалл,
А на гранях его кто-то есть, и, похоже - мы.


По одной стороне кристалла танцует смерть,
И ровняет стерню для пляски серпами «Град»,
И ломает живую кость, как сухую жердь,
И не видит различий - где беженец, где солдат.


А левее - гнездится жирующее ворьё,
Их дублёная шкура не чувствует даже кнут.
Их не мучает совесть, они лишь «берут своё»,
И уверены в том, что по праву своё берут.


А правее – ужами в мыле ползут во власть,
Здесь чешуйчатых, скользких - клубится слепая рать.
Здесь - повыше залезть бы, вцепиться, да не упасть,
И не быть кем-то сожранным, а самому сожрать.


А для тех, кто всерьез и до судорог зол на власть,
Посреди фальшивых колоночек новостных
Встала фабрика морока, чтобы рассудок красть.
Здесь готовится свежее топливо для войны.


Если ты похитрей - сам себе протруби отход,
Отсидишься в тылу, протирая штаны до дыр,
Разменяешь живую жизнь на машинный код,
Создавая себе по шаблону удобный мир.


Есть такая сторонка – там всякая вязнет весть
В киселе безвременья, где тонет за ночью день.
Там едят, чтоб работать, работают, чтоб поесть.
Там не заперты двери, но выйти наружу – лень.


Можешь выйти туда, где за ночью встаёт рассвет.
Не словами, но Словом там полнится миг и век.
Там откроется в каждом - художник, артист, поэт.
Но важнее, что в каждом откроется человек.


Там врывается в уши симфония тишины,
Не сжигает огонь, что навеки был Богом дан.
Эту грань не увидеть с полей мировой войны,
Но ты сможешь попасть туда, если шагнёшь за грань.


А кристалл всё летит, и полёта неведом срок.
И небесным лучам подставляет за гранью грань.
И, склонясь над кристаллом, слезу утирает Бог,
И над миром рассвет - словно кровь из голгофских ран.


(С) 28 февр.2017



Поверх границ

Не болит голова от унылых и тягостных дум,
По обочинам торных дорог не истоптаны ноги.
Но не ведает Бога лукавый прижимистый ум,
И больно разделением тело, единое в Боге.


И не море, садок для рапанов - «всемирная сеть».
Этот сёрфинг - совсем не экстрим, погремушка от скуки.
Чтобы спрятаться «в домик», придётся пониже присесть,
Или даже прилечь на диван, с кофейком и с нетбуком.


Ты уловлен сетями, живёшь на короткой цепи.
Ты плодишь сгоряча мегабайты шифровок нетленных.
У тебя что ни день, то какой-нибудь новый ай-пи,
Ты всерьёз полагаешь себя гражданином вселенной.


Ты сражаешься рьяно за взятие вражьих границ,
Из орущего рта так и брызжет священная пена.
Даже дикие гунны давно бы попадали ниц.
А врагам – хоть бы что, файервол бережет их домены.


Но стряхни этот морок, взорви виртуальный блокпост.
Виртуальные стражи поднимут галдёж, беспокоясь,
Что ты слезешь с дивана. Но вот ты встаёшь в полный рост,
Понимая, что эти границы всего лишь по пояс.


Над постылым мирком, как на крыльях, себя подними.
 Ты искал чудеса в решете. Не мечтая о чуде,
Ты шагаешь поверх рубежей, возведенных людьми,
И шагают навстречу тебе удивлённые люди.



Таинство талого снега

Мне сказали: дружище, на чудо надеешься зря.
Мне сказали: вокруг суета, всё прыжки да ужимки.
Мне сказали, что жизнь – только миг, просто блеск фонаря,
Что, кружась на лету, в темноте отражает снежинка.

Сосчитай, всё, что было. Дойдешь ли, считая, до ста?
Безнадёжно малы эти беды, победы, побеги...
Я – снежинка в метели. Я лёгкий и хрупкий кристалл.
Но в кристалле записано всё, что известно о снеге.

Я смотрел в глубину – как же быть, скоро вскроется лёд,
Я от альфы всё дальше, всё ближе к финальной омеге.
Подожди до весны, мне услышалось, время придёт -
И познаешь великое Таинство талого снега.

Мне грядущий апрель понапрасну казался бедой.
Суета отступает всё дальше в «когда-то и где-то».
Продолжается жизнь, обращается талой водой,
Облаками уходит в безбрежное вечное лето.


Мобильная связь

У метро ни души. Светофоры моргают устало.

С проводов обрываются птицы, как в медленном сне.

Мне явил снегопад совершенство небесных кристаллов,

Что на этой земле называются именем «снег».

 

И слетелись миры, притворившись земными снегами,

Чтобы чистым нетварным покровом соткаться к утру.

Я вселенные эти слегка раздвигаю руками,

Чтоб прикрыть огонёк зажигалки на стылом ветру.

 

Вдоль дороги – сквозняк, но не встречный, скорее попутный.

Минус три, минус два, и стремится всё ближе к нулю.

Говорят, что в такую погоду везде не уютно.

Мне  - уютно. С тобой я уютом своим поделюсь.

 

Наша связь всё мобильнее. Время такое настало:

Лишь сигнал пропадёт – сразу мысли, не быть ли беде.

Телефон задрожал и мигает диодиком алым.

Прилетела записка тревожным звоночком: «Ты где?»

 

А сквозняк выпекает пушистую снежную сдобу.

Я отвечу, в метели ответ затеряется мой.

В круговерти миров поджидаю последний автобус,

Раз уж нам по пути. Я уже возвращаюсь домой.


Ноябрь 2016


Медь звенящая

По осени я Господа спросил:
Зачем мне, Боже, не хватает сил?
Зачем грачи галдят со всех сторон?
Во мне откуда этот медный звон?


Под песню ветра в предрассветный час
Звенит озябших веток перепляс,
И, отражая стынущий зенит,
Оконное стекло едва звенит.


Забронзовевший лиственный конвой
Звеня, кружит над самой головой.
Звеня, летит, и падает, звеня,
Вокруг меня и впереди меня.


Звенит с утра больная голова,
В которой мысль запнулась о слова,
Лишь звоном докатившись до ушей,
С ней пустота звенит в моей душе.


И где-то в предначальной глубине
Мерцающий ответ явился мне:
Живут в тебе чужие голоса,
Поют тебе чужие словеса.


И всё, что этот хор стремится спеть,
Сливается в надтреснутую медь.
Срывается на дискант голос твой
И пятаком звенит по мостовой.


И я взмолился на ночном посту:
Ты отжени чужую суету,
И, Господи, во мне благослови
Святую тишину Твоей любви.



Всё, что осталось

Что рассказать вам об уходящем лете?
В наших широтах лето - такая малость!
Миг - и уже по-осеннему солнце светит.
Время уходит. А лето - во мне осталось. 


Ветер вдоль берега. Свежий, слегка солёный,
С привкусом тонким цикория и полыни.
Бурый камыш и пырея разлив зелёный,
Небо Азова в своей первозданной сини.


Ливни московские, что напитали Сетунь,
Сетунь, что напоила таволги корни.
В гуще ветвей у воды заблудилось лето,
Бликами солнца мелькая в шатрах узорных.


Старые кирхи, как стрелы, пронзают небо.
Строгие стены и древняя кладка башен.
Ласточки молятся. Бог исполняет требы.
Гомон птенцов так настойчив и так бесстрашен...


Тихие сумерки, бодрый сквозняк рассвета,
Стрёкот сорочий под утренним солнцем алым.
Вот, что скопилось во мне на исходе лета.
Лето уходит. А это - со мной осталось.



К очередному празднованию Дня рождения А.С.Пушкина

"Прибежали в избу дети,
Второпях зовут отца"
А.С. Пушкин

Подтяните-ка штанишки,
Нос утрите от соплей!
Открываем, дети, книжку,
Нынче, дети, юбилей!

Это кто сопит натужно,
Кто к истокам не приник?!
Ну-ка, дети, грянем дружно:
«Пушкин пушкински велик!»

- Книгу пыльную на полку
Убери от нас скорей!
Папа, там одна «глаголка»!
Папа, там сплошной хорей!

Не без юного снобизма,
Заявляем: всё, хорош!
В нём ни капли акмеизма,
Дадаизма ни на грош!

- Захотели, детки, клизму?
Снобы с репинских картин!..
- Мы хотим постмодернизма!
Пап, мы Бродского хотим!

В простоте не сваришь каши!
Где «плетение словес»?!
- Ну-ка, дети, вместе спляшем:
«Кто не скачет, тот – Дантес!»


Тополиный пух

В сторонке от бурливого и гулкого
Движенья, что не смеет уставать,
На солнышке пригревшись переулками,
Тихонько дремлет старая Москва.

Покуда тихо, солнечно и сухо,
До шалости, до искры, до поры
Благое лето тополиным пухом
Укутало тенистые дворы.

Воспоминанье – бликом, алым зайчиком,
Как искра детских озорных костров.
Не я - другие маленькие мальчики
Дворами жгут тот неземной покров.

И вспыхивает так легко и радостно
Седая память детства моего…
Вот так и мы – кружась, парили сладостно,
Да толком не успели ничего.

Носились пухом, знать не зная горечи,
Не плача о себе и ни о ком.
Лишь прилегли в московских старых двориках -
А тут уже и мальчик с огоньком…

Стою под тополями детства дальнего
С покрытой белым пухом головой,
Не находя в том ничего печального:
Ведь я живу, покуда я живой.

Ведь я ещё не старец привередливый,
Не строгий дед, не дряхлый аксакал.
Еще во мне ребёнок непоседливый,
Как водится, своё не отскакал.

Стремимся жить – чем дальше, тем усерднее.
И чаяния наши таковы -
Устелет пух не раз еще, наверное,
Мои родные дворики Москвы.

31.05.2016


Станция Апрель

Поезда. Поезда в тесноте незашторенных окон
Открывают простор, убегающий за переплёт.
Из под крана вода, словно с веток - березовым соком
Льётся капля за каплей, и ночью уснуть не даёт.


Провода. Провода. Горизонт между ними хрустален.
Порастрескались пыльные стёкла, от тряски устав.
Разрывая пространства уютных и прибранных спален,
Мимо окон гремит и гремит за составом состав.


Далеко-далеко забери нас, к нездешним туманам,
Прикатившая в ветхом вагоне, лесная весна,
Странным обликом, странным движеньем и говором странным
Разметая охвостья унылого зимнего сна.


Огоньки. Огоньки. Мать-И-Мачехи цвет возле рельсов.
Золотой семафор и сигнала весёлая трель.
Мы к перронам своим не вернёмся уже, не надейся,
Просквозив мимо станции с именем звонким «Апрель».


Города. Города. На закате окошки алеют.
Всё смелее разбег, но не ближе ничуть рубежи.
Мы не старимся, друже, но денно и нощно взрослеем,
Собирая в дорогу свою непутёвую жизнь.



Тишина

В час, когда млечным путём луна вышла в дозор ночной,

Поговори со мной, тишина, поговори со мной.

 

Птица метнулась, как ночь темна, тенью в моём окне.

Ты успокой меня, тишина, ты прозвучи во мне.

 

В омутах ночи, где сны рябят, в водоворотах дня,

Слышать тебя, понимать тебя ты научи меня.

 

Разом умолкнут во мне война, смута, тоска-печаль…

Я облекусь в тебя, тишина, я научусь молчать.

 

Светом нетварным душа больна, холодно под луной.

Поговори со мной, тишина, поговори со мной…


Сыромятники

Во сне заплутал переулками детства.
Куда мне от вас, Сыромятники, деться?
Здесь всё, что не сказано и недопето,
Все прочие «не» и все прочие «недо»…


Пригрелись на солнце бездомные шавки.
Вот скверик, где у керосиновой лавки
Мамаши с колясками чинно гуляли.
Двухлетка укутанный с ними – не я ли?


На лавочке узенькой дряхлые бабки
В пальтишках и в ботах, в платочках и в шапках…
Мне вслед обернулись – а как же иначе?
Откуда, к кому? Есть, о ком посудачить.


Там ясень столетний ссутулился криво.
Там бабушка с дедушкой всё ещё живы.
Там лампа в прихожей годами не тухнет,
Там газ подвывает в колонке на кухне.


Несёт от реки холодком неуютно.
Вон мостик горбатый над Яузой мутной,
Заборы, кусты, заводская управа…
Куда же мне дальше? Налево? Направо?


В знакомых местах не найду себе места.
Как сыростью тянет из старых подъездов!
Дверями сквозняк где-то хлопает хлёстко.
Разбито окно и на крыше – берёзки.


Бегу, старой улицы не узнавая,
И рвёт тишину громкий скрежет трамвая.
Вдоль старой казармы, тяжёлый, небыстрый
Трамвай громыхает, и сыплются искры.


Догнать, на ходу прицепиться к вагону,
Уехать, уехать от мороков сонных.
А створки дверей так беспомощно узки…
Куда ты, вожатый? Лефортово? Курский?


«Кого ты забыл здесь? Куда тебе надо?
Ты знаешь, ты местный» – смеётся вожатый.
Смеётся вожатый, а мне не до смеха.
От сна к пробужденью уехать. Уехать.



Утро Адама

Лучик солнца коснулся лица, словно кистью - фрески.
Это утро ворвалось сквозь пыльные занавески,
Заплескалось плотвичкой во всех озерцах зеркальных,
Сквозняком пролетело по запертой душной спальне.

Я очнулся в холодном поту, в ледяной истоме.
Снилось мне, что, разгневавшись, брата прогнал из дома.
Снилось мне, что я Каином был, что я был Иудой.
В липком мороке трюки фигляра почёл за чудо.

В стороне от войны, я себе представлялся смелым.
Я считал себя добрым, вот только добра не делал.
И, озлясь на друзей в самом близком и тесном круге,
Ужаснулся, увидев себя отражённым в друге.

Этот ясный рассвет - не по подвигу мне награда - 
Пусть начнётся с улыбки отца и объятий брата.
Пусть с иконы посмотрит в глаза мне светло и мудро.
Остро хочется жить. Слава Богу за наше утро.


Сон Адама

Хорошо мне, Господи, было в Твоем саду
Над хрустальным озером. Только забрось уду,
На приманку месяца тут же клюет восход.
Что ни ветка дерева - соком исходит плод.

В уголке нехоженом келейка в пол-окна,
Меж ветвями яблони - спелая тишина.
И, пока луна не укатится в створ зари,
Тишина со мной без голоса говорит.

Пальцы ветра локоны яблони теребят…
Как услышать, Боже мой, как мне найти Тебя?
Золотыми кольцами скорчился Третий Рим,
Мы по кругу носимся под барабанный ритм.

Клипы, мемы, новости, прочий напрасный шум
Заливают полностью многострадальный ум.
И грохочет улица, мечется, как в бреду.
Хорошо мне, Господи, было в Твоем саду…


Ночь Адама

Капли заката – ранами, сумеркам тлеть невмочь.
Утро и вечер канули. Пала на землю ночь.
Звёзды сквозь тучи – россыпью, месяц на проводах.
Спит человек без просыпу, стонет во сне Адам.


«Не заживусь на свете я, дни для меня – века…»
Мимо текут столетия, медленно, как река.
Сила его ледащая, с волею заодно -
Лодка, вверх дном лежащая, дыры венчают дно…


Что и когда изменится на сыром берегу?
Мелет стальная мельница, сеет вокруг муку.
Мелет стальная мельница строки чужих стихов.
Старая церковь кренится на перекрёстке слов.


Нищий упал на паперти. Пыли сквозняк нанёс.
Возле калитки запертой бродит бездомный пёс.
Прочь, бедолага, вон поди! Хлеба тебе не дам.
«Господи, где Ты, Господи?» – плачет во сне Адам.


Где тебе, Душе, дышится? Где ты, Благая Весть?
В звоне далёком слышится Слово: «Адам, Я здесь…»
Дрёму спугнуло звонами, птица вспорхнула ввысь.
Ветер, гуляя кронами, шепчет: «Адам, проснись…»



День Седьмой

Поэту БЖ (Евгении Бильченко)

Мы упали оттуда, где светлая глубина.
Нас одели в скафандры, чтоб души не повредить.
Мы стремимся домой, но растёт на пути стена,
А мерцающий зов выжигает дыру в груди.

Чтоб не слышали уши, мы создали белый шум -
Миллионы ненужных звуков и странных слов.
Мы придумали сеть, чтоб туда поселить свой ум -
В круговерти фальшивых, придуманных им, миров.

Это матрица, Нео, старайся её постичь,
Чтоб не стать её частью, испивши её до дна.
Плоть от плоти её, ты её семихвостый бич,
Ты её победитель, ты врач, ведь она больна.

Знаешь, Царство - внутри, а снаружи царит она.
Ведь она, замахнувшись, стремится не в бровь а в глаз,
Ведь она нереальна, хоть собрана и сильна,
Ведь она обрекает себя, обрекая нас.

И в назначенный Богом, Ему лишь известный срок,
К бесконечности точки рванётся трёхмерный мир.
Но, когда твою душу нагую обнимет Бог,
Обсосёт твои косточки злой сетевой упырь.

Закипит, зашипит позади цифровая кровь
Виртуальных побоищ и умственных камасутр,
И последний удар - пусть не в глаз - но заденет бровь...
Ну и пусть -
Мы ушли.
Мы спаслись.
Мы шагнули внутрь.

(с) 03.11.2015


To Albanian Girl With A Kitten

Девочка с белым котиком, вёрткая, словно змейка.
В битве за справедливость годное средство - fake.
Грубое, нагло ржущее, удушливое враньё.
Где справедливость? Там лишь, где "наши" берут своё,
А у "ненаших" сводит судорогой умы.
Есть справедливость в пулях (если стреляем мы).
Трижды соврав, сама же уверуешь, что не врёшь.
Да и что может значить липкое слово "ложь"
В мире, где тишь и благость, ярость и вал огня
По сути - одна и та же зелёная простыня?
Сковываешь конечности, чтоб вырваться из оков,
Чтобы бороть тобою же выдуманных врагов,
Чтоб называть фиаско - брутальнейшей из побед.
В мутных зрачках - мерцающий люминофорный свет,
Что затухает и прячется где-то на глубине...
Ты, несомненно, худшее, что только есть
во мне.

(С) 18.10.2015


Колыбельная для братьев

Что-то нездоровится, не видать ни зги…
Мы шагали, братики, сбили каблуки...

Подустали путники, выспаться не прочь.
Землю пыльным ковриком покрывает ночь.
Коврик молью траченый, ворса нет, как нет…
В дырочки, как звёздочки, смотрит тусклый свет.

Спит турист измотанный, спит отельный гид.
Тихо дремлет Азия, и Европа спит
Возле холодильника с дорогой едой.
Спой им колыбельную, тётка с бородой!

Сквознячком горячечным тянет от окна.
Под дырявым ватничком спит моя страна.
Спит на шконке труженик, спит в гробу морпех.
Снится им величие, слава и успех.

На восходе нового золотого дня,
Господи мой, Господи, пробуди меня!

(С) 28.08.2015


К 41-му дню рождения

Снова юная осень. Промчался еще один год.
Не растаял, остался – работой, друзьями, стихами.
Не печалью, не смутой, не ряской рутинных болот,
А кирпичиком в стенах, в стихах золотыми словами.

Эти стены крепки, им еще рановато на слом,
В этих комнатах рады гостям. И случилось - так кстати -
Уходящее лето во мне поселилось теплом.
До весны этой радости, смею надеяться, хватит.

Время стало стремительным. Словно прозрачная нить,
Убегает, мелькая во взблесках нетварного света.
Оставайся в потоке, ведь это разумнее – плыть,
Чем с причала бессильно смотреть на течение Леты.

Плыть сквозь травы в росе сентября – всё равно, что лететь.
Пусть дожди и морозы еще потомятся в засаде.
По траве, как сквозь волны, несется крылатая тень.
Это лайнер бесшумно скользит надо мной по глиссаде.

28.08.2015


Каиново семя

Как, братья во Адаме, мы похожи!
Любой из нас по-своему хорош,
И каждый смотрит Авелем, но всё же
За голенищем прячет финский нож.

"Ты – подл, ты - глуп, и как тут не осудишь?"
"Вся жизнь твоя – нелепа и смешна!"
"Не брат ты мне! И не был, и не будешь!"
"Я - прав, я - лучше! Выбор мой – война".

Мы друг на друга смотрим с укоризной,
Когда Господь взывает: «Где твой брат?»
Братоубийство стало частью жизни
Шесть тысяч долгих лет тому назад.

Останови нас, вразуми нас, небо!
Тот станет братом брату своему,
Кто из гордыни, страха или гнева
Не отречется от любви к нему.

Лукавый род, раздробленное племя
Что губит жизнь в бессмысленной борьбе…
Сожги в нас, Боже, каиново семя,
Не дай его нам пестовать в себе.

(С) 20.06.2015


Иона

Я ослушался Бога. Три дня в глубине шеола
Горько плакал, молился, сжимал в объятиях корни.
И, рожденный заново, вышел в рассветный холод,
К Ниневийским пустошам с чахлой травою сорной.

Вот и ров пересохший, река превратилась в лужу.
В крепостные стены вползает, змеясь, дорога.
Город много грешил, город будет теперь разрушен.
Ниневия, услышь! Я – пророк, я – посланник Бога.

Я искал справедливость, а Бог нашел оправдание,
И оделся город во вретище покаянно.
Бог судил милосердно, а я всё ждал воздаяния,
Уходя на восток, от несчастья шатаясь пьяно.

Миновали кромешные сотни лихих столетий,
И в державах иных совершенно иные люди
Поднимают на щит справедливость - отцы и дети,
И родня, и соседи сурово друг друга судят.

Между нами кордонным рвом пролегла речушка,
Сотни лет неспешно текущая сонным лугом.
«Ты зачем сожгла наш дощатый мостик, дочушка?»
«Вы злодеи, папа. Теперь не видать вам внуков».

Нас вражда разделяет бессмысленно и нелепо.
Нас пространство и время сжимают неумолимо.
Но, ценою креста над Голгофой, дарует небо
Очерствевшим – любовь, милосердие - справедливым.

(С) 19.06.2015


Джек Попрыгунчик (ред.2015)

I'm Jumpin' Jack Flash! (Rolling Stones)

Над городом N поднимается ночь.
Сбежать от себя, как обычно, не прочь
Я в улиц пустеющих гулкую глушь.
Я – Джек Попрыгунчик, и всё это – чушь.

Ночной самолетик в заоблачной мгле
Фонарик Полярной несет на крыле.
И, вздрогнув от гула, я тихо шепчу:
«Я – Джек Попрыгунчик, и всё это – чушь…»

Курю на балконе одну за одной,
Тревога чуть слышно сопит за спиной
И гладит, вздыхая, меня по плечу…
Я – Джек Попрыгунчик, и всё это – чушь.

Прыг – снова в кармане обратный билет.
Скок – денег на пиво по-прежнему нет.
Мне сильно за тридцать, а я все скачу…
Я – Джек Попрыгунчик, и всё это – чушь.

2003-2015


Шесть Дней Творения

* Все шесть стихотворений, вошедших в цикл, были опубликованы отдельно,
по мере написания, но задуманы именно как неразрывное целое,
воспроизводящее структуру первой главы библейской книги "Бытие".
Цель написания цикла - не рифмованный пересказ библейского сюжета
о сотворении мира, а попытка "прожить" шесть этапов творения, фиксируя то,
что выходит при этом на осознание в собственной образной системе.

Бытие 1:1-5

Разливается свет там, где месяц ходил дозором.
После сумерек теплое утро разводит шторы.

Просыпаешься – в боли, в радости и в надежде.
Всё вокруг не такое нынче, как было прежде.

В серо-бежевом небе круги нарезает птица.
Всё меняется, Господи. Что-то должно случиться.

Всё вершится иначе, Боже мой, я не буду
Задавать вопросы – к добру ли нам или к худу.

Если пылью лежал на пути – унесет потоком,
Только солнце блеснет в потоке янтарным оком.

А быть может, подхватит, закружит, взметнёт, подкинет
И корабликом лёгким вынесет по стремнине.

Если с пристанью ветхой расстаться пора - расстанусь.
Я берусь за вёсла. Ты поднимаешь парус.

И был вечер, и было утро: день один.

Бытие 1:6-8

Утлая лодка килем цепляет отмели,
Ветер растёт, гонит на глубину.
Волны вскипели, лодку над мелью подняли.
Вскинулся свет, тени пошли ко дну.

Вспенился страх, но нет ничего безумнее,
Чем, испугавшись солнца, метнуться прочь.
Там, за спиной, в мареве давних сумерек,
Смутные сны, в них - пустота и ночь.

Так начиналось небо, Тобой помыслено,
Так возносилась твердь посредине вод.
Здесь, над водой, на золотистой пристани,
Нас маяком будет встречать восход.

И был вечер, и было утро: день второй.

Бытие 1:9-13

Вот кисеёй воздушной соткался живой эфир.
Сыном Твоим вхожу я в чистый и юный мир.

Ты освети меня, солнце, трисветлая голова!
Ты научи меня, Слове, самым простым словам,

Чтобы схлынули воды, земную твердь оголя,
Чтобы мягка под моими ногами была земля,

Чтобы морщинами пашня легла на её челе,
Чтобы семя ростком просыпалось в моей земле.

Чтобы стебли травы выше пояса поднялись,
Чтобы кроны деревьев рвались и рвались ввысь.

Чтобы по листьям сочилась влага иных высот,
Чтобы на хрупкой ветке зрел, наливаясь, плод.

И был вечер, и было утро: день третий.

Бытие 1:14-19

Стеклодув выдувает светлый хрустальный шар,
Наполняется шар дыханьем Его огня.
И небесная твердь замирает, едва дыша,
Озарясь впервые восходом земного дня.

Стеклодув выдувает желтый фонарь луны,
И восходит луна над холмами, где сонный лес,
Чтобы стали бока холмов в темноте видны,
Истонченные зыбким светом ночных небес.

Так, по воле Творца, на изломах ночной парчи,
От небес, познавших огненную купель,
Потянулись нежно юных светил лучи,
И соткали земного времени колыбель.

Будут лунные месяцы, солнечные часы,
Пробуждение в небе и в водах живой души.
Сплетена и подвешена, в каплях ночной росы,
Колыбель, в которой завтра родится жизнь.

И был вечер, и было утро: день четвертый.

Бытие 1:20-23

Без Тебя, я – пейзаж, нарисованный на стекле:
Неподвижно желтеют у кромки воды пески,
Зеленеет волна, но не ходит в прохладной мгле
Серебристо-серый косяк молодой трески,

Не кружатся чайки, на скалах молчит базар.
Не сидят на гнёздах и некому гомонить.
На воде не видно пёстрых гагачьих пар,
И не прячет птенцов в щелях голубой гранит.

Разреши мне узнать глубины глазами рыб,
Разреши опереться на воздух крылом орла.
Без Тебя бы пейзаж, как заброшенный мир, погиб,
Осыпаясь осколками крашеного стекла,

Что казалось пустыми просторами до поры.
Но Ты молвил: да будет. И небо над головой,
И светила, и воды, и корни, и вязь коры,
Освятились возжжением искры - души живой.

И был вечер, и было утро: день пятый.

Бытие 1:24-31

В мир явился, и мир мне рад – колыбель под шатром небес.
Мне в наследство достался сад, полный добрых, живых чудес:
Где-то здесь – огнегривый лев, слышишь - крылья орла звенят…
Эти корни Твоих дерев проросли глубоко в меня.

Сухостой обратится в свет в языках неземных костров.
Там, во мне – миллиарды лет, миллионы Твоих миров .
Всё, что волей Твоею есть в этой огненной глубине,
Происходит сейчас и здесь, происходит со мной, во мне.

Под лучами нездешних звёзд , между дивных ветвей бреду…
Но однажды мне довелось заблудиться в Твоём саду.
И как будто бы я – не я, и как будто чужая жизнь -
Так тверда подо мной земля… Где ты, жизнь моя? Покажись!

Пробуди меня ото сна! Где ты, радость? Да вот же, вот:
Прикорнула, устав, жена, на коленях мурлычет кот.
За окном тарахтит шоссе, воробьи голосят – весна.
Я такой же Адам, как все, нарекающий имена,

Властелин и гроза кота, похитителя ветчины.
А в строке моей - маета снегопада среди весны.
И взволнованный, в маете, я хватаюсь за телефон,
Набираю… «Ты где, Отец?»
«Я с тобой», отвечает Он.

И был вечер, и было утро: день шестой.

12 марта-22 апреля 2015


и был вечер, и было утро: день шестой

В мир явился, и мир мне рад – колыбель под шатром небес.
Мне в наследство достался сад, полный добрых, живых чудес:
Где-то здесь – огнегривый лев, слышишь - песни орла звенят…
Эти корни Твоих дерев проросли глубоко в меня.

Сухостой обратится в свет в языках неземных костров.
Там, во мне – миллиарды лет, миллионы Твоих миров .
Всё, что волей Твоею есть в этой огненной глубине,
Происходит сейчас и здесь, происходит со мной, во мне.

Под лучами нездешних звёзд , между дивных ветвей бреду…
Но однажды мне довелось заблудиться в Твоём саду.
И как будто бы я – не я, и как будто чужая жизнь -
Так тверда подо мной земля… Где ты, жизнь моя? Покажись!

Пробуди меня ото сна! Где ты, радость? Да вот же, вот:
Прикорнула, устав, жена, на коленях мурлычет кот.
За окном тарахтит шоссе, воробьи голосят – весна.
Я такой же Адам, как все, нарекающий имена,

Властелин и гроза кота, похитителя ветчины.
А в строке моей - маета снегопада среди весны.
И взволнованный, в маете, я хватаюсь за телефон,
Набираю… «Ты где, Отец?»

«Я с тобой», отвечает Он.

22.04.2015 (С)


и был вечер, и было утро: день пятый

Без Тебя, я – пейзаж, нарисованный на стекле:
Неподвижно желтеют у кромки воды пески,
Зеленеет волна, но не ходит в прохладной мгле
Серебристо-серый косяк молодой трески,

Не кружатся чайки, на скалах молчит базар.
Не сидят на гнёздах и некому гомонить.
На воде не видно пёстрых гагачьих пар,
И не прячет птенцов в щелях голубой гранит.

Разреши мне узнать глубины глазами рыб,
Разреши опереться на воздух крылом орла.
Нет Тебя - и пейзаж, как заброшенный мир, погиб,
Осыпаясь осколками крашеного стекла,

Что казалось пустыми просторами до поры.
Но Ты молвил: да будет. И небо над головой,
И светила, и воды, и корни, и вязь коры,
Освятились возжжением искры - души живой.

20.04.2015 (С)


и был вечер, и было утро: день четвертый

Стеклодув выдувает светлый хрустальный шар,
Наполняется шар дыханьем Его огня.
И небесная твердь замирает, едва дыша,
Озарясь впервые восходом земного дня.

Стеклодув выдувает желтый фонарь луны,
И восходит луна над холмами, где сонный лес,
Чтобы стали бока холмов в темноте видны,
Истонченные зыбким светом ночных небес.

Так, по воле Творца, на изломах ночной парчи,
От небес, познавших огненную купель,
Потянулись нежно юных светил лучи,
И сплели земного времени колыбель.

Будут лунные месяцы, солнечные часы,
Пробуждение в небе и в водах живой души.
Сплетена и подвешена, в каплях ночной росы,
Колыбель, в которой завтра родится жизнь.

17.04.2015 (С)


и был вечер, и было утро: день третий

Вот кисеёй воздушной соткался живой эфир.
Сыном Твоим вхожу я в чистый и юный мир.

Ты освети меня, солнце, трисветлая голова!
Ты научи меня, Слове, самым простым словам,

Чтобы схлынули воды, земную твердь оголя,
Чтобы мягка под моими ногами была земля,

Чтобы морщинами пашня легла на её челе,
Чтобы семя ростком просыпалось в моей земле.

Чтобы стебли травы выше пояса поднялись,
Чтобы кроны деревьев рвались и рвались ввысь.

Чтобы по листьям сочилась влага иных высот,
Чтобы на хрупкой ветке зрел, наливаясь, плод.

(С) 10 апреля 2015


и был вечер, и было утро: день второй

Утлая лодка килем цепляет отмели,
Ветер растёт, гонит на глубину.
Волны вскипели, лодку над мелью подняли.
Вскинулся свет, тени пошли ко дну.

Вспенился страх, но нет ничего безумнее,
Чем, испугавшись солнца, метнуться прочь.
Там, за спиной, в мареве давних сумерек,
Смутные сны, в них - пустота и ночь.

Так начиналось небо, Тобой помыслено,
Так возносилась твердь посредине вод.
Здесь, над водой, на золотистой пристани,
Нас маяком будет встречать восход.

(С) 10 апреля 2015


Весенний снегопад

В весенних владениях время настало
Всем капелькам влаги, на солнце - янтарным,
Явить совершенство и мудрость кристалла,
Небесного царства прообраз нетварный.

С изяществом царственным, томною негой,
Кичась меховой белизной горностая,
Слетались снежинки. И сделались снегом.
И кружится в окнах снежиная стая.

И вьется над городом, пляшет, шаманит.
А Небо на крыши ложится снегами
И улицы-простыни щедро крахмалит,
Морозно, арбузно хрустя под ногами.

Он лёг, чтобы мы попрощались с зимою.
Прощайтесь скорее. Он скоро растает.
И землю живыми ручьями омоет,
И корни желанием жить напитает.

(С) 22.03.2015


и был вечер, и было утро: день один

Разливается свет там, где месяц ходил дозором.
После сумерек теплое утро разводит шторы.

Просыпаешься – в боли, в радости и в надежде.
Всё вокруг не такое нынче, как было прежде.

В серо-бежевом небе круги нарезает птица.
Всё меняется, Господи. Что-то должно случиться.

Всё вершится иначе, Боже мой, я не буду
Задавать вопросы – к добру ли нам или к худу.

Если пылью лежал на пути – унесет потоком,
Только солнце блеснет в потоке янтарным оком.

А быть может, подхватит, закружит, взметнёт, подкинет
И корабликом лёгким вынесет по стремнине.

Если с пристанью ветхой расстаться пора - расстанусь.
Я берусь за вёсла. Ты поднимаешь парус.

(С) 12 марта 2015


В ожидании снега

Январский дождь. Район окрестный.
Под серой твердью небосвода
Ярится мытарь поднебесный,
Качает маятник погоды.

Бредёт в толпе столичный житель
Промозглым филиалом ада,
А сквозняки в его обитель
Доносят отзвук канонады.

Тревожат душу не молитвы,
Но мантры, памятные с детства.
И сводит мозг в священной битве
За оправданье людоедства.

И музой - пафосные речи,
И лирой - боевые гимны,
И от дождя укрыться нечем
Под небом, бесконечно зимним.

Безумием войны объята,
Душа увидеть не хотела,
Как молится с креста Распятый
За тех, кто убивает тело.

Для верных тишина - наградой,
В молчании воскреснет Слово.
Утихнет мир под снегопадом,
Под богородичным покровом.

Под снегом оживают всходы,
И бабочку лелеет кокон.
И небосклон горит восходом,
Вливая свет в глазницы окон.

(С) 30 янв. 2015


Московская колыбельная

Скользит по внуковской глиссаде
Ночной бесшумный самолётик.
На шпилях башенных в тревоге
Мерцают алые огни.
И шёпот в тишине – надсаден,
И гулки лестницы пролёты,
Но всё стихает понемногу.
Москва уснет, и ты усни.

Фонарики чужого быта
Как угли – теплятся и гаснут,
И в этой суете оконной
Почти не различим уже
Затерянный и позабытый,
Размытый, сумрачный, неясный
Квадрат окна, немой и сонный,
На предпоследнем этаже.

Из темноты выходит вьюга
И вьется за стеклом оконным
Той комнаты, пустой и тесной,
Где мне привиделось в тоске,
Что мы не обрели друг друга,
Что пропасть подо мной – бездонна,
Что дом над полусонной бездной
Повис на тонком волоске.

Но через время, сквозь пространство,
Всю ночь, горя и не сгорая,
Плывет к непостижимой цели
Лампадки крохотной огонь.
Согреты этим постоянством,
Мы ощущаем, засыпая,
Как мир - огромной колыбелью -
Качает тёплая ладонь.

(С) Январь 2015


Левий Алфеев

В воде закат – парчи алей,
Глубок и чист.
Бредет вдоль берега Матфей,
Евангелист.

Холмы Голан стоят стеной,
Тускнеет свет.
Давно остался за спиной
Генисарет.

Уходит Левий налегке
От здешних мест.
Там, над горами, вдалеке -
Сияет Крест.

Идти спокойно и светло
В ночной стране.
Лишь пара свитков да стило
В его мошне.

Ту ношу крестную свою
Он выбрал сам.
Он мытарь - здесь, в родном краю,
И Вестник – там.

В сплетении ночных ветвей
Дрожат огни.
Идет по берегу Матфей.
А мы – за ним

Спешим, в потерянный свой рай
Тропу ища.
Как дети, держимся за край
Его плаща.


День, когда закончится война

прослушать MP3 файл
(Группа "Д7" - В. Шеховцов (скрипка, вокал) Р. Зилянев (виолончель),
А. Красильников (гитара), М. Пучковский (вокал), Е.Ченских (вокал)


В час, когда обагрилось, метнувшись к груди, копье,
И в ответ полыхнула в закатном огне секира,
Мир не стал черно-белым, но ярость взяла свое,
Запрещая глазам различать все оттенки мира.

Это белая ненависть билась, слепя глаза,
Это черная злоба текла рассеченной веной.
И темнели, и меркли, и плакали образа,
И пугали алтарников тени на белых стенах.

В день, когда мы забудем, кто праведен, кто не прав,
И поднимем забрала, лишаясь приросших масок,
Нам блеснет из-под пепла роса изумрудных трав,
Мы увидим под копотью нежность пастельных красок.

Пусть слова, что влетают в сознанье на всем скаку,
Вдохновенно звенят, словно ангелы их пропели.
Пусть войне не удастся заставить молчать строку,
Чтоб фальшивые гимны не звали к подложной цели.

Этот день омофором укроет золу земли,
Принеся облака, утомленные долгим бегом.
Облака на сносях и на крыши домов легли
Разрешиться от бремени первым осенним снегом.

(С) Ноябрь 2014


Утреннее

Полная заспанных мятых сардинок,
Тихо фырчит жестяная коробка.
Тесный уют в теплых недрах коробки,
Ты – у окошка, в ее сердцевинке.
Стиснута вялым течением пробок,
Стихла вокруг суета городская.
Радостный, тихий, умиротворенный,
Ты замечаешь вокруг, просыпаясь,
Стаю грачей на бульварных газонах,
Черными пятнами в густозеленом.
Желтым – березы опавшие листья,
Рыжие пятна рябины и клена,
Точность мазка, неподвластная кисти.
В редком луче неожиданно розов
Инея след на сутулых скамейках,
Ранний предвестник грядущих морозов.
Эх, пошуршать бы листвою в аллейках…
Скоро озябнут все эти аллейки,
Скоро их теплой периной застелет.
И, не жалея что кануло лето,
Масло пейзажа сменяя пастелью,
Небо сквозь дымку струит полусветы,
Где-то в Москве, на окраине где-то.

09 окт.2014


Здесь и сейчас

Виноградная кисть истекает багряным соком.
Осы вязнут в осенних запахах, как в меду.
Это больше, чем то, что возможно измерить оком,
Это тоньше, чем сны, что по детству меня ведут.

Это просто спугнуть, это просто пустить по ветру,
Если радости миг благодарно не пьешь до дна.
Стоит только устать, усомниться, утратить веру,
И тогда в опустевшее сердце войдет война.

Злой занозою - боль за того, кто открыл ей двери.
Где-то рядом гроза, ветер рвет провода души.
Пусть вернется живым, пусть не станет ничьей потерей,
Пусть небесная рать на защиту его спешит.

Это здесь и сейчас. Это - с нами. От сока пьяны,
Кружат осы лениво, и солнце плывет в закат.
Мы купаемся в осени терпкой, медовой, пряной,
Наблюдая над крышами зреющий листопад.

(С) 31 августа - 1 сентября 2014


Чайная церемония

Сумерки пахнут чаем.
Сумеречничаем.

Не зажигая света,
Мы провожаем лето.

Губы закат заваркой
Не обжигает, яркий

Отблеск окон пожарный,
Темно-алый, янтарный…

Лето было – и сплыло,
Выгорело, остыло.

Утро начнется в восемь,
Завтра проснемся в осень.

Завтра проснемся где-то
В годе жизни от лета.

Что же – до скорой встречи.
В кружках дымится вечер.

Сумерки пахнут чаем.
Сумеречничаем.

(С) август 2014


Тетрадные листы под стать карандашу

Я — страница твоему перу.
Все приму. Я белая страница.

М.Цветаева


прослушать MP3 файл


Тетрадные листы под стать карандашу –
Размерен бег строки, бумаги тонок шелест.
Так быстротечны дни… Но я, пока пишу –
Надеюсь.

Полёта радость, скорбь тернового венца –
Питающая жизнь целительная влага.
Скупую боль потерь приму из рук Отца –
Как благо.

Порезавшись, не плачь, что лезвие остро.
Не отточив строки, не сделаешь и шага.
Доверчиво, легко ложится под перо
Бумага.

(С)2014, июль


Цвет сельный

Человек, яко трава дние его, яко цвет сельный, тако оцветет,
яко дух пройде в нем и не будет, и не познает ктому места своего
Псалом 102


Неужели я потерял тропу?
Помоги, Господь, Твоему рабу!
Всё траву топтал, думал – будет толк.
Всё взахлёб болтал, а теперь – умолк.

Потому что речь моя – лишь слова,
Потому что жизнь моя – как трава,
Невесомый пух в тёплом свете дня.
А подует ветер – и нет меня.

Потому что время приносит грусть,
Потому что нового я боюсь…
Оттого застыл и стою, немой,
Соляным столпом на пути домой.

Налетает ветер иных вершин,
И о вечном лете трава шуршит.
В сонном теле вторит траве душа:
Помоги мне, Господи, сделать шаг.


прослушать MP3 файл
(Группа "Д7" - В. Шеховцов (скрипка, бек-вокал) Р. Зилянев (виолончель),
А. Красильников (гитара), М. Пучковский (вокал)

июнь 2014, Москва


Вифлеемский снег

Слетается, срастается, не тает,
Седой покров ложится на Покровку.
На мостовые города-Китая
Пошита снегопадами обновка.

По лабиринтам точечной застройки
Летает снег за сквозняком капризным.
Я бредил встречей с этим белым роем,
Искал в нём обещанье новой жизни.

В окне витрины видится так ясно,
Как сквозь застывшее слюдою время:
Дыханием отогревают ясли
Волы и ослик в сонном Вифлееме.

И сеет снег небесный покровитель,
И снег прорехи времени латает,
И, словно души в новую Обитель,
Слетается. Срастается. Не тает.

30 ноября 2013


Решено, остаюсь

Здравствуй, осень моя. Заскучав по дождливой поре,
Паковать чемодан ни малейшей не вижу причины.
Было время дорог – я тогда убегал в ноябре,
Уезжал к снегопадам от тёмной осенней кручины.

Это просто – сбежать, не прожить эти несколько дней
В перестуках дождей, в перекликах вороньего грая.
Наблюдать из вагона, как россыпь вокзальных огней
На перроне ночном с провожающим в бисер играет.

Это просто – уйти. Что должно, пусть случится потом,
Без меня. Без усилий. Без боли, кривой и косматой.
Этот город шумит, неусыпно гудит за окном
Монотонный мотив, не приглушенный снежною ватой.

Я хочу разглядеть, как в остывшей предутренней мгле
Зародится зима и раскатится пологом рваным.
Решено, остаюсь. И сдаюсь этой осени в плен,
Голым веткам ольхи, прелым листьям, холодным туманам.


Тридцать девять

Время спешит, наступает на пятки,
Гонится вслед поднебесными кущами.
Сколько вас, годики, быстробегущие?
Скоро иссякнет четвертый десяток.
Так и идешь, не считая шаги,
И не сбивая широкой походки,
До берегов незнакомой реки.
Плот понадёжней, чем лёгкие лодки.
Правь, плотовщик. От насиженных мест
Вьется река. Если плот не покинем,
Если о мель не сломается шест,
Вынесет к морю по самой стремнине.
В плавнях, как в снах, не заблудится плот,
Если к исходу остывшего лета,
Ветер среди тростников на рассвете
Запах соленой воды принесёт.
И на рассвете, чудесней чудес,
В бухте, туманом укрытой, как снегом,
Море сомкнется с грядою небес
Вечною Альфою с вечной Омегой.


Баллада о гаммельнских крысах (ред.2 2013)

Ув. Коллеги, прошу прощения у всех, кто читал и оценил предыдущий удаленный мною вариант - но, по-моему, я поторопился публиковать незаконченную вешь.


В один промозглый серый зимний вечер
Вернулся в город Гаммельнский Флейтист.
Ступает не спеша, сутуля плечи,
И флейта издает протяжный свист.

Он одинок. На улицах свободней
От века не бывало в этот час,
Но на него из каждой подворотни
Взирают крысы бусинками глаз.

Мохнатые, насторожили уши,
По спинкам нервно пробегает дрожь.
«Зачем он здесь? По наши ль крысьи души?
Оплачет наш исход январский дождь

И отпоет на набережной ветер…
Глухая ночь крадется по пятам,
А на мосту фонарь так тускло светит,
Темна и холодна внизу вода...

Из тесноты кладовок и амбаров
Крысиною натоптанной тропой
Все, как один, и молодой и старый,
Выходим мы на улицы гурьбой.

К реке, не замерзающей от века,
Течем потоком сонно, тяжело…
Не молим о пощаде человека,
Что в руки, не спеша, берет весло».

И на воде круги неизгладимы.
И шевелятся тени на мосту.
И флейты стон томит необъяснимо.
И лодка уплывает в темноту…

А через час - коснется крыш горбатых
янтарный луч - и ночи нет, как нет.
И ветер, унося покров лохматый,
Наполнит зимней свежестью рассвет.


Эквилибр

День за днем над беспокойным городом
Странствие свершается мое.
Той веревке длиться долго ль, коротко,
На которой сушится белье,

Над которой голуби вальсируют,
Нарезая поутру круги.
В небе над дворами балансируя,
Не считаю дни, часы, шаги…

Вдруг, пока следы мои не выстыли,
Голову поднимет кто-нибудь?
Та веревка - высоко ли, низко ли...
И повыше нам проложен путь.

В лабиринтах, сытых и зажиточных,
Сквозь силки страстей и ворожбы -
Это путь шагающих по ниточке,
Эквилибр на линии судьбы.


пока мне больно

Пока мне больно, жизнь моя жива
И онеметь позволит мне едва ли,
Рождая вдохновенные слова
В веретене космической спирали.

И солнце возвращается в окно,
Распахнутое между облаками,
И вьется, и поет веретено,
Готовя пряжу для вселенской ткани.


Путники

Босиком - через тернии под синевой небес,
Сквозь минуты – наощупь, незрячие до поры.
В каждом - ангел раскинул крылья, и скачет бес,
В каждом - Авель и Каин несут к алтарю дары.

С проторённой тропы Ты не дай им в пути свернуть,
Где высокие травы и в воздухе вязкий сон.
В каждый шаг их вмещается весь бесконечный путь,
В миге времени кроется вся полнота времён.


Айя

Костру у кромки сонного прибоя
Земля Айя подставила ладонь.
Как мотыльки, слетевшись на огонь,
Ведем безмолвный разговор с собою.

Сгорел закат. За часом час – не спится.
Густеет ночь, но хочется – не спать.
И ковш Большой Медведицы ложится
На моря серебрящуюся гладь.

Морским коньком пасется перед нами
Луна в бескрайних водяных полях.
Над головой горит Чумацкий Шлях
И отражает бездну под ногами.

Так зыбко, неприкаянно, непрочно,
Так робко этот дивный мир любя,
Средь Божьих звёзд, в каком краю полночном
Мы вновь живыми ощутим себя?

Мы видим, как усталая Земля
Летит сквозь ночь, минуя звёзды-стразы.
У края бездны замирает разум,
А сердце славит радость бытия.


Рождение Слова

Мне снилась жизнь, и тяжкий этот сон
Моей душе земным казался адом.
Но вот явилось Слово – как бутон,
Раскрывшийся во мне Эдемским садом.

И Слово было – Бог. Рассеяв сны,
Явился Он, и, встав у изголовья,
Велел - не погуби, но сохрани
Сакральный смысл в пучинах многословья.

И Слово пробуждается во мне.
И на Его ладонь ложится снова,
В молчания священной тишине,
Вселенная, пронизанная cловом.


Песни межсезонья (Томск-Москва 2003-2011)

I. Осенние маячки (Томск, октябрь 2003)

…Остаться ли? Да пОлно, мОчи нет
Топить тоску в дурманящей настойке.
Встаю. Привычно скалится мне вслед
Улыбчивая дрянь за барной стойкой.

Я одинок в осенней темноте,
На сквозняке пустынных мокрых улиц.
Иду к друзьям, но слепы окна тех.
Похоже, там давно уже уснули

И, стало быть, мне места нет. Увы…
Я слушаю, как город засыпает
Под шорох опадающей листвы,
Под тяжкий скрип последнего трамвая.

Как вздрагивают старые дома
Под стук колес по стыкам!.. Милый Боже,
Дай сил не спиться. Не сойти с ума.
Так кстати подвернувшийся прохожий

Со мною поделился табачком,
Затягиваясь, кашляет надсадно…
Во тьме осенней ночи маячком
Полоска света из чужой парадной…

II. Сон о Томске (Москва, март 2011)

Щемящая весенняя тоска
Пришла на смену вьюгам и морозу.
Растаял снег, и смерчами песка
Играет ветер на Кузнечном Взвозе.

Весенний воздух всё такой же пряный,
Всё так же резок ветер от реки,
Всё так же гулко хлопают дверями
Всё те же продувные сквозняки.

Весна гремит трамваем по Подгорной,
И искры рассыпает из-под дуг,
Кренится день, как ухарь подзаборный,
И вечер настает всё так же вдруг.

Исчезли, растворились в темноте
Все кумушки в халатах и лосинах.
И слышно, как среди просевших стен
Крадется ночь с канистрой керосина.

Но нелегко жить в страхе неустанном,
Сходя от поздних шорохов с ума,
И засыпают, затворяя ставни,
Кривые деревянные дома.

И я всё дальше в темени плыву,
И всё, что было, не вернуть обратно.
Но сквозь года мерцает наяву
Полоска света из чужой парадной.


Золотая пчела

Купаясь в потоке вечернего света,
Где каждая капля тепла,
Благая посланница вечного лета,
Летит золотая пчела.

На кончиках крыльев – звенящее слово,
Что мы забываем порой:
В нетварной обители Града Христова
Родной дожидается рой.

На пасеке Божьей, под светом медвяным
Покой безмятежный храня,
Не зная ни времени, ни расстояний,
Легко им дождаться меня.

И музыки мне не услышать чудесней,
Когда, прорезая простор,
Мой голос, звенящий пчелиною песней,
Вольется в их радостный хор.

И всё, что ни есть, так уместно, так кстати,
Дорога легка и светла,
Когда упоенно звенит на закате,
Моя золотая пчела.


Лети!

Ты снова потерял покой,
Порвав с окутавшей истомой,
Лишь сумерки по крыше дома
Скользнули легкою рукой.

Ты по велению души
Оставил темень пыльных комнат,
Что сквозняка сто лет не помнят.
Ты любишь, стало быть, ты жив.

Всё сбудется, что суждено.
Лети к рассвету, что есть силы,
Покуда наполняет жилы
Заката алое вино.

Лети, от радости смеясь,
Сквозь эту ночь. Все окна – настежь,
Покуда бьётся на запястье
Тугая жилка бытия.


Кошка-зверь

- Ах ты ж морда крапчатая, кто это опять чеширским своим хавальником в фарш лазил?

Молчит. Загадочно и сыто улыбается, слегка подергивая кончиком хвоста. Это нервное. Хоть интонации моего голоса звучат скорее нудно и менторски, чем угрожающе, но тапок-то вот он, под рукой, а значит - есть повод слегка понервничать. Тем более, что рыльце крапчатое не то, чтобы в пуху, а в фаршике говяжьем, облизывайся - не облизывайся, следы преступления налицо. На лице. И что ж с тобой поделаешь, Муся, загадочное древнеегипеское существо, раз ты хищник по праву рождения, а фаршик - единственный в доме подходящий тебе по габаритам трофей? Впрочем, есть еще полутораметровый плюшевый крокодил, обитающий на полу в гостиной, тоже неопровержимое доказательство хищнической твоей натуры. Морда у него грустная и побитая, подвергается воздействию всего кошачьего боевого арсенала ежедневно, как бы не ежечасно. Будь я плюшевый, надо думать, жизнь моя была бы не слаще крокодильей, и вид бы я имел потертый... А я, как выяснилось в результате доброго десятка боестолкновений в первые дни твоего присутствия в моем доме, вполне могу постоять за себя. Посему ты деликатно улыбаешься, подергивая кончиком хвоста, терпеливо выслушиваешь мои нравоучения, блюдешь субординацию. Муся, Муся... Сейчас налью тебе молочка, хотя надо бы по заслугам - водички из-под крана, а ты дождешься, когда я окончательно остыну, присяду отдохнуть, и с ленивой грацией слегка перекормленной пантеры прыгнешь ко мне на колени за порцией строго дозированной (согласно кошачьим пожеланиям) ласки. Стоит ли ссориться, когда на сковороде в кухне шкворчат котлетки и по квартире плывут такие аппетитные ароматы? Кошка-зверь... И чего это я в тебя такой влюбленный?


Не-Андерсен. Снежная Королева (ред.2010 г.)

1. Мертвый Кай

Жизнь вокруг елозит сукой течной,
Я ж - спокоен, собран, тих и шелков,
Из сердечноледяных осколков
На асфальте складываю: "в-е-ч-н-о-с-т-ь"...

Господи, вчера еще дымилось
Палочкой восточных благовоний,
И - остыло. И - остановилось.
Без скандалов, сплетен, мук, агоний...

Так сижу теперь я, бессердечный,
Ощущая мертвый холод слева,
В ожиданьи Снежной Королевы
Из осколков складываю: в-е-ч-н-о...

2. Не-Герда.

Нет, господа, я во сне не кричала, сон растворился, как дым.
Мало ли снов пролетает ночами по коридорам пустым?

Вздорный мальчишка, отрезанный локон, память в хрустальном ларце
В мягкий паучий укуталась кокон – я остаюсь во дворце.

Снежную бабу, холодную цацу вольно ж тебе выбирать?!
Я с королевишной, с принцем-красавцем стану в лошадок играть!

Если подступит тоска (да с чего бы ей?) - в легком утопим вине…
Вдруг зимним вечером милый, заботливый принц улыбнется и мне?

Ты не шепчи, что на совести камень, камень источит вода.
И золотую карету с гербами я за тебя не отдам!

Детская дружба в сусальном издании – в верности ей не клянусь!
Там, в Копенгагене, в сказочной Дании высох наш розовый куст…

3. Плач Снежной Королевы.

Тушь потекла… Всё по бабьей беспечности…
Как удержаться от слез?
Глупый юнец! В полушаге от вечности
Умер. Скончался. Замерз.

Что ж сделал ты с размечтавшейся дурою?
Встань и вокруг посмотри,
И без того ледяными скульптурами
Полны чертоги мои!

Златом осыпаны лунные пустоши,
Серебром вьюжит зима.
Я утопаю в богатстве и роскоши,
Да – я роскошна сама!

Стразами, блестками и бриллиантами
Блещет дворец из стекла.
Если б ты знал, как ночами полярными
Хочется просто – тепла!

Не отогрел. Злую бабу постылую
Снег с головою занес…
Вздорный мальчишка! Нелепый мой. Милый мой…
Умер. Скончался. Замерз.

4. Послесловие Сказочника.

Оставим сказки в запертом ларце.
А я сегодня расскажу вам, дети,
О Герде, что осталась при дворце
(Дай Бог ей принца к золотой карете!).

Карета мнет крестьянское жнивье,
Охрана топчет грядки… Так-то, дети!
И Маленькой Разбойнице её
Обновы драгоценные не светят…

О Кае здесь не будем поминать…
О Снежной Королеве?.. Как ни странно,
Она, поплакав, вскорости опять
Присмотрит Ханса или Христиана,

Немало их… Прихватит наобум,
Неймется ей согреться, старой дуре…
Причем здесь, дети, «крибле-крабле-бум»?
Какие, богу б в уши, «снип-снап-снуррэ»?

Все возвратится на круги своя:
«Нет повести печальнее на свете…»
Здесь – занавес, откланиваюсь я,
А вы – подольше не взрослейте, дети…


2005-2010 Томск-Москва





розовое мгновение (опыт поэтического импрессионизма)

Что приключилось вдруг посреди зимы?
Что изменилось на суматошном шарике?
Стелятся небом розовые дымы,
Солнце садится, тает в морозном мареве.

Небо надело розовые очки.
Как на полях заметки в карманном томике,
Скрыв на ветру слезящиеся зрачки,
Небо рисует: снег, человечки, домики…

Нежность пастельных красок сводя на нет,
Время уходит, мгновение стоит дорого:
Яблочным соком льется закатный свет,
Розовым снегом укутались крыши города.


Постучался Господь к поэту

Дело было в начале лета,
В предзакатный дремотный час.
Постучался Господь к поэту
(Стало быть, к одному из нас.
Кто откроет, с тем хлеб преломит,
Дом и трапезу освятив).
Только в этом почтенном доме
Он услышал иной мотив:

«Что за шум за моим порогом?
Уж не ангелы ль мне поют?
Проходи, проходи, убогий,
Здесь прохожим не подают!
Я – создатель рая и ада,
Несть числа всем моим мирам!
И соавторов мне не надо,
Я неплохо справляюсь сам!
Не желаю учений ложных,
Тех, что силой вошли на Русь!
Что мне можно и что не можно
Как-нибудь без вас разберусь!
Это – кстати и между прочим,
Но станцуем-ка от угла:
Я евреев – как-то не очень...
Гей, славяне! (И бла-бла-бла...)»

...Подождал, постоял в сторонке…
Не впустили. И что ж теперь?
Отошел Спаситель тихонько,
Постучался в другую дверь.


Знакомому постмодернисту

Зачем в угоду жаждущим услышать
Ты рассыпаешь бисером слова?
Добротны стены и в порядке крыша,
Душа – мертва.

Не жизнь находишь на твоих страницах -
Глухую «тишь твоих библиотек»,
Нарушенную скрипом половицы.
Там, в темноте,

Тома былых философов, поэтов
Заполнили дубовых полок ширь,
А между них - ажурные тенета
Плетет мизгирь.

Снаружи окна ставнями закрыли,
Но солнышко находит лаз. Зачем
Так весело танцует столбик пыли
В его луче?


Дети эпохи постмодернизма

/обрывок застольной беседы/


место: ...ская кухня типовой застройки начала 70-х
время: …надцатое октября 200… года, вечер
состав: журналист, менеджер, безработный со стажем
повод: День Граненого Стакана


-…на этикетку-то внимание обратил, бестолочь? Мейд ин Северная Осетия. Мечта террориста. Помнишь это: «Водка «Зверь». Завтрашнее похмелье уже сегодня»?
-Кстати о похмелье: что-то как-то тут зябко у вас… А не выпить ли нам по рюмашке?
-Заметьте, не я это предложил… Будем.
-Поехали.
-Ух-х... ну-ка, огурчики вон те пришли мне…
-Ф-ф-ф… Злой яд.
-Ага. И что вы в ней нашли? Спасенья в ней ищете? Думаете – что, кончилась Россия?!
-Игорек, п...ть команды не было. Ты мне лучше вот что скажи – ты вот тут давеча тёр за контркультуру – что сие? Я не въеду никак.
-Во-во, поручик, извольте объясниться!
-Да идите вы… со своим дзен-буддизмом… пьяноты… Что бы вы понимали в колбасных обрезках? Не продвинутые ни фига…
-Оп-па! Ты у нас от Летова тащишься, и что – далеко он тебя продвинул?
-Стоп, стоп, хлопцы, а с чего вы решили, что обязательно надо куда-то продвигаться? Я вот его тоже слушал раньше, пока впирало, надоело – перестал, перерос, что ли…
-Погоди, Михалыч, не об том речь, кому чего и когда впирало. Я вот во что не воткнусь: не стиранные носки и не чищенные зубы, не к столу будь сказано, это и есть – контркультура?
-Да нету никакой контркультуры… Есть культура и есть ее отсутствие, эпатаж галимый. А при желании можешь рассматривать того же Летова, как культурный феномен… Либо одно из двух…
-Саня, культура умерла и Летов сплясал польку-бабочку на ее могиле.
-Вы, батенька, максималист!
-Что вы, мой фюрер… Я просто а-а-а-нтифашы-ыст!...
-Да полно вам юродствовать, Штирлиц! Оставьте ваши кинчевские штучки для НКВД.
-Кто сказал «КВД» при новобрачных?!
-Ша, панки, ша! Накатим? Сань, наливай.
-Ну, за упокой культуры, не чокаясь…
-Ле хайм, бояре!
-У-ф-ф-ф! Од мелафефон бва кха ша, плиз…
-Пошел ты со своим Пелевиным, Игорян, «Пепси» запьешь, не подавишься. Все огурцы пожрал, проглот.
-Михалыч, «Пепси» - не гуманно. Будь гуманоидом. Достань баночку с балкона.
-Ты еще «жалости и иронии» попроси у меня…
-Ага, Игорёха, без огурчика он может быть только ироничным, но никак не жалостливым.
-Расслабься, Михалыч, все огурцы я сожрал, фиеста закончилась, солнце не взойдет. Ни-ког-да.
-Какая неприятность!
-Я водочки выпью?
-А не будет ли вам? Зина, спрячь, детка, водку!
-Кстати о Зине, Сань, прятать-то уже нечего…
-О как! Ну что, господа молодые офицеры, кто идет за «Клинским»? Только не осетинскую, бога ради!...

********************************************************************
-О! Она зашла с мороза, раскрасневшаяся... не прошло и года! Ну давай сюда скорее, не томи душу!
- Ыыыы, Шурик, ты посмотри, что этот уродец опять приволок!..
- Абрикосовая? Теплая? Давайте, давайте, давайте!
- Ага, если бы... Опять мейд ин... Ты на этикетку-то внимание обратил, бестолочь? .............................


белые мухи

Натопить бы пожарче. Тлеют угли в печи.
Меркнет осень огарком медно-бурой свечи.

Сквозняками морозцы до рассвета звенят.
Это тихая осень покидает меня.

Это время услышать шорох в доме пустом.
Это на зиму мыши пробираются в дом.

Зябко. Пасмурно. Сухо. Полусвет. Полутьма.
Вот и белые мухи. Вот и снова зима…


СПб, с любовью

За морем печали моя отыскалась дорога,
Где чайки кричали.
Стал каменный город, такой молчаливый и строгий,
Надежным причалом.

Он был мне и медом, и ядом, и сказкой, и былью,
И берегом дальним,
И плыл мне навстречу летучий кораблик на шпиле
Пловцом беспечальным.

И волны залива укутали шепотом ватным,
Как ласковым крепом,
И пухом белесым ложилось на плечи Атлантов
Чухонское небо...


Отплытие

Спокойно, дружище, не всё бушевать непогоде,
Куда ж мы без ветра, нам штиль ни к чему даже летом.
Лужок пасторальный на суше, мой ангел, не в цвет нам…
Ты помнишь, как мы провожали в порту пароходы?

Ты помнишь ли, как в белом кителе, шагом печатным,
Сияя надраенной медной кокардою-крабом,
Седой капитан, не спеша, поднимался по трапу,
Толпе на причале махнув на прощанье перчаткой?

Однажды и мы соберемся покинуть причалы.
По благословенным просторам Эвксинского Понта
Под парусом радости мы подойдем к горизонту,
И за горизонтом конец обернется началом.

…Отдали концы, и безвременью берега нет, но
Наполнился парус, и весело снасть загудела.
На теплой янтарной волне за последним пределом
Качнется кораблик и мачтой достанет до неба.


фонарь и снег

в стороне от одышливой уличной суеты
на пустынной аллее где дышится не дыша
у последней предзимней сковавшей слова черты
замирает и тянется тянется вверх душа

где-то рядом бегут тараторя галдя смеясь
где-то плачет ребенок у храма псалмы поют
и темнеет меж веток светлая полынья
и вплывает фонарь в потемневшую полынью

знаешь здесь и сейчас заполошный прервался бег
помнишь всё уже было и тот же фонарь мигал
всё ушло в никуда и со мной лишь фонарь и снег
надо мной сквозь меня нисходящая вертикаль

Сыктывкар-Москва, январь 2009


Самолётик

Вечер. Ветер. Улицы столичные.
Вдоль обочин мечутся машины.
И места знакомые, привычные,
В сумерках мне кажутся чужими.

Треплет на балконах чьи-то простыни,
Рвет с веревок ситцевые платья.
Пристани меняются на ростани
На холодном ветреном закате.

Льется между клочьями летучими
Поздний луч янтарным взглядом рыси.
Тонко чертит линию над тучами
Самолётик по латунной выси.

Я в пути. И символы привычные
В этом не ищите. Не найдете.
Ничего такого необычного.
Просто небо. Просто самолётик.

Провожают взглядами недобрыми
Путников болтливые наседки.
Мы, куда б ни шли, прибудем вовремя,
Ты, летящий, я, идущий следом.

Улеглись в груди сомненья колкие,
Словно растревожен я и не был.
Самолётик золотой иголкою
Зашивает порванное небо.


Апрель (продолжается жизнь...)

Продолжается жизнь. Лишь от холода на волосок -
Дворник красит забор. Черный снег на газонах растаял.
Наступает апрель. С неба каплет березовый сок.
И, встречая весну, голосит воробьиная стая.

И от мертвой воды набирается силы земля,
Чтоб, напившись живой, потянуться, подняться ростками.
Сквозь подъемные краны, антенны, столбы, тополя
Небо смотрит на нас, простирая ладони над нами.


посвящение Е.Ч.

Сквозняки под утро тянут холодом,
Небо нашей осени так близко…
Мы приберегали наше золото,
Чтоб позолотить сухие листья.

Будь что будет, что дано – во благо нам.
Станем жить светло и безмятежно.
Строчками уложим на бумагу мы
День за днем по буковке неспешно.

Радость настоящего и прошлого,
Дни под солнцем и под облаками,
Время то, что мы с тобою прожили,
К нам вернется новыми стихами.


Ноябрь. Уходя, уходи

Вечереет стремительно. В сумерках тлеет осень,
Стелет бурой листвою дорогу снегам и стуже.
Время скомкалось, полночь наступит в восемь,
А к пяти уже месяц такой, что фонарь не нужен.

В суматохе ветвей потерялись огни деревни.
Я надеюсь вернуться, я знаю - еще не поздно…
А усталое небо всё бродит среди деревьев,
Оплетает холодные ветви узором звездным.

Уходя, уходи, возвращаться войдет в привычку.
Напрямик. Без дороги. А темень стоит густая
В этом тихом краю. Только гулкие электрички
Где-то там, за деревьями, рвутся, кричат и тают.


Время железных дорог

Снова пуста полоса Н-ского аэропорта.
Курим четыре часа. Видно, уже не взлететь.
В небо таращу глаза, выцветший, серый, потертый...
Кто-то от нас небеса запер в туманную клеть.

Пачкой хрустящих банкнот – листьев, оборванных ветром,
Нами оплачен полет. Да не просрочить бы срок,
Бортпроводник не поймёт. А впереди – километры…
...Осень. Туман. Гололёд. Время желзных дорог.


Питерская колыбельная

Ночь, присыпанная мелом,
Подступила тихой сапой.
Словно нянька у постели,
Под журчанье колыбельной
Гладит город мягкой лапой.

Ветерок сменился штилем,
Небо прилегло на крыши
Серой молью, белой пылью,
Уколовшись острым шпилем,
Ни на миг не стало выше.

Под небесным одеялом
До трамвайных перезвонов
Спят дома, дворцы, вокзалы,
И на улицах усталых
Лишь собаки да вороны.


Движение

Вдоль небесной гряды где-то между Усть-Кутом и Веной,
Коротая привычно весенние ночи без сна,
Я иду по дороге. Дорога летит во вселенной.
Следом с ветки на ветку по-беличьи скачет луна.

Я иду. Мир летит. Неподвижны грачиные гнёзда.
Лес, сторожко застыв у дороги зубчатой стеной,
Сетью голых ветвей ловит спелые желтые звезды,
Те, что денно и нощно кружат и кружат надо мной.


весенний поток сознания

Погожим утром мама моет раму. Блестят на солнце стеклышки, как стразы. И пьяницы дворовые, заразы, забыв портвейн, уставились на маму. Весна идет! Избавимся ж от пыли, от дохлых мух, от клочьев паутины! Стишков вчерашних братскую могилу с винчестера торжественно низринем! Вчера о них ты думал – плоть от плоти, а нынче вдруг увидел в новом свете… Да где там, вновь нетленные лохмотья поэты публикуют в интернете, на горле музы лишь усилив хватку, её любви и близости алкая…И, торопясь в «горячую десятку», на стыдное друг-другу наступают.


осенняя дорога

Подарил Боженька
Мне тебя, дороженька.
Хожу по свету я,
Ни на что не сетуя.
Ни на что не сетуя,
Завожу беседу я
С ветром в чистом поле,
Где душа на воле
Песни напевает -
Горе забывает.

Елена Фролова
*********************************************

Мне дорога так ясно указана...
Знай шагай, раз ложится под ноженьки.
Улыбаюсь осеннему дождику,
Согревая котенка за пазухой.

Бережет меня солнце закатное,
Месяц светит небесным фонариком.
Светляки опускаются на руки,
С веток яблоки под ноги падают.

О весне мне не пой, не рассказывай,
Тишина за небесными грядами.
Только осень шуршит листопадами
И котенок мурлычет за пазухой.



каракули (Архивариус)

Вымарываю старые каракули,
в горячке поначерканы, в простуде ли…
Ты, запершись на кухне, горько плакала
о том, что продолжения не будет. И
глотала слезы, и дымила в форточку,
и стряхивала пепел в сито месяца.
Знать, кенара вот-вот попросят с жёрдочки...
Но я спокоен – пусть другие бесятся.
И что с того, что все надежды плакали,
А я еще попрыгаю, порадуюсь.
Вымарываю старые каракули
И комкаю папирусы тетрадные.
Там столько откровений, в этих листиках!
Чего не понаписано-размазано…
И физика, и лирика, и мистика,
И все объяснено, и все доказано…
Меж строк – тоска и злость, сомненья темные…
И песенки - тяжелые, надсадные….
Все эти откровения никчёмные
С большой охотой отправляю в задницу.
Плевать, что ночи долги, дни – расколоты,
Что осень рассопливилась туманная...
Ведь на пороге этой темной комнаты
Меня встречает жизнь моя нежданная.


одна из будущих зим

По трассе сквозь таежный снегопад
Хромает праворульная лошадка.
Зевнув в ладошку и прикрыв глаза,
Пригрелась и посапывает сладко
Моя любовь. Дыханье затая,
Смотрю, как дремлет кошка-недотрога.
Из Томска в Барнаул и Красноярск
Легла покатым зимником дорога.
Погнал на трассу ветер в голове…
Засну – привет покойной тете Софе…
Свернуть ли к придорожному кафе,
Взбодриться чашкой молотого кофе?
И вот, как королевич Елисей,
Тебя бужу нескромным поцелуем.
Проснулась, милая? Чай, кофе? Потанцуем?
Там, впереди, за Обью – Енисей,
Тревога и усталость - за плечами,
За далью - даль и солнце за спиной,
И звездный звон холодными ночами.
И весь огромный мир – передо мной.


дорога к тебе (крещенский дождь)

Иду январским утром. Снег растаял.
В густом тумане мокрых веток дрожь.
И падает с небес вода святая,
В Крещение ниспосланный мне дождь.

При свете дня, в вечерней темноте
К тебе навстречу моему движению
В толпе благословенные «не те»
Локтями придавали направление.

С тобою мы не виделись до срока,
Но, что в свой срок всё сбудется, я знал.
Вот я – в толпе, спешащей на вокзал.
Крещенский дождь благословил дорогу.


Разбежались мои муравейчики

Я вернулся. Не злой, не обиженный,
Окруженный неверными слухами.
Пустыри и газоны засижены
Осмелевшими белыми мухами.
Снег ложится. Бреду тротуарами.
У обочин машины сутулятся,
Смотрят в спину потухшими фарами.
Ни души.Обезлюдели улицы.
Разбежались мои муравейчики
По гостиным, по кухням, по спаленкам.
Позадергивали занавесочки,
Позатеплили в окнах фонарики.
Приглушенная музыка плещется,
И окошки – скупые улыбочки…
Что за звон мне повсюду мерещится?
Это вечер подкрался на цыпочках,
Тихо-тихо звенит, развлекается
Сквозняком, заблудившимся в звоннице.
Тихо снежная ночь опускается,
Наливаясь тревожной бессонницей.


Дорога домой

Бежит мой поезд по земле,
Вагон качает.
Передо мною на столе
стаканчик чая

Скрипит вагон, несет меня
В родные страны,
И стрелки ложечкой звенят
О край стакана

Там наяву а не во сне
Зима настанет
И выпавший под утро снег
Уже не тает

Два континента подо мной –
Я вижу оба.
Новосибирск. Тюмень. Свердловск.
Урал. Европа.

На полустанках поезда.
В окошках звезды.
Столбы. Березы. Провода.
Вороньи гнезда.


Записка

Безнадежно чужая далекая близкая милая,
Я опять уезжаю, и думаю, что навсегда.
Там соседский малыш за стеной пианино насилует,
Там мучительно громко из крана сочится вода.

Чемодан наготове, мой спутник и друг обязательный.
Посижу на дорожку, плацкартный билет теребя…
Там машины, метро, там большие дома, там приятели,
Там так много всего… И не будет лишь только тебя.

Нам пророчили долгую жизнь, только где те пророчества?
Там мои старики. Видно, там в свой черед я умру.
Там как знамя полощется по-над толпой одиночество,
На московском осеннем сыром и промозглом ветру.


Бессонница. Коридоры клиники Томского НИИ онкологии.

Сонная бабочка бьется в оконце.
Солнце не спящего – матовый шар.
Тихо. Так тихо – до звона в ушах.
Звон бесконечных больничных бессонниц.

В дальней палате не стонет старуха.
Тихо. Услышать себе не позволь
Как на пределе усталого слуха
Вьется комариком тонкая боль.

…Слепы глаза незашторенных окон,
Серое утро сочится сквозь них.
Гасят светильники. Скоро умолкнет
Шепот шагов в коридорах пустых.

И, сквозняком между створок окна,
Тихо огладив виски мягкой лапочкой,
Вновь принесет тебе сонная бабочка
Пару часов драгоценного сна…


Ангелу-хранителю

За спиной дыхание плавное
В тишине…
Кто решает самое главное
Обо мне?
В чьих руках не рвется, но тянется
Эта нить?
То ли доживать, что останется,
То ли – жить.
Плавать укатившимся мячиком
По воде.
То ли лучик солнечный прячется
В темноте,
То ли старой лампы проявочной
Красный свет…
То ли закрывать нашу лавочку,
То ли нет.


сансара

Ничто не ново под луной,
и бог - один, и путь - один.
Всё та же ноша за спиной,
всё те же дали впереди

В размокшей глины киселе
под скрип несмазанных колес
по той же самой колее
всё та же кляча тянет воз.

Над колеей луна парит
в своей печали неземной
и голос свыше говорит:
"ничто не ново под луной..."

Ночного неба чернозем...
Я знаю, там - не отдохнуть.
Дойдешь, и - шаг за за окоем,
и снова - в путь, всё в тот же путь.


Пьеро 2. Банальщина.


Стекаю каплей по стеклу.
Дорожкой мутной на стекле,
Неясной тенью на полу
За мною остается след.

Брожу по комнатам пустым
Под шум осеннего дождя,
Гоняю пыль, глотаю дым,
Из тени в тень переходя.

И гулок опустевший дом,
И горек сигаретный дым.
Густеет сумрак за окном,
Туманом кутаясь седым.

...Дремота. Пробужденья миг.
И, боль не в силах превозмочь,
Лицом в подушку - гаснет крик.
И долгая приходит ночь.

И костью в горле: "Погоди,
Не уходи. Не уходи!"
Я знаю, Господи, прости,
Я сам хотел "побыть один"...


Пьеро

К утру оказалось - не нужен.
Тоскливо и хочется плакать,
Бродить по оттаявшим лужам,
Месить всепогодную слякоть...

Так, стало быть, в этом и соль... Но
В припадке душевной чахотки
Так больно, что стыдно невольно,
Так стыдно, что хочется водки.


Паданцы

Неразменную, бренную, сладкую
Не растянешь минуту на век…
Слышишь – падают яблоки, падают,
Тихо катятся в желтой траве.

Мы с тобой наши тихие радости
За три моря искать не бредем -
Подбираем медовые паданцы,
Упиваясь осенним дождем.

Есть на каждую ниточку ножницы,
Щелк - и замерло время вокруг...
Только яблоки с розовой кожицей
Сохраняют тепло наших рук.

Облака заплетаются косами.
Это – небо, вот – дождь, это – мы.
На губах сладкий сок нашей осени
В предвкушении долгой зимы.


Зимние сны

Мне снятся ночами твои берега
Под пасмурным небом.
Я по ветру письмами шлю облака
туда, где я не был
Так долго, что стал вспоминать лишь во сне
Песчаные косы
И шепот воды средь прибрежных камней,
Шум северных сосен...
Лишь светлые сны мне забыть не дают,
Как утром воскресным
Свинцовые волны под солнцем поют
Янтарную песню,
Как тонут видения минувших лет
В озерах подлунных,
И вечер, и звездную ночь, и рассвет,
И сосны на дюнах...
... А здесь - за окном то ли дождь, то ли снег...
Всё холодом дуло,
Усталые стрелки замедлили бег
И время уснуло.
Здесь вечно зима, и мечты о весне
забудутся вскоре...
Но я возвращаюсь в завьюженном сне
К свинцовому морю.


Широкая свадьба, неизменно яркий финал.

Каждый раз примерно в 12 ночи с пятницы на субботу или субботы на воскресение наш тихий дворик оглашается ревом автомобильных гудков и нестройными радостными воплями в хоровом исполнении. Когда от звуков «Владимирского Централа», включенного на всю катушку в припаркованной поблизости «шестерке», начинают вибрировать оконные стекла на пятом этаже, народонаселение нашей старенькой «хрущевки» не бросается с криком и руганью на балконы, а обреченно накрывает головы подушками. Все знают – это закончился первый день свадьбы, одной из многих, регулярно происходящих в кафе на цокольном этаже. С боем часов уже утратившая праздничные ленточки и шарики карета не превращается в тыкву, а усталая и счастливая Золушка не мчится по ступеням, теряя обувь, сумочку и прочие аксессуары. Прекрасный принц, раскрасневшийся, встрепанный и в сбитом набок галстуке загружает ее в праворукую «Тойоту», в процессе посадки несильно ушибив о заднее крыло и слегка отерев пыль с дверцы некогда белоснежным кружевным подолом. И вот импортная карета, взвывая клаксоном и моргая аварийной сигнализацией, растворяется в ночи вместе с главными героями торжества, а гости втягиваются в помещение, предвкушая «стремянную», «забугорную» и «посошок». Примерно на полчаса в дворике воцаряется тишина и покой.
В половине первого сонную тишину дворика снова нарушает кашель и чихание «ПАЗика», прибывшего по душу гостей, и работники кафе начинают постепенно вытеснять подгулявшую публику на улицу. Тамада по-тихому слинял вслед за молодоженами, и неуправляемая никем публика «ан масс» начинает с отрешенным видом разбредаться по темному двору, исключая наиболее энергичную и социально активную часть аудитории, заранее проведавшую, что «где-то в автобусе припасены еще два ящика». Те, не теряя времени, прямым ходом устремляются к «ПАЗику» и моментально исчезают в его недрах. Тем временем тесть с тещей, почувствовавшие необходимость захвата инициативы, как заправские кавказские овчарки, сгоняют отбившихся от стада гостей в группу и запихивают в автобус через переднюю площадку. Когда процесс близок к победному завершению (а счастье было так близко, так возможно!), с задней площадки с гиканьем и свистом выгружается та самая социально активная группа товарищей, так и не обнаружившая в салоне обещанных «двух ящиков», и совершает циничную попытку вернуться за столики и продолжить банкет. После небольшой потасовки с участием тех самых товарищей, их жен, боевых подруг, боевых подруг их жен, тещи, тестя и сотрудников кафе, сопровождаемой гвалтом, гулким топотом и боем посуды, заключается перемирие. На сцене появляется-таки один из тех самых ящиков, на которых тесть так надеялся сэкономить, и дальнейшая посадка в транспортное средство проходит уже «на ура». Около часа ночи «ПАЗик» с гостями убывает, кряхтя и чихая, и в дворике снова воцаряется тишина… Ровно на неделю. До момента завершения следующего "первого дня"...


Охота к перемене мест

С порога долго в ночь глядеть
Моей невесте…
Прости, но мне не усидеть
На теплом месте.

«И как тебе не надоест?
Да что ж такое?»
Охоч до перемены мест,
Мне нет покоя.

А на стекле роса - слезой,
Прощай же. с Богом!
И рвется вновь под колесо,
Зовет дорога.

В чернилах темени густой
Растаял вечер,
Лишь белый трассер осевой
Летит навстречу.

Нет-нет, да и мелькнет фонарь,
И раз от раза
Изводит светом встречных фар
Ночная трасса.

Все ярче звезды надо мной
Холодной ночью,
Висят в ложбинах пеленой
Тумана клочья.

И месяц мечется совой,
В тумане тая,
Кружит, кружит над головой
Созвездий стая…


Летучий Голландец

Догорая, лиловый закат отражается в стеклах.
У фонтана толпа, мостовой не хватает на всех.
Я иду мимо летних кафе томским вечером теплым,
Там горят огоньки и мешается с музыкой смех.

От вокзала, где еле транзитный состав дотащивший,
Тепловоз маневровый мне вслед так уныло кричал,
Я спускаюсь к реке, никогда никуда не спешившей,
И смотрю без тоски на пустой и забытый причал.

Этой темной воде что за дело до сказок и мифов
О беспутных скитальцах, чья Богу не ведома цель?
Обошедший не раз всевозможные скалы и рифы,
Мой «Летучий Голландец» надежно посажен на мель.

На сыром сквозняке я в прокуренном тамбуре выстыл,
Города, километры, тревоги, ветра – за спиной.
Этот город - моя долгожданная тихая пристань,
Я пришёл, чтоб остаться, как будто вернулся домой.


Не быть поэтом

Сегодня помрешь, завтра скажут – поэт!
В. Шахрин

…Выжмешь слёзы друзей – записных городских сумасшедших,
И на ленточке слово признания шрифтом "в кривых".
Так пронзительно жалко тебя иже прочих ушедших,
Что за болью утрат им хронически не до живых.

Я и сам познакомился с вечной костлявой цыганкой,
По «цыганочке с выходом» сразу ее узнают.
И хотел - не хотел, но пришлось с ней сразиться в орлянку,
Станцевать, как другим не плясалось, на самом краю.

Отступилась Косая – мне выпала решкой монетка,
Как загадано было, и вот, без сомнения, плюс:
Я по-прежнему жив и покуда не числюсь в поэтах.
И вы знаете – как-то зачислиться не тороплюсь.


6 лимерикOFF

1. Несбыточное

Пожилая девица из Купчино
«Фирмача» из Ларнаки окучила.
Оказалось, тот грек –
записной гомосек,
Зря старалась девица из Купчино…

2. Самурайское

Развивается гордое знамя
Над полями родной Йокогамы.
Нерушимой стеной,
Обороной стальной
Сокрушим, уничтожим врага мы!

3. Мифологическое

Как-то раз Одиссей из Итаки
До того разыгрался в атаке,
Что контужен был в лоб
Шедший мимо циклоп…
Травматичный хоккей на Итаке!

4. Литературоведческое

Был Белинский никчемным поэтом
И его не любили за это.
Он, по косточкам их
Разобрав каждый стих,
Всем платил той же самой монетой.

5. Томское внешнеполитическое

-Мы, сибирские, сами с усами-то,
Подготовку затеяли к саммиту!
-А на чёрта вам саммит,
Раз вы сами с усами?
Чё сказали, подумали сами-то?


6. Кинематографическое

Как-то раз пацана из Констанцы
Пригласили на «Грязные Танцы».
- Не пойду, не надейся,
Лох и чмо этот Свейзи,
Мы пижонов не любим в Констанце!



Полет осенней луны

Уходит теплых дней пора,
сентябрьская ночь темна.
Над половодьем пряных трав
летит осенняя луна,

И края сновиденью нет…
В кромешной тьме струит она
мерцающий неровный свет,
как тусклый матовый фонарь,

то чуть повыше, не спеша,
то в полуметре от земли.
Вокруг нее, слюдой шурша,
ночные вьются мотыли.

Внизу – река, летит она
над гладью темного стекла,
моя осенняя луна -
Луна последнего тепла,

В густую прячется траву
И росы землю серебрят.
Конец ночному волшебству -
холодным утром октября.

Ветра, приветствуя рассвет,
развеют ночи пряный дым,
и травы потеряют цвет,
и кроны вспыхнут золотым.


золотые кольца

Уходит время, шаг его всё тише.
Идут часы. Закатные, рассветные…
Под шум листвы, под стук дождя по крыше
Мне снились сны неудержимо летние.

Спросонья было так чудно, так странно
Почувствовать, что спета лета песенка.
Уже плывут лощинами туманы,
Обманные закатные предвестники.

Мне думалось, я где-то видел эти
Сырой листвы ржавеющие россыпи.
Недолгое мерцающее лето
В тайгу уходит золоченой поступью.

Казалось, я уже видал когда-то
Меж облаков блуждающие просини,
Их солнечными каплями заката
Венчают золотые кольца осени.


серебряные кольца

В разводах фонарей густеют сумерки
Зима уходит. Снег изрыт следами.
И первыми же мартовскими сутками
Февраль оплакан и забыт. Местами
(как на газоне привокзальной площади)
еще крепки белёсые заплаты.
По талому снежку стальные лошади,
буксуя, всё торопятся куда-то.
Гудки, звонки, мобильные комарики,
Прощанье у вокзального порога.
Темнеет, зажигаются фонарики,
И рельсами блестит моя дорога.
С судьбою встреча мне была назначена,
Но где искать ее не знал дотоле:
В Москве ли, в Томске, на вокзале Ачинска
И в Богом позабытом Боготоле…
Судьба моя - дорога. Неприкаянна,
зима уходит. Сердце, успокойся.
К рассвету лягут на полях проталины -
Моей весны серебряные кольца.


жестяные кольца

сдавили пальцы жестяные кольца.
терзают кожу рваные края.
что было – не было, как не со мной, не я …
лишь звезды в зимнем небе – колокольцы.

а дни стежок ложились за стежком
подобно вышиванию на пяльцах.
я будто спал, припудренный снежком,
покуда кольца не сдавили пальцы.

очнулся погорельцем ли, скитальцем,
и помню всё, но кажется порой –
всё было сном, нелепою игрой
покуда кольца не сдавили пальцы.

и время вскинулось и понесло -
зима уходит! сердце, успокойся,
оттаивает мёрзлое стекло.
с руки упали жестяные кольца.


Ночной рейс Красноярск-Томск

Не спится, напарник? Кабина пропахла автолом.
Бессонница дальней дороги - спасения нет.
В далеких полях меркнет сонного Ачинска свет,
Встают из колючей зимы огоньки Боготола.

Должно быть, под Томском ударит мороз
спозаранку.
Туман над дорогой. Огни встречных фар не видны,
Лишь катится сбоку щербатая решка Луны -
Нас ночь развлекает заоблачной лунной орлянкой...



Томск. Святочное утро.

Так вдохновенно, так расковано
Рисует нынче старый город,
Январским утром очарованный,
Окна морозные узоры.

И святочным дыханьем холода -
Морозной дымкой небо скрыто.
Увидишь ли далекий город мой
Меж строк озябшего пиита,

Моя московская снегурочка,
Таким, каким его я знаю?
По узким деревянным улочкам
Ползут промерзшие трамваи,

Трескуч мороз, под крышей глянцево
Блестят сосульки-недотроги,
Такие праздничные пьяницы
Домой плетутся меж сугробов…

Им ангелы поют, неслышимы,
И снегири порхают прытко,
И дым печной встает над крышами,
Как на рождественской открытке.


Моя Лилит

…все пропадом!.. Сверкающие тени,
Истлевший свет, мерцанье темноты…
склонясь, целую полные колени.
Не надо слов. Всё просто. Я и ты.

Прерывистого жаркого дыханья
В час волка пью благоуханный яд.
Мне сладок плен греховного стенанья,
Я – грешен! Мне – Голгофа! Я – распят!

…На скомканное ночи покрывало
Изысканного сна покой излит.
Во тьме так бледен лик моей Лилит,
Сухие губы воспаленно алы…


Молчание

Скупая боль как ржавая иголка
Суровой нитью стягивает рот.
Светает. В мае ночи так недолги.
Метет
По переулкам яблоневой вьюгой
Недолгая сибирская весна.
Похоже, лето встретим друг без друга.
До дна
Исчерпан прежний кладезь вдохновений,
Метафор, грез, катренов о весне…
Лишь лунный блик, застывший на мгновенье
На дне.
Сквозняк, ворвавшись с улицы, бумагу
Бросает на пол, треплет по плечу.
Не беспокойся, я сейчас прилягу.
Молчу…


Пока отдыхает трудяга паровозик...

Когда-нибудь все станет по-другому.
Трудяга паровозик, пыхтя, прилежно тянущий вагончики за окоем,
остановится у водокачки, а пока он отдыхает – до места, где кончаются рельсы,
еще так далеко…
Будет весна, будет лето, осень покрасит золотом холст и подернет его туманной дымкой,
как на полотнах старых флорентийских мастеров…
А я, стоя на перроне богом забытого полустанка, облокотясь на покосившиеся перильца,
успею увидеть, как рельсы горят красным отблеском уходящего солнца.
…Зима в этих широтах долгая, конца-края ей нет, и стучат,
днем и ночью стучат по стыкам колеса, индевеют окна,
под прилежное пыхтение трудяги паровозика
так часто не спится ночами…
Поезд идет туда, где кончаются рельсы.


Рождественская мистерия

Безлюдно. Холодает. Иней.
Остановись на том углу.
Губами прикоснись к витрине,
Прильни к застывшему стеклу.

Горячий шепот. Иней тает
На кончиках ресниц. Очнись!
Тепло туманом улетает
В морозную седую высь

И дни теряются за днями
В звенящей звездной пустоте…
В витрине сонными огнями
Горит рождественский вертеп.


Лошадки

"Дареные лошадки разбрелись на заре
на все четыре стороны - попробуй, поймай..."
Егор Летов, "Офелия".

Быстроногие лошадки,
суетливые минутки
дробной рысью без оглядки
тащат прочь часы и сутки.
Чистым полем, темным лесом,
по обочине, по краю
вслед за ними мелким бесом
еле-еле поспеваю.
Только-только было лето,
нынче ж, по словам Поэта,
«Не оглянешься, и - святки»*,
да с лошадок взятки гладки...
Семимильными шагами
по обочине, по краю
сам себя гоню пинками
и по матушке ругаю:
«Только это, блин, и можешь -
влезть в безумную погоню!
Ведь читал «Мой милый пони»**?
Фиг теперь ты их стреножишь!..» -
так отчитываю строго.
Днем бегу, а ночью каюсь…
По обочине дороги
Мелким бесом рассыпаюсь…

* Стихотворение Б. Пастернака «Снег идет».
** Философский рассказ Стивена Кинга.


Тридцатилетнее (под песню закипающего чайника)

Под песню кипятка, под стук часов,
надежно дверь прикрывши на засов,
смотрю в окно, соображая, что же
со мною приключилось, милый Боже?
Я, не последний из Твоих поэтов,
сижу себе на кухне, грею чай,
затягиваюсь крепкой сигаретой,
поглядываю, словно невзначай,
как за окном весну сменяет лето,
как осень золотит его листву,
а там – зима… Да полно бишь об этом!
Спроси меня – тебе я назову
с десяток добрый преуспевших, судя
по их делам, талантливей меня.
И, сидя возле хоровода судеб,
любуюсь ими, лень свою кляня,
нерасторопность, замкнутость… Быть может,
хоть чайник и шипит «сиди, молчи!»,
пришла пора и мне слезать с печи
и танцевать со всеми, милый Боже?


Осенние маячки (Полоска света)

…Остаться ли? Да полно, мочи нет
Топить тоску в дурманящей настойке.
Встаю. Привычно скалится мне вслед
Улыбчивая дрянь за барной стойкой.
Я одинок в осенней темноте,
На сквозняке пустынных мокрых улиц.
Иду к друзьям, но слепы окна тех,
Похоже, там давно уже уснули.
И, стало быть, мне места нет, увы…
Я слушаю, как город засыпает
Под шорох опадающей листвы,
Под тяжкий скрип последнего трамвая.
Как вздрагивают старые дома
Под стук колес по стыкам!.. Милый Боже,
Дай сил не спиться. Не сойти с ума.
Так кстати подвернувшийся прохожий
Со мною поделился табачком,
Затягиваясь, кашляет надсадно…
Во тьме осенней ночи маячком
Полоска света из чужой парадной…


Осень (...под незнакомым небом...)

В чужом краю, под незнакомым небом
Обжился, попривык, построил дом.
Былое вспоминается с трудом,
И в доме пахнет молоком и хлебом.

К чему гаданья на кофейной гуще
Что суждено, что сбудется потом?
Темнеет рано, сумерки все гуще,
И кошка дремлет, нос укрыв хвостом.

Должно быть, скоро холода. Над крышей
Встает неспешно ранняя звезда,
В пути из ниоткуда в никуда
Карабкаясь все выше, выше, выше…


Джек Попрыгунчик

I'm Jumpin' Jack Flash! (Rolling Stones)

Над городом N поднимается ночь.
Бессонная ночь, как беспутная дочь,
Прищурясь, мне смотрит в глаза. Я молчу.
Я – Джек Попрыгунчик, и все это – чушь.

Ночной самолетик в заоблачной мгле
Фонарик Полярной несет на крыле.
И, вздрогнув от гула, я тихо шепчу:
«Я – Джек Попрыгунчик, и все это – чушь…»

Курю на балконе одну за одной,
Тревога чуть слышно сопит за спиной
И гладит, вздыхая, меня по плечу…
Я – Джек Попрыгунчик, и все это – чушь.

Прыг – снова в кармане обратный билет…
Скок – денег на пиво по-прежнему нет.
Мне скоро под сорок, а я все скачу…
Я – Джек Попрыгунчик, и все это – чушь.


Приближается осень...

«…приближается осень, какая по счету приближается осень,
новая осень незнакомо шумит в листьях…»

И.Бродский, «Июльское интермеццо»


Двадцать восемь дверей нараспашку. И вот на пороге
новой запертой двери, как новой неведомой жизни,
замедляю шаги у обочины долгой дороги,
«Будто бы в первый раз»,- бормочу сам себе с укоризной.

Обернуться назад? Там остались жара и пороша,
за спиной разговоры, пустые дела и простуды…
Открываю скрипучую дверь, как всегда осторожно,
открываю и жду – что же выйдет навстречу оттуда?

…Вышел северный ветер, рывком обнажил неба просинь,
в клочья рвет покрывало дождя мокрым стеклам на радость,
и дыханием севера двадцать девятая осень
золотит этот пасмурный тускло-каштановый август.


Дозорный

Волку – рвать горло, а ворогу – метко стрелять…
Как журавлиное к небу несется «курлы»
В час предрассветный в дозоре заслушался я,
И не услышал свистящую песню стрелы…

Странно и словно во сне, словно плачет земля -
Стон тетивы в предрассветном тумане повис.
Вот с придорожного камня скользнула змея,
Вот горизонт покачнулся и сдвинулся вниз…

Вспенились тропы, рванулись от пыльной земли,
И заалел под ногой свежей кровью рассвет.
Я ухожу и курлыкают вслед журавли,
Меж облаками, петляя, теряется след.


Жить.

Жить сегодня.
Просыпаться рано утром и радоваться новому дню,
удивленно вспоминая
радужные картинки сновидений.
Разводить руками низкие свинцовые тучи,
спасая город от обложного дождя.
Согревать ледяную воду ладонями и губами.
Никогда не зачеркивать
серые квадратики настенного календаря.
Танцевать в привокзальном сквере
на опавшей листве осени
под крик уходящих поездов.
Лежать в снегу, разглядывая
далекие холодные звезды.
Пить крепкий, ароматный чай
на прокуренной кухне,
стряхивая пепел – представьте –
в дедовскую бронзовую пепельницу.
Укладываться под одеяло,
сладко потягиваясь,
закрывать глаза
в предвкушении
радужных сновидений…


лезвие весны (обыденно, привычно...)

Опять бреду по лезвию весны
Обыденно, привычно и неспешно,
Не мучая себя вопросом вечным:
«Быть иль не быть? Уснуть и видеть сны?»
И снятся мне пастельные картинки,
Всё розовые в небе облака…
Но, как с подушки сквозняком пушинку,
Меня уносит мутная река.
Промозглым утром, выходя из дома,
Я растворяюсь в суетной толпе
Обыденно, привычно и знакомо,
Как капля в море, но не «вещь в себе».
Я растворяюсь, истончаюсь, таю,
Я – был, а ныне сплю и вижу сны.
И час за часом время улетает,
Затачивая лезвие весны…


Как мы с Царевым убивали гопника

«Но это не станет помехой прогулке романтика..»
В.Цой

Началось все с того, что нас с Царевым выгнали из метро. Около часу ночи, во время попытки осуществить пересадку с Калужско-Рижской на …Калининскую, что ли, линию, в Новогиреево нам надо было, вот мы на Третьяковской и встряли, ибо поздно уже было, пробил «час икс», когда бомжей и раздолбаев, вроде нас, гонят мокрыми тряпками «люди в красных шапках»…

То есть, конечно, началось все гораздо раньше, когда ваш покорный слуга, волею судеб, лишился места постоянного проживания и столования, окунувшись с головой в мутный поток рок-музыкантской полуголодной и хронически нетрезвой жизни. Была у нашей широко известной в узких кругах банды, в числе иных прочих, и такая традиция – часами стоять после репетиции на сквозняке у метро, эпатируя сотрудников близлежащего отделения милиции распитием спиртосодержащих напитков из горлышка, поочередно оттачивая филигранность выполнения упражнения «горнист первой конной». В тот памятный вечер «либеральных ценностей» набралось по карманам достаточно для того, чтобы за возлияниями опоздать на электричку, закрыв себе дорогу к уютному загородному домику хороших друзей. Проще говоря, податься было некуда. Тут и вызвался перкуссионист Женя Царев, добрейшей души человек, подсобить с жилплощадью на одну ночь. А поехали, говорит, старичок, ко мне, в Новогиреево, в тесноте, конечно, да не в обиде, с тараканами, да зато и с ужином каким-никаким. Дык, ясен пень – где тараканы, там и ужин. Ужина нет – тараканы у соседей… Ну и поехали.

Как вытряхнули нас, нетверезых, на темную пустынную улицу, под ноябрьский дождик, так и двинули мы нетвердым шагом с Ордынки, через набережную, в сторону шоссе Энтузиастов, по которому во времена царя-батюшки гоняли таких же свободомыслящих красавцев, как мы, и примерно в том же направлении, но гораздо дальше. Аккурат до Томска иной раз выходило.

Со стороны, надо полагать, выглядели мы весьма колоритной парочкой. Усталые, понурые, с мокрыми космами и огромными баулами. Я-то как улитка был тогда, «все свое ношу с собой». На ту пору, уж не взышите , но из песни слова не выкинешь, я пребывал в размышлении, где бы перестирать двухнедельную кучу несвежих носков и прочих, нуждающихся в стирке, «аксессуаров», которую и волок с собою. Содержимое царевского баула было не менее экзотично – помимо всего прочего он тащил домой умыкнутый где-то по случаю стульчак от унитаза. Плюшевый, что характерно.

Итак, Ордынку, набережную Москва-реки, площадь Ильича, задворки Курской-товарной мы одолели без особых приключений. На этом участке нелегкого нашего пути увесистые баулы оттянули руки донельзя, в связи с чем и решено было устроить привал на скамеечке под козырьком автобусной остановки. Побросав «сумы переметные» в лужу под скамейкой, мы уселись, блаженно протянув натруженные ноги, и предались глубокомысленному созерцанию корпусов завода «Серп и Молот» по другую сторону шоссе.

Тут-то и появился «наш» герой. Из какого гардероба вынесло его, болезного, в этот поздний час, бог весть. Так ведь вынесло… Модные кроссовки, спортивные штаны «Адидас» с генеральскими лампасами, кожаная куртка, «жиганская» кепочка на бритой голове… «Классика в черном». Пробы негде ставить, бесценный, стал-быть, экземпляр. Продефилировал мимо нас направо-налево, остановился напротив, критически оглядел мои длинные волосы и царевскую вызывающую косуху с превеликим множеством карманов и карманчиков на «тракторной» молнии… Увиденным остался крайне недоволен. Еще более неприятно поразил его факт полного отсутствия какой бы то ни было реакции парочки «грязных неформалов» на его блеск и великолепие. Конфликт назрел…

Переход «от слов к делу» осуществился безотлагательно, минуя, практически, стадию контрольных риторических вопросов в духе «Курить есть?», «Ты че такой дерзкий?», et cetera. Интуитивно вычислив в Цареве наиболее опасного оппонента, герой наш, не мудрствуя лукаво, зарядил ему, сидячему, «с носка» да пониже пояса, однако, не учел препятствия в виде скамейки, оборонившей Женькино мужское достоинство от поругания. Царев неторопливо поднялся, чего с точки зрения оторопевшего гопника, произойти было категорически не должно, неуловимым движением извлек из рукава косухи «бабочку», недобро блеснувшую в свете фонаря… Ну какой же новогиреевский пацан без «бабочки»? А-ца-ца… Не думаю, чтобы ему хоть раз приходилось пускать ее в ход, но поигрывать ею, как и многие прочие жители означенного района города Москвы, Женя умеет виртуозно. Вслед за Царевым, грозно набычась, поднялся со скамейки и я, многообещающе сжимая в кармане купленный на закуску пирожок с мясом. Другого оружия не было…

Я, признаться честно, давненько не бывал в балете, но, думаю, прыжок в сторону, совершенный нашим новым знакомым, сделал бы честь самому Барышникову. Приземлившись метрах в пяти от нас, он незамедлительно принял эффектную боевую стойку и красиво замер в ней, очевидно понимая всю бесперспективность дальнейшего общения. Такими нас и узрел проезжающий мимо милицейский патруль, после чего на поле битвы появились три новых персонажа в мышиной форме – два рослых сержанта с дубинками и низенький полный старшина с АК.

Надо ли говорить, что при первом же взблеске синей мигалки, «бабочка» незамедлительно отправилась под скамейку?! О, Новогиреево, суровая школа жизни!

Тертые менты с первого взгляда оценили диспозицию и направились к нашему спортивному визави. Он же, завидевши такую черную несправедливость, повел себя вовсе «неспортивно», указуя на нас перстом с «гайкой» и истерично вопия: «А че я-то?! Че я?! У этих вон – перо, меня порезать хотели! Поре-езать, гад буду!». Услыхав про «перо», старшина профессионально блокировал нас с Царевым, внушительно поводя стволом АК, а сержанты немедленно приступили к личному досмотру. Начали, опять-таки, с наименее благонадежного на вид Царева…

…На десятой по счету «молнии» царевской косухи служебное рвение сержантов сошло на нет. Под недоуменное хмыкание старшины, из безразмерного Женькиного баула был извлечен вышеупомянутый плюшевый стульчак нежно-розового цвета. Никаких признаков холодного оружия. Настал мой черед.

Из кармана куртки появился на свет божий деформированный до неузнаваемости пирожок с мясом. «ЭТО ЧТО?» - с непередаваемой интонацией поинтересовался старшина, отряхивая с пальцев давленую начинку. Я предпочел смолчать, чтобы не быть заподозренным в изощренной издёвке. Вопрос был явно риторическим.

Дошел черед и до моей «улиточной» сумки. Имеет ли смысл лишний раз напоминать вам о его содержимом? Несчастный старшина не нашел ничего лучшего, чем расстегнуть «молнию» и проинспектировать содержимое самолично, засунув голову вовнутрь… Выражение лица, извлеченного его обладателем из баула, передавало настолько сложную гамму чувств, что сержанты застыли в нерешительности, не зная как реагировать на столь неоднозначный вид отца-командира.

Последовала немая сцена в духе гоголевского «Ревизора». Затянувшуюся паузу прервал старшина…

Более неожиданной и меткой реплики не произнес бы и Задорнов. «Это музыканты, у них нет оружия», - устало бросил он, обреченно махая рукой в нашу с Женей сторону.

Сержанты, услыхав отбой, молча погрузились в «канарейку» и убыли во главе с ошеломленным, нервно встряхивающим головой старшиной, снова оставив нас наедине с нашим знакомцем, все это время скромно простоявшим в стороне, очевидно, в ожидании нашего скоропостижного ареста.

Во время цирковой репризы с нашим обыском я краем глаза наблюдал, как самодовольное выражение на его лоснящейся физиономии постепенно уступает место растерянности, а растерянность – испугу. Когда Царев с кряхтением полез под скамейку, подбирать скинутую «бабочку», «неизвестный герой», по всей очевидности, решил, что пробил час «ответить за базар чисто по понятиям», и разразился покаянным монологом,

суть которого сводилась к «братаны, в натуре, бес попутал, чисто мамой клянусь…». Царев укоризненно взглянул на него, обтирая «бабочку» о полу куртки и бережно пряча ее в рукав. «Шел бы ты уже, родной…видеть твою морду нереально…». Гопа не верил своему счастью. Потерять и снова обрести жизнь во всем ее великолепии в течение десяти минут – сильное потрясение для растущего организма. «Кореша! Кореша, в натуре! Пойдем, мля, ларек опустим, в натуре, тут недалеко!» Теперь я понимаю, почему эта местность носит название «Шоссе Энтузиастов»…

Предложение «опустить ларек» поддержки в наших рядах не встретило. Женя шикнул, и несостоявшийся «кореш» немедленно испарился как ночной кошмар при звонке будильника.

Тем и закончился наш с Царевым совместный трип, ко всеобщему глубокому удовлетворению. А тараканы-таки нас к ужину не дождались, доели всё до крошки и откочевали к соседям.


* * *

Мне не уснуть, мне снова не уснуть,
Когда к закату солнце тихо клонится.
Я в сговоре с безжалостной бессонницей,
И сквозь ночные земли лег мой путь.

Ночная птица прокричала мне:
«Откуда взялся ты? Какого лешего
Ты потерял в нехоженой стране,
Где нет пути ни конного, ни пешего?»

Там, впереди, колышется рассвет.
За частоколом темного ольшаника
Улыбкой очарованного странника
Мне снова солнце просияет вслед...


...иданиеожиданиеож... (...с ужасом жду)

Бесконечные часы,
Проведенные в ожидании
На вокзалах больших городов
И на низких перронах
Богом забытых станций
С их неизбывной пылью,
Подсолнечной шелухой
И запахом дегтя
От раскаленных шпал,
В пластиковом кресле
Дальнего аэропорта,
Запертого непогодой
На амбарный замок…

Дни и недели,
Замершие у телефона
В ожидании звонка…

Ожидание утра,
Понедельника, лета,
Нового года,
Счастья, небесных даров
К следующему Дню рождения,
Ухода незваных гостей…

Знаю, всех этих часов
Однажды не хватит.
Не хватит.
Знаю. И с ужасом жду.


Перекресток

Мне было суждено тропить земные тропы,
"Глаголом жечь сердца" до пепла, до золы.
Внимали мне тогда князья, купцы, холопы,
Хоть и горчила речь моя, что та полынь.

Я вёл, я призывал, вещал, сверкал очами,
И день летел за днем, как колокол звеня.
А я срывался в путь бессонными ночами,
Дороги пенились, и вдаль несли меня.

И вот, пройдя свой путь от альфы до омеги,
Я поселился здесь, у медленной реки,
И надо мною опрокинутые реки,
Которые так бесконечно глубоки...

Во мне уснули бесы, ангелы, пророки,
И жизнь моя нетороплива, как река.
Я по ночам смотрю на звездные дороги,
Что кутаются в кучевые облака...


в смородинном городке (четвертое посвящение Рыжей Лисе)

В смородинном городке
Медленно тает время,
Река его полноводна
И нетороплива, а небо
Вольно и высоко.

В смородинном городке
На краю вековечного леса,
Возле неспешной реки,
Тысячи верст одолев,
Я завершаю путь.

После встреч и разлук,
После косых дождей
Одинокой осени,
Сердце мое, мы вместе
В смородинном городке.

...Нынче у нас зима,
Берёзовый дым над крышей,
Белый, искристый снег
И звенящие звезды
Ясной морозной ночью.


ВСЕ БУДЕТ ХОРОШО

Кондиционер в офисе работал, исправно грел воздух, и, ввалившись с улицы, залитой промозглым, липким туманом, Евген ощутил разливающуюся по телу блаженную истому. Собрался было привычно плюхнуться за компьютер, влезть в инет, наведя предварительно кружку крепкого горячего кофе, и предаться, как водится в отсутствие руководства, омерзительной лени. Но по коридору простучали шаги, о, какой знакомый нервный цокот каблучков...
- Жень, нет, ну ты посмотри!!!
- Я Женя! Лет уже двадцать девять как… Ну, что у нас плохого?
- Они тираж запороли! – Сообщила боевой товарищ и коллега срывающимся голоском, судорожно сглатывая и шмыгая носом.
- Хто – они? «Максипринт-сервис»? Фашы-ысты... Ну, дай гляну. И что – в пробу не попали? Всего делов?
- Не сдадим...
- Ой вэй! Ну, подумаешь – циана перевалили... Не мадженты же - свекольные ряхи - это да, была бы проблема... Да прорвемся, не боись. Ха-ра-шо, всё будет хорошо! Кто это увидит, кроме нас? А ка-аму ета на-ада, никаму ни на-ада, а ка-аму ета ну-ужно, никаму ни ну-ужно... Кто еще такой херней маяться будет, кроме нас с тобой? Забудь, как страшный сон.
- Да-а? А если с пробой сравнят?!
- Отбрешемся. В первый раз замужем, что ли? Процент отклонения от сухой пробы, по бумаге разница, опять же, растискивание точки по матовой бумаге... А сроки? Криминал чистый. Предупреждали ведь, чтоб не гнали? Ась? А давай лучше по кофеЮ, и – вперед, на ржавые мины...
Несколькими часами позже, Евген пробкой вылетел из душной толчеи метро
в пасмурный московский вечер, спринтерским рывком преодолел стометровку до подъезда. Лифт, по обыкновению, не работал. Пыхтя и отдуваясь, Евген влез на шестой этаж, в непродолжительной схватке одержал верх над заедучим замком, плюхнулся, не разуваясь, на неприбранный с утра диван. Свинья свиньей. Потянулся к фотографии на столике, вгляделся... Вот он, Женька – красавеЦ, молодой, двадцатилетний, волосы до плеч, улыба до ушей – будущий король рок-н-ролла, мать ети, в компании четырех таких же счастливых волосатых раздолбаев – группа «Третий Рим», широко известная в узких кругах... «М-ды, бывали дни веселые, гулял я, молодец… А чему-й-та, вы, Евгений Батькович, так радовались, позвольте полюбопытствовать? Ась? Молчите? То-то...»
Из прострации вывел телефонный звонок:
- Да, слушаю. А-а, привет, старичок, легок на помине... Да нет, фотки смотрел старые… Ну, что, как ходилки? Что рентген? ...А-ца-ца... Фиговато... Ну ты держись, старенький... Нашли того урода на «девятке»? Суд будет? ...Да ладно тебе,
Нароем крючкотвора – мало не покажется!.. …Я, знаешь, на каком месте таких «распальцованных» видал? Ой, будет тебе, старенький, слушать противно. Все будет хорошо, только ты держись давай… Фигня война, главное – маневр. И не валяйся бревном, мать твою, понял?! Костыли осваивай. Будешь ходить, я сказал! И бегать. Ладно, пока, старенький, звони…
Затем, немного погодя, сам накрутил номер:
- Алло. Ань, привет. Да нет, домой уже пришел. Как вы там? Живы – здоровы? …Типун тебе на язык. А Светланка как? Мне бы ее услышать, мы ж в зоопарк хотели... О-па!.. Врач был? Что прописал? ...Да не вопрос. Послезавтра будут бабки, купим. И сапожки купим... ...Не хлюпай, мать, ты знаешь – не люблю я этого... Все будет хорошо. ...Вот же блин, сказал – будут бабки. Послезавтра. Да. Ну пока, Светланку чмокни...
Только положил трубку – звонок, требовательный, настойчивый.
- Смольный на проводе! Да, я, здравствуй, Зайка моя белая! Угу, люблю по-прежнему, совсем, как вчера... Если не больше. Дела, они, знаешь, у прокурора, у нас – делишки… так все как-то, брат Пушкин. ...Да. Да. Собираюсь, конечно... Зай, родная моя, ты же понимаешь – формальности, долгая песня… Да я все делаю, что могу, да... Нет. Успею. Да. Пушистая моя, доброй ночи, и не куксись! Пусть тебе приснится морковка. ...Да ну тебя с твоим Фрейдом, в краску вогнала! Ладно, Заинька, пока, целую... Я же сказал - приеду! И заживем... Всё будет хорошо, обязательно. Ну, пока, пока!
Положив трубку, Евген лежал неподвижно. Навалилась усталость, огромная и безразличная, как мешок цемента, обороненный проезжающим мимо грузовиком. Евген прислушивался к себе и не слышал, не чувствовал ничего, кроме звенящей бескрайней пустоты, захлестывающей, рвущейся откуда-то изнутри... «А и хорошо, что не разулся... Пойти напиться, что ли? И на работу завтра не пойду, позвоню с утра, ну вас всех в хрен...»
Покряхтев, поднялся с дивана, порылся в ящике стола, извлек из его недр на свет божий потертый бумажник. Открыл, заглянул, присвистнул. «Вот-те нате, хрен в томате... А, ладно. Влезу в заначку по локоть, подождет квартплата.» И, преисполненный решимости довести начатое до конца, двинулся по направлению к метро. Однако, по дороге передумал и купил в ларьке возле дома двухлитровый баллон «Пепси»...


...еще один год... (День рождения)

Утро.
Еще один год
Прожит, как день, а вернее -
Долгая ночь в полусне...

Я перестал торопиться,
Бросил часы заводить,
И, наконец-то, зарекся
Нервничать по пустякам,
Что, безусловно, не лишне...

Кончилась ночь, и за ней
В окнах забрежжил рассвет,
Серый и зыбкий. И что-то
Сдвинулось, произошло,
Неуловимо сместилось...

Ближе к утру умерла
Память, и в это же время
Заголосила, суча
Ножками, требуя пищи,
Маленькая надежда.



Третье посвящение Рыжей Лисе

Медленно, словно во сне
День улетает за днем
И замирает движенье
В воздухе, вязком как мед...
Только звенят провода,
Диск телефона недужно
Скрипит, накаляется трубка,
Плавится нежностью слов,
Рвущихся стать чем-то бОльшим,
Чем содроганье мембраны...

День улетает за днем,
Мой самолет улетает
И на пустующем кресле
Малую толику жизни
Уносит за облака...
И каково же мне знать,
Что где-там, за холмами,
За тысячи-тысячи верст,
В смородиновом городке
На краю вековечного леса
Рыженькая грустит
Долгими вечерами,
И засыпает к утру,
Прижимая к себе
Подаренного мной
Плюшевого медведя...




Ночь на границе лета

Я забыл то, что было вчера,
А казалось, забыть невозможно...
Я не спал, я курил до утра,
А рассвет подходил осторожно,

Словно что-то боялся спугнуть.
Серый свет в белом облаке дыма,
Начиная заоблачный путь,
Разрастается неумолимо.

Я забыл то, что было со мной,
То, что было когда-то и где-то,
То, что было вчерашней весной,
В одночасье сменившейся летом,

То, что было прошедшей зимой
В блеске искр серебристого снега...
Будто время ушло стороной
В суете непрерывного бега

По бумаге больного пера,
Стертых ног по бескрайним дорогам...
Я не спал, я курил до утра,
А рассвет у ночного порога

Перечеркивал звездную сеть
Полосой сероватого света.
Ночь ушла, и весны больше нет.
Начинается новое лето.


Станцую на паперти

...Я вам станцую на паперти,
На старой, скрипучей паперти,
В тумане, под липким дождем,
Под барабанную дробь
Града по дряхлым крышам
Или в свинцовом плену
Туч снеговых без исхода...

Я вам станцую на паперти,
На старой, скрипучей паперти,
На вечной всеобщей паперти,
Всего лишь за малую толику
Звездочек божьих, что меньше
Копейки, всего лишь за прИгоршню
Солнечных медяков...


Белые ночи

Июнь. Достать чернил и вылить.
Налить в чернильницу белил...
Любимая, как мне осилить
Все то, на что не стало сил?

Всю эту боль, всю неизбежность
Бессонниц в белизне небес,
Всю нерастраченную нежность,
Что предназначена тебе...


Саунд-чек

"Хлопцы, вы собираетесь настраиваться, или где?" - раздраженный голос из монитора. "У вас саунд-чек начался 15 минут назад, на секундочку... Ась?"
Щас, Леша, щас все будет... Нетерпеливый ты наш... За спиной, в глубине сцены возится драммер, невозмутимо поблескивая стеклами очков, прикручивает "чарлик" к стояку. Опять развалится посреди программы, как молотком по кастрюле, о, господи...
"Серега, ну что там у тебя?!" А в ответ - тишина и сосредоточенное пыхтение.
"Серег, где уже эти козлы?!"
"Где... Пиво пьют у метро, в баре дороже рублей на несколько."
Иху маму. Устал. И рассердиться толком сил нет.
"Леша, голос давай пока... Раз! Ра-аз! Два-а. Три! Оу! Монитор добавь, пожалуйста."

Из монитора ехидный голос, раза в полтора громче (и на том спасибо): "Бездна воображения. И с устным счетом неплохо у тебя. Стихи писать не пробовал?"
Остряк-самоучка...
"Хм. Для начала я почитаю вам Пушкина. Лана, щас спою, не плакай... Из-за о-острова на стре-е... Вау, какой звукан! Можно подумать, у тебя нижняя середина не выгорела давеча... Давай барабанЫ, Серега вроде прикрутил эту звездюлину..."
"Добро. Серега, давай в бочку, потом альтЫ! Сильнее! Ты так что, и на концерте стучать собрался, дистрофик? Во! Добро! Том. Том, я говорю! Добро, хай-хет поехали! Ништяк. Все вместе теперь. Миха, где там твои гитарасты?"
Из гримерки с грохотом вываливаются припозднившиеся "гитарасты", грифом баса роняют стойку с бережно прикрученным "чарликом", падает и катится по полу микрофон подзвучки, уши режет пронзительный визг порталов...
"Ребята, блин, ну еш вашу меть!..."
"Да ладно, чувак, это рок-н-ролл! Расслабься!" А что еще остается делать, когда насилуют? Группой?
"Лех, э-ей, куда "фендер" втыкать?"
Сказал бы я, куда... был бы я Лёхой... Впрочем, он, похоже, сказал, только негромко. Культурный Лёха.
"Да подвинься ты, черт! Су-ука, блин, струну поменять забыл..."
Начало-ось... Так и знал, забудет поменять - к бабке не ходи. Порвет на второй же вещи, эль марьячо фигов, и понесется клянчить дорогущий Лёхин "Ибанэс", хорошо, коли выклянчит.
"Хлопцы, у вас пять минут на чек! Басист готов? Поехали с ударником!"
Готов, готов... Он еще с вечера вчерашнего "готовченко"... Крас-савец! Ладно, с пивом - потянет, чем больше пива, тем сильнее потянет...
"Ну все, пиплы, хорош, пошли зарядимся..." А в фойе уже готовы в бой девчонки-группиз, в боевой раскраске, градус нужный еще у метро набрали... Ну, с богом, глоток-другой из горлышка, для поднятия тонуса, и можно начинать.



Неоконченная баллада о Флейтисте из города Гаммельн

В один промозглый серый зимний вечер
Вернулся в город Гаммельнский Флейтист.
Ступает не спеша,сутуля плечи,
И флейта издает протяжный свист.

Нечеткий ритм шагов его, летая
Меж серых стен, так гулок в тишине...
И флейты стон летит, переплетаясь
С лучами фонаря в слепом окне.

Он одинок. На улицах свободней
От века не бывало в этот час,
Но на него из каждой подворотни
Взирают крысы бусинками глаз.

Мохнатые, насторожили уши,
По спинкам нервно пробегает дрожь.
"Зачем Он здесь? По наши ль крысьи души?
Оплачет наш исход январский дождь

И отпоет на набережной ветер..."
...Глухая ночь крадется по пятам,
А на мосту фонарь так тускло светит,
Темна и холодна внизу вода...


Запах Дороги

--------------------------------------------------------------------------------
В первые по-настоящему теплые
Вешние дни
У железнодорожных путей
Особенный запах -
Запах Дороги,
Пробудившийся
От зимней спячки,
Зовущий...

Много лет так хотелось,
Только услышав его,
Бросить все и уехать
Далеко-далеко,
Туда, где все по-другому,
К новой, неведомой жизни...

А вчера, проходя мимо станции,
Я неожиданно понял,
Что который уж раз,
Слыша любимейший запах,
Душа остается глуха.
Ехать не хочется.

Некуда.



Starless and... Роберту Фриппу.

Черное небо, Черная Библия...

Боже, молиться ли мне
Этому сонмищу снов,
Кутая бархатом черным
Россыпь стеклянную звезд,
Чтобы не видеть их? Боже...

Неспешная череда видений,
Партия саксофона...
Ах этот Роберт, певец
Наших беззвездных ночей.
Ритм ускользает,
В который раз
Становится неуловимым,
Дразнит и сводит с ума,
Чтоб незаметно вернуться,
Как четверть века назад,
Как в прошлой жизни...
Oh starless...


Городской этюд

Авария на набережной Яузы.
Одна.
Другая.
Третья.
И четвертая...
Промозгло. Дождь. Холодный ветер. Пробки
И запах керосина от реки.
Все. Опоздал. Нет смысла волноваться.


Посвящение Ф. Сологубу

Вместо эпиграфа:

...Застыли у обрыва над рекой
Косматые, простуженные ели.
Ничто не потревожит их покой -
Уж черт устал качать мои качели...

Вы вспомнили бы обо мне, друзья.
Я что-то замерзаю этим летом,
Ведь кровь уже, как понимаю я,
Не поражает густотой и цветом
Гранатовым... Так - темная вода...
лениво омывая сухожилья,
Течет себе неведомо куда,
Нет - ведомо... Невидимые крылья
Пылятся в далеке от горних высей,
А по углам лишь писк да шорох крысий...



О, время... (Опыт высокой патетики)

О, время лижет раболепно
Любви кровавые стигматы...
Ты выглядишь великолепно.
Умна, красива... Как когда-то.

По-воровски подкрался вечер...
Семь слоников, свинья-копилка,
Бокалы, свечи, речи, плечи
И вянущий цветок в бутылке...

Я преломлю с тобою хлеб, но
Вина не пригублю. Без спора!
...А время лижет раболепно,
И напрочь слижет очень скоро...



Большое Яблоко. Рассвет. Предчувствие.

Ночь неохотно уходит.
Над башнями мегаполиса
Скоро зажжется рассвет -
Рекламой благополучия.
Пост между труб и антенн
Кошки сдают голубям.
Вот и затеплилась жизнь
В "каменных джунглях" -
Мусоровозы, молочники...
"Белые воротнички"
Холят кожу лица,
Собираясь на службу
В сити.
Храни их Господь...


Осень

Мелкий дождик поливает улицы
И в Нескучном мостики сутулятся.
Рядом ни души, но снова слышу я,
Как в аллеях бродит осень рыжая...

Снова вечер. Я опять иду к тебе.
Скоро милое лицо мелькнет в толпе.
И шаги стучат по мокрой мостовой -
Гулким эхом над усталою Москвой.

Холодает. Робкие, несмелые
В воздухе кружатся мухи белые...


Кончается весна. Вечер.

Скоро месяц, как сошел последний снег.
Снова сумерки, и небо в облаках.
За окном звенит и рвется детский смех,
доносясь сквозь шум дождя издалека...

Крошки хлеба на столе, остывший чай,
В блюдце пепел, душный запах табака.
А чернила ночи льются через край,
Лишь комар поет устало у виска.

Книги, радио, сраженья в домино,
Посиделки на скамейке у окна,
Разговоры под дешевое вино
И кончается еще одна весна.

Свет погашен. Газ отключен. Можно спать.
Лишь на кухне мерно капает вода.
Спи... Ведь завтра не захочется вставать...
Завтра - вторник? Или, может быть, среда?...


На собственный день рождения

Время не слушает слов,
Времени безразличны обиды,
Чужая боль.
Время летит - крутится счетчик такси,
От календарных листов
Рябь в глазах.
Где-то сейчас Стивен Кинг с "Моим милым пони",
Где Рея Бредбери
Неторопливые дни,
Вкус одуванчикого вина
На губах?
...Только усталость, сквозняк, ранняя осень,
Так быстро сменившая лето,
Да календарная сетка
На будущий год.


Белый стих о Рыжей Лисе

Уж третий десяток лет доживаю
В грохочущей, суетливой столице...
А где-то там, за холмами, за тысячи-тысячи верст,
В смородиновом городке на краю вековечного леса
Живет в лубяной избушке
Лиса-краса,
Сама на лавочку,хвостик под лавочку...
И под лавочкой той, около самой стены
Осталось лежать мое сердце, не захотело
Вместе со мной в дальний путь...

...Такая она, Рыжуля...

А я по ночам просыпаюсь,
Когда рыжий, пушистый хвостик
щекочет мое сердечко.


Радио блюз

Ждет меня, ждет не дождется петля Кольцевой.
Время торопит рассвет. У ночного поста
Не обернется. отмашку не даст постовой,
Значит - нас ждут впереди, и дорога пуста.
Ждут меня, ждут лабиринты ночного метро,
Манит неоновый блеск безразличных реклам.
По переходам пустым бродит ветер сырой.
То ли ослышались, то ли послышалась нам

Ночная песня на короткой волне - радио блюз.
Ночная песня сквозь трещанье помех...
...Ну и пусть...
...В эфире снова пусто.

Выключим радио, пусть только шины шуршат,
Только усталая тень все бежит за спиной.
Стрелки часов все быстрее по кругу спешат.
Время торопит, пора возвращаться домой,
С северной дальней окраины прямо на юг,
По переулкам, где липы стоят в неглиже...
Светятся окна в ночи - там покой и уют,
Но ни одно не горит на моем этаже.

И только песня на короткой волне - радио блюз.
Ночная песня сквозь трещанье помех,
...Ну и пусть...
...В эфире снова пусто.


Ангел

Наполнить снами пустоту,
Закрыв глаза, в который раз
Увидеть яркую звезду,
Чей теплый свет согреет нас...
А на лучи ее ресниц,
Что меж собой переплелись,
Слетелись стаи Синих птиц,
Готовые сорваться ввысь.

Услышать скрипки в облаках,
На запредельной высоте
Убить в себе паденья страх
И протянуть ладонь к Звезде,
Спугнуть неосторожных птиц,
Коснуться трепетной рукой
Ее пылающих ресниц
И сгинуть огненной рекой...

И крылья прошумят в тоске,
Что предрассветный пробил час,
Повиснет сон на волоске
И сто смычков разбудят нас...
Мой бедный ангел, что с того,
Что я летаю лишь во сне,
Ведь мы - полета одного,
И голос твой звучит во мне..