Андрей Гастев


Поль Верлен. Пейзаж в лунном свете

Душа у Вас – пейзаж окрест Бергамо,

Там маскарада голоса и краски;

Далекий фон альпийской амальгамы

Вливает грусть в круженье бергамаски.

 

Там лютни льют минорные созвучья;

Мотив любви, блаженства и привета

Там с тихою печалью неразлучен

И весь пропитан нежным лунным светом,

 

Спокойным светом, грустным и прекрасным,

Наброшенным в ветвях на птичьи сны.

Фонтаны стройные там всхлипывают страстно

И моют мрамор бликами луны.

 

 

 

 

 


Clair de Lune (Paul Verlaine)

Votre ame est un paysage choisi
Que vont charmant masques et bergamasques
Jouant du luth et dansant et quasi
Tristes sous leurs deguisements fantasques.

Tout en chantant sur le mode mineur
L'amour vainqueur et la vie opportune
Ils n'ont pas l'air de croire a leur bonheur
Et leur chanson se mele au clair de lune,

Au calme clair de lune triste et beau,
Qui fait rever les oiseaux dans les arbres
Et sangloter d'extase les jets d'eau,
Les grands jets d'eau sveltes parmi les marbres.


Шел Сильверстейн. Боа-констриктор

Кто ж это ест меня там? Смотри, кто!

В профиль – вылитый боа-констриктор!

И хоть не акула и не крокодил,

Но пятки мои он уже заглотил.

Как же выбраться мне из плена?

Он заглотил меня по колено!

Может, напрасно я беспокоюсь,

Но он заглотил меня по пояс!

Тонем! Спасите наши души!

Он заглотил меня по уш-ш-ш-и!

Ужас! Ужас! Ужас! Уж-шш - нм-ням.


Альфред Хаусман. Мы здесь лежим

Мы здесь лежим. Смерть выбрала в бою нас,

Чтоб нам не знать стыда или вины.

Не велика потеря – эта жизнь. Но юность

Иначе думает, а мы были юны.





A.E. Housman.   Here Dead Lie We

 

Here dead lie we because we did not choose

  To live and shame the land from which we sprung.

Life, to be sure, is nothing much to lose;

  But young men think it is, and we were young.

 


Читаем Шела Сильверстейна. Странная птица

На зиму птицы летят на юг,

И только одна очень странная птица –

Перья взъерошены, клюв – тюк-тюк-тюк,

Но, кувыркаясь, на север стремится!

 

– Не то, чтобы ветром, морозом, льдом

И снегом мечтала я насладиться,

Но сколько пикантных возможностей в том,

Чтоб в городе быть единственной птицей!

 


Иоахим Рингельнац. Парусники

К ним волны льнут покатыми боками,

Над ними облака, над ними звезды,

Им жизнь дает небесное дыханье

И Божий взор, то ласковый, то грозный.

 

Кокетливо качая парусами,

Как бабочки в ладонях у Судьбы,

Обмен товарами и чудесами

Ведут на перекрестках голубых.

 

Натянуты, как ниточки, канаты

Над бездной между вспененных валов.

Каким ремеслам выучиться надо,

Чтоб ставить в упряжь дюжину ветров?

 

Вы пахнете свободой и азартом,

Мечтой и мачтами, смолой и смыслом,

Вы бредите землей за полем карты,

Вы, парусники наших снов и мыслей!


Экстрим на станции Айс-Крим (По Косиченко Бр и Шелу Сил)

По железной магистрали

Цирк поехал на гастроли,

Но на станции Айс-Крим

Угодил почти в экстрим.

 

Звери, выйдя на перрон

Поразмять хвосты и лапы,

Собрались со всех сторон

У ларька под пестрой лампой.

 

А в киоске том мороженое

По семи сортам разложено,

Шоколадом припорошено –

Отказаться невозможно!

 

Но мороженщик свирепый

Требует обмен нелепый:

Деньги, деньги мне отдайте,

А потом уж поедайте!

Подходи и заглоти,

Но сначала заплати!

Доллар дай мне,

Даймы дай мне,

Или не надоедай мне!

 

Тут все звери зарычали

И хвостами застучали,

Заквохтали, загалдели,

Замяукали, запели

И мороженое съели –

 

Семь сортов исчезли вовсе,

А с мороженщиком – восемь.

 


Иоахим Рингельнац. Парусники

К ним волны льнут покатыми боками,

Над ними облака, над ними звезды,

Им жизнь дает небесное дыханье

И Божий взор, то ласковый, то грозный.

 

Кокетливо качая парусами,

Как бабочки в ладонях у Судьбы,

Обмен товарами и чудесами

Ведут на перекрестках голубых.

 

Натянуты, как ниточки, канаты

Над бездной между вспененных валов.

Каким ремеслам выучиться надо,

Чтоб ставить в упряжь дюжину ветров?

 

Вы пахнете свободой и азартом,

Мечтой и мачтами, смолой и смыслом,

Вы бредите землей за полем карты,

Вы, парусники наших снов и мыслей!

 

 

 

Joachim Ringelnatz.     SEGELSCHIFFE

 

Sie haben das mächtige Meer unterm Bauch
Und über sich Wolken und Sterne.
Sie lassen sich fahren vom himmlischen Hauch
Mit Herrenblick in die Ferne.

 

Sie schaukeln kokett in des Schicksals Hand

Wie trunkene Schmetterlinge.
Aber sie tragen von Land zu Land
Fürsorglich wertvolle Dinge.

Wie das im Winde liegt und sich wiegt,

Tauweb überspannt durch die Wogen,

Da ist eine Kunst, die friedlich siegt
Und ihr Fleiß ist nicht verlogen.

Es rauscht wie Freiheit. Es riecht wie Welt. —
Natur gewordene Planken

Sind Segelschiffe. — Ihr Anblick erhellt

Und weitet unsre Gedanken.


Иоахим Рингельнац. Бумеранг

Жил когда-то бумеранг.

Кривобок, но не дурак.

И однажды бумеранг,

Залетев за буерак,

Возвращаться уж не стал.

А народ стоял и ждал.

 

 

 

 

 

Joachim Ringelnatz. Bumerang

 


War einmal ein Bumerang;
War ein Weniges zu lang.
Bumerang flog ein Stück,
Aber kam nicht mehr zurück.
Publikum – noch stundenlang –
Wartete auf Bumerang.


Морская мистика

Четвертый час «собачьей» вахты,

Четвертое тысячелетье в нем

Стою в пространстве неохватном

Под звездным ищущим огнем.

 

Качает, вроде бы, не очень,

И если в небо не смотреть,

То ночь как ночь, южнее ночи

Все чаще пробуют добреть.

 

Лишь небо необыкновенно,

До сути все обнажено,

Непостижимо, откровенно . . .

Чьей жертвы требует оно?

 

Так в Лигурии и Тирренах

В раскрытой пропасти веков

Сладкоголосые сирены

Смущали древних моряков.

 

Я зову звезд не отвечаю,

Но хитрость не идет на лад –

В пять баллов все-таки качает,

И вверх соскальзывает взгляд.

 

И небо звездным наважденьем

Под крен затопит все вокруг,

Прольет миров нагроможденье

И . . . вырвет релинги из рук!

 

Какой предстанет связь непрочной

С координатами земли!

Наверное, в такие ночи

Вдруг пропадали корабли.

 

Из естества – в пустую небыль,

Из яви – в мистику и бред,

Не то на дно, не то на небо –

Улик и доказательств – нет. . .

 

Все поиски бывали тщетны,

Волынил страховой агент,

Газеты множили сюжеты

Морских загадок и легенд.

 

Одни космические силы

И воли вне добра и зла

Их по орбитам разносили

И просто  по пустым углам.

 

Теперь на мне миров вниманье

У грани борта и волны.

За гранью той иное знанье,

Не совместимое с земным.

 

Там, в новом облике рождаясь,

Объят светящейся рекой,

Я, на созвездья распадаясь,

Найду обещанный покой . . .

 

Полундра, парень! Прочь от борта!

Старпома разбудить пора.

А психику свою до порта

Возьми, дружок, на стопора.

 

Прирос неодолимой хваткой

Я к верной стали  корабля. . .

Четвертый час «собачьей вахты»

Идет, созвездьями пыля.


Читая Джеймса Стивенса. Стакан пива

Не леди, а жердь и моток колючей проволоки,

Чуть не убила меня, едва лишь я попробовал

Вопрошать о стаканчике пива в порядке краткосрочного займа.

Пусть же черти в аду среди душ, терзаемых

За отступления от истинной веры,

Научат ее учтивым манерам!

 

Этот шпареный бес, этот шок и шрек

С подбородком, тяжким, как смертный грех,

И с голосом, хриплым, как рашпиль для мертвеца,

Заорал при всех, и под свист и смех

Подзатыльником сбросил меня с крыльца!

 

Попроси я хозяина, он дал бы мне целую бочку,

А этой жалко четверти пинты, или там половинки!

Чтоб ей выйти за духа и родить ему мышь на обочине!

И чтоб наделил ее всемилостивейший Господь-Вседержитель

В Книге Судеб рожей и свинкой.

 


Джеймс Стивенс. Ветер

Поднялся ветер с бранным кличем,
В четыре пальца засвистал,
Лягнул опавших листьев кучу,
Чету берез врасплох застал,
Кричал, что всех поубивал бы.
Он может. Так уже бывало.

 

  

 

The Wind

The wind stood up and gave a shout.
He whistled on his fingers and
Kicked the withered leaves about
And thumped the branches with his hand
And said that he'd kill and kill,
And so he will and so he will.

James Stephens


Читаем Шела Сильверстейна. Если вы ростом дюйм

Если б вы были ростом дюйм,

Могли бы скакать, оседлав червя,

Утром умыться слезой муравья,

Если б ваш рост был только дюйм.

 

Вот пудинга крошки – нет пищи вкусней,

И каждой хватает на десять дней,

Что очень важно, ведь в магазин

Вы шли бы два лета и восемь зим.

 

Если б вы были ростом дюйм,

Легко бы прошли под любую дверь,

Но каждая блошка – вам страшный зверь,

Поскольку ваш рост всего лишь дюйм.

 

Вы от макушки до пяток дюйм?

На одуванчике можете спать!

На паутинке над лесом летать!

Шлемом наперсток вам мог бы стать,

Будь ваш рост пресловутый дюйм.

 

В кухне по раковине – в ореховой скорлупке

Вы плавать могли бы, как в спасательной шлюпке.

Но маму вам не удастся обнять,

Только палец ее, да и то – как знать . . .

 

Жить на земле – это так непросто,

Для тех особенно, кто дюйм ростом –

Ходят ноги везде, топчут все на земле;

А буквы писать? День-деньской на столе,

Чтобы буквы – одной – оставить след!

Я эти стихи писал десять лет.

Стихосложение – это непросто!

Для меня особенно. Я дюйм ростом.

 


Читая Сильверстейна. Мальчик по имени Сью

Папаша исчез, когда мне было три,

Оставив нам с матерью не слишком много –

Вот эту гитару, да бутылку вина.

Я теперь не сужу его слишком строго,

Он был в бегах, и не в том вина

Его, а в том, чем он сделал жизнь мою,

Когда дал мне имя Сью,

                                   да, девчоночье имя Сью.

 

Он думал, что хорошо пошутил,

И правда, народ хохотал от души.

И мне оставалось только драться вовсю.

Девицы хихикали, и я краснел,

Смеялись парни, и я сатанел,

Скажу я вам, жизнь не мед для мальчика с именем Сью.

 

Я стал взрослей, проворней и злей,

Мой кулак тяжелей, а ум острей.

Из города в город я нес свой стыд,

Но звездам, смеявшимся с высоты,

Я поклялся – все бары обшарю, найду и убью

Человека, что дал мне имя Сью.

 

Однажды в Гэтлинберге в июльский зной,

Едва приехав, и от жажды злой

Я горло хотел промочить глотком пивка.

На грязной улице в старой пивной

У барной стойки, ко всем спиной

Сидела та тварь, собака, живая пока,

Которая дала мне имя Сью.

 

Я узнал, что эта змея мой любимый родной отец,

По истертому фото, где он с мамой идет под венец,

Да по шраму на лбу, да еще по злым глазам,

Он был сед, но крепок, и я подошел и сказал:

«Привет, приятель, мое имя Сью,

Ну что, узнаешь ты смерть свою?»

Да, я, кажется, это ему сказал.

 

Я ударил его и сбил его с ног,

Но он вскочил и, выхватив нож,

Представьте, пол-уха мне отхватил,

Я поднял стул и в дело пустил,

И мы схватились и  покатились,

Сын и папаша чадолюбивый,

Прямо на улицу, в грязь и крапиву,

Мешая проклятья, грязь, кровь и пиво.

 

Я дрался всю жизнь, везде и всегда,

Но такого не было никогда –

Он лягался как мул и грыз как волк,

И при этом смеялся сквозь рев и ругань,

Потом попытался выхватить ствол,

Но мой чуть раньше лег мне в руку.

Я его бы пришил, но я не спешил,

А потом я увидел его улыбку.

 

Он стоял, улыбаясь, он сказал: «Сынок,

Мир этот подл, зол и жесток,

Ты его не прогнешь, если слаб и кишка тонка,

Я знал, что не буду рядом, чтобы помочь,

                        дал имя тебе и сказал «пока!»

С ним бы ты или умер, или бы стал как сталь,

Ты сделал правильный выбор, и я вижу, каким ты стал».

 

И еще он сказал: « Ты только-что выдержал славный бой,

Ты меня ненавидишь, и дело теперь за тобой,

Убей меня, я не буду тебя корить,

Но прежде, сынок, ты должен поблагодарить

За злость в глазах и за стать твою

Придурка, назвавшего тебя Сью».

Он все это сказал мне, да-да,

И что мне делать было тогда?

 

Я выдохнул, бросил «беретту», как груз на весы,

Я сказал ему «папа», и он сказал мне «сын».

Я ушел с иным пониманием всех и всего,

Иногда вспоминаю теперь его,

Когда побеждаю мир в очередном бою,

Но только вот сына я назову своего,

Если появится, Джоржем, Биллом, Хью,

Как угодно, только не Сью.


Читаем Шела Сильверстейна. Чтоесли

Вчера не мог уснуть я, лезли

Мне в уши разные чтоесли.

А через уши прямо в ум,

И там включались в гам и шум,

И пели вместо «бай-баю»

Мне песню старую свою:

Что, если глупый я совсем?

Что, если вновь закрыт бассейн?

Что, если вновь меня побьют?

Что, если яд в компот вольют?

Что, если зареву опять?

Что, если стану помирать?

Не сдам зачет, а то, гляди –

Зеленой шерстью на груди

Вдруг обрасту? Что, если вдруг

Меня не любят все вокруг?

Что, если молния в меня

Вдруг угодит средь бела дня?

Что, если рост мой прекратится?

А голова вдруг сократится

И в авокадо превратится?

Что, если, сколько ни проси,

Клевать не будут караси?

И змей сломался, не взлетает!

Что, если вдруг начнут войну?

Что, если поезд опоздает?

Что, если новую жену

Найдет отец, и разведутся

Родители?  А вдруг протрутся

Мои штаны, и вкривь и вкось

Все зубы вырастут, и в гости

Меня не станут больше звать?

Я не умею танцевать, -

Что, если и не научусь?

В постели целый час кручусь,

Как-будто триллеры листаю!

Как мне прогнать чтоесли-й стаю?




Ричард Уилбер . Пожарный автомобиль

Мчатся вдоль улицы ошалелой,

Сиреной всех сметая с пути,

Медь и киноварь, шланги и шлемы,

Чистое действие воплотив.

 

Сброс передачи, взлет оборотов,

Колокола солидарны со смыслом

Рева мотора на поворотах:

«Действие - высшая форма мысли!»

 

Яркая, четкая, злая, надежная вещь!

Благодарю тебя за этот ясный миг!

Освобожден от мысли кружений вечных

Разум мой чист, как меди пожарной блик.

 

Память возьмет и будет хранить восторг

Дела и долга в зареве красной краски.

И то, как феникс измеряет простор

Пристальным взглядом из-под пожарной каски.

 

 

 

Richard Wilbur - A Fire-Truck

 

 

 

Right down the shocked street with a
                                              siren-blast
That sends all else skittering to the
                                                      curb,
Redness, brass, ladders and hats hurl
                                                      past,
    Blurring to sheer verb,


Shift at the corner into uproarious gear
And make it around the turn in a squall
                                              of traction,
The headlong bell maintaining sure and
                                                      clear,
    Thought is degraded action!


Beautiful, heavy, unweary, loud,
                                        obvious thing!
I stand here purged of nuance, my
                                          mind a blank.
All I was brooding upon has taken
                                                      wing,
    And I have you to thank.



As you howl beyond hearing I carry you
                                          into my mind,
Ladders and brass and all, there to
                                                    admire
Your phoenix-red simplicity, enshrined
    In that not extinguished fire.


Читая Йейтса. Лодка, обувь и плащ

- Что же ты шьешь изящным стежком?

- О, это плащ Печали.
Все, кто с ней не был еще знаком,
Увидят – то плащ Печали,
Все, кто с ней не знаком.

- Что же ты строишь? И парус летуч!

- Это ладья Печали.

Призрак случайный меж волн и туч –

Легкой ладьи Печали

Быстрый бег день и ночь.


- Этот белый войлок к чему?

- Он пойдет на обувь Печали.
Шаг ее бесшумен будет в дому.
Шаг – и вдруг отдаться Печали,
И не знать, почему.




Томас Харди. Песня сержанта. 1803

Как станет правде суд служить,

А поп по проповедям жить, –

Так Бони-Коротышка и злобный Жак

Пойдут на Лондон, чеканя шаг.

Ролликум-рорум, Бони, лорум,

Ролликум, Литтел Бони, лэ!

 

Когда для всех один закон,

А вор и жулик под замком, –

Вдруг Бони-Коротышка и жуткий Жак

Прибудут в Лондон, чеканя шаг.

Ролликум-рорум, etc.

 

Вручают нищим богачи

От сундуков своих ключи,  –

Уж Бони-Коротышка и жадный Жак

По тракту в Лондон чеканят шаг.

Ролликум-рорум, etc.

 

Когда супруг жене не враг,

И на любви основан брак, –

Глядь – Бони-Коротышка и шустрый Жак

На марше в Лондон чеканят шаг!

Ролликум-рорум, Бони, лорум,

Ролликум, Литтел Бони, лэ!

 

 

 

 

                          Thomas Hardy (1840–1928).

                                 The Sergeant’s Song

 

WHEN Lawyers strive to heal a breach,

And Parsons practise what they preach;

Then Little Boney he’ll pounce down,

And march his men on London town!

    Rollicum-rorum, tol-lol-lorum,

    Rollicum-rorum, tol-lol-lay!

 

When Justices hold equal scales,

And Rogues are only found in jails;

Then Little Boney he’ll pounce down,

And march his men on London town!

 Rollicum-rorum, etc.

 

When Rich Men find their wealth a curse,

And fill therewith the Poor Man’s purse;

Then Little Boney he’ll pounce down,

And march his men on London town!

Rollicum-rorum, etc.

 

When Husbands with their Wives agree,

And Maids won’t wed from modesty;

Then Little Boney he’ll pounce down,

And march his men on London town!

   Rollicum-rorum, tol-lol-lorum,

    Rollicum-rorum, tol-lol-lay!


1878. Published in “The Trumpet-Major,” 1880.

 


Это пройдет

Твори  теперь сколько захочется,

Будь слогом изыскан и мил.

Хождение в бизнес закончилось

Налетом мордатых громил.

 

Канава – дороге попутчица,

В ней тоже глубокая суть.

Вот выберусь, если получится,

И ноги опять понесут.

 

Пойду, побегу, покарабкаюсь

С толпой муравьиной тропой,

И доковыляю до радости –

Расплакаться перед тобой.


Вопрос. Из Р. Фроста

Эй, глядя прямо мне в глаза,
Во звезды глядя, дай ответ,
Страстей и боли полоса
Меж двух друг другу тесных вех
Не велика ли плата за
Твое рождение на свет?    


От дела перейдём к словам

От дела перейдем к словам!

Вошел в оазис караван,

Согласованием времен

Закон пустыни изменен –

Пребудь в прошедшем, суета,

И в предпрошедшем – злоба рта,

Пусть в настоящем говорит

О вечном призрачный санскрит,

И арамейский, и койне,

Вдвойне неведомые мне.

И не от вед ли ждать ответ,

Блуждающий в тоннелях лет –

Шифрованный отчет о том,

Как слово борется со ртом,

Чтоб мир по имени назвать

И вечность Хаоса прервать?

А дело – мизерный гешефт,

Вояж из Луги в Новоржев.

В отечестве своем пророк

Рёк – вот, мол, Бог, а вот порог –

Так словом начинался путь,

Оно вернется – долг вернуть.

Гешефт без фюрера хорош,

И фюрера не ставит в грош,

Поэтому – довольно вам!

От дела перейдем к словам!


Поль Верлен. Фантомы заката

Грезит пролиться

Всеми лучами

Солнц вереница

В вечерней печали.

Явь или снится?

В сладкой печали

Солнц вереницы

Мне сердце качали.

Этот странный сон –

Дробных зорь гряда,

Россыпь алых солнц

Льется в три ряда.

Сквозь песчаный склон

Тихо, как вода,

Льется череда

Огромных солнц.

 

 

 

 

Paul Verlaine. Soleils couchants


Une aube affaiblie
Verse par les champs
La mélancolie
Des soleils couchants.
La mélancolie
Berce de doux chants
Mon coeur qui s'oublie
Aux soleils couchants.
Et d'étranges rêves,
Comme des soleils
Couchants, sur les grèves,
Fantômes vermeils,
Défilent sans trêves,
Défilent, pareils
A de grands soleils
Couchants sur les grèves.


Поль Верлен. В лодке

Венеру принял небосвод,

Мерцает ложе черных вод;

Матрос кисет из брюк берет.

 

Зовет момент нас, господа,

Быть смелыми как никогда;

Рукам – свободу от стыда!

 

Но шевалье Атис не рад,

И, пробуя гитарный лад,

На Хлою бросил злобный взгляд.

 

Аббата проповедь тиха –

Эгле не ведает греха,

Виконт глядит на облака.

 

А между тем луна взошла,

Дорожка, как мечта, легла

И лодку приняла.

 

 

Paul Verlaine. En bateau

   

L’étoile du berger tremblote
Dans l’eau plus noire et le pilote
Cherche un briquet dans sa culotte.

C’est l’instant, Messieurs, ou jamais,
D’être audacieux, et je mets
Mes deux mains partout désormais !

Le chevalier Atys, qui gratte
Sa guitare, à Chloris l’ingrate
Lance une œillade scélérate.

L’abbé confesse bas Églé,
Et ce vicomte déréglé
Des champs donne à son cœur la clé.

Cependant la lune se lève
Et l’esquif en sa course brève
File gaîment sur l’eau qui rêve.


Джон Китс. Сонет. Когда боюсь, что до небытия

Когда боюсь, что до небытия
Мне не успеть поставить верный знак
Ума и сердца на меже жнивья,
В амбары книг засыпать зрелый злак;
Когда слежу на звездном берегу
Туманных знаний символы и мощь,
И знаю, что, быть может, не смогу
У рока выиграть следующую ночь;
Когда пойму, мгновения дитя,
Что за его пределами -  тебя
Уж не увижу; в нем любовь найдя,
Все потеряю, звезды теребя, -
Тогда над миром на пустом плато
Я созерцаю ждущее ничто.

 

John Keats. Sonnet.
When I Have Fears that I May Cease to Be


When I have fears that I may cease to be
  Before my pen has glean’d my teeming brain,
Before high piled books, in charact’ry,
  Hold like rich garners the full-ripen’d grain;
When I behold, upon the night’s starr’d face,
  Huge cloudy symbols of a high romance,
And think that I may never live to trace
  Their shadows, with the magic hand of chance;
And when I feel, fair creature of an hour!
  That I shall never look upon thee more,
Never have relish in the faery power
  Of unreflecting love!—then on the shore
Of the wide world I stand alone, and think
Till Love and Fame to nothingness do sink.


Джон Китс. Сонет. Когда боюсь, что до небытия

Когда боюсь, что до небытия
Мне не успеть поставить верный знак
Ума и сердца на меже жнивья,
В амбары книг засыпать зрелый злак;
Когда слежу на звездном берегу
Туманных знаний символы и мощь,
И знаю, что, быть может, не смогу
У рока выиграть следующую ночь;
Когда пойму, мгновения дитя,
Что за его пределами -  тебя
Уж не увижу; в нем любовь найдя,
Все потеряю, звезды теребя, -
Тогда над миром на пустом плато
Я созерцаю ждущее ничто.

 

John Keats. Sonnet.
When I Have Fears that I May Cease to Be


When I have fears that I may cease to be
  Before my pen has glean’d my teeming brain,
Before high piled books, in charact’ry,
  Hold like rich garners the full-ripen’d grain;
When I behold, upon the night’s starr’d face,
  Huge cloudy symbols of a high romance,
And think that I may never live to trace
  Their shadows, with the magic hand of chance;
And when I feel, fair creature of an hour!
  That I shall never look upon thee more,
Never have relish in the faery power
  Of unreflecting love!—then on the shore
Of the wide world I stand alone, and think
Till Love and Fame to nothingness do sink.


Роберт Фрост. Секрет

Где я мог слышать этот рев
Ветра, терзающего мой кров?
Что бы я значил для этих ветров,
Дверь открытую переборов,
Глядя вдоль серых морских валов?
Лето прошло, и день прошел.
Запад от медленных туч тяжел.
Листья в углу за вязанкой дров
Вдруг, шипя, взвились над крыльцом,
Ноги мне обвивая кольцом,
В тоне зловещих ноток след –
Кто-то выболтал мой секрет,
Что я в доме моем один,
Верно, ветер пронес стороной,
Что я в жизни моей один,
Что только Бог остался со мной.

 

 

 

 

Robert Frost. Bereft



Where had I heard this wind before
Change like this to a deeper roar?
What would it take my standing there for,
Holding open a restive door,
Looking down hill to a frothy shore?
Summer was past and day was past.
Somber clouds in the west were massed.
Out in the porch's sagging floor,
leaves got up in a coil and hissed,
Blindly struck at my knee and missed.
Something sinister in the tone
Told me my secret must be known:
Word I was in the house alone
Somehow must have gotten abroad,
Word I was in my life alone,
Word I had no one left but God.


Морис Роллина. Ящерица

Стена змеится вдоль ручья,

Растрескалась как чешуя,

И хоть на ум идет «змея»,

Здесь ящериц увидел я.

 

Ах, сколько этого зверья

На солнце греется, как я.

Стена змеится вдоль ручья,

Растрескавшись как чешуя.

 

Им не страшна ладонь моя,

Признали – мы одна семья!

Кишим, кипим через края!

Стена блестит как чешуя

И ящерится вдоль ручья.



 

 

Le Lézard - Poem by Maurice Rollinat


Sur le vieux mur qui se lézarde,
Que de lézards gris ! ça fourmille !
Quand je m’en vais dans la charmille,
Toutes les fois je les regarde.

L’un d’eux sur ma main se hasarde,
Car moi, je suis de la famille.
Sur le vieux mur qui se lézarde
Que de lézards gris ! ça fourmille !

Je n’ai point la mine hagarde
Pour la bestiole gentille,
Et c’est en paix qu’elle frétille,
Se sachant bien en bonne garde
Sur le vieux mur qui se lézarde.


Морис Роллина. Крыса

От крысы в страхе прятался мой кот,
Едва из шкафа вылезет она,
С повадками и рылом кабана,
И грызть стихи мои начнет или комод,

И рыть везде, как сыщик или крот,
В холстах, муаре и кусках сукна;
В безумном страхе прятался мой кот,
Когда из ночи выпрыгнет она

Греметь посудой, хрюкать, грызть комод,
Шуршать; и ощущение одно
С тех пор в мозгу моем сохранено:
Под простыней упругий хвост ползет.
В безумном страхе прячется мой кот.

 

 

Le Rat - Poem by Maurice Rollinat

Ma chatte avait peur de cet énorme rat
Qui toutes les nuits dévalisait l’armoire,
Rongeait aussi bien le bois que le grimoire
Et fourrait partout son museau scélérat.

Lourd, il trottinait, fouilleur comme un verrat.
Tout y passait : fil, toile, velours et moire !
Ma chatte avait peur de cet énorme rat
Qui toutes les nuits dévalisait l’armoire.

Il mangeait le cuir, le liège, et cætera,
Renversait les pots et traînait l’écumoire ;
Et même une nuit, si j’ai bonne mémoire,
Je sentis sa queue ignoble sous mon drap.
Ma chatte avait peur de cet énorme rat.


Морис Роллина. Эта беленькая мышь

Эта беленькая мышь,

Не иначе – злоумыш-

ленница, скользит, шурша,

Вдоль кроватки малыша.

И пока сопит малыш,

Счастлив, сыт, розовощек –

Злоумыслила еще

Что-то беленькая мышь.

 

Скок в кровать! Не спи, малыш!

Чьи-то зубки в дюйме от

Пухлых щек! Но входит кот.

Черный кот. И ты бежишь,

Злоумышленница-мышь!




Maurice Rollinat.    La petite souris

 

La petite souris blanchette
Glisse d’un pas bref et menu
Autour du bébé presque nu
Qui gigote sur sa couchette.
Et tandis que sur sa manchette
L’enfant bave, rose et chenu,
La petite souris blanchette
Glisse d’un pas bref et menu.

Crac! la voilà sur la planchette
A deux doigts du frêle ingénu!
Mais le chat noir est survenu:
Elle rentre dans sa cachette,
La petite souris blanchette.


Джеймс Стивенс. Козьи тропки

Кривых тропинок кутерьма

По холму, сквозь вереск пышный,

Вьются дальше, вьются выше –

В тишину и солнечность.

И козы, козы вдоль холма,

Наслаждаясь сочностью

Травки, веточек, кустов

И всего, что сладко съесть,

Не пропустят мимо ртов

Чудный вереск там и здесь.

 

Глубже в солнечной тиши,

Где покоем дышит дрок

Да березкой прошуршит

Мимолетный ветерок,

Козы лягут там пока,

Чтоб глядеть на облака.

 

Лишь приблизься – убегают,

Прянут, на тебя кивая,

Звук сердитый издавая,

Дальше в тишь и солнечность.

Чтобы там, за далью дрока

Их опять никто не трогал,

И никто, вотще шурша,

Размышленью не мешал.

 

Козья мудрость – мне урок,

Мне бы тоже думать впрок,

Проложив кривье дорог

Через вереск, через дрок

В тишину и в солнечность.

Лишь приблизься – убегу,

Звук сердитый издавая,

Бородой тебе кивая,

Дальше, дальше в солнечность,

Где покоем дышит дрок,

Да в березках ветерок.

 

В той воздушной тишине,

По примеру мудрых коз,

Что б ни стало тропкой мне –

Вереск, дрок или рогоз –

Я бы долго там блуждал,

Сомневался бы и ждал,

 

И когда-нибудь нашел бы,

То, что век не мог найти,

Тихое, как ветра шепот

И дыхание в груди.

 

 

The Goat Paths

The crooked paths go every way
Upon the hill - they wind about
Through the heather in and out
Of the quiet sunniness.
And there the goats, day after day,
Stray in sunny quietness,
Cropping here and cropping there,
As they pause and turn and pass,
Now a bit of heather spray,
Now a mouthful of the grass.

In the deeper sunniness,
In the place where nothing stirs,
Quietly in quietness,
In the quiet of the furze,
For a time they come and lie
Staring on the roving sky.

If you approach they run away,
They leap and stare, away they bound,
With a sudden angry sound,
To the sunny quietude;
Crouching down where nothing stirs
In the silence of the furze,
Couching down again to brood
In the sunny solitude.

If I were as wise as they
I would stray apart and brood,
I would beat a hidden way
Through he quiet heather spray
To a sunny solitude;
And should you come I'd run away,
I would make an angry sound,
I would stare and turn and bound
To the deeper quietude,
To the place where nothing stirs
In the silence of the furze.

In that airy quietness
I would think as long as they;
Through the quiet sunniness
I would stray away to brood
By a hidden beaten way
In a sunny solitude.

I would think until I found
Something I can never find,
Something lying on the ground,
In the bottom of my mind.


James Stephens




Эрнест Доусон. Vitae Summa Brevis Spem Nos Vetat Incohare Longam

(Краткость жизни не позволяет нам лелеять далеко идущих надежд – Гораций)

 



Они недолговечны – слезы, счастье,
      Любовь, желанья, гнев:
Ничто из них не будет нашей частью
      В другой стране.

Недолги дни руки, вина и розы;
      Из дымки сна
На миг выходим, чтобы кануть сразу
      В тумане сна.

 

 

Ernest Dowson
Vitae Summa Brevis Spem Nos Vetat Incohare Longam
(The brief sum of life forbids us the hope of enduring long - Horace)

THEY are not long, the weeping and the laughter,
Love and desire and hate:
I think they have no portion in us after
We pass the gate.

They are not long, the days of wine and roses:
Out of a misty dream
Our path emerges for a while, then closes
Within a dream.


Артур Саймонс. Венеция

Вода и мрамор. Этой тишине

Неведом звон подков и гул колес.

Как лилия на дремлющей волне,

Из отражений зыбких город рос,

Из колоннад на дне или во сне,

Не зная радости, не тратя слез,

И на себя откуда-то извне

Глядит из мрамора, глядит из грез.

 

 

 

 

Arthur Symons. Venice

 

Water and marble and that silentness
Which is not broken by a wheel or hoof;
A city like a water-lily, less
Seen than reflected, palace wall and roof,
In the unfruitful waters motionless,
Without one living grass's green reproof;
A city without joy or weariness,
Itself beholding, from itself aloof.


Брэд Лайтхаузер. Три миниатюры

             Комариные страсти

За ланчем на ранчо убит кровопийца;
Но кровь пролилась не его, а убийцы.


Два катрена



          Элегическое настроение

Любовь опасна – все, кто с ней знаком,
Так говорят. Но в мире биполярном
Пусть буду пламенем свечи, пусть мотыльком, –
Но только не латунным канделябром.



        Параллельность судеб

Прощай, но помни – неизбежна встреча,
Как встреча этих параллельных строчек
В одной из бесконечно дальних точек,
В единой мысли и безмолвной речи.

 

 

 


Brad Leithauser
               A Mosquito.

The lady whines, then dines; is slapped and killed;
Yet it’s her killer’s blood that has been spilled.
 
 

   
Two Four-Liners  



            Anonimous’ Lament

Though love (it’s been said) is a perilous game,
    At times I might wish to be bolder –
Just once to be either the moth or the flame,
    And not the candle-holder.


            Parallel Lifelines

Not quite goodbye – you’d have us meet
    Where this line, if it never ended,
And this so near, likewise extended,
    Conjoin. And wouldn’t that be sweet.


Чарльз Бест (1570–1627) . Лунный сонет

      Глянь, как восход владычицы ночной

      Приводит океан ей в услуженье,

      Молящий полной приливной волной

      Не о касаньи, лишь о приближеньи…

      Когда ж луны сиятельная стать

      Уж недоступна в шаге горделивом –

      До дна готово море высыхать,

      Печаль измерив глубиной отлива.

      Так ты, царица сердца моего,

      Его приливы держишь в услуженьи,

      А если удалишься, дно его

      Ждет твоего обратного движенья.

 

Твои орбиты – для меня всегда –

То полная, то малая вода.

 

 

 

 

 

 

              Charles Best.    A Sonnet of the Moon

 

 

LOOK how the pale queen of the silent night

Doth cause the ocean to attend upon her,

And he, as long as she is in his sight,

With her full tide is ready her to honor.

But when the silver waggon of the moon

Is mounted up so high he cannot follow,

The sea calls home his crystal waves to moan,

And with low ebb doth manifest his sorrow.

So you that are the sovereign of my heart

Have all my joys attending on your will;

My joys low-ebbing when you do depart,

When you return their tide my heart doth fill.


So as you come and as you do depart,

Joys ebb and flow within my tender heart.

 


Поль Верлен. Марина

Льются в миноре,
Озарены
Взором луны,
Клавиши моря.

Молнии блеск,
Злобен и быстр,
Брошен на бистр
Холста небес.

В каждой невольно
Жест повторив,
Бьется о риф
Жалоба волн.

А там, где тверди окружность
Посмел осязать ураган –
Громом по берегам
Катится ужас.

 

 

 

Paul Verlaine. Marine

L’Océan sonore
Palpite sous l’œil
De la lune en deuil
Et palpite encore,

Tandis qu’un éclair
Brutal et sinistre
Fend le ciel de bistre
D’un long zigzag clair,

Et que chaque lame
En bonds convulsifs,
Le long des récifs
Va, vient, luit et clame,

Et qu’au firmament,
Où l’ouragan erre,
Rugit le tonnerre
Formidablement.


Поль Верлен. Nevermore

Ах, память, память, опомнись, ну что тебе в том,
Как осень плескала багряным листом?
Дрозды покидали желтеющий дом,
Сквозь вихри на юг продираясь с трудом.

Мы были вдвоем – она и я – мы шли, юны и чисты,
Ветер трепал нам волосы, путал наши мечты,
Вдруг ее голос спросил, голос ангельской красоты –
 – Твой прекраснейший день
                                  можешь ли вспомнить ты?

Обратив ко мне глаз своих тревожно-взволнованный свет,
В моей восхищенной улыбке она прочла ответ,
И белую руку ее я нежно поцеловал.

Ах, осень, осень, где аромат тех первых цветов,
И первое «да», что ветер ревниво сорвал
С обожаемых губ под шорох багряных листов?

 





Nevermore

Souvenir, souvenir, que me veux-tu ? L’automne
Faisait voler la grive à travers l’air atone,
Et le soleil dardait un rayon monotone
Sur le bois jaunissant où la bise détone.

Nous étions seul à seule et marchions en rêvant,
Elle et moi, les cheveux et la pensée au vent.
Soudain, tournant vers moi son regard émouvant :
« Quel fut ton plus beau jour ? » fit sa voix d’or vivant,

Sa voix douce et sonore, au frais timbre angélique.
Un sourire discret lui donna la réplique,
Et je baisai sa main blanche, dévotement.

- Ah ! les premières fleurs, qu’elles sont parfumées !
Et qu’il bruit avec un murmure charmant
Le premier oui qui sort de lèvres bien-aimées !


Редьярд Киплинг. Леди-лайнер

Быть лайнером – дело леди, не ведающей забот,

И супруг ее, дредноут, был защитой ей от невзгод.

А такие, как мы, каботажный флот, все снуют

                                                                то взад, то вперед;

Каждый новый фрахт и малый лот,

                                        каждый шиллинг им кровь и пот.  

 

А тебя катает конка Фрэттон-трэм из дока в док.

Дженни, ты уж не девчонка, мы стареем, видит Бог.

Все годится в дело, не стареет ремесло.

Ты на пирсе закоптелом, а кому-то повезло.

 

Она была леди-лайнер, ей грузили бочки белил.

А случалась с ней оплошность  –  муж из всех орудий палил.    

И спалил, говорят, немало джентльменов тот господин.

Ну а в наших малотоннажных делах

                                                  мы с судьбой один на один.

 

Она была леди-лайнер, бег ее изящен и скор,

А рядом муж-дредноут – где найдешь надежней эскорт?

А вот малотоннажный флот на мели,

                                                  если вовремя фрахт не нашли.

Хоть умри, но сегодня трюм отвори,

                                                       чтобы завта мы жить могли.

 

Она была леди-лайнер, и если б случилась война,

Сказал бы супруг-дредноут, чтоб дома сидела жена,

А сам бы он вышел вперед – защищать этот малый флот,

Этот малотоннажный огромный флот,

                                                    гордость Англии – малый флот.

 

Быть лайнером – дело леди, но есть важнее дела,

Не будь ее – торговля уж точно б не замерла,

А вот без нас дредноут был бы попросту ротозей,

Ему б не пришлось сражаться за милый дом и друзей.

 

Да, за дом и друзей, Дженни, Фрэттон-трэм из дока в док,

Да, не вечное круженье, мы стареем, видит Бог.

Все годится в дело, не стареет ремесло.

Гулок пирс заиндевелый. Хоть бы раз нам повезло.

 

 

 

 

 

Rudyard Kipling. The Liner She’s a Lady

The Liner she's a lady, an' she never looks nor 'eeds,
The Man-o'-War's 'er 'usband, an' 'e gives 'er all she needs;
But, oh, the little cargo-boats, that sail the wet seas roun',
They're just the same as you an' me a-plyin' up an' down!

Plyin' up an' down, Jenny, 'angin' round the Yard,
All the way by Fratton tram down to Portsmouth 'Ard;
Anythin' for business, an' we're growin' old,
Plyin' up an' down, Jenny, waitin' in the cold!

The Liner she's a lady by the paint upon 'er face,
An' if she meets an accident they count it sore disgrace.
The Man-o'-War's 'er 'usband, and 'e's always 'andy by,
But, oh, the little cargo-boats, they've got to load or die!

The Liner she's a lady, and 'er route is cut an' dried;
The Man-o'-War's 'er 'usband, an' 'e always keeps beside;
But, oh, the little cargo-boats that 'aven't any man,
They've got to do their business first, and make the most they can!

The Liner she's a lady, and if a war should come,
The Man-o'-War's 'er 'usband, and 'e'd bid 'er stay at home,
But, oh, the little cargo-boats that fill with every tide!
'E'd 'ave to go up an' fight for them, for they are England's pride.

The Liner she's a lady, but if she wasn't made,
There still would be the cargo-boats for 'ome an' foreign trade.
The man-o'-War's 'er 'usband, but if we wasn't 'ere,
'E wouldn't have to fight at all for 'ome an' friends so dear.

'Ome an' friends so dear, Jenny, 'angin' round the Yard,
All the way by Fratton tram down to Portsmouth 'Ard;
Anythin' for business, an' we're growin' old,
'Ome an' friends so dear, Jenny, waitin' in the cold!


Редьярд Киплинг. Если Заповедь, то Еще Одна

Если ты можешь сохранять рассудок,

Когда, лишась его, твоя бунтует рать,

Спокойно встретить злое время суток

И слабости людской не презирать,

Если ты можешь ждать, не утомляясь бденьем,

И ложь найдя, с ней сделок не вершить,

Отнять у ненависти встречное рожденье,

Свой ум и слог надменности лишить,

 

Коль можешь ты мечтать, не став рабом мечтаний,

И мыслить так, чтоб не для мыслей жить,

И встретить череду триумфов и страданий

Как ложных королей, которым грех служить,

Если ты выдержишь, когда твое прозренье

Обращено в ловушку дуракам,

Увидишь гибель всех твоих творений,

Но опуститься ты не дашь рукам,

 

Если ты можешь всю свою удачу

Единой ставкой бросить на сукно,

И проиграть, и новый кон назначить,

Принять как данность все, что суждено,

Если ты можешь сердце, мышцы, нервы

Заставить до конца себе служить,

И только воля – нет других резервов –

Им говорит: «Держись! А ну, держись!»;

 

Если ты можешь ни перед толпою,

Ни перед королем не пасовать,

Ни друг, ни враг твоей не видит боли

И почестей не станет воздавать,

Если ты можешь в каждое мгновенье

Войти как в целый, неделимый век, -

Твоя Земля в ее благословеньи,

Но, что важней, ты будешь Человек!

 

 

 

 

Rudyard Kipling                                                      


If                                                                                          

If you can keep your head when all about you                      
Are losing theirs and blaming it on you;                                  
If you can trust yourself when all men doubt you,                      
But make allowance for their doubting too;                          
If you can wait and not be tired by waiting,
Or, being lied about, don't deal in lies,
Or, being hated, don't give way to hating,
And yet don't look too good, nor talk too wise;

If you can dream - and not make dreams your master;
If you can think - and not make thoughts your aim;
If you can meet with triumph and disaster
And treat those two impostors just the same;
If you can bear to hear the truth you've spoken
Twisted by knaves to make a trap for fools,
Or watch the things you gave your life to broken,
And stoop and build 'em up with wornout tools;

If you can make one heap of all your winnings
And risk it on one turn of pitch-and-toss,
And lose, and start again at your beginnings
And never breathe a word about your loss;
If you can force your heart, and nerve, and sinew
To serve your turn long after they are gone,
And so hold on when there is nothing in you
Except the Will which says to them: "Hold on";

If you can talk with crowds and keep your virtue,
Or walk with kings - nor lose the common touch;
If neither foes nor loving friends can hurt you;
If all men count with you, but none too much;
If you can fill the unforgiving minute
With sixty seconds' worth of distance run -
Yours is the Earth and everything that's in it,
And - which is more - you'll be a Man my son!


Артур Саймонс. Шквал

 

Морская даль уж спать легла,
Но ветер потревожил сон,
И волн процессия вошла,
Загромождая горизонт.

За гребнем гребень, гол и дик,
В пыль превозносится у скал,
Чтоб каждый радуги достиг
И в смерть исходную стекал.

А там, где зарево легло
На самый исступленный вал –
Трепещет паруса крыло,
На миг опережая шквал.



 

 

Before The Squall - Poem by Arthur Symons


The wind is rising on the sea,
The windy white foam-dancers leap;
And the sea moans uneasily,
And turns to sleep, and cannot sleep.

Ridge after rocky ridge uplifts,
Wild hands, and hammers at the land,
Scatters in liquid dust, and drifts
To death among the dusty sand.

On the horizon's nearing line,
Where the sky rests, a visible wall,
Grey in the offing, I divine,
The sails that fly before the squall.


Поль Верлен. Серенада


 

 

Не песня мертвеца из-под земли

            Терзает нежный слух,

То восстает к тебе – красавица, внемли –

            Мой голос, дик и глух.

 

Отвори свой слух и душу открой речам

            Этой мандолины,

Для тебя, жесток и ласков, пою по ночам

            Сквозь туман долины.

 

Воспою глаза твои – золото и оникс –

            Чище ранних рос,

Как река забвения грудь твоя и как Стикс –

            Ночь твоих волос.

 

Не песня мертвеца из-под земли      

            Терзает нежный слух,

То восстает к тебе – красавица, внемли –

            Мой голос, дик и глух.

 

Буду долго петь эту благословенную плоть

            В аромате духов,

Вспомню ночь и чары те, что не побороть,

            И бессонный альков.

 

А в конце опишу поцелуй твоих алых губ,

            От жажды спасший,

Как ты зол и сладок и как мучительно люб,

            Мой ангел падший!

 

Отвори свой слух и душу открой речам

            Этой мандолины,

Для тебя, жесток и ласков, пою по ночам

            Сквозь туман долины.

 

 

 

 

Paul Verlaine. Sérénade

 

Comme la voix d’un mort qui chanterait
Du fond de sa fosse,
Maîtresse, entends monter vers ton retrait
Ma voix aigre et fausse.

Ouvre ton âme et ton oreille au son
De ma mandoline :
Pour toi j’ai fait, pour toi, cette chanson
Cruelle et câline.

Je chanterai tes yeux d’or et d’onyx
Purs de toutes ombres,
Puis le Léthé de ton sein, puis le Styx
De tes cheveux sombres.

Comme la voix d’un mort qui chanterait
Du fond de sa fosse,
Maîtresse, entends monter vers ton retrait
Ma voix aigre et fausse.

Puis je louerai beaucoup, comme il convient,
Cette chair bénie
Dont le parfum opulent me revient
Les nuits d’insomnie.

Et pour finir, je dirai le baiser
De ta lèvre rouge,
Et ta douceur à me martyriser,
- Mon Ange ! - ma Gouge !

Ouvre ton âme et ton oreille au son
De ma mandoline :
Pour toi j’ai fait, pour toi, cette chanson
Cruelle et câline.


Поль Верлен. Коломбина

Леандр простак,
Пьеро просто так –
Ввысь блошиным прыжком!
А Кассандру досадно,
Нос сизый задран
Под колпаком.
Плут Арлекин –
Трюкам каким
Рады его глазки?
Глупейший костюм,
Но светится ум
В щелочках маски.
- До, ми, соль, ми, фа –
Кружится голова,
Все хохочут, поют
И, танцуя, идут
Перед нежной, злой
И всевластной тут,
Перед юной крошкой,
Чьи глаза горят,
Чей порочен взгляд –
Глазки кошки.
В них читаться могла бы
Даже строгость – прочь лапы!
Идут, идут,
Куда же? Куда нибудь.
Предначертан путь
Звезд и строф.
Куда так спешить?
Дойти, дожить
До каких катастроф?
С розой в кудрях,
Юбченкой крутя,
Гонит по свету
Свою глупую свиту
Безжалостное дитя.

 

 

 

Paul Verlaine. Colombine

Léandre le sot,
Pierrot qui d’un saut
De puce
Franchit le buisson,
Cassandre sous son
Capuce,
Arlequin aussi,
Cet aigrefin si
Fantasque
Aux costumes fous,
Ses yeux luisants sous
Son masque,
- Do, mi, sol, mi, fa, -
Tout ce monde va,
Rit, chante
Et danse devant
Une belle enfant
Méchante
Dont les yeux pervers
Comme les yeux verts
Des chattes
Gardent ses appas
Et disent : « À bas
Les pattes ! »
- Eux ils vont toujours ! -
Fatidique cours
Des astres,
Oh ! dis-moi vers quels
Mornes ou cruels
Désastres
L’implacable enfant,
Preste et relevant
Ses jupes,
La rose au chapeau,
Conduit son troupeau
De dupes ?


Джеймс Стивенс. Капкан

Крик боли долетел ко мне  - 

В капкане заяц! Дело худо.

Опять кричит он в тишине,

Но не могу понять, откуда.

 

Не могу понять, откуда

Он о помощи кричит.

Страх туманом пни окутал,

Ужас сучьями торчит.

 

Ужас сучьями торчит,

Зайцу страшно одному,

Вот опять, опять кричит,

Но откуда – не пойму!

 

Где он плачет – не пойму,

Где ловушка держит лапку?

Где бы ни был – я к нему!

Маленький, не надо плакать!

 

 

 

 

James Stephens. The Snare


I hear a sudden cry of pain!
There is a rabbit in a snare:
Now I hear the cry again,
But I cannot tell from where.

But I cannot tell from where
He is calling out for aid!
Crying on the frightened air,
Making everything afraid!

Making everything afraid!
Wrinkling up his little face!
And he cries again for aid;
- and I cannot find the place!

And I cannot find the place
Where his paw is in the snare!
Little One! Oh, Little One!
I am searching everywhere!


Джеймс Стивенс. Одинокий Бог

Итак, Рай пуст. Темнеет. Ночь близка.

Бог ищет место, где б его тоска

Уменьшилась. Печален Божий лик.

Устало руки вдоль боков легли.

Идет сквозь сад, и видит тут и там

Цветы, что нежно пестовал Адам.

Молчат деревья. Смолк и птичий хор.

В мир вылетели птицы, и с тех пор

Их пенье не облегчит Божью боль.

Лишь ветер, сохранивший за собой

Право играть звенящею листвой,

Поет в ветвях, переходя на вой.

 

Тропа ведет к подножию холма,

Но там в траве теряется сама,

Едва обозначая путь к местам,

Где хижину себе воздвиг Адам,

Где он с супругой так уютно жил,

Очаг сложил, и крышу положил.

Теперь здесь Бог стоит, себе назло,

Вздыхая вместе с ветром тяжело.

Все знания небес не возвратят ему

Любимой пары – брошена во тьму,

Познать, что значит боль, отчаянье, ненастье,

И каково отцу – дать детям это счастье!

 

Он здесь стоит и видит, что чертог

Как улей мал. Печален грозный Бог.

Не видно жителей. Забыт во мгле,

Покинут дом на брошенной земле.

Их не вернуть, и скоро темнота

Накроет веки и замкнет уста.

Здесь весь уклад был скромен, чист и мал,

И нов притом, и глаз не привлекал,

Так полон памяти невинных дней,

Сообщество где сыщется дружней? –

Ева, Адам и Он. Здесь мог Он позабыть

Тщету небес. Все в прошлом, Богом быть

Он должен вновь. Не другом, но Отцом,

С бичем в руке, с разгневанным лицом,

Чей голос страх рождает и почет,

Кто грех и кару ставит на учет.

Те двое никогда уж, никогда,

Завидев издали, без страха и стыда,

Смеясь, танцуя, наперегонки

Не прибегут под кров его руки,

Нет, увидав его теперь, они

Скорее спрячутся, иль, голову склонив,

Читать молитвы станут по-складам,

Но не попросят: «Отче, можно нам . . .?»

 

Теперь в Эдем спешить причины нет

Прохладным вечером, когда от солнца свет

Ложится наискось на ветви и кусты,

В гирлянды вяжет их, чтоб в руки темноты

Все вместе передать; дежурная звезда

Взглянуть на подконтрольные  места

Выходит из-за туч, густеет тишь,

Мрак полнится молчанием, и лишь

Случайной птицы полусонный всхлип –

И в страхе музыкальный – кроны лип

На миг разбудит и скользнет к луне,

Взошедшей прогуляться в тишине.

 

Как было хорошо, оставив трон,

Корону бросив в ящик для корон,

По вечерам на воле, налегке,

Дела и ангелов оставив вдалеке,

Скользить в полях, вдыхая запах трав,

Лицо омыть, в ручье воды набрав,

И вдоль него от гордости Небес,

Их знатности и чванства – в райский лес

Укрыться поспешить, в благую тень

От рева звезд, от сил и скоростей.

Как хорошо в Раю под пенье вод

Войти в прохладный, неширокий грот,

Где руки, с двух сторон достав стены,

В реальности ее убеждены.

Стена шероховата и верна,

Вода чиста и предана до дна.

Реальна ль глупость ангелов Его?

Махать кадилом, петь, и больше ничего

Не надо им, Ему поют хвалу,

Но механически, как куклы на балу.

Не знают большей боли, чем когда

Им запретят кадить туда-сюда,

Петь, через меру гнев Его любить.

Как это одиноко – Богом быть!

 

Прощайте! Вдаль сквозь Время ум Его

К началу движется, к источнику Всего,

Но не находит. По песку веков

Лег Воли бег, свободной от оков

Бытийности. Свободной?  Замкнут круг.

Ничто сомкнулось, свод его упруг.

По кругу Ум идет, исчез закон, сюжет,

Нет карты звезд, и горизонта нет.

Безумна  бесконечность за спиной,

Миры вращает Хаос заводной,

И Бог не в силах различить года,

Когда Он не был тем, кем был всегда.

 

И божество не в силах заглянуть

В глазницы Вечности – и не моргнуть

Под холодящим взглядом Пустоты,

Где ум не может провести черты

Меж двух значений, где предела нет,

Конца, начала, абриса, примет

И оснований что-то утверждать.

По кругу в необъятности блуждать

Ум обречен. Бесплоден каждый год.

Смущает Вечность Бога самого,

Надменно не меняя ничего,

Как-будто вовсе не было Его.

 

И так всегда. Безликие года

Летят из ниоткуда в никуда,

Словно рука безумца в казино

Случайности бросает на сукно,

Одно желанье зная за собой –

Истратить то, что неизбывно – боль

Существования. Замедлит Время ход,

Или ускорит, плотности в обход,

Среди вещей в их замкнутой судьбе –

Оно лишь возвращается к себе.

Прилив-отлив вдоль звездных берегов,

Движенье никуда, ни для кого.

 

  – О, одиночество, какому языку

Дашь описать бессмертную тоску

Существ, лишенных тождества себе,

Простой опоры, найденной в борьбе

С рукою равного? О, жалкий трон,

К которому текут со всех сторон

Принять награду, выслушать упрек,

А как ничтожны – то им невдомек.

О, грудью встретить равного врага!

Или обняться с другом! Прилагать

К труду все силы, но не ждать плодов,

В любви не знать, как отплатить готов

Предмет любви. Любить, любовью жить,

Или все сердце в ненависть вложить!

Как день и ночь -  отраду и печаль

В простом чередовании встречать!

Я выровнял пространство, и пошел

Искать предел, что где-то положён

Ему. На север много дней,

А может, лет, на запад, и южней,

И на восток летел я – нет конца

У Бесконечности, но впереди мерцал

Всегда какого-то начала свет,

И я туда летел еще мильоны лет,

Пути ветвились, разум в них блуждал,

Тщету абсурдных истин порождал

И головокружение, и боль,

Назад я повернул, и не в ладах с собой,

В своем Небесном Царстве заперся.

Но ангелы кадили, не спрося,

И пели, и твердили мне хвалу,

И в гневе я открыл дорогу злу:

Мой голос их в бесчувствие поверг,

Я с неба сдернул молью битый верх,

Топтал его, сшиб кулаком звезду,

И солнце вспять, за Млечную Гряду

Пустил кружить. Мой голос сотрясал

Гирлянды звезд, и стон их нависал

Огромным эхом, слух терзая мне.

Я смолк, и в наступившей тишине

Искал, где мог бы вновь собою быть,

Саму идею Космоса забыть!

 

Тогда свой образ я воспроизвел

В явленьи человека. Я его увел

Подальше от Небес и ангельских чинов,

Дал жизнь ему и часть моих основ –

Ум, сердце чистое и дерзкий дух,

И пару дал ему, и был одним во двух.

Добро и зло откроются ему

В обряде испытаний, я сниму

Запреты с воли, будет выбирать,

Он сам – спасаться или умирать,

Грех или жизнь, и через много дней

Придет сюда, чтоб бросить вызов Мне.

 

Восходит он – быть Божеству подстать.

В нем сущность Бога будет прорастать.

Из глины создан, через мир зверья

Пройдя победно, он, в ком суть моя,

Из боя в бой, сквозь поражений ряд,

Сквозь кровь, и страх, и язвы все подряд,

Сквозь неудачи, медленно вперед –

Но движется, копя из рода в род

Отчаянье и боль, и новую ступень

Кладет из них. Я вижу – близок день,

Когда он будет здесь, чтоб в бой вовлечь

Меня и мой огнем горящий меч.

 

Так, в поколеньях множа красоту,

Искусность, силу, мысли высоту,

Питая болью мудрость, а грехом

Искупленным – энергию кругом

Всех дел своих, отменным мне врагом

Он станет. Или в друге дорогом –

Открытом, чистом – отклик я найду;

Мой милый враг, мой друг, так череду

Ударов и объятий нам нести,

Чтобы любви в бореньи дать расти,

Как ты дорос до равенства со мной,

Мой друг, мой враг, или мой брат земной!

 

С ним рядом взрос прекраснейший цветок.

Когда-то вместе их Эдем исторг.

От ветви той отросток я возьму

Быть украшеньем трону моему.

Там место женщине. У милых ног

Бог никогда не будет одинок.

Прекрасной расы дочь, напару мне

Сидеть на троне будет в вышине.

Моя богиня, друг, владычица, жена,

Опора сил моих, с улыбкою она

Однажды спросит, поклонение любя,

«Бог, кто молиться научил тебя?»

 

И через вечность мы пройдем вдвоем.

За шагом шаг – надежду подаем

Затерянным изгоям бытия.

Вновь молодости пыл – Она и Я –

Вселенной дарим. Музыку миров

Опять рождает эхо наших слов,

И в музыке - живое естество

Преображенья Царства Моего.

Поют планеты, замышляя плоть:

«Посей здесь разум, разума Господь!»

Тогда ты, Вечность, покорившись Мне,

Жужжи как муха на моем окне!

 

Я здесь хозяин. Я могучий Бог.

А ты лишь мастерской моей порог,

Творящего сознанья элемент,

Перешагнуть тебя в любой момент

Способного. Ты не отделена

От Божьей мысли, коей рождена,

От ясности величья Моего,

Идеи тень, и больше ничего.

Ты мне слуга. В насыщенных пространствах

Пой вечно славу Мне, иди и странствуй,

Исполни Долг, к Истоку возвратись,

Во Мне мгновеньем вечным воплотись. -

 

Так думал Бог у входа в бедный дом -  

Пустой, как улей маленький. Потом

Он наклонился и вошел, и там, в углу

Гирлянду пыльную заметил на полу.

Ее Адам на голову жены

Еще до бедствия, до страха, до вины –

Так нежно, осторожно возложил.

И Бог тогда к ним радостно спешил.

Теперь Всевышний Гость гирлянду на груди

Могучей спрятал. Где-то впереди

Он скажет той, что станет Королевой:

«Возьми венок. Его носила Ева».

 

           

 

 

 

Оригинал :

 

http//www.poemhunter.com/poem/the-lonely-god/


Артур Саймонс. Возвращение

Я уйду из города и сумею забыть
Этой женщины губы и голос, и звук шагов,
На чужих кораблях по чужим океанам плыть
Буду долго до новых неведомых берегов.

Мир огромен, над ним распахнуты небеса,
В нем должна быть страна, где бы я навсегда забыл,
Как спадают волосы, как лучатся глаза,
Этой женщины, которую я любил.

Ну а если сердце такой страны не найдет,
Мир окажется мал, чтобы сердце мое унять –
Я вернусь к любимой, она ведь этого ждет,
И как в прежние дни отважусь ее обнять.

 

 

Arthur Symons. An Ending

 

I will go my ways from the city, and then, maybe,
My heart shall forget one woman's voice, and her lips;
I will arise, and set my face to the sea,
Among stranger-folk and in the wandering ships.

The world is great, and the bounds of it who shall set?
It may be I shall find, somewhere in the world I shall find,
A land that my feet may abide in; then I shall forget
The woman I loved, and the years that are left behind.

But, if the ends of the world are not wide enough
To out-weary my heart, and to find for my heart some fold,
I will go back to the city, and her I love,
And look on her face, and remember the days of old.


Ли Хант. Дженни встретила меня (Рондо)


Дженни встретила меня
Поцелуем, спрыгнув с кресел!
С прочим краденым храня
Все, чем жил и чем я грезил,

Время, брось на сальдо дня
Старость, грусть и бедность злую,
Но… Дженни встретила меня
Поцелуем.

 

 

Leigh Hunt   (1784-1859)
    Jenny kissed me   (Rondeau)


Jenny kiss'd me when we met,
Jumping from the chair she sat in;
Time, you thief, who love to get
sweets into your list, put that in!

Say I'm weary, say I'm sad,
Say that health and wealth have miss'd me,
Say I'm growing old, but add,
Jenny kiss'd me.


Томас Харди. Но дрозд поет

Ограда парка. Близость тьмы
Уж иней предсказал.
Подносит вечер сор зимы
К слабеющим глазам.
Лианы небо оплели –
Обрывки лирных струн.
Все, кто могли, давно ушли
В тепло, в домашний круг.

Покойник-век печаль зовет
За поминальный стол,
Его гробница – небосвод,
А ветер – смертный стон.
Казалось, в этот зябкий час
В щемящей тишине
Пульс окончательно угас
В природе и во мне.

Вдруг чистый птичий голос из
Оледенелых крон
Разливом сердца хлынул вниз,
Был счастьем полон он.
Озябший тощий старый дрозд,
Нахохлясь на ветрах,
Так встретить предпочел мороз
И всемогущий мрак.

Едва ли контуры земли
И стылый небосвод
Давали повод душу лить
В экстазе чистых нот;
Я думал, мне бы как-нибудь
За ним держаться следом:
Дрозду знаком к надежде путь,
А мне пока неведом.

 

 

 Thomas Hardy.   The Darkling Thrush

I LEANT upon a coppice gate,
When Frost was spectre-gray,
And Winter's dregs made desolate
The weakening eye of day.
The tangled bine-stems scored the sky
Like strings of broken lyres,
And all mankind that haunted nigh
Had sought their household fires.

The land's sharp features seemed to me
The Century's corpse outleant,
Its crypt the cloudy canopy,
The wind its death-lament.
The ancient pulse of germ and birth
Was shrunken hard and dry,
And every spirit upon earth
Seemed fervorless as I.

At once a voice arose among
The bleak twigs overhead,
In a full-hearted evensong
Of joy illimited.
An aged thrush, frail, gaunt and small,
With blast-beruffled plume,
Had chosen thus to fling his soul
Upon the growing gloom.

So little cause for carolings
Of such ecstatic sound
Was written on terrestrial things
Afar or nigh around,
That I could think there trembled through
His happy good-night air
Some blessed Hope, whereof he knew,
And I was unaware.


Франсес Дарвин Корнфорд. Существование-до

Я прилегла на берегу,
Мечтам давая цель:
В них будет и прибоя гул,
И солнце на лице;

Рукам другой заботы нет,
Как с галькой поиграть,
А волн, несущих мне привет, –
Неисчислима рать.

Любовно камешки берет,
Ласкает их рука,
Как будто маленький народ
Выходит из песка.

Сквозь пальцы струйками влекут
Песчинки солнца сор,
И вот уже послушно ткут
Мечты моей узор:

О том, что за грядой времен
Сокрыт забытый берег;
Я, лежа, нежилась на нем,
Как нежусь я теперь,

И волны били в берега,
Как и сегодня бьют,
Ласкала древняя рука
Моя песка уют;

Я позабыла, где мой дом,
Откуда я пришла,
Названье, коим в веке том
Я море нарекла,

Я только помню солнца блеск,
Дробившийся в песке,
Все как сейчас – и моря плеск,
И камешки в руке.

Frances Darwin Cornford.  Pre-Existence

I laid me down upon the shore
And dreamed a little space;
I heard the great waves break and roar;
The sun was on my face.

My idle hands and fingers brown
Played with the pebbles grey;
The waves came up, the waves went down,
Most thundering and gay.

The pebbles, they were smooth and round
And warm upon my hands,
Like little people I had found
Sitting among the sands.

The grains of sands so shining-small
Soft through my fingers ran;
The sun shone down upon it all,
And so my dream began:

How all of this had been before;
How ages far away
I lay on some forgotten shore
As here I lie to-day.

The waves came shining up the sands,
As here to-day they shine;
And in my pre-pelasgian hands
The sand was warm and fine.

I have forgotten whence I came,
Or what my home might be,
Or by what strange and savage name
I called that thundering sea.

I only know the sun shone down
As still it shines to-day,
And in my fingers long and brown
The little pebbles lay.