Андрей Гастев


Поль Верлен. Коломбина

Леандр простак,
Пьеро просто так –
Ввысь блошиным прыжком!
А Кассандру досадно,
Нос сизый задран
Под колпаком.
Плут Арлекин –
Трюкам каким
Рады его глазки?
Глупейший костюм,
Но светится ум
В щелочках маски.
- До, ми, соль, ми, фа –
Кружится голова,
Все хохочут, поют
И, танцуя, идут
Перед нежной, злой
И всевластной тут,
Перед юной крошкой,
Чьи глаза горят,
Чей порочен взгляд –
Глазки кошки.
В них читаться могла бы
Даже строгость – прочь лапы!
Идут, идут,
Куда же? Куда нибудь.
Предначертан путь
Звезд и строф.
Куда так спешить?
Дойти, дожить
До каких катастроф?
С розой в кудрях,
Юбченкой крутя,
Гонит по свету
Свою глупую свиту
Безжалостное дитя.

 

 

 

Paul Verlaine. Colombine

Léandre le sot,
Pierrot qui d’un saut
De puce
Franchit le buisson,
Cassandre sous son
Capuce,
Arlequin aussi,
Cet aigrefin si
Fantasque
Aux costumes fous,
Ses yeux luisants sous
Son masque,
- Do, mi, sol, mi, fa, -
Tout ce monde va,
Rit, chante
Et danse devant
Une belle enfant
Méchante
Dont les yeux pervers
Comme les yeux verts
Des chattes
Gardent ses appas
Et disent : « À bas
Les pattes ! »
- Eux ils vont toujours ! -
Fatidique cours
Des astres,
Oh ! dis-moi vers quels
Mornes ou cruels
Désastres
L’implacable enfant,
Preste et relevant
Ses jupes,
La rose au chapeau,
Conduit son troupeau
De dupes ?


Джеймс Стивенс. Капкан

Крик боли долетел ко мне  - 

В капкане заяц! Дело худо.

Опять кричит он в тишине,

Но не могу понять, откуда.

 

Не могу понять, откуда

Он о помощи кричит.

Страх туманом пни окутал,

Ужас сучьями торчит.

 

Ужас сучьями торчит,

Зайцу страшно одному,

Вот опять, опять кричит,

Но откуда – не пойму!

 

Где он плачет – не пойму,

Где ловушка держит лапку?

Где бы ни был – я к нему!

Маленький, не надо плакать!

 

 

 

 

James Stephens. The Snare


I hear a sudden cry of pain!
There is a rabbit in a snare:
Now I hear the cry again,
But I cannot tell from where.

But I cannot tell from where
He is calling out for aid!
Crying on the frightened air,
Making everything afraid!

Making everything afraid!
Wrinkling up his little face!
And he cries again for aid;
- and I cannot find the place!

And I cannot find the place
Where his paw is in the snare!
Little One! Oh, Little One!
I am searching everywhere!


Джеймс Стивенс. Одинокий Бог

Итак, Рай пуст. Темнеет. Ночь близка.

Бог ищет место, где б его тоска

Уменьшилась. Печален Божий лик.

Устало руки вдоль боков легли.

Идет сквозь сад, и видит тут и там

Цветы, что нежно пестовал Адам.

Молчат деревья. Смолк и птичий хор.

В мир вылетели птицы, и с тех пор

Их пенье не облегчит Божью боль.

Лишь ветер, сохранивший за собой

Право играть звенящею листвой,

Поет в ветвях, переходя на вой.

 

Тропа ведет к подножию холма,

Но там в траве теряется сама,

Едва обозначая путь к местам,

Где хижину себе воздвиг Адам,

Где он с супругой так уютно жил,

Очаг сложил, и крышу положил.

Теперь здесь Бог стоит, себе назло,

Вздыхая вместе с ветром тяжело.

Все знания небес не возвратят ему

Любимой пары – брошена во тьму,

Познать, что значит боль, отчаянье, ненастье,

И каково отцу – дать детям это счастье!

 

Он здесь стоит и видит, что чертог

Как улей мал. Печален грозный Бог.

Не видно жителей. Забыт во мгле,

Покинут дом на брошенной земле.

Их не вернуть, и скоро темнота

Накроет веки и замкнет уста.

Здесь весь уклад был скромен, чист и мал,

И нов притом, и глаз не привлекал,

Так полон памяти невинных дней,

Сообщество где сыщется дружней? –

Ева, Адам и Он. Здесь мог Он позабыть

Тщету небес. Все в прошлом, Богом быть

Он должен вновь. Не другом, но Отцом,

С бичем в руке, с разгневанным лицом,

Чей голос страх рождает и почет,

Кто грех и кару ставит на учет.

Те двое никогда уж, никогда,

Завидев издали, без страха и стыда,

Смеясь, танцуя, наперегонки

Не прибегут под кров его руки,

Нет, увидав его теперь, они

Скорее спрячутся, иль, голову склонив,

Читать молитвы станут по-складам,

Но не попросят: «Отче, можно нам . . .?»

 

Теперь в Эдем спешить причины нет

Прохладным вечером, когда от солнца свет

Ложится наискось на ветви и кусты,

В гирлянды вяжет их, чтоб в руки темноты

Все вместе передать; дежурная звезда

Взглянуть на подконтрольные  места

Выходит из-за туч, густеет тишь,

Мрак полнится молчанием, и лишь

Случайной птицы полусонный всхлип –

И в страхе музыкальный – кроны лип

На миг разбудит и скользнет к луне,

Взошедшей прогуляться в тишине.

 

Как было хорошо, оставив трон,

Корону бросив в ящик для корон,

По вечерам на воле, налегке,

Дела и ангелов оставив вдалеке,

Скользить в полях, вдыхая запах трав,

Лицо омыть, в ручье воды набрав,

И вдоль него от гордости Небес,

Их знатности и чванства – в райский лес

Укрыться поспешить, в благую тень

От рева звезд, от сил и скоростей.

Как хорошо в Раю под пенье вод

Войти в прохладный, неширокий грот,

Где руки, с двух сторон достав стены,

В реальности ее убеждены.

Стена шероховата и верна,

Вода чиста и предана до дна.

Реальна ль глупость ангелов Его?

Махать кадилом, петь, и больше ничего

Не надо им, Ему поют хвалу,

Но механически, как куклы на балу.

Не знают большей боли, чем когда

Им запретят кадить туда-сюда,

Петь, через меру гнев Его любить.

Как это одиноко – Богом быть!

 

Прощайте! Вдаль сквозь Время ум Его

К началу движется, к источнику Всего,

Но не находит. По песку веков

Лег Воли бег, свободной от оков

Бытийности. Свободной?  Замкнут круг.

Ничто сомкнулось, свод его упруг.

По кругу Ум идет, исчез закон, сюжет,

Нет карты звезд, и горизонта нет.

Безумна  бесконечность за спиной,

Миры вращает Хаос заводной,

И Бог не в силах различить года,

Когда Он не был тем, кем был всегда.

 

И божество не в силах заглянуть

В глазницы Вечности – и не моргнуть

Под холодящим взглядом Пустоты,

Где ум не может провести черты

Меж двух значений, где предела нет,

Конца, начала, абриса, примет

И оснований что-то утверждать.

По кругу в необъятности блуждать

Ум обречен. Бесплоден каждый год.

Смущает Вечность Бога самого,

Надменно не меняя ничего,

Как-будто вовсе не было Его.

 

И так всегда. Безликие года

Летят из ниоткуда в никуда,

Словно рука безумца в казино

Случайности бросает на сукно,

Одно желанье зная за собой –

Истратить то, что неизбывно – боль

Существования. Замедлит Время ход,

Или ускорит, плотности в обход,

Среди вещей в их замкнутой судьбе –

Оно лишь возвращается к себе.

Прилив-отлив вдоль звездных берегов,

Движенье никуда, ни для кого.

 

  – О, одиночество, какому языку

Дашь описать бессмертную тоску

Существ, лишенных тождества себе,

Простой опоры, найденной в борьбе

С рукою равного? О, жалкий трон,

К которому текут со всех сторон

Принять награду, выслушать упрек,

А как ничтожны – то им невдомек.

О, грудью встретить равного врага!

Или обняться с другом! Прилагать

К труду все силы, но не ждать плодов,

В любви не знать, как отплатить готов

Предмет любви. Любить, любовью жить,

Или все сердце в ненависть вложить!

Как день и ночь -  отраду и печаль

В простом чередовании встречать!

Я выровнял пространство, и пошел

Искать предел, что где-то положён

Ему. На север много дней,

А может, лет, на запад, и южней,

И на восток летел я – нет конца

У Бесконечности, но впереди мерцал

Всегда какого-то начала свет,

И я туда летел еще мильоны лет,

Пути ветвились, разум в них блуждал,

Тщету абсурдных истин порождал

И головокружение, и боль,

Назад я повернул, и не в ладах с собой,

В своем Небесном Царстве заперся.

Но ангелы кадили, не спрося,

И пели, и твердили мне хвалу,

И в гневе я открыл дорогу злу:

Мой голос их в бесчувствие поверг,

Я с неба сдернул молью битый верх,

Топтал его, сшиб кулаком звезду,

И солнце вспять, за Млечную Гряду

Пустил кружить. Мой голос сотрясал

Гирлянды звезд, и стон их нависал

Огромным эхом, слух терзая мне.

Я смолк, и в наступившей тишине

Искал, где мог бы вновь собою быть,

Саму идею Космоса забыть!

 

Тогда свой образ я воспроизвел

В явленьи человека. Я его увел

Подальше от Небес и ангельских чинов,

Дал жизнь ему и часть моих основ –

Ум, сердце чистое и дерзкий дух,

И пару дал ему, и был одним во двух.

Добро и зло откроются ему

В обряде испытаний, я сниму

Запреты с воли, будет выбирать,

Он сам – спасаться или умирать,

Грех или жизнь, и через много дней

Придет сюда, чтоб бросить вызов Мне.

 

Восходит он – быть Божеству подстать.

В нем сущность Бога будет прорастать.

Из глины создан, через мир зверья

Пройдя победно, он, в ком суть моя,

Из боя в бой, сквозь поражений ряд,

Сквозь кровь, и страх, и язвы все подряд,

Сквозь неудачи, медленно вперед –

Но движется, копя из рода в род

Отчаянье и боль, и новую ступень

Кладет из них. Я вижу – близок день,

Когда он будет здесь, чтоб в бой вовлечь

Меня и мой огнем горящий меч.

 

Так, в поколеньях множа красоту,

Искусность, силу, мысли высоту,

Питая болью мудрость, а грехом

Искупленным – энергию кругом

Всех дел своих, отменным мне врагом

Он станет. Или в друге дорогом –

Открытом, чистом – отклик я найду;

Мой милый враг, мой друг, так череду

Ударов и объятий нам нести,

Чтобы любви в бореньи дать расти,

Как ты дорос до равенства со мной,

Мой друг, мой враг, или мой брат земной!

 

С ним рядом взрос прекраснейший цветок.

Когда-то вместе их Эдем исторг.

От ветви той отросток я возьму

Быть украшеньем трону моему.

Там место женщине. У милых ног

Бог никогда не будет одинок.

Прекрасной расы дочь, напару мне

Сидеть на троне будет в вышине.

Моя богиня, друг, владычица, жена,

Опора сил моих, с улыбкою она

Однажды спросит, поклонение любя,

«Бог, кто молиться научил тебя?»

 

И через вечность мы пройдем вдвоем.

За шагом шаг – надежду подаем

Затерянным изгоям бытия.

Вновь молодости пыл – Она и Я –

Вселенной дарим. Музыку миров

Опять рождает эхо наших слов,

И в музыке - живое естество

Преображенья Царства Моего.

Поют планеты, замышляя плоть:

«Посей здесь разум, разума Господь!»

Тогда ты, Вечность, покорившись Мне,

Жужжи как муха на моем окне!

 

Я здесь хозяин. Я могучий Бог.

А ты лишь мастерской моей порог,

Творящего сознанья элемент,

Перешагнуть тебя в любой момент

Способного. Ты не отделена

От Божьей мысли, коей рождена,

От ясности величья Моего,

Идеи тень, и больше ничего.

Ты мне слуга. В насыщенных пространствах

Пой вечно славу Мне, иди и странствуй,

Исполни Долг, к Истоку возвратись,

Во Мне мгновеньем вечным воплотись. -

 

Так думал Бог у входа в бедный дом -  

Пустой, как улей маленький. Потом

Он наклонился и вошел, и там, в углу

Гирлянду пыльную заметил на полу.

Ее Адам на голову жены

Еще до бедствия, до страха, до вины –

Так нежно, осторожно возложил.

И Бог тогда к ним радостно спешил.

Теперь Всевышний Гость гирлянду на груди

Могучей спрятал. Где-то впереди

Он скажет той, что станет Королевой:

«Возьми венок. Его носила Ева».

 

           

 

 

 

Оригинал :

 

http//www.poemhunter.com/poem/the-lonely-god/


Артур Саймонс. Возвращение

Я уйду из города и сумею забыть
Этой женщины губы и голос, и звук шагов,
На чужих кораблях по чужим океанам плыть
Буду долго до новых неведомых берегов.

Мир огромен, над ним распахнуты небеса,
В нем должна быть страна, где бы я навсегда забыл,
Как спадают волосы, как лучатся глаза,
Этой женщины, которую я любил.

Ну а если сердце такой страны не найдет,
Мир окажется мал, чтобы сердце мое унять –
Я вернусь к любимой, она ведь этого ждет,
И как в прежние дни отважусь ее обнять.

 

 

Arthur Symons. An Ending

 

I will go my ways from the city, and then, maybe,
My heart shall forget one woman's voice, and her lips;
I will arise, and set my face to the sea,
Among stranger-folk and in the wandering ships.

The world is great, and the bounds of it who shall set?
It may be I shall find, somewhere in the world I shall find,
A land that my feet may abide in; then I shall forget
The woman I loved, and the years that are left behind.

But, if the ends of the world are not wide enough
To out-weary my heart, and to find for my heart some fold,
I will go back to the city, and her I love,
And look on her face, and remember the days of old.


Ли Хант. Дженни встретила меня (Рондо)


Дженни встретила меня
Поцелуем, спрыгнув с кресел!
С прочим краденым храня
Все, чем жил и чем я грезил,

Время, брось на сальдо дня
Старость, грусть и бедность злую,
Но… Дженни встретила меня
Поцелуем.

 

 

Leigh Hunt   (1784-1859)
    Jenny kissed me   (Rondeau)


Jenny kiss'd me when we met,
Jumping from the chair she sat in;
Time, you thief, who love to get
sweets into your list, put that in!

Say I'm weary, say I'm sad,
Say that health and wealth have miss'd me,
Say I'm growing old, but add,
Jenny kiss'd me.


Томас Харди. Но дрозд поет

Ограда парка. Близость тьмы
Уж иней предсказал.
Подносит вечер сор зимы
К слабеющим глазам.
Лианы небо оплели –
Обрывки лирных струн.
Все, кто могли, давно ушли
В тепло, в домашний круг.

Покойник-век печаль зовет
За поминальный стол,
Его гробница – небосвод,
А ветер – смертный стон.
Казалось, в этот зябкий час
В щемящей тишине
Пульс окончательно угас
В природе и во мне.

Вдруг чистый птичий голос из
Оледенелых крон
Разливом сердца хлынул вниз,
Был счастьем полон он.
Озябший тощий старый дрозд,
Нахохлясь на ветрах,
Так встретить предпочел мороз
И всемогущий мрак.

Едва ли контуры земли
И стылый небосвод
Давали повод душу лить
В экстазе чистых нот;
Я думал, мне бы как-нибудь
За ним держаться следом:
Дрозду знаком к надежде путь,
А мне пока неведом.

 

 

 Thomas Hardy.   The Darkling Thrush

I LEANT upon a coppice gate,
When Frost was spectre-gray,
And Winter's dregs made desolate
The weakening eye of day.
The tangled bine-stems scored the sky
Like strings of broken lyres,
And all mankind that haunted nigh
Had sought their household fires.

The land's sharp features seemed to me
The Century's corpse outleant,
Its crypt the cloudy canopy,
The wind its death-lament.
The ancient pulse of germ and birth
Was shrunken hard and dry,
And every spirit upon earth
Seemed fervorless as I.

At once a voice arose among
The bleak twigs overhead,
In a full-hearted evensong
Of joy illimited.
An aged thrush, frail, gaunt and small,
With blast-beruffled plume,
Had chosen thus to fling his soul
Upon the growing gloom.

So little cause for carolings
Of such ecstatic sound
Was written on terrestrial things
Afar or nigh around,
That I could think there trembled through
His happy good-night air
Some blessed Hope, whereof he knew,
And I was unaware.


Франсес Дарвин Корнфорд. Существование-до

Я прилегла на берегу,
Мечтам давая цель:
В них будет и прибоя гул,
И солнце на лице;

Рукам другой заботы нет,
Как с галькой поиграть,
А волн, несущих мне привет, –
Неисчислима рать.

Любовно камешки берет,
Ласкает их рука,
Как будто маленький народ
Выходит из песка.

Сквозь пальцы струйками влекут
Песчинки солнца сор,
И вот уже послушно ткут
Мечты моей узор:

О том, что за грядой времен
Сокрыт забытый берег;
Я, лежа, нежилась на нем,
Как нежусь я теперь,

И волны били в берега,
Как и сегодня бьют,
Ласкала древняя рука
Моя песка уют;

Я позабыла, где мой дом,
Откуда я пришла,
Названье, коим в веке том
Я море нарекла,

Я только помню солнца блеск,
Дробившийся в песке,
Все как сейчас – и моря плеск,
И камешки в руке.

Frances Darwin Cornford.  Pre-Existence

I laid me down upon the shore
And dreamed a little space;
I heard the great waves break and roar;
The sun was on my face.

My idle hands and fingers brown
Played with the pebbles grey;
The waves came up, the waves went down,
Most thundering and gay.

The pebbles, they were smooth and round
And warm upon my hands,
Like little people I had found
Sitting among the sands.

The grains of sands so shining-small
Soft through my fingers ran;
The sun shone down upon it all,
And so my dream began:

How all of this had been before;
How ages far away
I lay on some forgotten shore
As here I lie to-day.

The waves came shining up the sands,
As here to-day they shine;
And in my pre-pelasgian hands
The sand was warm and fine.

I have forgotten whence I came,
Or what my home might be,
Or by what strange and savage name
I called that thundering sea.

I only know the sun shone down
As still it shines to-day,
And in my fingers long and brown
The little pebbles lay.