Нелли Ткаченко


Колокольчик

                                      Девять лет спустя

 

Маленький колокольчик, бронзовый расписной,
Наш разговор окончен. Сколько ты шел за мной,


Мне перекрывший горло музыкой тишины,
Всей беззащитной голой правдой моей вины.


С церковкой и березкой, чистый как птичья жизнь,
Простенький, несерьезный, маленький, отвяжись!


Сны мои расколовший смерти игривый звон,
Детской невинной ложью, вымучен, обречен.


Остановивший стрелки, память мою и речь,
Вестник дрожащих мелко слезоточивых свеч.

 

Сумрачен и покоен мамин последний дом,
Крошечной колокольни эхо витает в нем.

 

Явственно обитаем морок слепых окон,
Не отпускает тайна - не умолкает звон.

 

Ночи в змеиных кольцах, предгрозовая дрожь.
Маленький, успокойся, сны мои не тревожь!

 

Все исчерпавший бездны, падая под кровать,
Брошенный, бесполезный мне повелел молчать.

 

Все, что рвалось наружу, ты пресекал без слов,
Маленький безоружный страж у моих висков.

 

Ум изощренней тела, боли моей набат,
Все, что сказать хотела, ты возвращал назад.

 

Девять кругов молчанья звал, в пустоте звеня.
Маленький и печальный… Ты отпустил меня.

 

Небо покоем стелет, снежности тает ком.
Снег пробивает стебель - будешь ему цветком.



Понимаешь ли ты...


Понимаешь ли ты, это – счастье,
Что не тянет писать о любви?
Просто сядь и меня позови,
Будем в кресле тихонько качаться,
Эта лодка вмещает двоих,
И не надо тут слов никаких.
Будет море лазурным не часто,
Будет жемчуг со дна, но не наш.
Но теперь это больше, чем счастье -
Ты меня никогда не предашь.



Воля Твоя

Смотрю сквозь себя на огонь 

и вижу смятение век,
звезды обреченной разгон,
строки восходящий побег.
Смотрю сквозь себя в темноту
и вижу закатное дно,
русалочьих снов маету,
и времени веретено.
Смотрю сквозь себя в облака
и вижу дорогу на свет,
лазоревой лени луга
и выход, которого нет.
...
Как на промысел воли Твоей,
здесь в обители вечных скорбей
я смотрю на себя сквозь Тебя.
Вижу – травы ветра теребят,
вижу млечную пыль свысока…
Заливает усталость закат,
занимается век у виска,
обретения ждут берега
и успения снега - пурга,
исцеляются зимы теплом,
поднимается день на крыло.
Вижу зло, обреченное злом
на болезненный самораспад.
Вижу реки, текущие вспять,

где усопшие больше не спят,

и под радугой дивных ворот

вижу - мама навстречу идет.



Не про ЭТО

Я поэтическую девственность

Хранила много-много лет,

И возлагаю всю ответственность

На вас, товарищ Интернет!

Вы с безразличием растлителя

Меня цинично сбили с ног

И преднамеренно обидели,

Лишив невинности мой слог!

 

Все, что затейливо наплакано,

Все, чем гордилась я тайком,

Осквернено навеки лапами

И вашим гнусным языком.

 

О разрывной мечтала пуле я

И долго не могла остыть,

Когда был высмеян на публике

Мой невостребованный стыд.

Я не смакую послевкусие

И восстанавливаю лоск.

Забил на сдохшие иллюзии

Мой дефлорированный мозг.

 

Не жаль той чуткой непорочности,

не жаль ни кружев тех, ни лент.

Мои отточены неточности

На вас, беззубый импотент.

 

Скуля, отдав на поругание

Кисейный фетиш чистоты,

Я вам концовку испоганила

И к вам вернулась без фаты,

 

И без претензий на бессмертие

Стишков, сгорающих в момент!

Но для досуга и коммерции

Вы мне нужны, как инструмент.


Без сантиментов

Зашторены окна и выключен свет,

Привычно звенит тишина,
Посчитано стадо, написан сонет,
Не спится, заходит она.


Сквозь стекла и ткань просочилась извне,
Заснуть не пытаясь помочь,
Со снежной улыбкой подходит ко мне
Апрельская белая ночь.


Пришла попрощаться, надеюсь, теперь?
Люблю. Целоваться не лезь!
Ты знаешь, любой леденящий апрель
Мне дорог уж тем, что я здесь.



О планах на week-end

Леденящая снежная жуть,
Откололась весны половина.
Дотяну до второй как-нибудь,
Протанцую со льдины на льдину.

Схоронюсь под дырявым зонтом
Невеликих своих притязаний,
Выйду к зеркалу в легком пальто
Неуместного в тундре дизайна.

И пройдусь до окна пару раз...
Ужас ломится в стылые стекла.
Я бы вышла в пальто... Хоть сейчас!
Чтобы моль ужаснулась и сдохла.


Сухой остаток

Закатный час благоговейно нежен,
под розовой периной облаков
покойной красотой уравновешен
стихает город. Пара старичков
идет навстречу (кажется, китайцы,
или корейцы, кто их разберет?)
смешной походкой в семенящем танце.
Ему неловко, а она поет!
Срамит хозяйка моську двуязычно
за нервный срыв при первом встречном псе.
К публичному скандалу безразличны
осмысленно гуляющие все
отстранены, устремлены туда,
где дозревает персиковый вечер,
и так горит небесная вода,
что стыдно за бездарность всякой речи.
Там ускользает то, что ни вернуть,
ни задержать при жизни невозможно.
Зовущий свет, непознанная суть,
Оно горит и плавится под кожей,
мгновенье угасающего дня,
схождение в невидимое море.
И что осталось от того огня?
Дрянное фото (было стерто вскоре)
И горстка букв, сошедших на меня.


Я вышла в восемь, только и всего.
Обычный вечер. Ветер на просторе.
Вот стадион. А рядом крематорий -
И солнце закатилось за него.


Слякотные мысли

Февральский дождь и влажный морок фонарей.
Ускорить шаг, считать пролеты до весны -
К весне я стану и моложе, и бодрей,
И, может, даже похудею со спины.

Плывут на крышах перевертыши-дома,
Бликуют в лужах их живые огоньки.
А у меня сидит за пазухой зима,
Грызет сосульку с кислым запахом тоски.

Пригрела сдуру, а избавиться нельзя,
Почти три месяца, по ощущеньям – пять.
Подошвы хлюпают, предательски скользя,
Куда несет меня, хотелось бы понять.

Сгущенье сумерек, расплывчатость огней,
Самокопание до первой тошноты.
Я скоро стану молчаливей и умней…
И чтоб на ужин - только сказки и цветы!

Февральский сплин и наползающий туман,
Озноб души, разборки с тенью на снегу.
Зима по-свойски забирается в карман.
Я все равно переоденусь и сбегу.




Мимолетное

Мороз и солнце, речка, лес
Хрестоматийный день чудес…
Теряет всякий смысл и вес
И тает междометьях слово.

На чистый лист души твоей,
В тишайшем воздухе с ветвей
Нисходит снежность, вслед за ней
Вспорхнула невидаль, и снова -
Дивись на беличьи следы,
От черной в полыньях воды,
От зазевавшейся беды,
Иди под синим сводом ясным,
Туда где только белый свет,
Где края нет и боли нет,
И даже самый малый след
Оставлен кем-то не напрасно.


Про счастье

Со мной сегодня на мгновенье
Случилось сказочное счастье
И было отнято немедля,
Как и положено всему,
Что происходит так нежданно,
Так незаслуженно прекрасно,
Когда внезапно понимаешь,
Что ты волшебник или бог.
Миг неподдельного триумфа
И запредельного восторга,
И веры в собственные силы,
И в совершенство всех и вся.
Миг, обреченный на конечность,
Вместивший вечность ожиданий
Всего, что просто невозможно,
Но невозможно не желать.
И послевкусие восторга,
И предсказуемость потери,
Немой вопрос - "Что это было?"
И жадность глаз - "Хочу еще!"

Я просто вспомнила о чем-то
В почти безлюдном зимнем парке
И протянула небу руку,
Оно ответило тотчас -
На руку в варежке пушистой
Присела теплая синичка,
Она поверила наверно,
Что я волшебник или бог.
Она смотрела прямо в душу,
Свою легчайшую весомость
Моей руке передавая
И что-то важное еще...
А я - безмозглое созданье,
В моих карманах нет ни крошки,
И так обидно за синичку,
Что чуть не плачу от стыда


Лепестки детства

Не спится. И пахнет хлоркой. В больнице – одна, без мамы,
неделю, а, может, вечность. Лежи и тихонько вой!
Мне страшно, темно и горько. Кто в мире несчастный самый
читатель настенных трещин, укрывшийся с головой?

А утром приходит няня, в руках у нее – о, чудо! –
цветок огневой окраски – он в мире такой один!
В осеннем чудном сиянье явившийся ниоткуда,
нарядный, как принц из сказки, и звать его Георгин.

В глазах у меня смятенье, но нет ни одной догадки,
в глазах у меня десятки, нет – тысячи лепестков!
Сберечь их до воскресенья от этих мальчишек гадких,
от шуток и козней всяких залеченных дураков.

Та крашеная ограда, что выросла между нами,
расступится в день заветный, откроется ей сама.
Сто тыщ лепестковых радуг подарены будут маме,
а мама, увидев это, от счастья сойдет с ума.

И я до сих пор сквозь годы беспомощно протестую,
мечтая о наказанье для тех, кто его нашел -
поставленный няней в воду, разодранный на свистульки,
поштучно омыт слезами тугой лепестковый шелк.

Все! Диво уже не дивно. «Он, мамочка, был, как в сказке,
тут желтый, по краю алый! Да ты б его хоть разок
увидела!» - Гном наивный утешен, спасен, обласкан.
От мамы, как оказалось, был передан жар-цветок…

Не спится. Болею детством. На склеенной кинопленке –
то радужные картины, то рваная тьма опять.
Куда мне из детства деться? Как маму вернуть ребенку,
когда он большой и сильный бессилен её поднять?


Мама

Парик в больничном свете странно рыж,
в платочке ты и горестней и старше.
“Одна душа осталась” – говоришь.
Привычное становится нестрашным.
Пойдем домой! Не здесь и не сейчас
я ужаснусь, как мало ты успела.
Огарок мой, ты все еще свеча –
тем ярче свет живой, чем меньше тела.

“А батюшка сказал, что мне теперь
о теле думать незачем” – вздыхаешь.
Не думай, догорая, просто верь!
Какая кожа блеклая, сухая…
Так мало было праздника для глаз!
Так мало им на самом деле нужно!
Увидеть не во сне, хотя бы раз,
что море наяву ничуть не хуже.

Я до сих пор скрываю, что отца
похоронили… Кто и где, не знаю.
Нет у души ни тела, ни лица,
есть только память вечная земная.
По силам ли ей горняя стезя
под тяжестью такою? Ну послушай –
поедем к морю! Почему нельзя?
Все можно амнистированным душам!

Но я молчу. Когда-нибудь пойму,
какая сила так тебя неволит.
Чем может солнце навредить тому,
что там внутри осталось кроме боли?
Где опыт всех беспомощных врачей,
когда не спишь от ангельского пенья?
Успеть акафист перед сном прочесть.
Я ужаснусь, как мало я успею.

Не раскисать и гнать животный страх.
В огне преодолев материальность
и замкнутость, мы обретем в мирах
немыслимых все то, что потеряли,
за исключеньем проданной любви,
доверия ограбленных и сирых
душ убиенных. Господи, яви
себя хоть ей…чтобы во сне и с миром.


Обольщение дамы, имеющей жизненный опыт...

Обольщение дамы, имеющей жизненный опыт,
не такой хитро-мудрый процесс, если в нем разобраться.
И не стоит спешить, покупая круиз по европам,
здесь не важен размах и вторичен вопрос декораций.

Романтический треп и контрольный прогон комплиментов -
можно смело скормить, разминаясь, любым малолеткам.
Приручение львицы должно проходить незаметно!
НЕЗАМЕТНО, болван! Запиши и возьми на заметку!

Ты, конечно же, сам, что-то зная и где-то умея,
полагаешься на повторение импровизаций.
Если надо, она будет слушать твою ахинею,
но, скорее всего, зазевает на первом абзаце.

Не пытайся разжечь в ней томленье мечтательной плоти,
запустив до кишок ей язык  в заскучавшее ухо.
Тут с одним языком тем вернее ты будешь в пролете,
чем затейливей сам преуспеешь в любовных науках.

Не пиши ей стихов, не цитируй Бодлера и Ницше!
Сделай даме СМЕШНО! Если та от души захохочет,
ну а ты, рассмешив, той же ночью умело приснишься,
то она поутру и тебя, поразмыслив,  захочет.

P.S.

Не забудь, дорогой! Среди дам есть особые цацы -
мало их рассмешить и приснить им себя без пижамы!
Здесь придется не раз, (и не два, и не три) постараться,
потому как они - совершенно отдельные дамы.

Только тонкий знаток и ценитель капризной породы
знает нужный подход (в каждом разе, естественно, разный):
рассмешив, УДИВИ! И она будет долгие годы
удивляться тому, что к тебе до смешного пристрастна!


Се ля морт

Присмотревшись к уже привычному окружению, они внезапно оказались нежно влюблены другу в друга «по молодости - по глупости», и, повинуясь порядку, заведенному тогда в студенческом сообществе, поженились на последнем курсе. Вскоре что-то у них там не сложилось, потом еще раз не склеилось, и семейная жизнь стала самой большой совместной ошибкой, которую Он предпочитал запивать горькой, а Она - забывать в процессе познания достоинств чужих мужей. Каждый винил в своем несчастье другого, и каждый был по-своему прав.

Ей многие говорили, что она умница и красавица, а он был добрым, порядочным и симпатичным малым, но ни у кого из двоих не хватило ума или доброты понять и простить, попытаться что-то всерьез исправить.
Его мама дипломатично молчала и предпочитала не замечать многолетней холодной войны. А ее - тяжко вздыхала, переживала и говорила: «В вашем доме любят только одного кота!»

Спустя долгие мучительные годы обоюдного выживания они все-таки расстались… При разделе совместно нажитого «богатства», Ей досталась их единственная несовершеннолетняя дочь, а Ему – стареющий кот. Тот самый, которого одного только и любили.

Потом Он начал выдавать кота «напрокат». Например, чтобы хоть родной кот составил Ей компанию за новогодним столом. И однажды «подарил» бывшей жене дорогого сердцу кота на очередной день рождения. Насовсем. Новой жене чужой кот был ни к чему.

Коты иногда живут дольше, чем неудачные браки, но меньше, чем несчастливые люди. Любимый кот прожил еще несколько лет и умер. В последний день его жизни они вместе возили его в клинику. Понимая, что происходит непоправимое, отнесли его на берег реки - погреться на солнышке и посидеть на песочке.

Вечером Она осталась вдвоем с котом, у которого вскоре началась агония. Впервые Она так близко видела блуждающие стеклянные зрачки смерти.
Не в силах больше выносить изматывающего ожидания естественного конца, она позвонила в клинику, работавшую допоздна. Сжалилась и приехала милая молодая девушка и сделала все, что следовало сделать, чтобы измученный зверь заснул последним сном.

Безутешная, Она позвонила бывшему мужу и, глотая слезы и слова, сообщила, что кота у них больше нет. Она ехала в машине за город на кладбище домашних животных и старалась не смотреть на картонный гробик, коробку из-под обуви, где завернутый в меховые обрезки ее старой шубы лежал навеки успокоенный свидетель маленькой трагедии их семейной жизни.

Но самое страшное было впереди, когда бывший муж, напившись от горя до потери рассудка, начал звонить, плакать и кричать на нее в трубку: «Вернись! Куда ты его повезла! Отдай мне кота! Неужели ты не можешь понять? Я должен похоронить его на нашем кладбище рядом с папой!»

Она вынуждена была это слушать, что-то пытаться отвечать сквозь рыдания, ведь не могла же Она выключить телефон, оставив Его наедине с этим безумием…


На ходу

Долог путь ледяными песками –
ни души, ни огня, ни следа.
Где-то здесь мы друг друга искали
между Некогда и Никогда.

Осыпается зимняя полночь.
Вот и все… Или это привал?
Остановимся здесь, чтобы вспомнить,
как же звали того, кто пропал.

Был он лучше меня или проще,
был ли в вечной любви искушен?
Он потерян мной или же брошен?
Это твой или мой будет сон?

Миражи нежной жизни кусками…
Мальчик Кай лобызает звезду.
Ищет мальчика девочка Каин.
Все – при деле. Земля – на ходу.


Колыбельная для мамы

Я не врач и не Бог и ничем не умею помочь,
я одна у тебя бесполезная жалкая дочь,
ты моя безнадежно болезная кроткая кровь,
спи, моя берегиня от кризисов и катастроф.
Сколько ты за меня отстояла смиренных молитв!
Спи, незнанье не лечит, но все-таки меньше болит.
Я истошно молчу про компьютерный их приговор,
в каждой клетке моей эти буквы горят до сих пор.
Заключенье сотру, научусь улыбаться без слез,
чтоб тебе поутру хоть немного еще поспалось,
чтобы ангел надежды стоял в изголовье твоем -
мы проснемся, родная… мы завтра еще поживем.


Бабья осень

Женщина с полынными глазами,
беженка – бледна, простоволоса,
шла из лета по тяжелым росам
и несла себя, как наказанье.
Оглянулась, и струились долго
по лицу отпущенные годы,
в город снов и вечной непогоды
шла по тропам путаным и колким.

Падалицу горькую глодала,
куталась в газетные лохмотья,
в норы душ заглядывала молча,
по листу опавшему гадала.
Хворой птицей провожала стаи,
на ветру качала колыбели
мертвых гнезд и черные кудели
жгла, обрывки памяти сметая.

В Иверской обители под вечер
тень креста, не глядя, обходила,
на заре туманному кадилу
открывала тайные увечья.
Не ждала и дней не различала,
не жила и не жалела тела...
То ли на костре она сгорела,
то ли в Волгу бросилась с причала.

С верой ли, с обидой ли на сердце,
как зеницу ока, до кончины
нищенка с глазами цвета тины
берегла рябиновые серьги.

2003г.


Слово о Любви

Согласно статистике в России ежегодно совершается около 55 тысяч самоубийств.Количество самоубийств у нас растет ежегодно примерно на тысячу человек...Среди самоубийц преобладают мужчины... причем пик самоубийств приходится на 40-59 лет...


Мир жаждет свежей крови новостей.
Любимые мои, не уходите!
Так страшно повисают в пустоте
на том конце оборванные нити.

Кому излить неявную вину
за все землетрясения и войны?
Вы сквозь меня пройдете, отшвырнув
священное, бесценное, живое.

Жестокие в последней правоте,
утратившие зрение и память -
беспомощны… А кто поможет тем,
кому нести за вами этот камень?

Вы для себя - начало и конец,
Я альфа и омега для вселенной…
Не всемогущий, немощный отец
вас заклинает, преклонив колена –

мир сыт по горло распрей и резней,
тьма привлекает скрытые резервы.
Поговорите изредка со мной!
Любимые, ну будьте милосердны!


Об ушедшем, не попрощавшись…


Прости его, Господи, он же не знал, что Ты есть,
я как-то ему говорила, но он не поверил.
Он – тоже творенье Твое, обреченное здесь
держаться за воздух, слабея от кровопотери,

дыша через боль и не зная предел высоты,
откуда уже не срываются в мутную бездну.
Он не был подобен Тебе у зловещей черты,
когда високосную жатву задумали бесы.

Прости ему спешку в момент обольщения тьмы.
Он просто Тебя не заметил, такое бывает,
когда ослепляющей болью раздавлены мы,
и кровь разрывает сосуд, потому что живая.

Он не понимал, что не может быть невыносим
не пройденный путь бесконечного долготерпенья.
Прости, что ему не хватило рассудка и сил,
и то, что молю о прощении здесь и теперь я.

Прости, что молю снизойти до того, что нельзя
простить, отмолить, искупить даже лучшим из лучших.
Я все-таки верю, что, вечною карой грозя,
Ты мог бы понять и простить… или просто послушать.

23.08 2008


Да, девушки, мужик-то нынче

Да, девушки, мужик-то нынче сер
и диковат, что несколько пугает.
Бывало раньше выйдешь на пленэр,
вся из себя неброская такая,
но полная портвейна и задора,
и тут же претенденты - вереницей...
стихами понапишут на заборах,
изобразив написанное в лицах.

«Как Вас зовут? А можно к Вам под зонтик?
Хотите, я сорву Вам гладиолус?
Приляжем здесь? Да нет, я сам, позвольте!
У Вас на редкость бархатистый голос».

Душа рвалась из душного предела
то в небеса, то вовсе в подворотню.
И от души так отрывалось тело!
Да разве это мыслимо сегодня?
Когда одна, в продуманном прикиде,
с прической, макияжем, педикюром,
я наблюдаю, за коктейлем сидя,
как далеко не лучшие аллюром
проносятся, прикида не заметив,
и понимаю, что старалась даром…
Повывелись давно на белом свете,
те самые мужские экземпляры.
Порода истощилась и с годами –
все мельче, все лысее и пузатей.
Куда податься элегантной даме,
на двадцать лет помолодевшей за день?


Так и будет

Так и буду с тобой говорить,
речь моя утоляет и лечит,
в ней смешаются все словари
птичьи, травные и человечьи.

В тех словах отголоски дождя,
отдающего горечью хвои,
я ищу их и, не находя,
обретаю звучанье любое.

Будь то сумерки полные тайн
в сердцевинах несорванных вишен,
или желтой листвы маета –
ты, меня узнавая, услышишь…

То ли плач, то ли пение ив,
укрывающих заводь от ветра.
Там заветной воды пригубив,
будешь слушать мой шепот рассветный.

То ли смех, то ли взмахи крыла
перелетных, и этим счастливых.
Слушай памяти колокола
и стрижей над заросшим обрывом.

Так и буду в тебе и нигде,
речь моя убаюкает время.
Мы пойдем по закатной воде
против солнца… уже не старея.


"Не родись красивой стервой..."

Не родись красивой стервой,
а родись счастливой дурой,
и люби того, кто стерпит
не де-факто, а де-юре.

Воли плен не горше воли,
быт списал любви убыток.
У дряхлеющей Ассоли
праздник - новое корыто.

В этом мире тонкостенном
без твоих фантазий тесно,
ты не дура и не стерва,
ты здесь просто неуместна.

Меркнет море в мониторе,
отменяемо курсором.
Не маячь одна у моря
для меня немым укором!


HB

Так ночь дана для просветления
за бесконечно черный день.
Вот-вот собой переболею я
и заживу среди людей.

Спи. Заживая легкой ссадиной,
забудусь раньше, чем пройду.
Красиво поседею за день я
в уже промотанном году.

Преодоленье силы тления.
Глаза все глубже и серей.
Возьмите, дяденька, последнюю
перестоявшую сирень!


Спросонья

«От сна восстав, благодарю…»
из утренней молитвы


От сна восстав, цепляешься за сны,
где плоть и дух - прохвост и побирушка,
опоры не обретшие и ны-
не чающие Бога обнаружить,
спросонья тщатся вспомнить, кто другой
все смотрит сквозь тебя и ходит мимо…
От сна устав, встречаешься с собой
без повода, без галстука, без грима.

Ни хлеб насущный, греющий живот,
ни муки очищения от скверны,
ни множество отпущенных щедрот
двойную жизнь и двоедушье веры
не облегчат. Твой дом чужое жжет.
Мир души сокрушенные созиждут.
О чем же плачешь годы напролет,
предавшая и проданная трижды?


Возвращение на пепелище

1991

Перрон Казанского вокзала,
казалось нам, изнемогал
от слез. Все ниже нависала
в молчанье тягостном колес
грядущей бездны безнадежность.
Не проникал вокзальный гвалт
в ее разверстую безбожность.
Из глаз в бессилии рвалось
все откровение агоний
задушенных в объятье тел,
приговоренных на перроне
к суду прилюдного конца
и к оправданьям обещаний, –
ты н и ч е г о т а к не хотел!
Но в том сценарии прощаний
ты был за Бога и истца.


***
Я знаю то, что чувствует цветок,
когда его на пыльный подоконник
задвинут и уедут в долгий отпуск.
Я чувствую, как медленно уходят
из лепестков живительные соки,
как падают желтеющие листья,
и никнет стебель, некогда упругий…
Что держит корень в брошенной земле?


***
Между твоей и моей страной -
лишь перелет гусиный,
между твоей и моей тоской -
доводы, судьбы, сны.
Между твоей и моей виной -
лишь нелюбви трясина,
между моей и твоей рукой -
пропасть ничьей вины...


***
Ничего не осталось, ни строчки,
мне стихами тогда не писалось.
Море. Яффа. Маслиновой ночи
вековая усталость.

Ни единого снимка на фоне
первозданных святынь иудейских,
только пачка желтеющих хроник -
оправданья бездействий.

Нет порядка в цепочке событий,
где смешалось все необратимо.
Помню несколько фраз на иврите,
самых необходимых.

Въелся в мозг до ломоты височной
и в беспамятство ветра и неба
запах сытости улиц восточных,
чужеродного хлеба.

Зов реальных библейских ландшафтов.
Чьей рукою ведомая шла я?
Вечной жизнью любви искушал ты,
вечный Ирушалаим.

Все чужое осталось на месте,
цель пути понимаю сегодня -
освященный серебряный крестик
в Храме Гроба Господня.


***
Не на твоей, на моей земле
реки впадают в детство.
Это не мой, это твой зарок –
список запретных тем.
Не на твоем, на моем столе –
время священнодействий.
Годы уходят с вязаньем строк,
чтоб не уйти ни с чем.


***
Фабула со слезой.
Голос и взгляд на память –
тысячи лет тому
шагу за горизонт.

Страшен ли шквал письму
голубя-оригами?
Дерево перед грозой
мозгом спинным пойму.
Взвешенными толчками
выстучи, сердце, тьму.
Высвети бирюзой
черную кровь реки,
заново нареки
именем музыкальным
мемориальный камень
пережитой тоски!
“quique amavit cras amet” *
Спичечной жизни пламя.
Сколько теней за нами?
Прочерк, обрыв строки,
прочее – за полями.

Разбереди огонь
необъяснимым жестом!
Властвуй, владей и шествуй
по пятачку в ладони
жалкого несовершенства
беглой любви в вагоне.

Выстрою дом ветрам
из золотушных веток,
выучу песни рыб
всех затонувших стран.
Правила без игры
в первоисточник света.
Праведный ветхозаветный
пережидаю страх.
Где-то земля горит.
Смейся, пей, говори,
только не это…
________________________
* (лат) тот, кто уже отлюбил, завтра познает любовь


***
От лунных волн – беспамятства прилив:
у вас уже или еще не вечер?
О главном недо/переговорив,
договоримся о случайной встрече
в каком-нибудь незанятом году
в одном из безымянных захолустий,
где игры слов по-прежнему в ходу,
а смех припоминается без грусти.
Там на обед проспавших будят птиц
и теплых пчел несут на цветоложе.
Там лечат дурь, пропавший аппетит
и солнца застарелую невсхожесть.
Там не грешно слегка присочинить,
что можно быть счастливей и добрее,
пока в костре из вырванных страниц,
давным-давно упущенное время
не догорит… И мы, договорив,
наговоримся… о путях обратных.
Сколь предсказуем, столь неповторим
самообман, оплакавший утрату.

Не будет так, как было (бы) уже…
Ведь если бы кому-то было нужно,
чтоб на седьмом небесном этаже
зажегся свет, когда закончен ужин…
чтоб хоть один летучий светлячок
преобразил беззвездное земное…
Гори-гори… и говори еще…
хоть ни о чем… хотя бы не со мною…


2007

Мал и жалок был временный дом,
но бывало ли где-то светлее?
Мы жалеем о времени том.
Время нас, между тем, не жалеет.

Дорогая материя лет
подвергается стирке, в которой
сохранился лишь радужный цвет,
но утрачен рисунок узора.

Я сносила уже до прорех
все, с чем можно носиться годами.
Как живу без тебя? Лучше всех –
не нуждаюсь и не голодаю.

Не пытаюсь тебе объяснить,
что теперь от тебя не зависит
та живая сверхпрочная нить
из обрывков неначатых писем.

Не дано разорвать потому,
что судьба – это дань, а не данность.
Я тебя никогда не пойму.
Я с тобой ни за что не расстанусь.


Про высокие отношения

Как-то вечером барыня киска
возлежала на бархатной травке.
Кот помойный возник из-под лавки,
предложил кожуру от сосиски.

Передернулась киска и, гордо
поведя белоснежною шейкой,
грациозно взошла на скамейку.
Кот присел с озадаченной мордой.

Посмотрел он на профиль роскошный
белокурой усатой красотки
и решил, что кусочек селедки
вмиг поможет исправить оплошность.

«Эй, помойка, давай сознавайся,
где вчерашний селедочный хвостик?
Мы идем с ним немедленно в гости!..
Разрешите представиться? Вася!»

Киска глаз лишь один приоткрыла
и брезгливо хвостом постучала,
та морзянка хвоста означала:
«Вы мне с Вашей селедкой постылы!»

Бравый кот отступать малодушно
не привык. Почесал он за ухом,
встал, зевнул и откланялся сухо:
«Здесь становится жарко и скучно»

Сам же сгинул в потемках подпольных,
где спроворил живого мышонка,
весь вспотел от усердия гонки,
но вернулся собою довольный.

И добычу по-рыцарски бросил
к белым, царственно скрещенным лапкам.
Киска встала, поежилась зябко,
и наморщила розовый носик –

«У меня аллергия на мышек,
отпустите безмозглую нечисть!
Вижу я, что заняться Вам нечем…

Где у вас тут гуляют по крышам?!»


КошЬмар

Шла нога, за ней другая.
Сколько? – Сразу не поймешь.
Вдруг на ногу набегает
растопыренная кошь.

Ноги хором завизжали,
кошь взвилась до потолка,
всхлипнул чай в своем бокале,
вышел стол из столбняка.

Приземлилась кошь со свистом
на подставленный диван.
Голосисто и когтисто
заявила «Здрасьте вам!»

Пес, дремавший на диване,
воздержаться здесь не смог.
И соседи в знак вниманья
застучали в потолок.

Тут пошли брыкаться ноги.
Кошь, летящая на псе,
что-то пела по дороге.
И пришли соседи все.

Криком сдули пыль на рамах
покосившихся картин.
А один (ленивый самый)
просто вызвал «ноль-один».

Дело было, кстати, ночью.
Было страшно. А смешно –
только редким шерсти клочьям,
вылетающим в окно.


Век Любви

3

На заре она таится и ждет,
на заре она в пыльце и в росе,
и над нею весь в цветах небосвод,
а под нею вся земля – карусель.
То присядет, то на цыпочках вверх
тянет шейку. Мир пускается в пляс.
Перед нею - мотыльков круговерть,
Бог целует здесь ее в первый раз.

2

А к полудню - нет ее горячей,
на лопатках солонеет роса,
там пленяется рекою ручей,
и змеится по теченью коса,
на русалочье взмывая бедро,
день в зените, край обещан земной,
y виска ее – лебяжье перо,
выбрать бога ей угодно самой.

1

Незаметно и не так как всегда
воцаряется над нею закат,
загораются земля и вода,
и нельзя ей ни вперед, ни назад.
На закате ей, пока он горяч,
стать бы прежней чаровницей ручья,
но земля под ней уносится вскачь,
поднимая черный гвалт воронья.

.

Боль становится важней бытия.
Путь во тьме - здесь нужен свет, а не врач.
Бог ей скажет: «Пожалей и поплачь –
к черту тело! Без него ты есть Я!»



Перечитывая заново


Жила-была (от печки до ворот)
несушка Ряба - с нею хлебосольно
жилось и деду (с бабой). От щедрот
перепадало курице довольно.
Но вот на Пасху Ряба вдруг снесла
одно яйцо подвыпившему деду.
Там золото на нём или зола
налипли - мы не ведаем про это,
но жизнь для деда стала не мила,
когда яйцо, снесенное случайно,
шальная мышь добила - (во дела!)
и без десерта, между прочим, к чаю
осталась баба. С этих самых пор
курей в дому приличном не держали.
Дед выбрил репу (извергам в укор)
и сделал вид, что с бабой не знаком,
та вскоре укатила с Колобком,
а мышь геройски пала на пожаре.

Мышь оправдали, курица – не птица,
(ну, баба, ясно, - дура и овца),
дед чешет репу, тужится и тщится.
Ущербная двусмысленность конца,
плюс сказки о вторичности яйца,
просроченная репа в перспективе –
смешалось все в семейном коллективе.
Но Ряба, как ни странно, всё жива.
(А баба, хоть и дура, но права).


Девочка и снег

небо лихом отболело
нежным ликом просветлело
и рассыпалось на искры
стало небо
близко-близко

белый-белый
быстрый-быстрый
беглый след сапожек белых
вечер белый и пушистый
за окошком копошился
ты спешила
я старела

белый-белый
чистый-чистый
самый первый и пушистый
снег, который ты жалела
не упал и не ушибся

белый – белый
частый-частый
чистый свет смешного счастья
осчастливив, улетела
ночью белой
белой-белой

возвращайся
возвращайся…


Покаяние

Ты помнишь только смерть, невольница-душа,
загубленная до рождения на свет,
из ужаса во тьму бесцельный путь верша,
кровавый за собой зализывая след.

Нигде тебя не ждут, и звать тебя никак,
не утихает дрожь, и некому унять…
Взывающая боль, взрывающая мрак
беспамятства и зла - исчадие меня.

Кому теперь важна страстей моих труха?
Поруганная жизнь, растерзанный бутон,
безгрешное дитя смертельного греха,
бепомощный изгой за гранью всех времен…

Утешит ли тебя безбожный мой расчет
на то, что ты никто - невидим и незряч?
А тело отболит и снова заживет,
отплачет за двоих слезливый твой палач.

Дарованной любви оборванный росток,
Божественного дня померкнувший рассвет…
Что вспомнишь обо мне, когда наступит срок?
При жизни отмолить успею… или нет?

____________________________________

"Сегодня вопрос о том, что эмбрион есть отдельное человеческое существо со всеми своими
особыми личными характеристиками, не является уже вопросом веры."


Американский врач, акушер-гинеколог Бернард Натансон


Первое Причастие

От решения до разрешения –
беспросветна трехдневная ночь.
Разрушение… Это уже не я,
никому я не мать и не дочь…
И не нынешняя, и не бывшая,
я не боль, не любовь, не жена.
Уязвляющей жаждою выжжена
сердцевина нечистого сна.
Я не выдержу... Поддержи меня!
Ты призвал, Ты бы мог мне помочь.
Возведи меня, недвижимую,
проведи через гиблую ночь!
Веселящийся пепел Везувия
пожирает меня изнутри.
Вижу я на пороге безумия
шевелящийся кокон зари.
Это мне выстилается до крыльца
белотканый пречистый ковер…
Вот живая вода потекла с лица,
и с лица оживает собор.
Обнимаешь, снимаешь последнее,
что могло бы меня очернить…
Тише снега Твое повеление,
тоньше сна путеводная нить.

Облегченья не жду. Осознание,
мертвый сон, пробуждение в боль…
Осязанья себя между снами нет,
мне Твоя не по силам Любовь.
Не поверишь, повеешь прохладою,
отворяя мне тайную дверь.
Все, что надо, и все, что не надо мне,
вижу я через годы потерь…

Прост и дивен тот миг озарения,
тих, как солнечный день в ноябре,
как блуждание между деревьями,
как попытка нежней и добрей
улыбнуться кому-то, увериться
в том, что мир безобиден и свят,
что и люди, и птицы, и звери все
обо мне и Тебе говорят.

Это снежное хрупкое светлое
завтра вытопчут и предадут.
Перед всеми Твоими заветами
я сама – наказанье и суд.


Сумерки любви

Я не знаю, что такое память,
я не помню из тебя ни слова.
Бабья осень – бабочка намокла
в ледяной кладбищенской росе.

Я была, а, может, и сбывалась
никому не ясным предсказаньем.
Я спала, а, может, только снилась
тем, кто жил со мною без меня.

Я могла, но так и не успела
приручить отпущенного лиса,
он такой чудной и лопоухий,
он, должно быть, все еще ничей.

Разошлись круги и стали небом,
улеглась последняя песчинка.
Оглянись – меня ты не увидишь,
не поймешь – откуда позвала.

Я не пела ни в церковном хоре,
ни в текучих отраженных кронах,
я не пахла медом и полынью,
не писала судеб на стихи.

Я с тобой молчала о далеком,
говорила тише, чем дышала,
я шептала перышком по шелку
и не знала языка людей.

Я была тебе неверным светом
в окнах недостроенного дома –
слабым и недолгим утешеньем
сумеречных бражников любви.

Кто искал руки моей над бездной,
тот нашел ключи от вольной воли.
Ты меня запомнил бы счастливой,
если б знал, куда тебе лететь.

2002/2007


etiam transeat

Мрачен мудрый и блажен идиот.
Умозрительная блажь, как ни странно,
не проходит… но «и это пройдет» -
жаль, ни первым, ни вторым я не стану.

Воскресенье… воскресай и живи,
с нарочито озабоченным видом.
Время лечит от счастливой любви
точно так же, что довольно обидно.

Время лепит из золы и песка
вечных идолов просроченных истин.
Научившийся легко отпускать,
несвободен сам и небескорыстен.

Кроток верящий, но короток путь,
отказавшийся от слов – не бесчестен.
И однажды где-нибудь кто-нибудь
скажет «мучайтесь – ну вот вы и вместе!»


"Кошка смотрит в окно..."

Кошка смотрит в окно.
На душе ближе к марту светает.
Жаль, состарился год
и ушел, не дождавшись зимы.

Кошка смотрит кино,
ей в новинку, пока молодая,
фильм "Летят воробьи".
Новый день проступает из тьмы...

Приступаем ли мы
к исполнению замысла света,
или просто без сил
опускаемся ниже нуля -
кошки смотрят в окно,
воробьи усмехаются с веток.

Ночью снег приходил...
чистым радостям благоволя.


Формула счастья

Не думай о будущем, стоит ли думать о том,
к чему мы так долго, мучительно долго ведем,
заочный (поскольку закончен давно) разговор,
не думай о том, чего нет у меня до сих пор.
Ты думай о том, что могло бы не быть никогда,
но все-таки было, и нам отворялась вода
божественной сутью, где вечному сплаву времен
ничто не мешало, и небо текло под уклон,
ведь мир накренился в момент зарождения дня,
в который уже никогда не допустят меня.
А если допустят, то кто бы теперь отпустил?
Имеющий право лишен и свободы и сил.

Умеющий плавать в высокой небесной воде,
лежит лебеденок-урод головой в лебеде.
Не смеющий плакать, он верен лишь только себе,
не думай о нем, о его негеройской судьбе.
Он мал и ершист и поэтому жалко смешон,
и он заслужил, чтоб его посадили в мешок,
кормили, следили … ни пуха ему, ни пера -
горчащую небыль оценит знаток фуа гра.

Не думать о будущем, думать о выборе блюд,
о том, что себя я не так уж и мало люблю.
Уйти или выйти? Остаться мне или отстать?
В отсутствие выхода формула счастья проста -
не думать о выходе и не решать ничего.
Что будет, то будет… а скоро опять Рождество.


про диетическое ВОС питание

Каждый зверь запасается в зиму
ценным мехом и складками жира.
Все, что будет зимою носимо,
покупаю отныне на вырост.
Наконец-то, выходят из моды
костяные мобильные куклы –
там, где выпукло все от природы,
не должно быть приплюснуто впукло.
Торжествуй, Ренессанса эпоха!
Мы всем миром восстанем в защиту
красоты... и подумаем плохо
о пропавших в борьбе с целлюлитом.

С этой мыслью войду в супермаркет,
с ней же, хоть и не скоро, но выйду.
Да... без меха и жира не жарко
зимовать тут с гуляющим видом.
Нагуляв, угрожающе зверский
аппетит, отобедаю дважды
и прошествую важно и веско
до дивана смиряться с пропажей
утонченности тела субтильной.
Жизнь должна быть насыщенной все же –
не набитый битком холодильник
не способствует глянцу на коже.

Вот, глядишь, и пропала усталость,
с ней – и голод, который не тетка.
Мне б сейчас смехотворную малость –
полкартошечки с целой селедкой…
ну… а там пирожок и котлету,
стопку водочки по-молодецки.
Приналечь ли слегка на диету,
или к ужину переодеться?


Репетиция ноября

ласковый реквием ты заиграл
заездил до звона в ушах
на всех ее органах чувств
заигрался словами
amen
пик запиленных нот - смертоносно звенит на пределе дрожа
заноза-смычок застревающий между
телефонными позвонками
но голос твой тих и по-прежнему нежен
и голос твой влажен
(да это важно)
разверзаются хлипкие тверди - ария смерти - вступают аорта и бронхи
на лопнувших струнах играют
сбивчиво но красиво
вот пронзительный проигрыш
дама виснет на проводе
ей немного червиво - она уже в курсе всей партитуры
для такой впечатлительной дуры
повторение ноты нон-стоп
нота-бене
ты играешь на самом чувствительном слухе
и пьешь ее слезы на собственной тризне
безусловно ты признан
капризный гений
всех ее болевых воплощений
даже если глаза эти жестки и сухи
в оркестровую яму по клавишам ночи
ей спускаться вслепую
тебе - аллилуйя
и безумное соло молитв об отсрочке
в исполнении жертвы
на поклон выжимаем тряпичное сердце
бравурное скерцо
(смерть сквозь слезы безумно хохочет)

2002(?)


Я встретил женщину...

Я встретил женщину, прекрасней -
ни до, ни после не случалось,
и стало ясно - если я с ней …
заговорю, она сначала
возможно, будет не согласна,
возможно, даже встанет в позу
«столь недоступной, сколь прекрасной»…
но сдастся рано или поздно.
Но недоступной и прекрасной,
и ни на что негодной дамой -
она была и не согласна,
и не умела, скажем прямо.

Я удивлен был так приятно,
что влип, как муха в сладкий пудинг.
Пусть буду понятым превратно,
но я решил - и будь, что будет!
Не без волнения поставив
на беспризорной жизни точку,
любви медовыми устами
я выпил жизнь как пива бочку.

И, видно, выпил не напрасно -
пленен, напоен и покоен,
лелеем, холим ежечасно,
я плыл кисельною рекою
к сусальной старости на дне
любовной лодки вместе с ней,
с кем век не размыкал я руки…
И, наконец, в один из дней
мы вместе умерли

со скуки


Вот и сказки ...

Никому не жена, не невеста,
лишь одна из заложниц-должниц,
ты сумела решить наконец-то -
с кем не спать, не делить и не жить.

Ты сумела, успела, уела
ворожейку-воровку судьбу.
Что ж неймется тебе то и дело,
не живется в хрустальном гробу?

Столько лет… и ни с кем, да и не с кем.
Смысла нет притворяться живой.
Никому не жена, не невеста,
Жди, осталось всего ничего.

Притворяйся хотя бы особой
благородной, являя собой
примиренье телесной хворобы
с бесполезной душевной борьбой.

Настояв на своем, порешила,
с кем не жить и не маяться впредь.
Не реви, даже мне не по силам
выбирать, с кем тебе умереть.


Будь я - не я...

Унылая пора!
Глаза бы не глядели!
Поэты косяками
курлычут об утратах.
Уютная нора -
единственно в постели.
Носили бы мешками
сюда мою зарплату.

Дрожащего кота
не возбуждают деньги.
Разлегся на подушке,
стянул все одеяла.
Какая красота!
Октябрь и понедельник!
Будь я бездельник Пушкин -
стишков бы наваяла.


Бабье

Сентябрь и солнце! День субботний.
Пора!!! А что у нас на завтрак?
Орел степной? Нет, не сегодня -
вдруг ты придешь совсем внезапно.
Проснусь красавицей, на встречу
явлюсь, как минимум, звездою.
На грудь - печаль, загар - на плечи.
Накинуть шаль или не стоит?
Вот кто-то с горочки… да мимо.
Похоже, шел ко мне с приветом,
греховной жаждою томимый.
Наверно, в школе был поэтом.
В крови горит…огней так много…
Чудесный день и тесно в теле!
Но не угодно стало Богу.
И я печальная - при деле.
Не все ожившее былое,
но то, что светит в перспективе,
предстало болью головною
или навязчивым мотивом.
Все уже было с кем-то где-то.
Ведь жизнь кончается... И что же?
Сдам два билета в бабье лето.
Я не спешу. Еще, быть может…


Ореховый спас

А.


Послушай, ты только послушай -

как сумерки насторожились...

Обобранный сломлен орешник,

и страшно стрекочут секунды...



Но приоткрывают зарницы,

и полузадушенный хмелем

целует в предсердие август.

И яблоко сходит на землю…

Послушай…

29.08


Вот и все...

Вот и речь повернула назад,
вот и тьма среди белого дня.
То ли я проглядела закат,
то ли жизнь расхотела меня.

Обживает огонь береста,
ночь повесилась на волоске.
Вот и все… остальное оставь
акваграфии волн на песке.

Там повсюду следы про меня,
но никто не читает давно.
Это жадное время огня
и не отнято, и не дано.

Ни сберечь, ни отречься… Бери –
все, что есть у меня, не мое.
Капля лета и небо внутри,
Вот и все… остальное – вранье.


После...

Тьма расступается едва,
дорогу застилает алым.
Земля по-прежнему жива
и так податлива металлу.

Ночь машинально проследит
остекленевшими зрачками,
как в пустоту больной груди
очередной заложат камень.

Там слепнут ангелы, кружа,
где звездные зияют язвы.
З д е с ь никого не удержать
Тому, кто грешен и привязан.

Дождь в кружку нищему плюет,
Мир обезбожен в одночасье.
Блажен беспамятный и тот,
кто одинок и безучастен.


Так уж вышло…

«И я должник…» А.Тарковский

Апрельской грязью не отмоешь эти руки.
Всем оступившимся - пожизненный расстрел.
Какие боли? Вы болеете от скуки!
Готовьтесь к худшему - я все предусмотрел.

Предусмотрел, пересмотрел, переосмыслил.
С непонимающим иудиным лицом
Вы преуспели лишь в одной из Ваших миссий -
по непризнанию Ответчика Истцом.


Сон в зимнюю ночь

А сон все никак не снился...
Ворочался в изголовье
тот вечно-зеленый камень,
который всегда при мне.
Бродили чужие мысли,
болело чужое сердце,
и было темно и странно
не спать по причине сна.
Ведь он, наконец, приснился -
полет на воздушном змее...
вдвоем, так легко и просто,
как плавать в живой воде.

Мы - выше всего, что мелко,
мы легче всего, что жалко,
мы плещемся в море солнца,
и страшно смотреть назад.

Душа наполнялась ветром,
игра наполнялась смыслом,
а кто-то чужой за кадром
уже заготовил мысль:
взлетевший со мной - безумен,
он знает, что мы погибнем,
он просто отпустит ветер
и скажет: смотри ТУДА!

А там все настолько мелко,
что мне ничего не видно,
а там никому не жалко,
что нас, наконец-то, нет.
.....................

И сон передумал сниться...
Зима началась сначала.
На улице минус тридцать.
Встаю. Наливаю чаю.
Все к лучшему, как говорится...
Ведь небо не замечает,
как в нем замерзает птица...


Разбор полетов

Уму полет не по карману,
Траве дрова - не ко двору.
Бушуют волны по стакану,
Крепчает слово на ветру.

Шельмует бес, играя с нами,
И пик червей - кресту не в масть.
Чем больше мы друг друга знаем,
тем меньше склонны понимать.

Поп у собаки - на второе.
Мой кот мешку не по нутру.
Все, что по глупости не скрою,
Подам как честную игру.

Продам кота, куплю свободу
И пару ношеных острот.
От замусоленной колоды
Душа срывается в полет.

Души напрасные порывы
И птичьих прав не предъявляй!
Везет утопленнику с рыбой,
А мне с пометом журавля.

Стакан. Свеча. Синичья тушка.
Впредь будем ближе и добрей.
Смерть наступила от бездушья.
Цель обесценилась в игре.


Жил человек с человеком

жил человек с человеком,
времени не замечая,
век, а может быть, меньше.
был он порою счастлив,
а иногда – не очень…
все же «не очень» - реже…
Ну а когда «не очень»
он принимался думать
и задавать вопросы –

сколько ударов сердца
выдержит этот вечер?
и у кого ночует
счастье, когда «не очень»?
или зачем кому-то
снятся чужие сны?

он говорил о вечном
непониманье сердца,
вновь расставлял по полкам
мелочи прошлой жизни
и разбивал копилку
планов на новый век…
дал человек человеку
время понять и вспомнить.

стрелки догнали полночь,
сердце устало думать
и перестало биться.


Картина маслом и вареньем

Запала на варенье муха
и в вожделенной жиже тонет.
Какая сладостная мука!
Какие радостные стоны!

Ведь не позарилась на крошки,
и на обертку от конфеты!
Какой осадок нехороший!
Какая бляха муха эта!

Слон слопал муху и варенье,
Слон поступил неблагородно.
Другая муха гордо реет –
И мне не сладко…но свободно!


Вой


болит внутри
как будто кто-то предал
или обидел до смерти ребенка
лгуну не ври
не верь любовным бредням
и рви, пока болит не там, где тонко

чужая боль
не ждет твоих истерик
возьми хоть раз чужое бескорыстно
твоя любовь –
открытие америк
а не возня у отчего корыта

твоей весны
уже не наверстаю
пей молоко со вкусом новой крови
сползаю в сны
и шерстью обрастаю
от лунных бельм никто меня не скроет

дрожу во сне
по ребрам кто-то ходит
уже вошел… о господи, за что так?
вгрызаюсь в снег
детеныш - на охоте
мой запах – тлен, мой след уже затоптан

дышу едва
в последнем из убежищ
не тает лед под сучьими слезами
но я лишь тварь
родившая себе же
и божество, и страх, и наказанье


На краю

У края неба и земли, у края света
Любовь всесильна, незакатна и чиста.
Как тихо листья отрекаются от веток…
Спасет ли осень неземная красота?

Лишь это время золотое неподдельно,
и можно всласть погоревать о черном дне.
Меж новым снегом и шуршащею постелью
припомни все, что ты не знаешь обо мне.

Зачем тебе мое дыхание второе,
карманный желудь и ручная стрекоза,
когда ты сам предусмотрительно закроешь
счастливой осени безумные глаза?


Вступление

Признала сонная вода,
и обняла, и укачала...
Какое небо без следа!
Какое пылкое начало!
Звучанье новой глубины
в щемящей музыке ухода -
как в ней беспомощно нежны
любви последние аккорды!
А упорхнувшая листва
и безучастна и ранима,
какие мысли и слова
нисходят и проходят мимо...
Какая вычурная тишь!
Как безупречно безголосье!
Я выжидаю.
Ты молчишь.
Вступает Осень...


Конец игры

змеевидные злые рыбины
и безглазые и бескостные
по подлобным кочуют рытвинам
и ночуют на склочном острове
эти жадные гидры-гадины
мечут исподволь в речи сточные
ледовитые виноградины
все в уродливых червоточинах
тают градины непроросшие
прорастают лишь те что вовремя
чтобы дремлющим на горошинах
своевременно снились вороны
левокрылые клюворылые
верхогляди и некродамусы
чтобы зря не молчали рыбами
об отсутствии срока давности
вот он вор (он) на слове пойманный
не циничен и не загадочен
нас не поняли но запомнили
здесь кончаются игры в сказочки
и снимают кресты наспинные
надевают кресты нательные
несмываемо море винное
без могильного земледелия


Сезонное обострение

А.

1.

Рябит река от желтых оспин,
и лето утлое уносит,
оно не более чем память
о вечно мерзнущей душе.
Так через нас проходит осень…
Лети, душа моя, не бойся,
Ты упадешь, не просыпаясь,
Как прежде падала уже…

2.

Копыта, засуха, колеса…
Что выстрадало наше поле?
Лишь пару скрещенных колосьев…
Колени в колкое жнивьё…
Пока ты спал, случилась осень –
сезон охоты и неволи…
Не бойся, милый мой, не бойся!
Люби или убей ее.


Колыбельная для К***

(Из цикла "Дочки-матери")

***

Усни, моя ласточка, все заживет через год,
а может быть раньше… Никто никуда не уйдет.
Не плачь, моя капелька, это уходит гроза.
Любить не умевший, Он не научился бросать.
Не бойся терять, прошлогодней воды не вернуть,
а страшная ночь - это просто кино про войну.
Да, больно, конечно, но мы пополам эту боль
поделим… А хочешь твою половину с собой
легко унесу, закопаю в дремучем лесу,
пусть вырастет дерево, небо держа на весу –
зеленые молнии вместо зеленых ветвей…
Все будет по-моему, верь, моя веточка! Пей
волшебный настой успокоенных ливнями трав!
Былинка моя, беззащитно открыта ветрам…
Укрою тебя, от земных непогод утаив,
я буду землей согревающей корни твои.
Ты будешь моим береженым забывчивым сном,
моей отраженной недоговоренной весной.
Проснешься ли чистым смешливым живым ручейком,
я буду твоим незаметным почти бережком,
проснешься ли тучкой насупленной предгрозовой,
ты – скрытое солнце, я – лобик нахмуренный твой.
Спи, поздняя пташечка – раннее утро мое,
не тикает сердце, и рвет тишину воронье.
Ты будешь любимою. Жди, никого не виня.
Храни тебя Господи… Если не будет меня,
сквозь сны, через жизни и смерти расслышать сумей
последнее слово последней молитвы моей.


Когда-нибудь...

От лунных волн – беспамятства прилив:
у вас уже или еще не вечер?
О главном недо/переговорив,
договоримся о случайной встрече
в каком-нибудь незанятом году
в одном из безымянных захолустий,
где игры слов по-прежнему в ходу,
а смех припоминается без грусти.
Там на обед проспавших будят птиц
и теплых пчел несут на цветоложе.
Там лечат дурь, пропавший аппетит
и солнца застарелую невсхожесть.
Там не грешно слегка присочинить,
что можно быть счастливей и добрее,
пока в костре из вырванных страниц,
давным-давно упущенное время
не догорит… И мы, договорив,
наговоримся… о путях обратных.
Сколь предсказуем, столь неповторим
самообман, оплакавший утрату.

Не будет так, как было (бы) уже…
Но если бы кому-то было нужно,
чтоб на седьмом небесном этаже
зажегся свет, когда закончен ужин…
чтоб хоть один летучий светлячок
преобразил беззвездное земное…
Гори-гори… и говори еще…
хоть ни о чем… хотя бы не со мною…


В угоду или вопреки...

В угоду или вопреки
стихи и сны заменят память,
а легкий обморок руки
под незнакомыми губами
забудет тот, кто никогда
не забывает все запомнить.
Пой, журавлиная вода,
мой день не прожит, но заполнен.

Черемуховый холодок,
в душе не чище, но свежее.
Дам поклевать свою ладонь
слепой гадалке-ворожее.
Уйду высокою водой
за полуправдой отражений.
Я буду вечно молодой.
Ты будешь венчанным уже…


Год новый, день восьмой.

Если в окнах никто не зажжет тебе света,
если ночью не страшно на улице жить,
если снег зависает над прописью лжи,
если, выжив зимой, и долюбишь до лета…

значит снова какой-нибудь праздник нагрянет,
смех и музыка, звон, фейерверк, толчея,
рождество одиночества в мире вранья,
гроб, похожий на дом, и немного - на пряник.


Попытка диалога

О чем теперь мучительно выстраивать
холодный новогодний диалог?
Кто мог бы исключить вранье из правила?
Кто мог бы все, но ничего не смог?
Дороже ли гармония с гарантией?
Присутствие важнее или дух,
когда плюешь отчаянно старательно
на все двенадцать звонких оплеух?
И чем страшна, как бритва, безопасная
привычка очевидное скрывать?

Стол не накрыт.
Разобрана кровать.
Учиться поздно открывать шампанское.


Черно-Белое ОНО

*черное*

Так подведут и скажут: это край –
давай-ка вой, цепляйся и грызи,
загнись и сгинь, барахтаясь в грязи.
Тут не украсть – страшнее, чем украсть.

Душе темно от черного огня,
растут орлы у вдовых голубиц.
Не воскрешай убитого меня,
коль не убить – страшнее, чем убить.


*белое*

Средь белых стен – ни крыши, ни угла.
Мой ртутный живчик спрыгнул со стола.
Вот ангелы по краешку земли
черемуху кому-то понесли.
В ночь со стены та девушка сошла,
ее нашли и мелом обвели,
и посадили в землю, как цветок.
Она взошла и встала у окна
с той стороны, где лунный завиток
белее льна.
Весна вошла и вышла, как игла.
К обеду белых ягод принесут.
У девушки той – срочные дела:
толочь стекло – солить больничный суп,
до блеска протирать колокола
за тех, кого и Бог уже не спас.
В последний час последнего числа
я Вас любил, не думая о Вас.
До снега эвтаназия цвела
у самых глаз…

*ОНО*

Не бойся постареть со мной.
Вдвоем – не страшно, а смешно.
Мы будем рядышком лежать,
как пара пыльных медвежат.
В берлоге теплой и глубокой
живется сладко-лежебоко.
Нам будет тихо и темно,
мы просто выключим кино,
а белый свет включать не будем,
и мы не будем жить, как люди –
так, как у них заведено:
куда ни глянь –
везде ОНО.


Мы были такими живыми...

To whom it may concern…

Мы были такими живыми,
кидаясь за жизнью в бега,
а счастье хватали за вымя
и только потом за рога.

Души приукрасив порывы
дешевым игристым вином,
мы были преступно игривы
в подъездах с любовным огнем.

Мы – времени материальность
и века спортивная злость,
но в тесных потемках терялись,
и верили в то, что нашлось.

И счетчик включался тот самый:
смотри, пролетишь-прогоришь!
А собственный сказочный Замуж
манил, как киношный Париж.

От обременительных страхов
мы предохранялись тогда,
как производители браков
без средств производства стыда.

Кто вытянул жребий иудин,
кто – право упиться бедой.
Простите. Он больше не будет
немилым, а я – молодой.


Про корову

А.С.

Хочешь я расскажу тебе страшную сказку?
Жили-были на свете морские коровы
в самом Тихом из всех мировых океанов.
Они грустно жевали морскую капусту
в мелководье вблизи островов Командорских
в ожиданье великих научных открытий.
Но однажды ученый по имени Стеллер
рассказал про корову бессовестным людям.

Миллионами лет по подводным угодьям
кочевали смешные морские коровы,
собирались стадами, любили друг друга,
и рождали таких же медлительных толстых
простодушных и нежных беспомощных деток,
чтобы хищные люди убили и съели
все наличное их на Земле поголовье
лет за тридцать, и, кажется, даже быстрее.
Но коровы не знали, что надо бояться,
а когда испугались, то их уже ели,
потому что у них было вкусное мясо,
потому что кусаться они не умели,
и не помнили им причиняемой боли…

Это выдумки. Ясно, что так не бывает.
Насмерть только в кино иногда убивают.
Стеллер, будучи сказкой такой огорченным,
сразу стал пастухом и ушел из ученых.
В аквапарке пасет он спасенное стадо.
Вот и сказки конец. Спи, и плакать не надо.


Наука выживания

Стихотворение, пришедшее на ум по дороге на горячо любимую работу, вызванное полетом в лужу за минуту до пробуждения




Пахать за жрачку – это скотство,
а шеф мой болен руководством.

Борясь со сном и бодуном,
две мысли ходят ходуном
в моей болванке черепной
и в целом сводятся к одной:
1.Вчера неплохо посидели :)
2.Сегодня вроде понедельник :(

Объединяем обе-две
в отдельной штатной голове
и наблюдение итожим:
Жить в понедельник надо ЛЁЖА!


Нетелефонный разговор

А чем тебе не нравится погода?
Два раза в день тепло поговорили.
Ты знаешь все про степень несвободы,
и телефон надежнее, чем крылья.

В который раз сбывается не лучший
прогноз о том, что жизнь не бесконечна.
Но слышен свет. Открой глаза и слушай!
Нисходит снег, а им прикрыться нечем…

Они живут без будущего в прошлом,
их белый свет на волоске от мрака.
Свой снежный хлеб им небожитель крошит,
чтобы они не умерли от страха.

Дубовый лист, каштановый, кленовый,
перелистни и жить уже не бойся.
Проводим год, давно уже не новый,
и нас с тобой забудет эта осень.

Теряем жизнь и радуемся крохам.
Жди первый снег и помни о последнем.
Когда-нибудь вернемся к старым кронам,
но никогда уже не повзрослеем.

И будет день ненастен и обыден,
ты выйдешь в снег, который я пытаюсь
не растопить, пока почти невидим.
Ты видишь свет, которым я питаюсь?

Ты видишь след синичьих лапок свежий?
не думай о последствиях хотя бы,
когда с тобой так холоден и снежен
в глубинке прозябающий октябрь.


Я сама по себе

Век не равен судьбе,
вот и вся незадача.
Я сама по себе
ничего в ней не значу.

Можно кем-нибудь стать,
если б вышло хоть что-то.
Можно в реку с моста
или в море работы.

Незадача проста,
а утопленник выплыл.
Поздно кем-нибудь стать,
лучше с кем-нибудь выпить.

Но гуляю не там
и не так чтобы праздно.
По пятам – нищета,
не грешно, но заразно.

Тот, кто мог бы подать,
ничего мне не должен.
Мне бы девичью стать
или хватку бульдожью.

Мне бы прежнюю прыть
и дорогу без кочек,
мне бы яму не рыть,
а оттачивать почерк

и писать для зимы
високосные речи.
Дайте снега взаймы!
Наследите навстречу!

При неспешной ходьбе
никуда не заносит.
Я сама по себе,
я сама себе осень.


Кара-Даг

Живые глыбы и мертвые города…
Господа,
снимите обувь перед полетом,
когда оскалится Кара-Даг,
разобран по камушкам в тысячах фото –
и с моря, и в профиль - на юго- восток,
он снят поминутно,
в палитре заката
искусно уложен в столбики строк
и сплюснут в удобных проспектах и картах,
ущербно двумерен в окне монитора
и недостоверен…
Лишь воздух, который
доступен за столько-то: от и до,
и тот окрыляющий вмиг холодок,
и спуски, и взлеты почти без труда,
и алчная в пасти вулканьей вода,
и вверенный ей «незалежний» пятак,
и даже по-прежнему русскоязычный
(великая сила и слабость привычки!)
пресыщенный дивом морским капитан,
корыстно причастный к ваянию тайн,
гармонии хаоса, гимну руин…
Оставшийся с речью один на один
ушелец отсюда торжественно нем
и чужд нетерпенью пришельца извне,
но тот и другой
на мятежные сны
базальтовой рвущейся к морю волны
обречены…
Черны и безмолвны жилища ветров,
черна мезозоя остывшая кровь,
и темен загадочный тюркский словарь,
полжизни - за будущий миг торжества -
к престолу Творца поднимается тварь…

Полмира - за взгляд,
присягни высоте
былинкой, кузнечиком, каменным львом...
О чем говорят или пишут потом?
Приходят слова, безнадежно не те…
Безгласная осень, приникшая лбом
к стеклу, и компьютерный фотоальбом…
Вернись и смотри,
отвернись и сотри,
но тянет и теплится где-то внутри
все то, что навеки потеряно тут,
и то, что, наверно, другие найдут,
придут и напишут… не то и не так
про дар невозвратный
и мой Кара-Даг.


http://boxmail.biz/constructor/img/144056.jpg


Письмо по случаю любви

Т.Б.

…ведь опять ничего не ответишь
и все чаще в ответах молчишь,
как устала при уличном свете
ты кормить сердцеядных волчиц,

как стираешь с души позолоту
после бала и слушаешь вой –
выпускать или нет на охоту?
оставаться ли чудом живой?

как все ходишь за смертью да ищешь
сон пропащий… сходила бы в храм!
но пищат, подыхая без пищи
стихотвари по душным углам.

ты бледнее своей сигареты,
и рассеянней дыма над ней,
мы дотянем, дотлеем до лета,
и не спорь, мне отсюда видней.

если будешь с огнем осторожна,
нам должок это лето вернет
за безденежье и бездорожье,
за вранье виртуальных тенет.

но боюсь, что за год межсезонья
ты могла и пропасть, и сгореть,
я лишь вяло пытаюсь спросонья
непроглядное нечто прозреть.

ты, всплакнув о былой пасторали
и о волчьих законах москвы,
сгинешь белою костью игральной
в черной пасти ищейки-молвы.

я гадаю, а ты пропадаешь…
отмахнешься : «отстань, не дави!»
все же… лучше б держалась подальше
ты от въедливой сучьей любви.

14.02.04


я плюс Я

(Из цикла "Дочки-матери")

К.

!
это ты и я
на стене вдвоем
ты моя семья
я казенный дом
для твоих свобод
и побед

!!
я плюс Я
и вот
меня нет

!!!
здесь оставишь ты и отца и мать
горевую муть из беды хлебать
горький хлеб ломать
рассыпая соль
вымогать тепло
пожиная зло-
вещий сон
часов
на стене
где нет
ни вчерашних ссор
ни "пойми-прости"
только мрак в упор
только смерть в пути

!!!!
это нервный тик
у земных минут
это певчих птиц
под подушкой мнут
это черный взгляд
из чужих глубин
преступленье для
искупленья вин

!!!!!
это дочь греха
это мать
поднимись рука
не поднять

!!!!!!
говори-твори
и не ведай что
от моей зари
отлучен восток
у моей двери
не входи постой
забивай слова
забывай
спи плакун-трава
баю-бай

!!!!!!!
ты права во всем
предо мной
болен мир враньем
и войной
мир увечен
и ждет конца
я ответчик
за нет отца
в час хулы любой
в день суда
я хранитель твой
от стыда

!!!!!!!!
волчья ягодка кровь ничья
ты же загодя мне судья
вы не звери вы дети лжи
правоты слепой
одолжи

.........
не впервой
толпой
распинать любя
слушай сердце
вой
про себя


дЛИСь


Длись везенье позднее
сердца вестник
лис весенний к осени
лапки свесил

медленные мысли
мед и масло
золотинка лисья
в волосах погасла

нас с тобой связала
солнечная спица
в роскошь сеновала
мягко провалиться…

чья-то тень сновала
близко-близко
разве это мало?
волосинка лисья –

сладкое заклятье
надвое делиться
слышишь – осень гладит
ласкового лиса


Бессердечная дура

Бессердечная дура никого не любила,
ничего не умела, но имела при этом
гордый вид Шуры-муры, колесо от кобылы
и свободное тело для женатых эстетов.

Бессердечную дуру пожалейте! Подайте
ей ума или сердца, можно - пару советов.
Зацените фигуру, заведите подальше,
помогите раздеться, одержите победу.

Разрешите одеться, проводите до двери,
впрочем, это излишне, вопреки этикету.
Намекните ей, дескать, вы готовы к потерям,
раз уж так оно вышло, но не нынешним летом.

Посмотрите печально, надавите на жалость
и смахните случайно нечто вроде ресницы.
Здесь минута молчанья – та великая малость,
что послужит началом новой чистой страницы…

или стихотворенья, где вошедшая в образ,
злая дура под утро станет наверняка
на короткое время уморительно доброй,
и достаточно мудрой для игры в дурака.



Решено

И всякое стихотворенье,
лишь убивающее время
в иные праздничные будни,
и никому не верный спутник,
глядящий преданно, но мимо,
и губ капризных пантомима,
и распаляемая прихоть,
и руки, ищущие выход,
но потерявшие опору,
и тема тьмы, накрывшей город,
лишь обозначившая цену…
И не сходящая со сцены
для милых маленьких комедий,
бездарная в любовном бреде –
слепая ревность-самоедка,
и любопытная соседка,
неугомонная в безделье,
и два бокала у постели,
и телефон на всякий случай,
и голос столь благополучный…
с улыбкой брошенная трубка,
привычки вечная порука
в порочном мире, слишком тесном,
и… продолжать не интересно.

Пей охлажденное вино –
все пережевано давно
и решено.


Пора подумать о

Опять суббота в гости к пятнице
пришла на выжатый лимон.
Пришла пора подумать задницей
о том, куда бы выйти вон.

За все разборки с переборами –
теперь уборка, цепь да пост.
А божья помощь, ох, не скорая,
и не хватает в небе звезд

всем нищим духом. С попрошайками –
давно наскучила возня.
Уход за райскими лужайками
вполне по силам для меня.

Пришла суббота, наследила лишь.
Ушла, размазав по листу
свои осадки крокодиловы,
мою не сбытую мечту.

Под музычку истошнотворную
на пересоленной волне
приходят сирые да хворые
стишки судачить обо мне.

Перегорят глазные лампочки,
с подушкой слипнется душа.
Куда летят ночные тапочки,
у края света мельтеша?


Сотворившему свет

~~~~~~~~~~~~~~~

Синекрылых стрекоз,
длинноногих кувшинок,
осиянных рекой
и рекой одержимых,
заколдованных нас
в мимолетье покоя
невесомого сна
и небесного зноя,
в мире, что двуедин
и в единстве несметен,
не буди, не введи
в искушенье бессмертьем.

~~~~~~~~~~~~~~~~~


***К***

В цикл "Дочки-матери"

http://poezia.ru/article.php?sid=2842


Ксении Ткаченко


Выпускаю свою невеселую птицу.
Выпускница моя, ты должна веселиться,
ты должна соответствовать, хочешь - не хочешь,
восклицательным вракам о сказочной ночи.
Осуждать-осушать эти слезы не лезьте!
Мы пойдем и убьем парикмахера вместе,
мы отмоем красу от вонючего лака,
волосок к волоску, и не стоило плакать.
Три часа потеряла, мы плюнем на деньги,
мы пленительный образ сегодня наденем
вызывающе юной скучающей дамы.
Ты не веришь, но будешь, конечно же, самой…
Ты не видишь, но ты и нежнее и тоньше.
Я тебе не нужна, погоди, ну постой же,
дай в тени постоять твоего нетерпенья,
вот и сказки конец – понимаю теперь я.
Ты летишь в эту ночь, я бреду через силу
в запустенье гнезда. Вот и все. Отпустила.

Отторженье земли – ни опоры, ни края.
Ты одна у меня, а была бы вторая…
(не родись никогда и красивой не станешь)
Не отбить мне тебя от назойливой стаи.
Гостья – имя твое, ты моя чужестранка,
разлученная кровь, средоточие страха.
Скучен жизни итог с бесполезной моралью.
Ты одна у меня. Я в тебе умираю.

26.06.04


Время - жить красиво

Время – жить красиво! Лето – вымя года.
Это краник с пивом над лежачей мордой.
И душа и тело в надлежащей форме –
лето всех раздело и снабдило кормом.

От и до заката кто мычит, кто свищет,
пухнет мир брюхатый явно не от пищи.
Все куда-то прутся, всюду что-то зреет,
дешевеют фрукты, дорожает время.

Безбилетный отпрыск, поезд слишком скорый,
лето – это отпуск с припуском под гору.
Отпуск – это просто бремя провожденья,
это знак вопроса после «время – деньги».

Летом нам прописан всенародный праздник.
Я сижу и кисну для разнообразья.
Там соленья солят, там варенье варят.
Лето – это воля для непарной твари.


Шла по шелковому пути...

***

Шла по шелковому пути
ночью сотканных паутин,
по созвездиям безымянным
тайных родинок. В пальцах мяла
и крошила, как сухоцветы,
слишком слабые сигареты –
слишком мало она могла…

Взаперти ни к чему запреты,
в день без времени, без числа
открывался ей лаз секретный…
Жгла земля первородством зла,
и, земли не касаясь, шла
по мостам и небесным рекам.
Слишком много ушло тепла.
Слишком кратко и слишком редко,
но от края до края шла…

Опираясь на край стола,
шелестело над нею лето
о безумии клятв и клеток,
и о том, как без слез и крика
здесь удавлены в книжных склепах
распростертые маргаритки…
Беглый дождик сбивался с ритма,
голова наливалась гулом,
и сутулилась спинка стула.
Ей казалось, она заснула…

А на кончик карандаша
села бабочка, не дыша.


О так-тик-е

Ночной прибой отложенных часов
отменит все одним ударом
«Поздно!»
Упрямые указки изогнутся,
смешаются просроченные цифры,
а стрелочник пойдет их собирать
и складывать в уме по всем карманам.
«Тик» - вечность в бесконечности заклинит,
«Так» - накренится кровля мирозданья,
и в пустоту польется чье-то время,
но кто-то ушлый быстренько подставит
пустой дырявый денежный мешок.


Вернуть сполна и получить сполна...

Вернуть сполна и получить сполна,
планетам дать любимых имена,
не верить в жизнь, что якобы одна,
ждать у окна, не глядя за окно,
подлить огня в осеннее вино,
не захмелеть, не оживиться, но
плевать на все и грезить целый день,
продлить июль по щучьему велень-
ю-лить ручьем, улитку не догнать,
и, коль весна другому отдана,
в душе найти раскидистую лень,
кормиться с фолиантовых полей,
свой дикий мед цедить из сора слов
и почивать… до первых пятаков
на веки


Rosa gelida

Далека, одинока, горда –
все извивы твои изо льда.
Слюдяные струят лепестки
ледяные флюиды тоски.
Леденящее соло пустыни,
не для солнца, для голой латыни –
nuda veritas, nudum jus,
за печатями за семью.
Недотрога, презревшая торг,
замороженной жизни итог
и дичающей не-до-любви,
дань ее непреложному «рви».
Заживает мучительно срез,
твой садовник практически трезв,
точит ножницы метаморфоз.
Спи, заложница таянья грез,
злому преданная божеству,
я тебя никогда не сорву.
От приятия на волоске,
я чужая в твоем далеке
или непоправимо другая,
колдовства твоего избегаю,
но, твои обретая черты,
я не та, не такая, как ты,
я не таю, не таю, не та…
Я, наверно, с другого куста,
я не ровня тебе – ледяной,
я наследница крови иной.
Роль моя изначально проста –
я случайная гостья «не та»
в том теплом обделенном саду,
где взошла ты себе на беду,
как любви невозможность живая,
где верна лепестковому льду
боли бабочка огневая.




Совершенно летние

Открой окно, зови – никто не отзовется,
здесь даже людям не живется по-людски.
Когда же мы с тобой сменили наши весны
на одержимую упертость в потолки?
Не мудрено – нас так давно не отпускали
туда, где ходится по небу босиком,
где воздух режут аппетитными кусками
и запивают тут же птичьим молоком.
Мы так давно не отдыхали друг от друга
у притяжения небесного в плену.
Послушай, как заговоренная пичуга
полощет в горлышке живую тишину.
Мы так давно не вспоминали о начале,
мы так устали от законченности слов.
Цена высокого согласия молчанья –
на всепрощенье укороченное зло.
Забудь себя - запоминай, смотри на небо,
завидуй тварям окрыленным и живи.
Не задохнуться бы, не выдохнуться мне бы
до приземления в обыденность любви...

Последний выход из себя, не слишком скорый
ответ на колкости хвоинок. Ты пойми –
мы так давно не возвращались в летний город
не совершенными, но летними детьми.

09/05/04


Хроники

Давно отпылала меж нами война,
в которой победа была не нужна,
в которой, не помню кому и за что
отрезали… может, рукав от пальто,
а, может быть, что-то намного важней,
мы были без памяти тысячу дней.
Вступая в сражение один на один,
смакуя детали батальных картин,
мы рыли окопы в постели врага,
нам каждая мелочь была дорога,
которую можно припомнить в пылу,
нам было противно противиться злу.
Мы с тыла хватали быка за рога,
над нами до слез потешалась Урга.
Нас сонными брали во вражье кольцо,
мы с нежностью смерти смотрели в лицо,
и не было нежности в мире больней.
Мы в мыло загнали крылатых коней,
мы радужных сотни спалили мостов,
мы брали друг друга измором раз сто,
и нас наградили за это крестом
из жирного дегтя на нашем мирке,
и вот на могильном торчу бугорке –
как памятник-маятник вечных обид,
н и ч т о н е з а б ы т о, никто не убит.


Для преподавателей совокупительной теории телосложения

(дидактический материал)

Соотнесем затраты с результатами
на временнОм отрезке «раз-два-три».
Сообразуясь с Вашими задатками,
проблему мы рассмотрим изнутри.

Исходное примите положение –
мужчина, положитесь на меня!
Сложенье тел не есть ума лишение,
иначе – это скотская возня.

Дышите ровно! – Глубже и уверенней!
Глаза открыты, рот полуоткрыт!
Приступим к исполнению намерений
с разминки предварительной игры.

Не увлекайтесь нижними отделами,
ласкайте шею строго с головы,
не отделяйте частного от целого
при отправленьи функций половых.

Стоп! Согласуя средства контрацепции,
овладевайте грудью со спины.
Здесь приняты различные концепции,
вы с ними ознакомиться должны.

Предусмотрев бургундское на тумбочке,
(а, впрочем, водка – тоже хороша),
прижмитесь крепче, реплику продумайте,
здесь следует вдохнуть и не-ды-шать!

И не дышать! Приводим в исполнение
фантазию - смотри рисунок два.
Работаем локтями и коленями!
Употребляем вовремя слова.

Позвольте, это ниже всякой критики!
Рассмотрим бегло мимику лица –
Вы на пороге личного открытия,
а на лице – Помпея в час конца.

Хотя урок прошел, похоже, мимо, я
не исключаю в будущем прогресс.
В осадке – жалость труднорастворимая
и быстрорастворимый интерес.

Боюсь, и мне придется раствориться.
Да что же вы орете как в лесу?!
Я душ приму…А вы минут на тридцать
замрите в этой позе на весу,

производя задумчивые фрикции
пытливым пальцем в собственном носу.


Душевная драма в трех частях

1.

А на душе опять погано,
ушли из дома тараканы,
моль съела шубу на лету
и подбирается к коту.
Облезлый кот не ест, не спит,
а сексуальный аппетит
реализует, гад, ора-льно,
за что побит нефигурально
и в ванной заперт до утра.
В бюджете черная дыра,
а в холодильнике при этом –
дыра совсем иного цвета.
Запросы нынешних детей,
чем безотказней, тем крутей.
Прикинь, они еще хамят,
карманных денег окромя.
В семье не полной, не худой –
раздоры не разлить водой.
Себе при встрече не мила,
сметаю ужин со стола –
вот раньше были зеркала!
И что особенно свербит –
кто не работает, тот спит!
Проспавшись, между прочим, жрут!
И не белковую икру!
И мажут там не как-нибудь –
на силиконовую круть!
А тут не знаешь чем прикрыть
свою естественную прыть!
И все одно, блин, к одному –
На кухне от ужасных мук
в чужой кулак зажатых мух
живьем повесился паук.

2.

Весь месяц на душе погано,
вчера вернулись тараканы,
кот нализался нафталина
и вылетел в окно, скотина,
моль дожевала мой парик,
теперь, что ястреб твой, парит
и ищет, где б еще пожрать,
детей, наверно, надо драть,
хотя, потом себе дороже,
да и пенять при них на рожу
грешно и как-то неэтично,
к тому же непедагогично
ловить и мучить бедных мух,
пойду-ка паука сниму
и надаю ему по шее,
и на душе похорошеет…

3.

Мои года, как тараканы,
мои глаза, как два тумана,
ведь в каждом – ровно полстакана.
Какая ж баба без изъяна?
Душа поет, живот урчит.
Вот муха лапками сучит,
моль выплюнула половик,
кот износил… последний клык
и к воздержанию привык,
ребенок комнату подмел –
у тараканов шведский стол.
Прекрасно зеркало в пыли
и я со шваброю вдали.
Ни лицемерия, ни блядства –
сплошное равенство и братство
освобожденных мужиков.
Зато есть время для стихов –
мои года – мое злорадство.
А жизнь не так уж коротка,
и я под мухою пока,
поцеловать что ль паука?




ПЛЕН

Татьяне Литвиновой

Знаки таинства дотлели – звездный отдых колеса.
Здесь, на стыке параллелей, стой и слушай голоса
скрипок ангельских. Алеет пламя горнее в глазах,
обвила твои колени светозарная лоза.

Окольцованы запястья, вверх змеится по плечам,
и пленяет пядь за пядью, леденя и горяча.
Вешний свет земного застит вавилонская печать –
златоустое всевластье, венценосная печаль,

заползает в душу прежде, чем под сердцем заболит,
захлестнула лоб и держит мертвой хваткою петли,
рвет крылатые одежды и мирское время длит,
ты добыча ей и стержень, соль небесная земли.



Воскресение

*
первому лучу
вру и верую
дай позолочу
шубку вербную
ты мое навек
день-и-ночество
новый сон навей
напророчествуй
беглую сирень
в белых крестиках
освяти-согрей
пятиперстием
молнии ночной
ты успение
малости земной
приснопение
небо – вот оно
снов стирание
утренний звонок
пташка ранняя
шепотом поет
ты – весеннее
Светлое мое
Воскресение


***

Отче всех сынов –
твой Закон суров
дорог твой Покой
кровь за Кров – рекой
во Cпасение

Отворивший свет
Пастырь всех невест
претвори Завет
в ласточкину весть
плоть весеннюю
смилуйся пойми –
страшно быть детьми
и благослови
изгнанной любви
вознесение


НИЧТО ЗЕМНОЕ

:::
Арктур вернется в лоно небосвода,
попробуй жизнь во сне останови
и призови непрожитые годы
к молчанью обретенной несвободы
в бессилии желанной нелюбви.

:::
Ты волен выждать избранную старость,
из камня выжать пару вечных строк,
а кто-то впрок распорядится Даром
и в темноте закрытого футляра
нащупает струну или курок.

:::
Тянись до солнца, выворотив корни,
смотри на свет с поверженных вершин.
Ничто земное небо не накормит.
Гроза не помнит первые аккорды,
сломав невольно веточную жизнь.

:::
Продай любви подснежник, как петрушку,
разбогатей, купи весну в раю,
там не смолкает райская кукушка,
там каждый плод надушен и надкушен
и приклонен к медовому ручью.

:::
Присвоив вечность личностным заветом –
кто, где и как посмертно размещен,
ты, не греша, помыкайся по свету,
твоя душа очистится при этом
от слез чужих и собственных имен.

:::
Арктур вернулся, прочее излишне.
Ты не услышишь тока по корням,
ты даже хруста ветки не услышишь…
Ничто земное не пребудет выше
того, что воскрешаем, хороня.


Шарфик

в кои-то веки подкрасить-припудрить,
необъективно себе улыбнуться –
шарф и пальто с вопиющим разрезом,
капля парфюма (следи за осанкой)
легкой походкой подвыпившей павы
(черт бы побрал каблуки и разрезы)
марш на работу, как будто на праздник
(только пешком - никаких послаблений)
ветер играет украденным шарфом
(надо зайти на минутку на почту)
девушка - милый почтовый работник
медленно-медлено-медленно ходит
то ли за смертью моей, то ли просто
ей у окошка торчать надоело,
ей надоело, и мне надоело
марку держать

шарф перекручен, лицо перекошено
девушка-душка вернулась к окошечку,
мышка почтовая хлопает глазками,
лобик нахмурила, все-таки вспомнила
то, что меня уже, кажется, видела
(нет, показалось)

время, кураж и лицо потерявшая,
я узнаю, что с печатной продукцией
на Украину послать непечатную
нет никакой (чтоб вы сдохли) возможности
порознь пожалуйте, вместе же - накося
выкуси и непечатно задумайся
(вот она где начинается, родина!)
шарф и лицо приводя в соответствие,
после скандала с почтовым начальником
выйду на солнышко, жизнь продолжается,
вот молодой человек улыбается,
(мне улыбается, батюшки, надо же!)
значит, не зря это утро потеряно,
значит не зря каблуки и походочка,
пудра, помада и шарфик кокетливый…
глазки блестят у мужчинки приветливо,
что-то он мне говорит и смущается,
и улыбается так по-весеннему…
- что вы сказали?
- простите, пожалуйста,
нет ли у вас хоть немножечко мелочи?
шарфик, снедаемый бледною немочью,
густо краснеет…


Фигня какая-то

Найди свое место в последнем ряду
и смело достань из кармана
вспотевшую фигу, иначе – придут,
обыщут и сами что надо найдут,
еще обзовут фигоманом!
Доказывай после детектору лжи,
что кто-то ее невзначай подложил,
что трудное детство без мамы,
что видел фигуру такую в кино
"Борцы за свободу фигвама",
но ты с фигодержцами не за одно,
тебе и до двух сосчитать мудрено.
"Какие такие три пальца?!
Вы, женщина в белом, не пяльтесь!
Помилуйте, где тут растление душ
посредством простых комбинаций?!
Не может примерный отец, он же муж,
позорить достоинство нации.
И фига моя не имеет в виду
быть камнем за пазухой с целью!
Да пальцы случайно сплелись на ходу,
ну просто погреться хотели!
Ну что вы! При чем здесь конкретный намек
на некую ненормативность?
Я просто забыл и обратно не смог
ее разложить! Это впредь мне урок!
Я опыт извлечь позитивный
готов из событий текущего дня.
Да это, товарищи, просто фигня!
И я здесь стою для оваций.
Когда бы такое я знал про меня,
то фигли я стал бы скрываться?!"


си-ничья песнь

поедет и развеется,
пригреют, разумеется.
пригреется? - не верится,
ну разве - порезвится.
вчерашним вешним вечером
вернется опрометчиво,
иди, увековечивай
посеянное, жница.
воспой иносказательно
нахлынувшее за день, но –
что ноты «до» касательно -
ты вечная должница.
об этом ты помалкивай,
платочком вслед помахивай
и бодренько по-мартовски
по чистенькой странице
похаживай, покруживай
от ужина до ужина…
тебе ли нужен суженый,
вчерашняя блудница?

считай да подытоживай,
что там тебе положено
в постельке отутюженной,
безбожно небезмужняя
домашняя синица.


Весенняя вакханалия

Итак, была весна по всем приметам,

Но было ей уже не до меня.

Жизнь удалялась, удаваясь где-то,

Я следом шла, неловко семеня.


И шла весна худеющим блондинкам,
а мне к лицу был прошлогодний снег,

напомнив прохудившимся ботинком,
что бабы вечно тают по весне.

 

Эфир душили штампы и мимозы,

Поэты размножались по сети.

Я избегала цирка и колхоза,

и вдруг сегодня, Господи прости!

 

Без стука, без бутылки и букета,
без должного задора и огня,
без травки и без ласточки с приветом,
пришла весна и трахнула меня.


Проходящая мимо

Не барский дом на берегу высоком,
пять этажей простого бытия,
из забытья, из триединства окон
глядит душа жилая, не моя.

Я там жила, благословляя старость
деревьев, стен и музык - на века
не снятой, вопреки всему, осталась
моя мемориальная тоска.

Я мимо шла не званой, не гонимой,
не узнанною узницей границ
дозволенного проходящим мимо…
Кто там живет - пусть Бог его хранит.


Зимняя колыбельная

Не берегла бы срезанную косу,

а вдела бы в иголку золотую

пшеничный волос и опять зашила

залатанную память, а пока

ты засыпаешь, мой усталый голос

иную память тихо наколдует,

где в мир теней магнолий и самшита

тебя влечет прозрачная рука.

 

Я - соль любви, кристаллик на ладони,

семь капель света на плече сильфиды.

Усни, волна, листая сонник ветра,

Ступая в след от девичьей ступни!

Пускай живой омоются водою

Больные сны и давние обиды.

Плодами зла измученные ветви

я отведу. Не ведая, усни!

 

Ты будешь длить неведенье и верить,

и мы проснемся в юности у моря,

там изнемог уже нагретый камень,

такой удобный камень для двоих.

Его слегка покачивает берег,

и приукра… окрашивают зори,

а он плывет, оглаженный веками,

из моря в сны февральские твои.

 

Здесь Тайна тайн – несбывчивое пламя,

росинкой млечной землю опоив,

обожествит ночное небо… и

меня твоими вышепчет губами.

 

 




/Без названия/

*****

Сни/взойдет ли такая звезда,
чтобы с разных земных полусфер
вышли Двое, не зная куда,
бессознательно глядя поверх
небоскребов, дворцов, пирамид,
падких башен, меняющих крен,
отвоеванных храмовых плит,
показательно плачущих стен,
минаретов, надкушенных лун,
колоколен своих и чужих,
и, презрев придорожный валун
с указателем шанса на жизнь,
с двух сторон подошли бы к черте,
к месту встречи Ушедших Навек.
Эти Двое, давно уж не те –
Он, утративший свой оберег,
и Она, утомленная сном,
нареченная именем рек,
обреченно сошлись бы в одном
окончательном пункте потерь,
там, где дым возвращается в дом,
где вино согревается льдом,
и висит паучок в пустоте…

Там скрывается ласковый зверь
от неласковых взглядов и рук,
несудьба обрывается вдруг,
и сама открывается дверь –

только раз

только здесь и теперь…

я пишу

ты читай и не верь


***Присни мне меня новым летом***

Присни мне меня новым летом
в брожении меда под кожей,
присни мне меня, но моложе,
продуманно полуодетой,

бездумно жующей травинку,
безумно живущей, безвинно,

в кипящем вокруг молоке
присни мне меня налегке.

Плесни мне кипучего ливня,
грозой полосни мне по горлу,
присни меня гибкой, не гордой,
покорной былинкой, наивной,

нетвердо уверенной в худшем,
присни меня вешней, нескучной.

Плесни мне горячего в кровь -
подбрось в мои проруби дров.


не прощенное - не весеннее

если солнце светит в спину, можно вызволить слезинку,
можно вызнобить и слово человечьим языком.

утекла бы змейкой синей, подколодной невидимкой,
а не жалась повиликой и не жалила зрачком.

все едино – нелюдимка, белый папоротник зимний,
льдинка белого вина –

не любила бы чужого, лапкой высохшей еловой,
не разбила бы окна –

непокоем снов бедовых, непокорством слов пудовых,
не прошедшим и неновым непрощением больна.

нелюдимка – проходимка… проще выпросить слезинку –
в заоконной колкой стыни на еловой лапке иней
заалеет дотемна.


ЗЕРКАЛЬНОЕ

«Я зеркало твое...»
Ю.Листвицкая


Ты - зеркало моих несметных глаз,
высоких мыслей и дурных деяний,
всевидящее около-стоянье
в игре воображаемых прикрас
вечерних машинальных раздеваний.
Ты зеркало полночного окна,
мой дом с тобой уже не односпален,
какие б холода ни наступали –
сакральный свет, зеркальная стена
в чертоге одинокой беспечали.
Свет-зеркальце, в котором я всегда
румянее, милее и моложе,
ты – утешенье отраженной ложью,
земная сладкоустая вода.
Как мы близки с тобой и непохожи!
Ты - зеркало изломов наживных,
сомненье, искривленное до тайны,
из рамы выпадаешь не случайно,
с прощением удвоенной вины.


Не узнаю себя в нем иногда, но
под старость я меняться перестану.
А если п е р е с т а н е ш ь т ы меня
мной удивлять, от времени храня,
мне без тебя останется одно...
Разбитая, я сяду перед сном,
от зеркала слепого отвернувшись,
к той женщине навеки охладев,
и напишу о зеркале ином,
целительном для золушек-дурнушек
и злобствующих снежных королев.


Несудьба не без иронии

Новый год. Старый кот. Телефон.
Непочатый предпраздничный стол.
Одинокая женщина в тон,
натощак проглотившая кол.

Новый дом. Нервный год. Первый гость
не спешит. Он, наверное, спит.
На лице у кота – перекос
от проглоченных молча обид.

Не спешит, значит – с вечера сыт.
Значит можно спокойно умять
тот красивый кусок колбасы,
некрасивых кусков окромя.

Новый год. Новый дом гол и пуст,
только стол, телефон и кровать.
А прохвост не придет, ну и пусть!
Но ему на кусок – наплевать!

Наплевать? Ну уж нет, ну уж мяу!
Пропадать нам теперь за него?
Целый день мы на кухне стоймя!
Кстати, двое не ждут одного.

Обещал? Может, хвост прищемил?
С новым ща… ням-ням нам каково?
Да, вчера был до ужаса мил…
Примяучит твое божество!

Бьют часы, отбивая охоту наливать и загадывать что-то.

Никого не хотелось винить в том, что случилось под утро с котом.



заТВОРниЧЕСТВО

Из ресниц новогоднего сна
будет заново сотворена
сожалений легчайшая кисть.
Как причудливо сложен эскиз,
как простейшая точка сложна!
Вспомни, что означает она.
Застекольному миру чужда,
ты копируешь технику льда –
замороженных лет письмена,
чистый вымысел в раме окна.
Из бессмысленной вязи морфем,
из беспамятства жизненных схем
проступает уже не страшна
беглым росчерком вознесена
белой башни глухая стена
между этим безумьем и тем
бесноватым их небытием.
Вот и все, для чего ты одна.

Пусть рука занесенная над,
тихой музыкой напоена –
легкий жест непосильной любви –
восковой стебелек оживит,
и чирикнет вспорхнувшая спичка,
а себе на уме все привычней...

Никогда не умела любить вслух
и подолгу противиться злу.

Неживая вода
не течет никуда,
твой удел - акваграфия льда.



/То ли осень нещадно полощет.../

То ли осень нещадно полощет,
то ли божье ненастно надбровье –
нет лица в изголовье порою,
и живется на ощупь.
А слеза возвращается ночью
в горевые рассветные очи
цвета влажного травостоя.
Если за суесловьем – пустое,
только строчки сплошных кровоточий,
слово исподволь точит,
даже будучи вырвано с корнем.

Снова изморозь – по травостою,
снова кислое с горьким.
Объясни ей, чего она хочет,
разожги ей закат на востоке,
разожми ей зажатые скорби
удивленьем нездешнему солнцу.
Где-то там безутешные сосны
мироточат к сочельнику. Скоро…

Золотого молчания прочерк –
небожители в белых сорочках
тишине нерешительно вторят:
эта жизнь на бессмертье короче
лжи любовных историй.





Мне нечем удивить зевающих потомков


Мне нечем удивить зевающих потомков,
охочих до девиц, возвышенных и тонких.

Восставшие из ванн к позерству в одеялах –
кого бы мне воззвать к высоким идеалам?

Их лирой не пронять, ну разве что – глаголом,
который у меня покуда – в горле колом.

Воспряну и воздам, воспламеняя воду,
но вложено в уста то слово из народа.

И вновь я по сети изгнанником скитаюсь,
пытаясь возвестить, что осень – золотая,

что племя молодых до боли не знакомо
со всем, что от балды пером моим влекомо.

Взойти бы да воспеть (и воспарить попутно),
по праздникам – успех, предчувствие – по будням.

И можно даже без букетоприношенья,
посланникам небес противно мельтешенье.

Весь век в глухой дыре читать бы да писать бы,
плюя под сень дерев из собственной усадьбы.

 



Не работать бы!

Не работать бы на дядю,
а работать над собою,
над взаимопониманьем!
Только нужен навык жить –
хмуро под ноги не глядя,
глядя в небо голубое
через дырочку в тумане,
как карманные ежи.

Начинать бы день стихами,
не чинить бы в зиму сани,
учинить бы в зиму лето,
огорчаться не уметь
за зверье в трамвайном хаме.
Лучше ежиком в кармане,
глупым ежиком в кармане
есть счастливые билеты
и от счастья не умнеть.


На смерть иллюзии

Когда любимая игрушка
упала в грязь и умерла,
всплакнула девочка-старушка:
"Какая дура я была!"

Похоронила без затей...
В душе облюбовала угол,
где в абсолютной темноте
играла в умерших детей
и не любила больше кукол.


Не читай

Пролистни неугодное время,
продожди златоустую пору,
протумань приснопамятный берег,
прорябиненный снимок прожги,

но, казня проникающим зреньем,
не читай обо мне на заборах,
не считай мои синие перья
и по крыше чужие шаги.


Невозможный романс

Янтарны рысьи очи осени,
а Вы съедобны так заманчиво
с такими глазками и хвостиком,
с припрыжкой солнечного зайчика.

Вы так сиятельно улыбчивы,
Вы одиноки так обманчиво,
и не лицо у Вас, а личико
ужасно опытного мальчика.

Вы так прекрасны в этой маечке,
Вы так подвижны беззастенчиво,
Вам все простительно, как мальчику,
меня обнявшему, как женщину.

Мне непростительно, как женщине,
но мне, как женщине, естественно –
забыть о климаксе и печени
и обрести былую девственность.

Так невозможны Ваши вольности,
Что мне, возможно, и простительно
не отказать Вам в удовольствии
при обоюдном попустительстве.

Вы так серьезны, так запальчивы,
Вы так смешно несвоевременны,
до Вас едва коснешься пальчиком
и сразу – по уши беременна.

Вы неумеренно заласканы,
и, не уверена заранее,
я буду сниться Вам с опаскою
на безопасном расстоянии.


Ghost-я

Заходи, не юли, не прячься,
я тебя по шагам узнала
и по белым глазам незрячим.
Хочешь крови чуток - стоячей?
Пригубила бы для начала!

По живому рви – там, где узко!
Скоро память в окне забрезжит.
Если б я вспоминала реже,
то пришлась бы тебе по вкусу –
не кислей и не горше прежних.

Злые доли всегда не равны.
Не хватило на гроб копеек.
В душу какает ржа из крана.
Я тебя не ждала так рано,
мне казалось, я все успею.

Сила духа – в порожнем теле.
Заходи, там еще осталось.
А неубранные постели
одинаково жгут в безделье
одинокую bлядь и старость.


И NИ NИ NИ NИ NИ N

3.

Что с тобой?
– Ничего… Не бойся!
«Ничего» – это так, не страшно,
просто взгляд в паутинный воздух.
Ничего у меня не спрашивай.

Это будет игра в прятки –
будто кто-то из нас выжил,
а другой навсегда вышел
и оттуда следит украдкой.
Если будем смотреть прямо,
то сойдемся в одной точке,
где, по-своему, были правы,
и, по-своему, – так жестоки.

Я устала смотреть в корень
наших зол из любой точки.
Как невольнице аллегорий,
мне пристало и днем и ночью,
задаваясь твоим вопросом,
однозначно и многострочно
рефлексируя и пророча,
в паутине качать воздух.

А «люблю» – это так просто…


2.

Что со мной?
– Ничего не бойся!
На беду я смотрю в воду,
на беду я сама – воздух,
ты вдохни и живи!
Поздно…

1.

– Подари мне мое сердце!
Я же знаю, что ты выжил,
ты себя у меня выждал.
Сердобольный ты мой, – стерпим,
мы с тобой эту боль слюбим,
мы ее на меня спишем,
будем чище, мудрей, выше,
в паутине-то – сплошь слюни,
и качай-не качай – пусто,
а скучать по тебе – сладко,
ты бы не был таким слабым,
если не был бы мной попутан.

Ну понятно, с кем не бывает –
ты же помнишь – упала с неба,
и была изо льда и снега,
дымотканная, огневая,
из речного была песка я,
отраженная, недопетая,
и какая еще – неведомо…
Но и я не была из камня,
отпусти меня!

Отпускаю…




про-точное время

на твоей половине
тик-так-не-так
пусто спать без тебя
тик-так-спи-так-спи-там
и-так
досмотрю твой утренний сон
тик-так-хоть-так
пойму наконец почему
ты-так любишь
поспать по утрам
тик-так
и-так
прогноз непогоды на каждый день:
днем – нестерпимо жалко
ночью – то жалко то голодно
давление – давит
дождь - дожидается
солнце – сюда не сунется
местное время о-ста-но-ви-лось
тик-так-жди-так-жди-до-ждик-так-тик
тихо так – дождик стих
стих-не-стих-все-не-так
и-так
век вековать –
вечер – кровать – утро – кровать
день переспать – ночь перебыть
петь перестать – устать воровать
доброе-утро – проворковать – не-ко-му
рвать-ся – куда?
сердце – скукушка кудахчет:
времени – прорва!
тик-так
итак –

клетка в полоску почти золотая
перелатаю лета обноски
просентябрею ясеня проседь
точное время: «без-семьи-в-осень»

на моих –
двадцать лет как – «поздно»


возьми себя в руки! иначе...

Возьми себя в руки! Иначе

никто эту дрянь не возьмет

и даром, и даже в придачу.

Почем со слезой натюрморт?

 

А скорбный портрет в интерьере

с бокалом? (Смеяться не сметь!)

Почем эта рухлядь за дверью,

тряпичная статуя – Смерть?

 

Возьми себя в руки… за ногу,

за шкирку, за ухо, за грудь!

Помята с лица, но немного.

Возьмите! Але! Кто-нибудь!

 

Возьмите, встряхните легонько,

верните утраченный блеск,

без той безучастности горькой,

от коей и кактус облез,

 

без мук заведенной пружины

и мутного взгляда в себя –

«а-ля роковая решимость»…

Возьми ее в руки! Любя!

 

Налей, подыграй вдохновенно,

напой «Ты одна у меня!»

И дрогнет напильник над веной,

и выползет моль из огня.


Объяснительная записка в нетрезвом уме при частичной потере памяти

С нецензурным выраженьем
на подвыпившем лице
шел я мимо…
Просыпаюсь –
нахожу лицо в грязи.
Рядом – тетка семь на восемь
без белья и документов
кверху задом отдыхает,
не прикрытая ничем!
И при том молчит, как рыба,
и не хочет объяснений,
и тогда приходит ясность:
Значит, тетка - не жена!
И совсем не тетка даже
при детальном рассмотреньи,
а соседа по забору
безнадзорная свинья!
С нецензурным выраженьем
на усталом языке
я подумал: что же делать
если рядом с ней
не я!

Тут смешок ненормативный
голос внутренний издал.

С вопиющим возраженьем,
то есть громко и бесстыдно,
и к тому же непечатно,
(где-то даже виртуозно)
безнаказанно визжа,
сроду трезвая скотина
подскочила что есть силы,
испугавшись некрасивой
и скандальной перспективы
быть застигнутой в крапиве
не со свинским коллективом,
а с не узнанным лицом.

С виноватым выраженьем
на утраченном лице
и с глубоким сожаленьем
об утраченной свинье
я подумал…
будь что будет!
Свиньи с виду – те же люди!
И в конце концов признался
сам себе почти во всем…

Не стесняясь в выраженьях,
обозвал себя последним
или первым… я не помню,
на деревне подлецом.

Остальное помню плохо,
что теперь уже не важно,
потому что я почти что
до крыльца дополз лицом.



а что мне останется, если...

а что мне останется, если не станет тебя?
стоять на балконе и ждать одинокую старость?
она приближается птичьей походкой, пока
домой не торопится женщина – трудный ребенок
по сумеркам страхов моих, полуночница, полу-
намек на сезон одиночества в собственном доме.

а если ее не дождусь я… и что же тогда?
лежать на кровати и жить обещанием смерти?
она примурлычет ко мне за последним теплом
дряхлеющим зверем с глазами моих ожиданий,
и носом холодным потрется и скажет – пора!
(во сне порастать незабудками или крапивой).

а если у зверя отнимутся лапы, и он
не сможет забраться однажды ко мне в изголовье?
о ком говорить мне и страшные письма писать
по адресу «Отче/помилуй»? (куда Его очи
картинно глядят свысока?) я – утечка песка
в века ожидания без указания даты.

да –
ты будешь со мной, оглянись – я с тобой… до угла
(джульетта в летах этим летом жила балконе)
тебя провожать или снова ту девочку ждать,
которая женственный гадкий несносный ребенок?
ты будешь всегда – это нами залюбленный зверь
вчера намурлыкал…я буду…мы будем…я верю…




Давая залетела (Сию-реалистическая картина)

надев жару на босу попу,
и, загорев до самой сутры,
лежит Давая эскалопом,
на пляже расстегайским утром,

и, живо-писно так персея,
бесфавно, явно с бодунища,
она инертна к ротозеям
и ко всему, что персей ниже.

а грозный Здесь, от мух психея,
немного выше восседает.
вдруг кайфоловная мидея,
ему пришла насчет Даваи.

музея данную мидею,
плеядно потирал он лапы.
(великий Здесь умом скудеет,
когда пора случиться папой)

и вот разверзлись небесища,
и буря хлою землю хлоет,
и голден Дуй повсюду рыщет:
Давая, длять! Ты знаешь, Хто я!!!

до самой сутры позевая,
Давая глазом не моргнула,
ей эта штука золотая
в момент беременность надула.

с тех пор Давая осторожность
и расторопность проявляла
и надевала все, что можно
и зонтик сверху одеяла.









Визави

Я устала от кровной вражды между Мной и Собой,
надоело мирить и мириться, и мелочно помнить,
что, когда Мне хотелось уйти в златоутрый прибой,
уходила в Себя, в полусны вечереющих комнат.

Отрицая Себя, Мне так просто Меня оправдать.
Два жильца, два лжеца, на двоих – две кривых полуправды.
Им бы жить вдалеке в побратимых своих городах
и иметь без проблем по удельному телу на брата.

Два в одной, не такой уж и тесной палатке ума,
может быть, не двухместной, но все же достаточно светлой.
Не пытайся помочь Мне сломаться, пусти, я Сама!
И сломаются обе, и скатятся звездами с веток.

Навязать бы бантов из бинтов на парадный костыль
и сушить по углам дикий ветер – лекарственный воздух.
Полноводная речь и отсохший язык пустоты,
два кольца, два конца, я – упрямый загадочный гвоздик.

Два лица-близнеца, и по шпалам сочтенных годин –
параллельные линии неутоленных любовей.
Надо верить, что выживет все-таки кто-то один
за пожизненной линией фронта в тылу послесловий.

Он, презревший Меня, ту, Другую, (посмел!) возжелал.
Я Себя не прощу, Мне останется явка с повинной.
У Меня на груди - кровожадно всеядный кинжал,
от любви визави я умру... только наполовину.



Немного гражданской лирики в кастрюльной воде

 Положите швейцарские Альпы

мне на счет в безнадежнейшем банке,
заверните коралловый остров
в свежесорванный фиговый лист!
Мне бы скромный букетик в три пальмы
и тебя – в королевской осанке
без костюма, шикарного роста,
в окружении светских ослиц.

Подошла бы я поступью бальной,
или гордой походкой испанки,
или так… безразлично и просто,
как хожу, например, в туалет.
Забирай в свои сраные Альпы
прилипал худосочных останки!
Об засиженный рыбами остров
обломаю трехствольный букет.

Провалитесь и яхты, и пальмы,
и болван голливудской огранки!
Я - звезда на кухонных подмостках,
я - советского бабства поэт!



Пташка майская

будни-праздники
старым ясенем
белый свет в окне
занавесило –
утром-вечером
не щебечется
не крылато мне
и не песенно

не покоен сон
пухом колется
не рассветен день
расцветающий
мама молится
грех отмоется -
я горда в беде
молода еще

я и тьма и свет
я и грязь и снег
кровь отмается
заживу одна
пташка майская
я не ласкова
и не каюсь я
не моя вина

я нужда и смех
лебеда и хлеб
я разрыв-трава
дурья голова
не по мне венок –
налюбилась впрок
птичке серенькой
в воскресение
вышел срок

будни-праздники
лето красное
на порог
отболит весна
буду праведна –
дам зарок

тьма залечится
залатается -
защебечется
залетается

в потолок


Пустое

Ты любил ее так, как любят
перед смертью живую воду,
жадный бег родниковой крови
с языка в потайные мысли,
так встречают спасенье в клюве
божьей твари и лик восхода…
Ты во имя нее построил
звукоряд неслучайных чисел.

Ты был болен бессонной блажью,
что лишает земли и тени,
ослепляет нежнейшей болью,
лихорадя, казнит блаженством.
Ты терял ее не однажды
ради нового обретенья.
Ты лечился ее любовью
от земного несовершенства.

Ты желал ее, как желают
только то, что гнетет и тешит
неисполненным, не забытым,
но давно уже невозможным.
Из руин, от грызни и лая
по следам заблуждений тех же
ты бы мог предпринять попытку
увести ее осторожно.

Ты простил бы ей тени мертвых
желтых бабочек, годы странствий,
град небесный, три жарких моря,
и, молчание различая,
ты читал бы по письмам стертым
по размытым поблекшим краскам,
но ни в мыслях, ни в разговоре…
Ты бы верил ее молчанью.

Ты искал ее слишком долго,
сорок раз расцвели и снова
постарели твои сирени
в изголовье «не тех» любимых.
Ты бы мог… Вот пустая полка,
чистый лист и пустое слово,
и звенит в пустоте свирельной
лжи мотивчик неуловимый.


/без названия/

Т.Б.

Не пишу, знаешь, майское солнце
что-то стало меня сторониться
и под вечер уже не заходит,
или просто заходит не там.
Бред и блажь! – до зимы утрясётся.
Засыпаю на чистой странице.
Кто такие - Кирилл и Мефодий?
Как безгласна во мне темнота!

Примириться бы с проданным правом
на каштан и пасхальные звоны…
Просыпаюсь с потерянным видом
на святой белокаменный крест.
Эта память – такая отрава!
Впрочем, память ко мне благосклонна,
сплю спокойно, не помню обиды,
да и времени, в общем, в обрез,

чтобы просто туда прогуляться,
поглазеть, как то самое время
мой закат за окном прожигает,
об утрате ничуть не скорбя.
На изнанке стеклянного глянца
кот ученый как будто бы дремлет,
с ним живет невозможно другая
и мурлычет ему про себя.



ПРИТЧА ОБ ОТПУЩЕННОМ ВРЕМЕНИ

Уходили по одному. Уходили навсегда, а возвращались слишком рано или слишком поздно, предсказуемые и обесцвеченные. Привычно заглядывали в Её зеленоватые зрачки – застекленные пустоты неузнавания, и не находили своих отражений, оставленных на пожизненное хранение.

А она хоронила сумеречную память о них на потайных именных полках в полуистлевших свитках, припудренных фиалковым прахом.

Светлую память она берегла от неминуемого тлена монотонности, от безысходности осенней измороси и назойливого солнечного любопытства. Ее не слишком общительный дом невидимо населяли странные вещицы самого невообразимого назначения: расческа для одуванчика, аквариум с перламутровыми улыбками, кружевные тени для послеобеденного сна на свежем сене, толковый словарь редких птичьих трелей, громоздкий старомодный зонт, весь в пробоинах от звездного ливня, полупустой флакон со жгучей настойкой июльского марева над подсолнуховым полем и даже тоненький карманный путеводитель по краю пропасти.

Уходили и возвращались, не ведая, о том, что лишь невозможность, невозвратность, неисполнение могли уберечь их от досадного заедания в часовом механизме вечности, от скучной очевидности завтрашнего «более-менее».

Она ревниво оберегала свою обособленность от раз и навсегда заведенного порядка вещей, от болтливого течения общественно-полезной жизни, хотя и страшилась абсолютного одиночества. В самые пустые и зябкие дни, безотчетно спасаясь от гибельной сырости и подвальной тоски по весеннему восхождению, Она сворачивалась калачиком в пуховом коконе одеял и спала до полного изнеможения, пока многоцветье порхающих снов не становилось нестерпимо ярким для закрытых глаз.
Не спала, а плыла на необитаемом острове постели. Её небом питаемая связь с бодрствующим миром едва заметно пульсировала под русым завитком на безмятежном виске.

Он был не из тех, кто хотя бы однажды так стремился ее разбудить. Он не был любопытен настолько, чтобы на ходу неосторожно заглядывать в незашторенные откровения, и имел все основания считать себя взрослым, умным и волевым человеком.
Как с Ним могла приключиться такая нелепая непростительная неслучайность?
На полпути к большой и серьезной цели Он присел всего на минуту на самый краешек цветущего луга, еще мокрого от Её ресничной росы, и вдруг зажмурился от радужной игры солнца во влажной сердцевине водяной лилии. Откуда в черте дымного мегаполиса этот волнующийся травяной ковер, головокружительная русалочья заводь и неправдоподобная цвето-чаша, объяснять бесполезно, и нить логических рассуждений беспомощно повисла светящейся паутиной между гибкими береговыми тростинками.
Полыхнул грозовой воздух, всколыхнулось до самых звездных глубин полуденное небо, пошел теплый нежданный дождь, юркие водяные змеи заскользили под воротник, сладко жаля под самое сердце, и медленные солоноватые волны беспамятства накатили на ясное безоблачное сознание, смывая четкие очертания букв в расписании завтрашнего дня.
Когда Она проснулась от душного летнего одиночества, Они уже шли рука об руку по незнакомой безлюдной местности, едва касаясь друг друга еще сонным боковым зрением, и не замечая, как раздваивается далеко впереди та единственная дорога, по которой Они могли бы идти и идти, если бы не было на земле государственных границ, таможенных деклараций, общественных устоев, залов ожидания, уровня жизни, пособий по безработице и здоровых амбиций цивилизованной личности.

Остановившись на распутье, Он услыхал предупредительное тиканье невидимой заводной кукушки и вспомнил, что забыл самое главное. И самое главное - уже никогда не сможет забыть этот час (день, или год?) осознанного беспамятства. И всё самое главное уже никогда не сложится, не состоится, не совпадет по времени с остановкой дыхания жаркой листвы в краткий миг грозового ожидания.
Сложится или нет состояние, состоится ли наиболее сложное, совпадут ли нежелания и невозможности, Он всегда волен бросить все и вернуться в начало пути.

Но Он не может, не должен, не в праве терять настоящее время, иначе будущее время потеряет Его самого. А часовые стрелки неминуемо приближались к зениту зрелости.

Она знала - Он вернется, когда облетят нежные лепестки бабочек-незабудок, плывущих на прошлогодний свет, в непроглядной туманности Её безутешных снов. Когда затянется ряской живая вода в аквариуме, полысеют седые одуванчики, и колкий ветер будет носить подсолнечную шелуху по новым улицам старого города. Он придет, и уже никогда не будет слишком поздно и Она никогда, никогда не заснет без Него в своем пуховом коконе возвращенного одиночества.

Он знал, что это будет еще одна ошибка. Он знал Её даже лучше, чем себя, ему казалось, что Он все предусмотрел…
Отпущенные мгновения, дни, недели … годы будут положены на банковский счет «до востребования».

И еще Он хотел, чтобы Она носила Его часы, на тонком запястье - символ бесконечного возвращения, - по нескольку раз в день Она будет смотреть на заключенное в сверкающей оправе напоминание, сплав вечного и хрупкого: «ВРЕМЯиСТЕКЛО» - четко и ясно, как озарение спящего разума.

И Он всегда помнил – любая попытка возвращения была бы самообманом.
Давай поверим, что мы сюда непременно вернемся когда-нибудь завтра!
Она боялась, что Он не обманет Её никогда.

Не успеет состарится новогодняя плеяда юных лун, как зазеленеют золотые горы палой листвы и вернутся в родительские кроны перезимовавшие листья, благодарный весенний дождь прольется с цветущих садов на теплые кучевые облака, и навстречу новому счастливому утру зальется горячими красками восходящей зари западный край майского неба.

Через много дней, месяцев и лет Он принес Ей на день рождения душистую охапку свежих сиюминутных планов на будущее.
Могла ли Она принять столь дорогой подарок?
Могла ли, не имея даже самого серенького и незатейливого будущего, твердо и решительно отказаться?
Научилась ли Она отказывать Ему за долгие годы глубоких заснеженных снов?
Мог ли Он остаться не узнанным, как те, что возвращались до Него?

Он сумел бы ответить на все незаданные вопросы, но Она уже давно не смела чего-то ждать. Потому что, будучи свободен от земного притяжения, Он должен был подниматься по крутой рискованной лестнице, ведущей к заоблачной вершине замыслов. Блистательная вершина манила и удалялась, но не настолько, чтобы потерять чарующую прелесть осязаемого соблазна.

А Она сидела на обрыве не ведавшей берегов речи, и отпускала на ветер сложенные самолетиками иносказания. Они легко скользили в восходящих воздушных потоках до тех пор, пока встречный ветер не расправлял их полупрозрачные крылья, и тогда они разлетались по всему свету в вечном поиске иллюзорного смысла.

Он устремлялся, а Она оставалась,
Он преодолевал, а Она погружалась,
Он открывал и перелистывал пестрые страны, а она вырывала пустые страницы
из-тысячи-ни-одной-ночи.

Когда Он миновал девятый часовой пояс, золотые стрелки Её часов дрогнули и слились навсегда в вечном согласии.

Они спали порознь не так долго и не так уж несчастливо и не проснулись в один день.
Их земные жизни разделял океан - Великий Океан Несвоевременности.


сексиома

На перекрестке параллелей
сошлись, так будем объективны –
несовпадение в постели
недоказуемо противно.


/*** Снился проданный дом/

***
Снился проданный дом,
небывало просторный и чистый.
По спине холодок –
я была в нем чужой и незваной.
Кто из нас не судим?
Ну а бывшего мужа невеста
(Боже, как молода!)
здесь уместней моих притязаний.

Что за люди кругом?
Так тепло и радушно кривятся,
подвергая мое
инородное тело досмотру.
Я иду по рукам –
лжеистица и вероубийца,
Соломея, змея,
жница желчи, отрезанный потрох.

Отступает толпа,
отпускает постыдная немощь,
остывает лицо,
выступают привычные слезы.
Слезы в ступе толку,
чтобы выпить впоследствии на ночь.
Постою на крыльце,
повдыхаю оттаявший воздух.

Воздух – губ солоней,
кто-то обнял повинные плечи.
Уходя, уходи!
Я забыла дорогу на волю,
ту неволю кляня.
мой уход безвозвратно оплачен,
Никогда и нигде
не умру так светло и небольно.



Траектория страха

Разъятые руки ищут
опоры в небесных водах,
слова обретают веру
и камнем идут со дна,
а голос земли все тише,
и бьется в надмирных сводах
волна о горячий берег -
одна ~ не одна ~ одна.

А гул в голове все глуше,
и ласточки слишком близко,
те ангелы что-то знают,
но вышколено молчат.
«Ты нужен мне, нужен! - Ну же!
Отдайте ему записку!»
Одна ~ не одна ~ одна я,
так холодно у плеча.

Так холодно голо странно,
в заснеженном поле зренья
теряется след, и ясно:
«теперь уже не нужна»
Под липкие жабры страха
каленой иглы острее
впивается нежность «Я с ним!!!»
…Пульсирует тишина…

Последняя искра гаснет,
перо полирует штампы,
и ангелы безучастно
наводят слепую рампу
в вечерний квадрат окна.


Осужденные

Вот и выносим вон
двадцатилетний сор:
рухлядь, обноски, весь
скорбный гербарий памяти...
Срок, адреса сторон,
подпись, немой укор.
Будьте добры прочесть,
и навсегда избавиться:
от пересола ссор,
и перепоя слез,
от дележа вины
и пересмотра прошлого.
Суд неприлично скор –
их шутовской серьез
и протокол смешны...
Вымести дом заброшенный,
выместить зло (на ком?)
глупо делить кота,
поздно делить детей,
недолюбовь наверстывать.
Очи утри платком,
вечная слепота,
время - твое, владей,
лей или пей наперстками.
Вымостить два пути
прахом благих намерений,
вымучить мертвый сон
мутный стакан вертя,
утром опять найти
собственный взгляд потерянный
и в зазеркальный звон
выйти ко всем чертям.



Бездеятельное

Развернув предпоследний сон восковым зеленым листом,
растрепанный луч неумытого солнца забирается на подушку,
и она неохотно всплывает, сны откладывая на потом,
но вальсирует на пол. Кот пугается простодушно,
а потом намекает, что в завтрак несъеденный ужин
он есть не намерен,
и, хлопая дверью,
направляется к холодильнику…

Муха волнуется за кулисами, опаздывая наверняка
на открытие банки с вареньем, а сотня стрижей
впопыхах, не расчесывая, подрезает вихрастые облака,
не проснувшись еще, наугад засыпаю созвучья уже
в закипающий «чайник», и тема спускается с потолка.

Половина отпуска. Понедельник…

2001


обрывки

выболела любовь
вылюбив добела
алые лепестки
певчего лета
выслезила всю боль
в свечечки по углам
в тяжкие потолки
в сны и обеты

острых камней прибой
ржавчина в горло
тихо уйти в запой
крышка над головой
страшно и голо
смерчем взошла в пыли
памятных пепелищ
смертная жалость

мрак и стена огня
кто, если нет меня?
бросить "не насовсем"
два "я" во мне – не семь

в кровь - семипалый лист

смилуйся раздели
небо и соль земли
ласточек за окном
тень от каштана

ночи его и дни
высвети сохрани
не горевым вином
словом нежданным


На продажу дома

Все, что любила здесь,
я оставляю в раме
за треснувшим стеклом
высокого окна.
Наверно где-то есть
за тем закатным краем
и кровное тепло,
и терема стена,
в котором не бывать,
не петь и не томиться
счастливейшей тоской
о сказочном конце.
Больничная кровать
и загнанные лица
в приемный непокой
у Бога на крыльце.
Не время, не судьба...
В затылок дышит немощь
и холодно клюкой
проводит по ребру.
Бездомный вой собак
переполняет небо.
А чья душа легко
снимает кожуру?
Все, что пока болит
и рвется по живому,
все, что не раз еще
воскреснет и умрет,
там теплится вдали,
я здесь уже не дома,
и небо горячо
переполняет рот.
Переживу свой век,
пережую и сплюну
последние слова.
Зачем и для кого?
Мой дом – мой оберег
от слабости прилюдной.
Кукушкины права -
слеза на договор.


Оптимистическая женская лирика

Завтра юркая ласточка взмоет на самое дно океана,
Вплавь легко и свободно вернется заброшенный с берега камень,
Винный запах и дребезги примут забытую форму стакана,
Шмель в полуденной жажде вопьется в бумажный бутон оригами.

Ну а солнечный зайчик пройдет облака и кирпичную стену,
Звездный ковш зачерпнет голубых светлячков из морского бурьяна,
Я в иголку сосновую нить паутинную как-нибудь вдену
И стишками на память старательно вышью сердечные раны.


Двое в доме не считая Ее

Соловьиное соло
ненадежные крепости
прожигает до дыр,
сна стеклянный осколок
чертит новые ребусы
совладельцам квартир.

В исцарапанных стенах
в неподеленном логове
в перегаре войны
еженощно и денно
бьются истины до крови
за первичность вины.

Богоданною связью
камнем всех преткновений
в ночь бессонную ниц –
ты, призвавшая наземь
войн крылатые тени
мокрой дрожью ресниц.

Без вины виновата
в паутине из трещин
на плите потолка
нота майской сонаты
мотыльково трепещет
невозможно легка.


ДУЭЛЬ МОЛЧАНИЯ

Ты приходишь, как правило, молча,
И становится сразу темней,
Ты молчишь на меня что есть мочи
В обиталище наших теней.

Мы не смотрим в глаза и не видим
Жизнестойкой изнанки обид,
А диагноз смертельно обыден -
Нас от каждого слова знобит.

Ты заходишь, удушливым чадом
Обвинений безмолвствует дом,
Ты молчишь иступленно с надсадом,
Правотой ослеплен и ведом.

Я слежу за тобой в отраженьях
Многочисленных пыльных зеркал,
Умножающих явь отторженья
На бесчувственность дула зрачка.

Принимая твою неизбежность,
Ощущаю на вкус потолок,
И единственный, помнящий нежность,
Выжидательно трется у ног.


Весна в провинциальном городе

В конце апреля тонкие гибкие ветви перезимовавших надежд незаметно распускаются первыми нежными обещаниями.
С утра до позднего вечера на оживленных улицах пробуют голос заливистые смешинки.
В солнечном угаре порхают над ресницами старшеклассниц беспечные двусмысленности.
Испуганный нестерпимо желтый попугайчик на старом тополе собрал стайку изумленных доброжелателей, пернатых и двуногих.
Пролетающий мимо породистый вороной джип, немного припудренный свежей cтроительной пылью, распирает от законной гордости и лоснящихся петушиных крыльев сидящего за рулем хозяина дороги и красивой жизни.
Радужный шлейф народной музыки, развеваясь из окна, намертво приклеился к вызывающе синей скамейке с запоздалым предупреждением "осторожноокрашено".
Коты умывают лапы после ночных похождений и тщательно зализывают любовные раны.
Мы все безупречно вежливы, бесконечно добры и безотчетно счастливы или просто забыли, что это не так.
Жизнь весеннего города прекрасна, как рекламная пауза,
и полна скрытой поэзии.
По белому клетчатому полю пляшут нетерпеливые буквы:

"МАШИНЫ НЕ СТАВИТЬ!!!
БУДУТ ВАЛИТЬ ДЕРЕВЬЯ!"


Береза поигрывает на солнце новенькими сережками,
а любопытные остроносые листочки еще совсем не умеют читать.


"Осела и слилась со старым хламом"...

Осела и слилась со старым хламом,
допела, притерпелась, прижилась,
ослепла, на закат годами глядя.
Ощупывая серые ростки
замученных неволею растений,
и, слушая шаги по потолку
да сквозняки залетных вешних песен,
не помнила, откуда это имя –
клеймо или небес иносказанье?
Когда на лунной матовой ладони
повысохли извилистые реки
переплетенных жизней и любовей
и пролегли холодные овраги?
Кому предназначались до сожженья
кленовые тетрадные листы
с намеками бессвязных полузнаний,
прожилками бескровных полуснов?

Домашней кошкой стала, частью дома.
Забившись в пятый паутинный угол,
свернулась, обернулась мятым страхом,
мучительным клубком корней и вен,
и судорожным покаянным бредом.

Но взгляд остановившийся припомнил,
как в междуречье времени и крови
май вечерел в жасминовой опале,
на лалово-лиловой беспечали –
слезящееся золотом светило,
бессильно опускаясь, угасало,
стремительное ласточкино сальто -
знак препинанья азбучного бога...
Последняя неясная тревога,
и неба остывающего око
закрылось, закатилось – отпустило...


Вальс~осенних~сновидений

кружатся~кружатся~кружатся~клены
верность движений ветреный веер
ворохом кружев крон окрыленных
вальс сновидений веки овеет

плавают~плавают~плавают~блики
к шелковой шали ластится лисья
в вальсе прощальном пластика листьев
в плавном поклоне пламенны лики

тайная~тайная~тайная~тает
музыки заводь замкнута в круге
встречи случайной фраза витая
так беспечальны плечи и руки

шорохи~шорохи~шорохи~ шепот
сполохи смеха эхо дыханья
в золоте света тела касанье
кожного тока огненный опыт


Солнечной памяти Елены Гуро

«…как добра земля.
И мне хочется заплакать от сочувствия к ней:
у нее постоянно что-нибудь отнимают»
Е.Гуро



Неоцененная музыка бледного лесного колокольчика.
Неоцененная или не недослушанная?
Забытая между ладонями отсыревших страниц незабудка.
Забытая или недолюбленная?
Женщина-девочка с незакрывающимися глазами,
пишущая травяными метелками
душистой пыльцой дикорастущих сказок
по зоревому небу, речному песку, крылу зазевавшейся бабочки.
Взрослая девочка или нянина выдумка?
Устали, уснули незакрывавшиеся глаза.
Раскрылись, развиднелись, разулыбались, расселись по озаренным полянам пушистые звездочки оживленных ее нежностью первоцветов.
Похолодели, пожелтели забытые страницы.
Позолотели зори, и полетели из теплых стран в сторону сонного бревенчатого дома стайки небесных верблюжат.
Потеплел впалый животик у милейшего на свете дачного кота,
плюшевая спинка мягко лоснится под любящим солнечным взглядом.
Повеселели темные бархатные ели в лесу, обступившем тихое финское кладбище, и поспели новые весенние песни.
Спит светлая Женщина-девочка, подснежник-недотрога, неоцененная, недослушанная, не успевшая кротко состариться, ставшая росной плотью утреннего слова земли.
Видит она золотые медовые сны, убаюкана хвойным дыханием венценосного ветра, посвященного в высокую тайну ее недопетой, не донесенной обиженным людям любви. Слепорожденные, усталые и озабоченные с раннего детства, они слышат только свои шаркающие шаги по душным прямым коридорам, ведущим в широкие каменные карманы достойной старости.
И только ясноокий снежногрудый зверь, сиротливо свернувшись в холодной зазеркальной глубине озера, копит в безутешном сердце тяжелые дождевые слезы о том, что некому стало его приручить, приласкать, очеловечить.


На лезвии кошачьего зрачка



Божья коровка

У божьей коровки силы иссякли,
не дотянула до берега, бедолага,
барахтается во всемирном потопе
у моих колен.
Руки лодочкой, несу на песок.
Упала, испачкалась, перевернулась,
песчинки налипли,
не может ползти – тяжело.
Несу обратно, купаю бестолочь,
возвращаюсь на берег,
а она через полчаса
заблудилась в челке моей…
И куда я теперь
с таким грузом ответственности?

Плач по убийце

Плачет безутешная ласточка-береговушка.
Моя закормленная деликатесами
ручная крыса съела ее птенца.
А потом она долго болела
тяжелой крысиной болезнью,
и я, подписавшая ей приговор
"эвтаназия",
плакала горше маленькой птички,
потому что ни птицы, ни звери
не знают,
что человеку сказано:
"Не убий!"


Страх

Лицо идущей навстречу женщины
так изъедено молью злобы,
что её огнедышащая собака
в ненадежном наморднике
уже не может
меня испугать.

Скорость бытия

Труп ёжика на трассе.
Ветер в лицо.
У дороги памятник молодоженам.
И просто дерево,
безымянно повязано
траурной лентой.
Засохший букет ромашек.
Мы торопимся жить,
убивая и умирая
в спешке.

Компромисс

Когда дети заводят разговор
про собаку,
а взрослые хотят покоя,
то они заводят им тамагочи,
или компьютер,
или кастрированного кота
под цвет обивки гостиной.


Весенний пейзаж (под мухой)

А вот и он, апрель-прелюбодей!
Ты, как всегда, не больше, чем на месяц?
Что, прямо здесь? Какой веселый день!
Мне сколько лет, ты помнишь? И не смейся!

Не пара мы! Полезу обнимать
шершавый ствол и изъясняться слогом,
ну, например: «Прими, природа-мать,
умильный стих о вечном и высоком!»

Последний снег за пазухой весны
от теплых слов расплакался некстати.
Не тормоши вершины тишины,
неугомонный, ты и правда, дятел!

Ни комаров тебе, ни липких мух,
Скорей взойти, упасть на цветоложе! –
Замельтешил золотокрылый дух
издалека на бабочку похожий.

Журчащий клин счастливейших существ
перечеркнул надмирное затишье,
облагородил душу и исчез,
не дотянув одно четверостишье.

Кусок земли обняв культей крыла,
от светлых дум на солнце зеленею,
вот если б я, как дерево, была
чем старше, тем все краше и сильнее.


К той дате...

В безлюдье на сельском погосте,
в душистом и светлом настое,
в оплаканном вечном покое
бродить ненавязчивой гостьей.
Встречая усопшие взгляды,
могилок читать имена
и дату последнего сна
сличать с обозначенной рядом...

Нездешнее выискав фото –
смеющийся девичий лик,
не сметь осознать ни на миг,
что взвывшая в черепе нота –
лишь слабое эхо истекшей
на кольях оградки мольбы,
и, вновь огибая горбы
земли и травы поседевшей,
надеждой неведенье теша,
брести по тропинке сквозь травы

к той дате, которая справа...


Письмо в Париж

Снег нерожденный за бортом,
пляж серафимов…
Я напишу тебя потом
с печалью мнимой,
законодатель дамских трат,
любовный идол,
гурман, мечтатель, вертопрах,
твой пышный титул
как бесполезный сувенир
верчу на пальце,
дороговато, извини,
для постояльца.
Нежданный и не ждавший нас,
жеманный голос...
Я напишу тебе романс,
парижский голубь,
перелетевший гулкий неф,
объяв крылами
многоязычие огней,
там, в Нотр-Даме.
Крылатым эхом тишины
любви предтеча
сиюминутный вздох весны
увековечил.
От мира уводящий свод,
текучий камень,
мне не добавить высших нот
к певучей ткани
приостановленных теней
одежд Мадонны
и радуг, сложенных о ней
в цветке оконном.
На каменном лице – покой
средневековья.
Ты, убаюканный рекой
вина и крови,
переваривший королей,
живешь со вкусом,
и рамки стриженных аллей
под стать искусствам.
Теперь осанка королев
тебе по нраву.
Фонтан, ажурный барельеф –
чем не оправа
для сердца, влюбчивого в лень
твоих магнолий?
У этих бронзовых колен
творить в неволе
ковров игрушечных террас,
гасящих звуки,
и златораморных прикрас
монаршей скуки...

Оно рождается само
во мне подспудно,
я напишу тебе письмо,
когда забуду.


О чем это я?

В тринадцать лет, услышав за спиной
магическое "девушка", краснела,
и гордость электрической волной
девчоночье захлестывала тело.

Но, как всегда, привыкнешь – отвыкать
приходит время. – "Девушка!"- в запале
оглядываюсь, гордая опять, –
"Простите, женщина, Вы что-то потеряли".


ВЗГЛЯД

«… ветки зовут улетевшие листья»
Александр Уланов


Если ветки зовут улетевшие листья,
помнит капля росы все прожилки снежинок,
лисьей шубе в шкафу нелегко шевелиться,
утром ноет плечо у диванной пружины.

Если в тряпке жива ностальгия фасона,
если перцу в салате заправленном сыро,
будет солнечный свет по цветам расфасован,
и четверг, наконец-то, дождями отстиран.

Если кровь дорогая становится пылью –
глаз невечный огонь закаляется сталью,
потолок скорлупы – обещание крыльев,
даже тем, кто ползти, извиваясь, оставлен.

Если гонит сквозняк занавеску из дома,
значит бабочке выход найдется пожарный.
Знаешь, кто бы ты ни был, ты только ведомый
созерцатель на теле живущего шара.


Межсезонье любви

Не зима, не весна. Не смотри так – не время!

Умерла ли она или попросту дремлет?

Отжелав, нажилась или скоро проснется?

Белой маской без глаз или городом солнца?

Никаких позывных из-за дремы ресничной,

ты отправлен во сны и во снах обезличен.

Вы ни вместе, ни врозь. Из ледовой гробницы

не зови ее, брось, не дыши на ресницы.

Не целуй синих век и не стой в изголовье,

не прощайся навек, не пиши послесловий,

Никаких перемен. Лишь заученный давний

семицветный рефрен из несвежих преданий

о селекции грез из сухих незабудок –

покидая всерьез, позовет ниоткуда...

Метки строк по листу, годы новых попыток

и вопрос, на лету с полуслова забытый,

к зазеркальным глазам, прошлогоднему свету,

неземным голосам, журавлиному ветру.


ЗАГОВОР

«…я ему и солнце, я ему и луна,
последняя при жизни еда, последняя при жажде вода…»
Из любовного заговора сибирской целительницы


в ночь
земной непогоды
войди в эту воду
вновь
сомкнется она за тобой
вратами вчерашних снов
касаньем ручных медуз
пусть
не будет ни брода ни берегов
ни неводов ни маяков
нерв
кожи содранной от оков –
прими этот отдых
от сытых богов!
нет
ни земли ни жизни другой
только крови моей прибой
только в раковине ушной
горячий прилив волны
да горящий плавник за спиной
там
не слышны со дна не видны
ни трамваи ни снег с дождем
ни часы на столе
ни шрам
на оконном стекле
пойдем!
глубоки и светлы
сны танцующих трав
зелье тающей мглы
это соль а не страх
смелей!
оступись на скале
и забудь о земле
здесь так холодно на ветрах...


Приглашение к завтраку


Твой утренний путь
к моему изголовью
загадочно долог.
Увязая в сугробах сна
пухового одеяла,
выбирая опору
с присущим чутьем и тактом,
стараясь не потревожить
нетерпеливым голосом
хрупкого оперения
отлетающей тишины,
продвигаешься к цели
неслышного шествия.
Ненавязчиво вкрадчиво,
но со знанием дела
воцаряешься у меня на груди,
и, нахально и грузно
скрестив белоснежные лапы,
начинаешь урчать мне в лицо,
беспардонно вещая о том,
что в холодильнике за ночь
замерзла и съежилась
до неузнаваемости
твоя ненаглядная
куриная печенка.


КАНУН

Я не помню числа, но знаю –
теплый август и волны в сене,
груботканая плоть льняная,
и мурашками звезд усеян
сгусток неба в окне чердачном,
помню запахи травной смуты,
новолунья прищур кошачий,
петушиный захлеб под утро,
вздохи, шорохи, жаркий шепот,
смех отца я забыла, впрочем,
помню, скребся в углу мышонок
той наполненной мною ночью.

Я не помню, но точно знаю –
теплый август, провалы в сене,
я заплачу впервые в мае
от вселенской тоски весенней.


Мой дом

В затишье выдохшихся улиц,
когда сожмется город-улей
до черепного коробка
и стен духовного мирка,
в случайном поскрипе окна
треск травяного волокна,
хруст подминаемых крестов,
костей сиреневых кустов,
зубовный скрежет по камням
теней, похожих на меня,
я слышу по ночам порою…

Мой дом на кладбище построен.


Бес-сердечное


Татьяне Бориневич (14.02.02)

Вот опять червонной дурости не спится, -
не унять ни сигаретой, ни вином,
бьется в клетке жалким выродком жар-птицы,
и пошаливает с собственным огнем.

Гложет прутья, всё в ушибах и занозах,
невменяемо для трезвых голосов,
и размазывает клюквенные слезы,
и глотает колесо за колесом.

Ты доёкаешься, ливер сувенирный,
отворю тебе аорту и скачи
к сердцеедам, ювелирам и вампирам,
на поживу для амурной саранчи.

Или лучше смастерю тебе атласный
элегантно облегающий футляр –
носик-пуговка и стразовые глазки,
губки бантиком, для гвоздика петля.

Стой, ретивое! Стерильными руками
выну тепленьким из мрачной духоты, -
Вот умора! А действительно, не камень!
Ну теперь-то хоть на месте будешь ты.

Загляденье и отрада рукоделья
для булавок и гардинам даже в тон!
Скоро гости, а неубраны постели!
И куда-то провалился мажордом!

Стильный кожаный прикид от Маргариты,
яйца куплены – сегодня вышел срок.
Коротка и скоротечна дольче вита...
Может стоило испечь с тобой пирог?

Яйца куплены, скорлупки опустели…
Нет, змеиные браслеты – моветон!
Что за легкость одуряющая в теле?
И откуда эта живность на постели?

Сколько варится нежирный купидон?


Мартовская песенка

Сугробы, раскиселившись,
Чумазые осядут,
Убогая доселе жизнь,
Невзрачная с фасада,
На краски раскошелившись,
Подмажет там, где надо.
Скажите, неужели же
Сняла зима осаду?

Забулькает в артериях
Рассветов торопливо
Горячка легковерия
Весеннего разлива.
Под брачные мистерии
Кошачьего надрыва
Небесная материя
Заплещется на Рыбах.

Мимоз пыльцою солнечной
Задышат учащенно
Одетые с иголочки,
Раздетые девчонки.
Огонь бессонной полночи
В ресницах золоченых
Затмит фасоны полностью
И вызов ног точеных.

Симптомы одурения
Для полноты картины:
Подснежников дарение
Без видимой причины,
Под птичье нетерпение
Любовного почина
Повальное творение
Бывалой и невинной
Черемухо-сиреневой
Амурной писанины.


Была весна…

Та, первая, пахла смутно
сиреневым молоком…
Седьмая – бутонным утром
намеченных лепестков,
тринадцатая – разливом
молочной ночной сирени,
двадцатая – дивным дивом
весеннего воскресенья
раскованной сонной Волги,
высокой водой и долгим
сиреневым стихотвореньем,
из тех, что увяли сразу…
Тридцатая – морем красок,
оплаченной прозой сказок,
обманчивым ветром странствий
оплаканным Мертвым морем,
и камнем чужих историй…

Чем пахла... ну, скажем, сороковая?
Не знаю… не помню, но предполагаю:
гербарием весен опавших и чаем,
остывшим, с давно забродившим вареньем
из грез новобрачной счастливой сирени,
вернувшимся из круиза трамваем,
летящими платьями прошлого века…

Чем пахли за нею идущие следом?
Должно быть,
последним сиреневым снегом.


Слова на ветер

Поведай мне, ветер, на воле рожденный
единственным вздохом
души одинокого черного тополя,
а могу ли и я научиться молчать
на языке безымянной реки,
проглотившей двуострый зародыш луны,
на плавном наречии щучьей страны?

Мне близки и понятны и смысл обтекаемых жестов
и манящие знаки скользящих растений,
замыкающих вод полусонное шествие...

Людям свойственны странности звукоплетения,
культ изречений священнодействия.

Узники речи,
возжелавшие увековечить
изменчивое и случайное,
что вы слышали красноречивей молчания
непереводимых языков разведенного пламени,
яснее безмолвия тьмы мегаточий в просветах галактики?
Разве можно изречь остыванье зарницы в излучинах памяти,
или как-то назвать унесенного дыма текучую пластику?

Кто разложит на ноты весенний прилив-перепев ароматов,
напоет, не сфальшивив, хотя бы вступление в летнюю тему
серебристой полыни, гречишного поля и веточки мяты?

Виртуозно молчать, чтобы слышать травинкой тишайший оттенок
настороженной жизни распустившегося мотылька
и дрожание хвои у самой макушки на дальней сосне.
По серебряной нити спускаясь на небо с надкушенного листка,
научиться читать по следам малых птах и стрекоз в вышине.

Возвращаться к истоку по стертым кругам на замерзшей воде…
Но мы пойманы речью в узорные сети –
Как ты думаешь, ветер?
………………………..
Ветер!
Ты где?


Майский снег

автопортрет футуристическим пером


майского света и неги
дитя
майский снег
лета стяг
ветра нерв
...
просияв,
облетят, облекут в белый траур траву
и останки основ
пятилистники снов,
те, что не оборвут
наяву...
...
майского меда и лени
соцветье
мед-лен-но – мед-лен-но – мед-лен-но
метит
шмель обленившийся
в самое сердце
остановившееся на расвете
...
нет
не согреться
...
ветру ответит
снег
...


И это все о нас...

С пресного хлеба на талую воду
Будущих весен
Вновь перебьемся - упрямые всходы
В шинном навозе.
Изморозь прядей назло ли, в угоду
Вызлатим в осень.

Дышит на ладан Федорино счастье
В новом корыте.
Камни за пазухой – сердца запчасти.
Ах, не корите!
За ненапевное слова зачатье
В лапотной прыти.

Кот не наплачет, - накаркает ворон.
Звездного часа
Ждать не приходится. – Ушлые воры
Выгребли кассу.
Лиха по фунту на клеточку хворой
Жизненной массы.

Горькая редька становится медом
Даже на пару,
Выдох созвучий течет кислородом
В наши футляры,
Ищем друг друга по знакам породы
Странного дара.

Пенки снимаем с молочного братства
Дружеских писем,
Гоголем ходим – служители касты
Взломщиков выси,
Носим в подкорке чудное богатство
Вычурной мысли.

Зерна от плевел, былье от надгробий,
Рыльце от пуха,
Голую правду от царства утопий,
Тело от духа…
Птичий отрыв от земных плоскостопий,
Выжимки смысла, стоп-кадровый допинг,
Поиск себя через поиск подобий,
Зрение слуха.


Чисто английское гостеприимство /быль/


В южной Англии в городе Брайтоне
На казенные средства по бедности
Две недели была я упрятана
В микроклимат британского этноса.

В двухэтажных хоромах стесненные
Мной, хозяева были несказанно
Безразличны милы, и исконная
Снисходительность явлена сразу мне.

Три недели всего узы брачные
Примеряла хозяйка радушная,
Муж был тенью унылой и мрачною,
В общем, жизнью изрядно надкушенный.

Две отвязных тинэйджерки дочери
Доставляли им лишние хлопоты, -
Создавали в санузел ли очередь,
Или дверью невежливо хлопали.

Я старалась быть мышкой невидимой
И на кухню спускалась последнею,
Но однажды хозяйка, не выдержав,
Начала разговор без посредников.

Мы и прежде общались при случае,
По прибытии я ж по традиции
Навезла сувениров три кучи им, -
Принимали со скучными лицами.

В этот раз – разговор полушепотом,
Мой английский напрягся до крайности!
Я не знаю подумали что Вы там,
Приведу основное для краткости.

Три недели живут, представляете?
Муж, как чурка с глазами безгласная,
Я же в платье с разрезом (!) гуляю здесь,
Соблазнительно взрывоопасная!

Мне сперва показалось – ослышалась,
А она объясняет с примерами:
Если я в вашем доме так вышла бы
Перед мужем твоим, да не первым уж!

Вот такая случилась история,
Так мне было на место указано,
Это платье обрезала вскоре я,
Ликвидировав всю недосказанность.


*** (Выпусти из меня птицу лесную)

Выпусти из меня
птицу лесную –
пусть улетает прочь
и бередит рассвет
голосом родниковым.

Вымани из меня
дикого зверя –
пусть не тревожит ночь
лунным огнем зрачка
голос бродяжьей крови.

Выпусти всех стрекоз,
ящериц расписных,
черных атласных змей,
бабочек, водомерок...
Выдвори до весны
даже безмолвных рыб,
пусть не снуют во мне,
пусть не мешают,

слушая ветра вой,
грустным ручным зверьком
сонным и вялым,
лапою нос закрыв,
теплым пушным клубком
зазимовать с тобой
под одеялом.


Молитва о нелюбимом

Госпоже и Мати Света, внемли просьбе до конца,
не остави без ответа тварь Предвечного Творца.
Извелась я – не смириться, не испить чужую жизнь,
отжени меня, Царице, и от жертвы откажись!
Без меня ему же лучше, в нелюбви отрады нет.
О, Споручнице заблудших, Непорочной Правды Цвет,
отпусти его на волю из удушья наших стен,
ясным утром в чистом поле постели ему постель.
Неподъемные скрижали жгут нещаднее огня.
Утоли его печали в этой жизни за меня,
просвети скорбящий разум в нем, Пречистая Слеза,
дай Нечаянную Радость – Небо в любящих глазах,
положи ему на плечи руки женщины земной,
помоги ему навечно исцелиться от смурной
бесприютной тени в доме и от пагубы вина.
Сколько жен живет и стонет в одиноких полуснах!
Умягчи незлое сердце, пусть забудет, не узнав –
Кто я? Грешница до смерти, ветру верная жена…


ПАН И СИРИНГА

***
Смолкает эхо бронзовых тимпанов,
И нежный зов божественной кифары
Вослед шагам трезвеющего Пана…
Пощечины ветвей - судьбы удары,
Прочь от веселья винного дурмана!

Туда, где в склепе каменного грота
Коснется век могильная прохлада,
И сердце, жертва жалкая Эрота,
Самосожженье примет как награду
За притязанье дерзкое урода.

Взор, утомленный властною красою
Легкодоступных ветреных менад,
Мешая тьму со слезною росою,
Там устремится в бесприютный сад,
Где боль увита нежности лозою.

***
Блуждая в полусне воспоминаний
И проклиная полужизнь любви,
Вверять свирели выдохи признаний.
Вкус тростниковых губ, останови
Круговорот бессмысленных терзаний!

Чем искупить жемчужные колени,
Исчезнувшие в гибельной купели,
И ласточки испуганной биенье
В твоей груди? Сиринга, неужели
Я сделал бы хоть шаг в твои владенья,

Когда бы знал, что персиковый запах
Твоих ступней на склонах шелкотравных
Мне перекроет свет звериным храпом?
Любовь и жизнь, о как же вы неравны!
Не отмолить и не забыться в храмах...

Когда бы знал, что все, чем завладею
В моей руке - от шелковой туники
Обрывок лепестка, - горит и рдеет,
И жжет глаза, отбрасывая блики
Безумства. И стою один в воде я,

Зову тебя и задыхаюсь криком,
Ловлю круги, как воздух рыба ловит,
Передо мной - предсмертный ужас лика
Моей последней на земле любови
Неутоленной, загнанной и дикой.

Когда бы знал, я б выгрыз эту землю,
Горевшую под нашими ногами…
Я звал тебя, голубка, но не с тем ли,
Чтоб красоту, воспетую богами,
Лишь пригубить…а в наказанье стебли


Твоей красы посмертной тростниковой
Я глажу вновь, коленопреклоненный,
К заросшей пойме заживо прикован,
Сминая шелест этих стрел зеленых,
Я слышу милый голос родниковый.

***
Что мне осталось, пить и веселиться
В толпе менад на игрищах сатиров,
Смотреть и плыть невидяще сквозь лица,
Сквозь хоровод вакхического пира,
Туда, где мне хотелось бы забыться.

В тоске свирельных безнадежных жалоб,
На ощупь, в те тенистые лощины,
Где ароматы пряного сандала
Твоих волос хранят любви руины,
И разбивать бессилие о скалы…


Белым по черному

Черный день начинается серо
Бесполезностью всяких начал,
Обращением к символам веры –
Утоли вековую печаль!

Черный лист не допросится снега.
Снизойди, светоносная ложь,
Изнутри, если откликом с неба –
Только темная мелкая дрожь.

Черный глаз бесприютной собаки
Не провидит, не смотрит в себя.
Разве счастье не в мусорном баке?
А нельзя ли спасти, не губя?

Черный вечер затеплил лампаду
Безнадежного мира живых.
Долгой ночью невидимо падал
Снежный прах на безжизненный стих.

В черных снах тяжело растворится
Желчный камень душевных хвороб.
Разодетое в белые ризы
Выйдет утро умыться в сугроб.


По ...с...л...е...д...а...м

А зубы – в стальной замок,
Пора собирать пожитки,
И «вместе» не значит «возле».
Ну да, еще не конец…
А имя твое зимой –
Седьмой лепесток снежинки,
Плывущий сосновый воздух
И тающий леденец.

А там за стеклом – черно,
В бесснежье читай следы,
Единственный глаз – окно,
Грызи хоть до локтя ноготь,
И бейся о Небо, но
Для ждущей Его звезды
Немое мое кино
И имя мое – не новость.


Поэт и Женщина

Животворил букашку в янтаре,
Живописал ромашку в январе,

Вживался в "до" и "после" времена,
Пока Она скучала у окна.


ПРЕЛЮДИЯ ДЕКАБРЯ

Припорошены виски
То ли снегом,
То ли светом от ночных фонарей.
Мне крыло твоей руки
Вместо неба,
Вместо небыли других декабрей.

Грею губы в серебре
Ранней вербы
Как не верно, что она - седина,
Снежной пылью в декабре
Чертит вечер
В небе вечные любви имена.

Прячу оттепели глаз,
Дикой серной,
Стылым сердцем привыкаю к рукам,
Забываю в первый раз,
Что не первый -
Этот прерванный подъем к облакам.

Вместо звездного песка
Копит город
Чью-то горечь от пощечин дверей,
Как подкожная река -
Этот голос,
Этот голод не твоих декабрей.


О некоторых мерах борьбы с бытовым бешенством любимых

Когда я задымлюсь от буравящих звуков и серого цвета,
от сверла повседневности и вездесущего общества,
от магнитной пучины паучьих сетей Интернета,
и мое заводное недолготерпение кончится,
а проевшее плешь приказное "подай-принеси"
станет хрустом стекла на зубах или запахом серы,
запотеют очки, и заклинит Земля на оси,
огрызаясь, уйдут чувство юмора, долга и меры,
а в коллапсе зрачка отразится пылающий вызов,
напружинятся пальцы в готовности рвать и метать
и до судорог впишутся в первый попавшийся выступ,
бесполезно себе говорить в этот миг "от винта".

Все, что можно и нужно в нештатной такой ситуации –
Взять меня, невзирая, не веря, и даже не слушая,
Посадить на колени, не важно, что буду кусаться я,
И пущусь, наконец, на уловки, естественно, ушлые.
Обеспечив рукам принудительную обездвиженность,
Постараться прижать мою злющую глупую голову,
У которой упрямство на лбу, разве только не выжжено,
И держать меня крепко за пазухой пойманным голубем.
Я услышу (а что мне останется?) гулкое тиканье,
Отогреюсь, оттаю, ручная, смешная и сонная,
В эти пару минут, на которые сладко притихла я,
Вся щенячья тоска недоласканной жизни спрессована.


***

***
«Будьте, как дети…»

Заутреню отзвонили,
курится дымок ванильный,
пахнут снежки корицей,
сумеречно искрится
синим нетварным светом
елочный шар планеты.

Кто потрошит перины
ангельских белых спален,
звездами осыпает
праздничные витрины?

Светлое имя суток
тает снежинкой на языке...

Кукольную посуду
бьющие в правдоподобной тоске,
видно ли вам отсюда
Детство, висящее на волоске?


Отпевание розы

Отпевание розы

пело-и-не-спалось
чашу дождей и рос черная сбила трость
было-и-не-сбылось

вот-оно-воздаяние
таинство увядания утренних завитков

розовых облаков воздух душа и кровь –
врозь

эльфа последний выдох в бледный хрустящий свиток
сморщенных лепестков –
да-не-дышать-легко

как многоточие лета запах цветочного тлена
вылинявших духов
выглаженных стихов

высохших слез колодец мумия сладкой плоти
пыльный пергамент губ

брось ее!
не могу!

в сказках теряют память
насмерть бы уколоться ласковыми шипами

выспаться до проталин в заморозке хрустальном
в коконе нежных вьюг в грезах ничьих невест

смерть размыкает круг
рук

взгляд продлевает жест
………………………....
вдруг

замедленно горлом стеклянным
хлынула затхлая влага,
и брызгами осиянной
все-еще-как-живой
искать ли причины плакать?
пчела проглотила жало,
синица в реке разжалась
и вытекла синевой


МОЗАИКА БЛИКОВ

МАЛИНОВЫЙ

Прохладное течение реки по имени Сок
уносит нас все дальше от горячей
одежды на пустынном берегу

ПЕРЛАМУТРОВЫЙ

Я - мидия, разжавшая тиски,
твой жемчуг зарождается во мне
из песка наших замков

УЛЬТРАМАРИНОВЫЙ

Ты - горный обжигающий поток,
а я - ущелье на твоем пути,
не выпущу тебя

ОЛИВКОВЫЙ

Ты шелест кроны преклоненной,
я - полдень, отдыхающий в тени,
плечо мое в испарине росы

ЯНТАРНЫЙ

Раскрывший мне объятия цветок,
я - бабочка, присяду и вспорхну,
пыльца твоя смешается с моей

БИРЮЗОВЫЙ

Ты – утренний восток, бутона свежесть,
я - нега сонных вод на глубине,
войди теперь, не расплескав

МОЗАИКА БЛИКОВ

Благословенный день – Семнадцатая ночь

Течение реки, чье имя Сок,
Уносит нас все дальше от одежд
Горячих на пустынном берегу.
Ты где?
Иди ко мне, я больше не могу!

И наших замков солнечный песок
В твой жемчуг обращается внутри,
Я – мидия, разжавшая тиски,
Смотри!
Глаза твои и небо, - так близки!

Ты горный обжигающий поток,
А я – ущелье на твоем пути.
Впустив,
Не выпущу тебя и не проси!

Ты - кроны преклоненный шепоток,
Я – полдень, отдыхающий в тени,
Взгляни!
Плечо мое в испарине росы.

Раскрывший мне объятия цветок,
Я бабочкой присяду и вспорхну.
Усну –
Пыльца твоя смешается с моей.

Ты – свежестью окрашенный восток,
Вся нега сонных вод на глубине -
Во мне.
Войти теперь, не расплескав, сумей


НИТЬ

Леденящее лезвие пить в роднике
жадным облаком солнцегривым,
златоустым цветком поклоняться реке
или омутом слушать ивы…

Голубой стрекозой зависать над собой,
или иволгой окликать
шелестящих морей остролистый прибой,
полный птичьего молока…

В колокольчик неслышно звонить мотыльком
по оборванным на венки,
горевать в сенокос обойденным вьюнком,
как ранимы мы и тонки...

Хищной лаской стелиться по чуткой листве,
но чураться вороньих пиров,
нанизать на ресницы росистый рассвет,
опираясь на чайки перо…

Не искать вне себя, никого не винить,
петь ветрам, синевой дыша,
все, что держит меня – паутинная нить –
богоданной свободы шанс.


Стихи для стремительно взрослеющих детей

ВОРОНЬЯ СЧИТАЛОЧКА

Шла ворона по забору
и читала объявленье,
что, наверно, очень скоро
проведут ей отопленье.

По березе засочится
долгожданное тепло –
недоверчиво косится,
чешет лапою крыло.

Вновь забулькают капели
в подзаборные моря -
ждать осталось до апреля
ей четыре января.


ТИГРЕНОК

Глупый тигренок, рыжий-прерыжий,
лапы разъехались – не соберешь.
Милый тигренок, ну подойди же,
разве ты хищник? Нет, не похож.

Черные метки, хвостик дрожащий,
на подбородке белый пушок.
Скоро за шкирку мама утащит,
хочешь с капустой дам пирожок?

Глаз любопытный, словно котенок,
ты на шуршащий фантик скосил.
Ну до чего же всякий ребенок
до воспитанья кроток и мил!



АБРИКОСИК (ужастик)

Жил на ветке абрикосик,
круглым боком загорая,
он спросил: Скажите, Осень –
это тетенька такая?
А варенье – это больно?
А компот – не горячо?
Кто-то буркнул недовольно:
горячо, когда харчо!
И слизнул язык шершавый
абрикосик целиком,
там гулял гуляш по травам
запасаясь впрок жирком.


ПОБЕГ ИЗ ДЕТСКОГО САДА

Ужас белых халатов
с малолетства привит,
даже елочной ваты
ненавистен мне вид.

Я расшатывать зубы
начинала за год,
лишь бы тем душегубам
не доверить свой рот.

Вот пример достоверный:
в детский сад налегке
к нам пришли изуверы
без шприцов и «пирке».

Что удумали гады,
мало слез им от нас!
десять душ для услады
в свой застенок – сейчас!!!

Список жертв огласили,
но замешкались зря,
без особых усилий
тихо дверь затворя,

пробираюсь на волю –
будь здоров, детский сад!
Здесь орудия боли
не достанут мой зад.

До поставленной цели –
перекресток один.
Как трамваи звенели!
Сколько было машин!

Наконец-то награда –
муравейник людей.
Вот сюда мне и надо!
Кровожадный злодей

никогда не сумеет
здесь ребенка найти.
Лифт! Без лифта прямее
все у страха пути.

Два последних пролета,
коридор из дверей –
Мама! Хватит работать!
Удираем, скорей!!!



МОНОЛОГ КОТА, СТРАДАЮЩЕГО БЕССОННИЦЕЙ

Что там шуршит и действует на нервы?
Несносный тип по прозвищу хомяк
в сердцах газету потрошит, наверно,
все, что жуется, с вечера умяв.

Какая польза от бесхвостой мыши?
Возня да вонь и никаких манер!
Насколько б эстетичнее и тише
вписались рыбки в местный интерьер.

Что рыбки? Завели хотя бы птичек,
они так сладко утром верещат!
Одна сидела за окошком нынче
бездомная, облезла и тоща.

Верчусь без сна, мои изнылись кости.
Хотя бы кошку пригласили в гости!



УЛЬТИМАТУМ КОТА

Опять на завтрак эта дрянь –
вчерашняя сметана!
Зачем я встал в такую рань
и всех будил по списку?
Сосиску жалко для меня
из вашего кармана,
как будто я вам не родня,
а продавец сосисок!

Вы за порог, а я тут - вой,
сиди, как пес, под дверью,
и жди, когда хоть кто живой
придет с большим пакетом –
а там стиральный порошок!
Вы люди или звери?
И кто вонючим мой горшок
вчера назвал при этом!

Все! Голодовка на три дня!
Потом - прыжок с балкона!
И хватит нежностей с меня,
попридержите ласки
и лицемерные слова!
Я требую закона
в защиту права меньшинства
на порцию колбаски!



ТОЧКА ЗРЕНИЯ КАКТУСА

Зеленый толстый и колючий
и вечно пыльный на окне
жил кактус,
не цветок, а злючка,
в ежовой шубе, как в броне.

Он тихо злился на окурки,
в своем неприбранном горшке,
"Все люди -
полные придурки,
а дурь - в дымящейся башке!"


БУСЯ

В тебе слепые видят только крысу,
и почему-то розовый и гладкий
забавный хвост твой называют гадким.
Не понимаю, чем затылок лысый
приятнее на ощупь или внешне,
ведь ты куда милее и потешней.

А как блестит при свете эта шерстка!
Шампунь-бальзам тебе совсем не нужен,
иные люди пахнут даже хуже.
Ты так смешно захватываешь в горстку
кусочек сала с выраженьем строгим,
тебя кормить приятнее, чем многих.

Веселый нрав, общительный и смелый
ценю лишь я, а мой ленивый кот –
похоже, что совсем наоборот,
когда его гоняют то и дело,
и норовят куснуть исподтишка,
«Убил бы гада!» – да кишка тонка.

В тебе слепые видят только слепок
с подвальных крыс, а ты – всего лишь, Буся,
и без причины сроду не укусишь.
Ты, как мартышка, и вертляв и цепок.
Мне жаль кота и крем от целлюлита,
ты даже тюбик скушал с аппетитом.


ТИЛИ-ТИЛИ-ТЕСТО

Я люблю смотреть невест,
все они красавицы!
Вот жених не пьет, не ест,
лопаясь от зависти.

У невесты и фата,
и перчатки длинные,
и прическа завита,
платье, как старинное.

У нее цветов букет,
бант в букете шелковый,
а жених – что есть, что нет,
потерять недолго ведь!

Жениху-то каково? –
Все спросить хотела я.
Хоть бы шляпу для него
Выдумали белую!


ДРУГ

Мне имя звонкое Дружок
придумала семья,
я долго выучить не мог,
поскольку Шарик я.

С утра выгуливал отца,
учил гонять ворон,
так и не понял до конца,
чем недоволен он.

О цели выхода во двор
я вспомнил, спохватясь,
лишь дома, выслушав укор:
«А это что за грязь?!»

Когда мне в миске дали суп,
я уши в нем помыл,
мосол подальше отнесу,
ребенок очень мил,

но кость ему я не отдам
делиться - не с руки,
у этих человечьих мам –
нахальные щенки.

Пришла соседка, принесла
котлетный запах рук,
куснул за палец – Вот дела! –
наказан, как не друг.

Как псу какому: «Место! Марш!»
Прогнали на порог!
Вам жалко старый тапок ваш?
Что ж, погрызу сапог.


ПОСЛЕ ПОЛНОЛУНИЯ

Стайка ежиков летучих
до утра гоняла тучи.
Вот они загнали в угол
лунный мячик желтый круглый
и кроссовкою ежовой
прокололи мячик новый.
Сдулся мячик, стал кривой.
Ладно, Ведьмочка, не вой!
Через двадцать восемь дней
будет он еще полней.


СКАЗОЧКА ПРО ТО, КАК БАБА ЯГА ЧУТЬ ЗАМУЖ НЕ ВЫШЛА


А избушка на курьих ножках снесла как то раз бабку Ёжку. А потом эта самая бабка прикормила облезлую кошку, рыжую с белыми лапками. Кошка стала такая важная, умываться и то не желает, перемазалась черною сажею, спит да ест, да кругами гуляет.

А однажды посватался к бабке Водяной из соседнего болота. Бабке замуж, ну, страсть как, охота. Нарядилась в парадные тапки, расчесала космы ногтями, обмотала прическу портянкой, собрала приданое в лукошко. Только-только вылезла наружу – тут как тут ее любимая кошка. Под ногами так и ластится и кружит, – черная, чернее не бывает. Раскудахталась избушка кривая.

Бабка сроду не была суеверной, но намедни с печки брякнулась видно, стала женщиной ранимой и нервной. И подумала, что ей несолидно из жилплощади, да с видом на сосны, – в комариное вонючее болото, где жених ее слюнявый несносный с лягушачьей икрой бутерброды, приготовил им на свадебный ужин. И невесту чуть на кошку не стошнило. «Да на кой нам слизняк этот нужен! Пусть подавится собственным илом!» Подхватила она кошку в лукошко, забралась в свою корявую избушку, ставнями задраила окошко, «Лучше стану я страшилкой-старушкой!»
Кошка сделала нахальную морду, потянулась и легла на подушку: «Зато будешь неприступной и гордой!»





Лжеавтопортрет конца прошлого века

"Я виртуоз из виртуозов
В искусстве лжи"
М.Ц.

Ложь, как средство - во спасение,
Как тепличное стекло.
Я - смятение весеннее,
Обожгло и отлегло.

Отраженное сияние
Не моих высоких звезд,
Обреченное зияние
Разоренных мною гнезд.

Муза мелочи бренчания,
Я - вчерашний кипяток,
Обещаний обнищание,
Передаренный платок.

Шестипалое желание,
Расхождение мастей,
Запоздалое заклание
Обескровленных страстей.

Изолгавшись в откровениях,
Я - и жертва, и палач,
Я - забава и забвение
Роли, выданной за плач.

Я - рифмованная патока,
Слез подкрашенный сироп,
И метла моя - не надолго,
Как и кукольный мой гроб.

Ложь - лекарство и косметика,
Цирковой бравурный марш,
Траги-фарсовой патетики
Облезающий плюмаж.

Ложь - последнее укрытие,
То ли карма, то ли крест,
Ложь - наука и наитие,
Блажь, болезнь и благовест.


На годовщину смерти любимой ручной крысы

Он не умер, он просто опал,
как сухой и горячий лист,
пал беззвучно на подступах к осени.

Он не звал, не просил – не мог,
он не думал о том, как страшно
человеку, когда живет он
три десятка крысиных жизней,
и все время зовет и просит,
и все думает: что же дальше
за потерь болевым пределом? –
и стоит он как знак вопроса,
и глаза отвести не смеет,
а огонь пожирает листья,
с оголенных
живых
ветвей.


ИЗ БЛОКНОТА ГРАФОМАНСТВУЮЩЕЙ ФЕМИНИСТКИ

МУКИ ТВОРЧЕСТВА

Что-то мне не спится, и роятся
В голове бессвязные слова,
Надо сочинить для релаксации
Новый стих, а может сразу два.

«Ночь прошлась в фиалковых пуантах
По карнизам смеженных ресниц
Через млечный тающий туман ты
Пронесешься сполохом зарниц»

«ночь в пуантах»-«бой курантов»
Может, выйти на веранду?

Пропущу, пожалуй, я рюмашку…
Черт, куда-то делась та бумажка!
Ладно, не беда, начнем с начала
Как там оно нынче прозвучало?

«Ночь глядит фиалковым прищуром
Сквозь заслоны сомкнутых ресниц,
Ты примчишься огненным аллюром
С вереницей звездных колесниц»

«ночь с прищуром»- «звезды дурам»
Шуры-муры, на смех курам!

Старомодно, скучно и слащаво
Надо выпить. Экая отрава!
Зарифмуем мы теперь в два счета
То суфле из соловьиного помета

«Ночь пришла в фиалковых перчатках
Я закрылась шорами ресниц,
Ты пришел нахально, не украдкой,
Обжигая скрипом половиц»

«Ночь в перчатках», - «души в пятках»
Штампы – как трава на грядках!

Где бутылка? Странно, вдохновенье
Не находит что-то примененья.
Все даю последнюю попытку –
Пей до дна, несчастная пиитка!

«Ночь пришла. Цвела фиалкой.
Я спала – ресницы нет.
Ты скользнул под одеялко
Резче пламенных комет»

Слов излишек убираем,
Чтобы стало мысли тесно,
В результате получаем -
Емко, кратко, полновесно:

«Ночь-фиалка.
Сплю. Пришел.
Мне не жалко.
Звезды. Го-о-о-л!!!»

Вот теперь, кажись, вполне –
Истина всегда на дне


ОДЕРЖИМЫЕ ШЕРШЕЛЯФАМОМ

«Приводят женщины мужчин.
Из интереса»


У мужиков разброс причин
куда богаче,
нам просто скучно без мужчин,
у них – иначе:

Без бабы жизнь для мужика,
что хлеб без Rama,
в него заложена тоска
шершеляфама.

Порой они приводят нас
в свою грязищу,
чтоб самоваром унитаз
блестел начищен.

Они зовут на ужин баб
когда мечтают,
Чтоб накормила, налила б
Хотя бы чаю.

Зимой приводят бойких шлюх
чтоб не замерзнуть,
и, погрузившись в лени пух,
зазря не ерзать.

Приводит девочек порой
знаток открытий -
хотя бы в их глазах герой
и соблазнитель.

Старик приводит сразу двух,
чтоб без промашки
они подняли павший дух
у старикашки.

Сноб охмуряет светских львиц
для нужд престижа,
чтоб к лоску жизни важных лиц
быть в чем-то ближе.

Поэт приводит поэтесс
для наставленья,
чтоб накачался рыхлый пресс
у вдохновенья.

И чей-то муж приводит в дом
жены подругу
для откровения о том,
как он поруган.

Приводит женщину мужик
чтоб пожалела,
когда по жизни малый сник
иль не у дела.

И часто водят новых дам,
чтоб убедиться,
что никому не нужный хлам
еще сгодится.


КАКАЯ КРАСОТА, ЧТО ОСЕНЬ НАСТУПИЛА!

Унылая пора!
Глаза бы не глядели,
Поэты косяками
Курлычут об утратах.
Уютная нора –
Единственно в постели.
Носили бы мешками
Сюда мою зарплату!

Я грелку из кота
Себе соорудила.
Ушанку с телогрейкой, -
И нырк под одеяло.
Какая красота,
Что осень наступила!
Была бы канарейка,
Кота бы согревала!


О НАЧАЛАХ

Сказка начинается с обмана,
Счастье в ней, как правило, с венца,
Скаредность – с набитого кармана,
Старость с раздраженного лица.

Дом начнется с матерного слога,
Вход в него с подъездной темноты,
Кот же, соответственно, с порога,
Там, где и кончаются большие коты.

Следом начинается ребенок,
Сумок неустанный ревизор,
И нытьем, начавшимся с пеленок,
Всякий начинает разговор.

Вечер начинается с уроков,
Ужин начинается с плиты,
Бутерброд, само собой, с урона
Маслом на тетрадные листы.

Стирка начинается с субботы,
А скандал со слова одного,
Ну, мигрень, как водится, с работы,
Деньги не начнутся ни с чего.

Ночь начнется выключенной лампой,
Сон начнется мыслью о долгах,
Утро же – надеждой, очень слабой,
Что дойду до кухни на ногах.

Есть начало, отправная веха,
Где-то должен быть его конец.
Если мне сегодня не до смеха,
Значит скоро снова под венец.


НЕОРИГИНАЛЬНО О НЕКОТОРЫХ АСПЕКТАХ ЗАМУЖЕСТВА

Муж в законе священным ярмом
Выдан свыше, - буди и корми!
В обладанье диванным бельмом
Мы ложимся поодаль костьми.

Разве лучше одной куковать?
Неприлично одной, наконец!
Если пахнет носками кровать,
Все ж какой-никакой, а самец.

Без него, как без мебели, дом,
С ним без мебели тоже, но с ним!
Даже мелким рогатым скотом
Муж для выхода необходим.

Ничего, что ремонт на сносях
Пятый год, и течет унитаз,
Ты, при этом его понося,
Хорони от соседкиных глаз.

Увести мужика, - как телка,
А вернуть, – как проглоченный сыр,
Если рог бигуди у виска,
И халат твой застиран до дыр.

Муж при теле и сыто храпит,
Это ж музыка после трудов!
В ней забудется горечь обид
Всех прожженных на кухне годов.
...
Девки, замуж бегите гурьбой!
Муж – он то достояние бабы,
Что дается извечной борьбой,
Не для нервных он и не для слабых.


ЕСТЬ ЖЕНЩИНЫ В РУССКИХ СЕМЕЙСТВАХ…

Любуйся, придурок, окрестным пейзажем,
Не путайся в юбке, не ной, здесь же дети!
Уж в кои-то веки дополз ты до пляжа,
Прикройся! На лысину солнышко светит!
Иди искупайся, никто же не держит!
Трусы подтяни, только не до ушей!
Нарежу, открою! А штопор-то где же?
Без штопора – только у вас алкашей!
Не трогай приемник! – Вчера из починки,
Иди попроси у кого-нибудь соли!
Да нет, не у этой грудастой блондинки!
Вон бабка с яйцом. Есть не будешь? Тем более…
Блин! Штопора нет…Видно, бабе в соку –
Что избы тушить, что проталкивать пальцем,
Иди, дармоед! Выходи по свистку,
И ляжешь вот здесь… Да не на одеяльце!!!
Газетку постелишь, тебе и по росту
И по интересам - бульварная пресса…
Быть женщиной слабой – как это не просто
В эпоху всеобщего женского стресса!
Поплакать и то – что в плечо, что в подушку,
Одаришь рублем – посидит, поглазеет
С тобой на закат…пять минут…через кружку, -
В избе негорящей навалом лазеек.
Зевнуть не успеешь, а он у соседа, -
Свой ящик не так отражает их матч!
Лежи, загорай! Не помрешь до обеда!
Коня на скаку! Мужика бы! Эх…мать!
Советуют все завести ухажора,
Да где ж их прокормишь, таких кобелей,
Уж лучше педали крутить тренажеру,
Оно и спокойней и жопе теплей!


Двадцать лет спустя...

Дед, слышь ты! А помнишь, бывало,
Мы выйдем с тобою на пляж –
Шматок, как положено, сала,
Бутылочка, музычка… Я ж
Как щас тебя помню – плечищи! –
Все бабы глазьми налегли!
Шварцнегера был ты почище…
Да… Даром вершок от земли.

И я была в теле молодка,
Эх! Где моя девичья стать?
Теперь тебе пуще в охотку
Таранькины ребра глодать!
А прежде меня к тренажерам
С джакузи, дурак, ревновал!
Какой ты устроил мне шорох!
Аж куры во щах наповал
Со смеху! И мухи влетали
Соседям в открытые рты!
А мой чемодан из Италии –
С балкона, что бомба, - в кусты!

Но пара мы были на зависть!
Я – видная, с кружку кулак,
Ты, правда, собой не красавец,
Но, трезвый когда, - не дурак!
Мы раньше – что нитка с иголкой,
И ты от меня – ни на шаг!
Ни проку с тебя и ни толку,
Но как-то спокойней душа…

Слышь! Чё там по телику кажуть?
Не мой сериал, не гунди!
Про Кольку не пикни мне даже!
Ишо не проспался поди!
Пошарь-ка горилку в кладовке!
Как нету? Что значит давно?!
Всё, дед! Объявляй голодовку
Тебе ить не жить все одно!



Ego lament

Несправедливо! Жизнь моя! Немыслимо!
Ты станешь бесполезным ископаемым!
Так в одночасье - нет меня
ни дома,
ни в зеркале, ни в поле зренья кошки,
ни в мыслях придорожных тополей,
ни в проводах зудящих телефонных,
ни в собственной тарелке,
ни в чужих,
однажды приглянувшихся санях

НИГДЕ-НИКАК-НИСКОЛЬКО-НИКОГДА-НИКТО-НИЧТО
НЕБЫТИЕ МЕНЯ!!!

А эти люди даже не заметят,
целуясь и жуя, и допивая, вынашивая планы на week-end,
обдумывая перспективы роста, глазея на витрины и картины,
флиртуя, размножаясь, конфликтуя,
воюя, интригуя и мирясь.
Да, эти горемыки и счастливцы,
везунчики, аскеты, недотепы,
транжиры, сластолюбцы, крохоборы,
писатели, читатели, актеры,
тираны, подкаблучники, шуты,
Представь, они же просто не заметят -
В тот самый миг, когда меня не станет,
Война и Мир погрузятся во тьму,
Как навсегда захлопнутая книга,
И все они окажутся внутри...


Импульсивный видеоряд уязвленного подсознания

«Судьба - это душный запах портьеры,
пыль плюшевых стульев.
Постоянство пространства
хуже холеры…»
______________Александра Петрова


сно-видения

тепло венецианского стекла в слепящем ликовании витрины,
дойный журавль в закордонном небе у колодца грёз,
стриптизеры гладиаторы гладят друг друга по женственным спинам,
печень улитки, омлет из змеиных яиц и папайевый морс…
чеширские улыбки жриц бессонной сферы обслуживания,
висячие над временем беременные розами сады,
на стриженых лужайках лучезарные дипломатические ужины,
и конными прогулками натружены до завтрака зады…
туалетная бумага на уровне европейских стандартов качества,
массажные салоны для различных органов души и тела,
безграничное детство семицветиком-глобусом по морю катится,
белокрылые яхты, на белом песке белокурые женщины в белом…

про-видение

преждевременно сошедшие в канализацию вешние воды,
черно-бел-полосат указующий перст огороженной смогом судьбы,
светофор – не предел проходных вариаций потешной свободы,
есть еще, говорят, потайные крысиные где-то ходы…
множит мегаголовье просящих аппетиты и пороки дающих,
если мордою в грязь, то хотя бы с достойным лицом,
и все больше пророков, со сцены в себя вопиющих,
повергающих в транс поколение крепким словцом…

видовые отличия инди-видов

здесь останками воблы чистит грязные клювы и когти
пресмыкающаяся свита кровожадно глядящих орлов,
не найти трех отличий у рядом стоящих в когорте, -
круторылый спермоноситель плечист и яйцеголов…
загребущие челюсти членистоногих желудков,
перекатывая долгоиграющую жвачку красивой жизни,
укрепляют сомнения в наличии мыслящего рассудка,
и разумная речь – исчезающий классовый признак…

виды на будущее

ну, да что там, - детей не крестить с персонажами комиксов,
скоро отпуск, момент добровольного выбора праздника,
отметаю круизы, моря, пятизвездные комплексы,
а Париж или Мальта – какая, смешно даже, разница?
и как только в заволжье сомлевшее солнце опустится,
и откатит назойливая субтропическая жара,
приготовлю салатик, ну, скажем, из крыльев капустницы,
а к нему острый соус - желудочный сок комара…

вид на жительство

осаждается пыль на повылинявшие портьеры,
строит замок за городом с евроотделкой сосед…
мой же пыльный сундук, очевидно, не хуже холеры,
пропуская неплохо вполне даже солнечный свет,
он имеет в себе незатейливые удобства –
пара теле-окон, в мир для белых замочный сквозняк,
редкий вид на закат, ну и воздуха, в общем-то, вдосталь,
и к заутренней службе, как прежде, исправно звонят…


на этом видеоряд обрывается по техническим причинам:
чернил и гербовой бумаги непредусмотренной кончины...


РУССКАЯ КУХНЯ (новая редакция)

Соль кормящей земли или дикое сорное семя?
Ко столу каравай или крошки с чужого стола?
Вам – меню изучать и со вкусом потягивать время,
Этим – горькую пить, закусив натощак удила.

Здесь лежать на печи и толочь дым отечества в ступе
безопаснее, чем нарожать ненароком детей.
Вот русалочий хвост преподносится в фирменном супе,
ну а верхняя часть продается живьем без затей.

То не шапки горят на ворах – то свечение нимбов,
и не шило в мешке, а бессмертье кащеевых зол.
Призрак вечно живой, показательно нами хранимый,
подливает нам в кровь по ночам судьбоносный рассол.

Лаптем щи похлебав, топоры вынимаем из каши,
кто её заварил, тот забыл уже думать о ней.
Как о стенку горох – все рецепты и промахи наши,
пиво с медом течёт по тройным подбородкам свиней.

Извлеченье корней и утечка мозгов не спасают
от глубинного сна ясных глаз голубиной души,
на заморских харчах отощавшая, вечно босая,
добрым словом сыта с добавлением ложки лапши.

Чтобы выжить в тоске, пропивают тоску и рубашку,
На потеху друзьям пропивают талант и успех.
Эта странная блажь – всюду сердце носить нараспашку,
и не меньшая дурь – беспричинные слезы и смех…

Мы на кухне живем, прожигая на скатерти годы,
в эти дыры глядит правосудие голых обид.
Мы надежный оплот вымирающей тихо породы,
наш непонятый мир в опрокинутой люльке сопит.

Нам границы в плечах, как и рамки портретные, узки,
мы всё ищем ключи от небесных распахнутых врат.
Здесь смеются и плачут, как правило, только по-русски,
и по-свойски со смертью о вечной любви говорят.


ДОЧКИ-МАТЕРИ

ОЖИДАНИЕ

Забравшись в душистый шалаш,
сквозь марево полдня мы любовались
парящим балетом стрекоз.
Гроза приближалась…
А ты родилась весной

МЫ БЫЛИ ОДНО…

Мы были одно -
Ты смотрела моими глазами
сны про тебя,
созерцала мой мир в окно
ожидающего зрачка.
Мы были одно мое имя, и сами
забыли потом второпях
проститься.
Ты стала не мной -
Вселенной моей на руках.

Тигрицей
Я лезла на стену,
скрипела зубами: "За что?",
от страха и боли тебя не умея спасти.
Я лезла на стену,
Под лампы на пыточный стол,
Теряя тебя постепенно,
Нам было уже меньше часа с тобой по пути.

Мы были одно -
Я смотрю на тебя и не верю:
Из жизни иной
Этот женственный полуребенок влетел,
распахнув по-хозяйски весенние двери...
Смотрю и не верю,
что был он когда-то -
тот адовый крови раздел.

ПРОБУЖДЕНИЕ АНГЕЛА

Ты спишь сегодня сладко, беспробудно,
Устав от игр и шумной беготни,
Ну почему таких мордашек чудных
У взрослых не бывает, объясни!

На полщеки русалочьи ресницы
Бросают сном колеблемую тень,
У спящих эльфов лишь такие лица,
Могу смотреть, любуясь, целый день.

Расплетены косички на подушке,
И в беспорядке солнца и волос
Замерзший заяц с бантом на макушке
Заботливо укрыт по самый нос.

А ты лежишь, отбросив одеяло,
Колени олененка в синяках,
И всех сравнений мира будет мало
Для этих глаз, невидящих сначала…

На наволочку в синих васильках
Неспешно возвращаясь с высока,
Как небожитель смотришь на меня
При свете новорожденного дня.
Потом зажмурясь истинным бесенком,
Вдруг улыбнешься краешками рта
И голоском мяукающе тонким
Попросишь принести тебе кота.


СЕРОГЛАЗОЙ БЕСТИИ

Сероглазой бестии
Из окошка вслед
Я смотрю невесело,
Ей тринадцать лет.

Ягодка зеленая,
Грация лозы,
Ночь моя бессонная,
Соль моей слезы.

Красоты излишество
Ей не по плечу,
Голосов мальчишеских
Слышать не хочу.

Горечь неизбывная -
Ревность матерей.
Нет ее наивнее,
Нет ее мудрей.

Высекает черную
Молнию зрачок,
Взгляды восхищенные
Сложит в рюкзачок.

Быть в себе уверенной
Так и норовит,
И от гривы ветреной
Улицу штормит.

Ты ее, как подиум,
Гордо перешла.
Жили вместе вроде мы, -
Где же я была?


НЕСТАРЕЮЩАЯ БАНАЛЬНОСТЬ

С каждым днем она краше,
Своевольней и дальше,
В откровениях наших –
Нотки долга и фальши.

Залетая, с порога
Не расскажет секретов.
Непростительно много
У меня туалетов.

Рядом с нею я старше,
Незаметней и строже.
Мир ей вовсе не страшен,
Словно под ноги брошен.

Ей ночами не спится,
Дома душно и тесно,
Повзрослевшую птицу
Запирать бесполезно.

Дочка грезит Парижем
И живет в телефоне -
Удержать бы поближе,
Не старея на фоне.


ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ
(воспоминание о будущем)

Четырнадцать…Шестнадцать…Восемнадцать –
Завязка…Кульминация…Финал…
Впервые мудрено не обознаться
В игре на интерес. – Чуток вина,
Мурашек эстафетная пробежка,
Их многообещающая прыть,
Касаний незатейливая спешка…
Невмоготу - не терпится открыть
Запретный плод в консервной оболочке,
Не видео, не чей-то там, а свой,
Подкованные маменькины дочки
Под супер-боев стелятся травой.
От топ-моделей приторные взоры,
И от рекламы – односложный треп,
По сути – ни запретов, ни запоров,
Свободный выбор и окольных троп.

Четырнадцать…Шестнадцать…А давно ли?
Давно. Неправда. Зная, что к чему,
Дорвавшиеся исподволь до воли,
Мы жили, несомненно, по уму.
Шестнадцать - клином свет, смешная вера,
За ним – на край, а без него – петля.
Единственный, не потому, что первый,
А потому, что все на свете для
Упрямых губ, их обещаний лживых.
И чья насмешка двадцать лет спустя? –
Чужой, забытый, спившийся, плешивый,
Запутавшийся в жениных сетях –
Мой первый, – ближе не было и краше!
Ах, мама, я твою готовлю роль!
Мне отпускать голубку также страшно
В слепое небо, в пройденную боль.


МАСЛЕНИЦА

Масленицу горящую
Ела глазами площадь людей,
Блинный жирок наращивая
И запивая чайком без затей…
Дети глаза таращили,
Музыка лезла теплом за пазуху.

Хоть и пришли мы «насухо»,
Масленицы дымящейся,
Было мне жаль до слез.
Ветром развеян колосс
Масленицы величества, -
Дикий восторг языческий,
Кожный спины мороз,
Боли и детской радости
Огненное смешение…

Я на Нее оглядываюсь –
Ветвь моя, отражение,
Скучной кривясь ухмылкою,
Дочь своего поколения
Пепси-дирольно пылкого…
Что ж ты стоишь усталая,
Смехом пресытясь, девица?
Губки поджала алые
Крови моей наследница
Несовершеннолетняя
Первая и последняя…


ВРЕМЯ

Выросла девочка. Грустно
пылится смешной медвежонок.
Бывший котенок
греет на солнце
старые кости свои…


КНОПКА

Вертлява, смешна, худосочна,
Похожая на лягушонка,
Стою в полосатых носочках
И в платье китайского шелка.

У мамы такое же точно,
Но только скромнее и строже.
Чертенок, проказница-дочка,
Красавица – кости да кожа.

В яслях – ни поныть ни побегать.
Зима… Наконец, воскресенье!
Мы бабу слепили из снега –
Давай отнесем ее в сени!

Живем мы у маминой тети
В прихожей за перегородкой.
Ну что вы к нему пристаете!
Мой папа не пьет вашу водку!

Сугробы стоят выше крыши!
Какой туалет на морозе?
Трамваев не видно, не слышно,
Но мама на саночках возит.

Квартира! Своя! Сколько места!
Скорей разрисовывать стены!
Когда дорасту до невесты,
На папе «женюсь» непременно.

За шкафом мне выделен угол,
Не дует, хотя и не светит.
Терпеть не могу голых кукол,
Играю с десятком медведей.

«Канючу» и ем «из-под палки»,
Собак дрессирую приблудных,
Качели, турник и скакалки,
Дерусь и влюбляюсь попутно.

Отец, приложившийся к рюмке,
Становится нежно веселым.
У мамы тяжелые сумки,
И сон ее горек и солон.

Все чаще гремит раскладушка,
Семья опрокинута стопкой,
Но он называет на ушко
Меня Лягушонком и Кнопкой.

Взрослеть еще скучно и долго,
Порой одиноко и страшно.
Ночами колдует иголка –
Не будет нарядней и краше.

Не вышло для Золушки сказки,
Но вышито платье от феи,
И утро без грима и маски
Его не посмеет развеять.


Два бездомных стихотворения

I

Желтеют мокрые листовки
На всех витринах октября,
Уже не радуют обновки,
Лишь о расходах говоря.

Рука тоскует о перчатке,
Похоже, больше, чем о том
Весьма сомнительном и шатком
Киноклише «семья и дом».

Ток-шоу выеденных споров
Раздуло ящик со стеклом,
Но только призрак форс-мажора
Грозит молчанью за столом.

II

Я, наверное, не доживу,
И, скорее всего, не поверю,
Это будет мираж, дежавю –
Я увижу обещанный берег

И построенный на берегу
Не шалаш, не дворец, но обычный
Дом, в котором однажды смогу
Перекрасить весною наличник,

Распахнуть заоконные дали,
Оживить его стены цветами,
Чтобы бабочки в окна влетали,
Чтобы жили без памяти там мы.