Владимир Корман

Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 126 и др. Цикл.

Владимир Корман
Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 126
(С английского).

Ты норовишь сожрать меня скорей,
ревёшь, грозишь, показываешь жвала.
Грызи свои бока - не задрожала.
Мечтай заполучить кто подурей.
А я хочу рождать богатырей,
покуда в пасть к тебе я не попала.
До смерти лет осталось мне немало.
Ты съешь меня, как стану я старей.
Но раз уж ты такой задался целью,
я буду драться не слабей бойца.
Пойдёт похмелье, кончится веселье.
На мне не станет жира и мясца.
Тебе достанутся костяк и ожерелья,
и голодать придётся без конца.

Edna St.Vincent Millay Sonnet 126

Thou famished grave, I will not fill thee yet,
Roar though thou dost, I am too happy here;
Gnaw thine own sides, fast on; I have no fear
Of thy dark project, but my heart is set
On living - I have heroes to beget
Before I die; I will not come anear
Thy dismal jaws for many a splendid year;
Till I be old, I aim not to be eat.
I cannot starve thee out: I am thy prey
And thou shalt have me; but I dare defend
That I can stave thee off; and I dare say,
What with the life I lead, the force I spend,
I'll be but bones and jewels on that day,
And leave thee hungry even in the end.
"Huntsman, What Quarry ?", 1939

Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 127
(С английского).

На Западе светло, но вечер настаёт,
и Солнце светит будто из пещеры.
Тебе ж нужна лишь четверть всей портьеры,
чтоб осветить свободный небосвод.
Сверкни ж скорей сквозь сумерки с высот,
явись великолепная Венера !
Пронзи лучами плотность атмосферы:
тебя в осенний вечер кто-то ждёт.

Заметит вдруг в горах, не то в песках
подбитый лётчик, что сорвётся с неба,
и от тебя, добрейшей из планет,
надежду, что спасут, подаст твой свет,-
что дома он ещё в своих руках
подержит и разломит корку хлеба.

Edna St.Vincent Millay Sonnet 127

Now that the west is washed of clouds and clear,
The sun gone under his beams laid by,
You, that require a quarter of the sky
To shine alone in: prick the dusk, appear,
Beautiful Venus! The dense atmosphere
Cannot diffuse your rays, you blaze so high,
Lighting with loveliness a crisp and dry
Cold evening in the autumn of the year.
The pilot standing by his broken plane
In the unheard-of mountains, looks on you,
And warms his heart a moment at your light . . .
Benignant planet, sweet, familiar sight . . .
Thinking he may be found, he may again
See home, breaks the stale, buttered crust in two.
"Huntsman, What Quarry ?", 1939.

Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 128
(С английского).

Всесильный Секс, в ладах с твоей Луной,
я ночью вместе с кошками орала.
Сходя с высокой башни до подвала,
юнцов смущала шуткой озорной

и птичьим пеньем тешилась весной.
Мои соседки со всего квартала

негодных сплетен  разнесли немало,

следили с подозрением за мной

Я ж радость знала в яркой полноте,
и пусть её, как грех, мне ставят в строчку.
Стремлюсь к неуловимой Красоте
и не стыжусь за эту заморочку.
Я душу сохраняю в чистоте,
но ночи провожу не в одиночку.

dna St.Vincent Millay Sonnet 128

I too beneath your moon, almighty Sex,
Go forth at nightfall crying like a cat,
Leaving the lofty tower I laboured at
For birds to foul and boys and girls to vex
With tittering chalk; and you, and the long necks
Of neighbours sitting where their mothers sat
Are well aware of shadowy this and that
In me, that’s neither noble nor complex.
Such as I am, however, I have brought
To what it is, this tower; it is my own;
Though it was reared To Beauty, it was wrought
From what I had to build with: honest bone
Is there, and anguish; pride; and burning thought;
And lust is there, and nights not spent alone.
"Huntman, What Quarry ?", 1939.

Чьё-то суждение, сопроводившее этот сонет в Интернете:
"Классический сонет одного из мастеров XX-го века о "всемогущем Сексе" и
неуловимой "Красоте".

Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 129
(С английского).

Твердят: я отрицаю хвастовство,
что то - любовь. Нет ! Речь не про меня:
железный перст втыкаю в очи дня. -
То только блеянье и плутовство.
Любовь с добром не верят в торжество.
Жестокость процветает, их гоня;
не терпит тайных вспышек их огня.
Мир жаден. Милосердие мертво.

Господь - судья, и будь Он вечно свят.
Фитиль в руках горит с натугой жалкой.
Где ж свет любви, чтоб вспыхнул наяву ?
Иду упрямо. Не гляжу назад.
За шагом шаг. Стучу о камни палкой.
Топчу во тьме взметённую листву.

Edna St.Vincent Millay Sonnet 129

Sonnet 129

When did I ever deny, though this was fleeting,
That this was love? When did I ever, I say,
With iron thumb put out the eyes of day
In this cold world where charity lies bleating
Under a thorn, and none to give him greeting,
And all that lights endeavor on its way
Is the teased lamp of loving, the torn ray
Of the least kind, the most clandestine meeting?

As God's my judge, I do cry holy, holy,
Upon the name of love however brief,
For want of whose ill-trimmed, aspiring wick
More days than one I have gone forward slowly
In utter dark, scuffling the drifted leaf,
Tapping the road before me with a stick.
"Huntsman, What Quarry ?", 1939.

Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 130
(С английского).

Моё рожденье мать мою страшило:
я выжила тогда едва-едва,
и выглянуть на свет не поспешила.
Была тоща, на вид почти мертва.
Меж острых копий смерти и рожденья
бежала к солнцу травяным путём,
а в костяке случилось искривленье -
и смерть уж тут, пронюхав злым чутьём.

За жизнь шёл торг, поспорили немало.
Упорная мадам пришла за мной !
(Торговка ! Ты в итоге проиграла.
Ты зря старалась обмануть с ценой. -
А ты застряла ? Колотись, девица !
Чуть не погибла, а пора родиться).

Edna St.Vincent Millay Sonnet 130

Be sure my coming was a sharp offense
And trouble to my mother in her bed;
And harsh to me must be my going hence,
Though I were old and spent and better dead;
Between the awful spears of birth and death
I run a grassy gauntlet in the sun;
And curdled in me is my central pith,
Remembering there is dying to be done.

O life, my little day, at what cost
Have you been purchased! What a bargain's here!
(And yet, thou canny Lender, thou hast lost:
Thumb thy fat book until my debt appear:
So . . . art thou stuck? . . . thou canst not strike that through
For the small dying that a man can do!)

Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 131
(С английского).

Томится болью голова.
Несчастье сердце утомило:
нет больше тех, кого любила.
Душа от горя нетрезва.
Лежит лавровая листва.
Покрыта розами могила.
Когда б в последний раз то было !
Мозг стиснут, жив едва-едва.
В оковах память. - Только тенью,
мой обходительный кумир,
вдруг вышел ты из темноты.
Моё любимое виденье !
Но лучше уходи и ты:
взгляни, как я, на этот мир.

Edna St.Vincent Millay Sonnet 131

Not only love plus awful grief,
The ardent and consuming pain
Of all who loved and who remain
To tend alone the buried brief
Eternal, propping laurel leaf
And frozen rose above the slain, --
But pity lest they die again
Makes of the mind an iron sheaf
Of bundled memories. Ah bright ghost,
Who shadow all I have and do,
Be gracious in your turn, be gone!
Suffice it that I loved you most.
I would be rid of even you,
And see the world I look upon.
"Huntsman, What Quarry ?", 1939.

Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 132 Чехо-Словакия
(С английского).

Будь весть о том бальзаме не ложна,
что будто он вернёт былые силы,
я б в Галаад* за ним сама спешила,
чтоб дать тебе, несчастная страна !
Увы ! Ожесточились времена,
и милосердие таможня запретила.
Компания гарантов отступила.
Друзья предали. Счастлив сатана.

Бывает ли бальзам от оплеух ?
Учуяв дрожь, враг бесится от жажды.
Злой лисий лай сломил всеобщий дух.
Мы шкуру на денёк спасли однажды.
Апостол Пётр озяб, утратил слух.
Взметнулась плеть. Петух пропел уж дважды.

Edna St.Vincent Millay Sonnet 132 Czecho-Slovakia

If there were balm in Gilead*, I would go
To Gilead for your wounds, unhappy land,
Gather you balsam there, and with this hand,
Made deft by pity, cleanse and bind and sew
And drench with healing, that your strength might grow,
(Though love be outlawed, kindness contraband)
And you, O proud and felled, again might stand;
But where to look for balm, I do not know.
The oils and herbs of mercy are so few;
Honour’s for sale; allegiance has its price;
The barking of a fox has bought us all;
We saved our skins a craven hour or two. –
While Peter warms him in the servants’ hall
The thorns are platted and the cock crows twice.
"Huntsman, What Quarry ?", 1939.

*Бальзам в Галааде - духовное лекарство для исцеления страждущих и грешных.
Упоминается в ветхозаветной книге Иеремии (глава 8, стих 22; глава 22, стих 6;
глава 46, стихи 2 и 11). Упоминается в одном из религиозных гимнов Джона Ньютона (1779 г.); а также в стихотворении Эдгара Аллана По "Ворон").

  “Prophet!” said I, “thing of evil!—prophet still, if bird or devil!—
Whether Tempter sent, or whether tempest tossed thee here ashore,
    Desolate yet all undaunted, on this desert land enchanted—
    On this home by Horror haunted—tell me truly, I implore—
Is there—is there balm in Gilead?—tell me—tell me, I implore!”
            Quoth the Raven “Nevermore.”

Эдна Сент-Винсент Миллей  Сонет 133
(С английского).

Течёт солёный слёзный ручеёк.
Он жернова не приведёт в движенье.
Ругай меня, но дай ещё денёк
поплакать от тоски в уединенье.
Наплачусь досыта, до красных вежд.
Распухнет рот. - И вновь возьмусь за дело.
И многие, как я, полны надежд.
И многие рыдают ошалело.

Теперь я мчу вдвоём с тобой вперёд.
Я жмусь к тебе, вокруг глазами шаря.
Голодная, как ты. Не достаёт
лишь песни. Мне не спеть, а ты - в ударе !
Ты хочешь строить мир. А мне под стать
гитара, чтобы тренькать и страдать.

Edna St.Vincent Millay  Sonnet 133

Count them unclean, these tears that turn no mill,
This salty flux of sorrow from the heart;
Count them unclean, and give me one day still
To weep, in an avoided room apart.
I shall come forth at length with reddened lid
Transparent, and thick mouth, and take the plough . . .
That other men may hope, as I once did;
That other men may weep, as I do now.

I am beside you, I am at your back
Firing our bridges, I am in your van;
I share your march, your hunger; all I lack
Is the strong song I cannot sing, you can.
You think we build a world; I think we leave
Only these tools, wherewith to strain and grieve.
"Huntsman, What Quarry ?", 1939.

Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 159 и др. Цикл.

Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 159.
(С английского).

Какое счастье дал мне отчий край !
В наследство мне досталась в нём земля:
луга и плодородные поля.
Названьем книги стал "Мой Урожай"*.
Тюльпаны украшали этот рай
Пел жаворонок, душу веселя.
Спел виноград, шумели тополя.
Был полон фруктов сад, что  ни сажай.
Благоухали розы и левкой,
и сладкий запах тёк из-за забора -
хоть черпай воздух жадною рукой.
Но грянула беда - и нет задора.
Хотя измучил душу непокой,
не думала, что грянет вдруг и скоро.

Edna St.Vincent Millay Sonnet 159

Those hours when happy hours were my estate, —
Entailed, as proper, for the next in line,
Yet mine the harvest, and the title mine —
Those acres, fertile, and the furrows straight,
From which the lark would rise — all of my late
Enchantments, still, in brilliant colours, shine,
But striped with black, the tulip, lawn and vine,
Like gardens looked at through an iron gate.
Yet not as one who never sojourned there
I view the lovely segment of a past
I lived with all my senses, well aware
That this was perfect, and it would not last:
I smell the flower, though vacuum-still the air;
I feel its texture, though the gate is fast.
(Mine the Harvest*, 1954)

Сонет 159 известен в русском переводе Лилии Мальцевой.

Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 160
(С английского).

Всегда щедрей и ярче были сны,
чем явь, что с каждым утром наступала,
но я ещё ни разу не сказала,
что нашим снам мы верить не должны.
Пусть там и страсть и краски сгущены
и с жизнью сон не сходится нимало,
но правда сна желаньям отвечала -
той музыке, чем мы увлечены.
Стань вспышки чувств - то горесть, то отрада -
ещё страстней, нас их напор сомнёт.
Как выжить в непосильном устремленье ?
От почкования до листопада
листва сто бурь и гроз перенесёт.
А наши сны - замена достиженья.

Edna St.Vincent Millay  Sonnet 160

Not, to me, less lavish — though my dreams have been splendid —
Than dreams, have been the hours of the actual day:
Never, awaking, did I awake to say:
"Nothing could be like that," when a dream was ended.
Colours, in dream; ecstasy, in dream extended
Beyond the edge of sleep — these, in their way,
Approach, come even close, yet pause, yet stay,
In the high presence of request by its answer attended.
Music, and painting, poetry, love, and grief,
Had they been more intense, I could not have borne, —
Yet, not, I think, through stout endurance lacked;
Rather, because the budding and the falling leaf
Were one, and wonderful, — not to be torn
Apart: I ask of dream: seem like the fact.
"Mine the Harvest", 1954.

Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 161
(С английского).

Дни осени, спокойствие разлив,
закрыли лёгкой дымкой небосвод.
Земля в цветастом платье предстаёт
под синевой с оттенком спелых слив.
Шум жатвы огласил просторы нив.
Недавний жар полей уже не жжёт.
К нам празднество осеннее грядёт,
и в воздухе гудит его мотив.
Порывистый сверчок сидит в траве.
Ползёт в камнях озябшая пчела.
Настойчивые мысли в голове:
какие ждут дальнейшие дела ?
Не стоит ли прислушаться к молве ?
Разумно ли итоги подвела ?

Edna St.Vincent Millay Sonnet 161

Tranquility at length when autumn comes,
Will lie upon the spirit like that haze
Touching far islands on fine autumn days
With tenderest blue, like bloom on purple plums;
Harvest will ring, but not as summer hums,
With noisy enterprise — to broaden, raise,
Proceed, proclaim, establish: autumn stays
The marching year one moment; stills the drums.
Then sits the insistent cricket in the grass;
But on the gravel crawls the chilly bee;
And all is over that could come to pass
Last year; excepting this: the mind is free
One moment, to compute, refute, amass,
Catalogue, question, contemplate, and see.
"Mine the Harvest", 1954.

Эдна Сент-Винсент Миллей   Сонет 162 - Сонет-рассуждение.
(С английского).

Где нынче Красота ? В какой цене ?
Пришла пора триумфа грубой шайки.
О благородстве сочиняют байки,
жгут честь и милосердие в огне.
Не мужество, а пошлость на коне.
Плодятся и жиреют попрошайки,
шныряют всюду нагло, без утайки,
и любят рыться на чужом гумне.
Где ж Красота ? Куда могла деваться ?
В какой нырнула бешеный поток ?
Сдержите чувства. Нужно постараться.
Сыщите труп. Пусть вам поможет Бог !
Скажите людям - будут улыбаться. -
Пусть взглянут на могильный бугорок.

Edna St.Vincent Millay Sonnet 162 - Sonnet in Dialectic.

And is indeed truth beauty? — at the cost
Of all else that we cared for, can this be? —
To see the coarse triumphant, and to see
Honour and pity ridiculed, and tossed
Upon a poked-at fire; all courage lost
Save what is whelped and fattened by decree
To move among the unsuspecting free
And trap the thoughtful, with their thoughts engrossed?
Drag yet that stream for Beauty, if you will;
And find her, if you can; finding her drowned
Will not dismay your ethics, — you will still
To one and all insist she has been found . . .
And haggard men will smile your praise, until,
Some day, they stumble on her burial-mound.
"Mine the Harvest", 1954.

Эдна Сент-Винсент Миллей   Время - сонет
(С английского).

Время растит в нас живые ткани -
сразу, как выйдем из тьмы на свет,
голос даёт; да крепит наш скелет,
учит хождению с ранней рани.
С жизнью знакомит в различном плане.
Так приоденет, что ахнет эстет.
Но, что ни даст, так чего-то уж нет:
жизнь угрызают ошибки и брани.
Я ко всему привыкаю с годами:
темя лысеет, грозит седина.
В старческом кресле дружу с голубями.
На ноги мягкая обувь нужна.
Время меняется вместе с нами.
Я с этой скукой смириться должна.

Edna St.Vincent Milley Time - Sonnet

Time, that renews the tissues of this frame,
That built the child and hardened the soft bone,
Taught him to wail, to blink, to walk alone,
Stare, question, wonder, give the world a name,
Forget the watery darkness from whence he came,
Attends no less the boy to manhood grown,
Brings him new raiment, strips him of his own;
All skins are shed at length, remorse, even shame.
Such hope is mine, if this indeed be true,
I dread no more the first white in my hair,
Or even age itself, the easy shoe,
The cane, the wrinkled hands, the special chair:
Time, doing this to me, may alter too
My anguish, into something I can bear.

(From "Wine From These Grapes", 1934).
Чьё-то примечание:
This sonnet seems to flow through a lifetime in a minute.
В этом сонете за минуту истекает вся жизнь.
Его слова положены на музыку.

Эдна Сент-Винсент Миллей   Прыгай...
(С английского).

Прыгай в смертельную яму.
Будь смел и кипи в ней страстью.
Всех, кто там пал недавно,
в битву вело самовластье
алчности или несчастья -
и пахнет та яма бесславно.

К чему же в ином селенье
вновь всходит семя мщенья
и злость стучит в сердца селян,
хоть нет кровоточащих ран ?
Упрёк - не впрок, бесцелен кнут,
а лбы тупые не поймут.
Нам нужно храбро и упрямо
залить ту гибельную яму.

Edna St.Vincent Millay   Leap...

Leap now into this quiet grave.
How cool it is. Can you endure
Packed men and their hot rivalries -
The plodding rich, the shiftless poor,
The bold inept. the weak secure -
Having smelt this grave, how cool it is ?

Why, here's a house, why, here's a bed
For every lust that drops its head
In sleep, for vengeance gone to seed,
For the slashed vein that will not bleed,
The jibe unheard, the whip unfelt,
The mind confused, the smooth pelt
Of the breast? compassionate and brave.
Pour them into this quiet grave.
"Huntsman, What Quarry ?", 1939.

Этот сонет написан в ту пору, когда популярность творчества Эдны Сент-Винсент Миллей снизилась. Поэтесса не разобралась в сложной политической обстановке
перед началом Второй мировой войны и далее. После войны её авторитет восстанавливался с трудом. В Интернете этого текста нет и он не анализируется.

Эдна Сент-Винсент Миллей Смелый день...
(С английского).

Настал мой смелый день. Проснулся норов.
Я - в нетерпении. Смущает факт.
Мы много обещали после споров.
Согласовали наш секретный пакт.
Как два любовника, дошли до краха:
в любви отлив. Но думаю тишком:
скрепим обет простым кивком - без страха -
и привезём оружие тайком.

Таким делам не сыщешь оправданья -
мы наизнанку вывернули флаг.
Луна сглотнула область в мирозданье.
Решала б я - всё б сделала не так.
Ошибки, может быть, исправят впредь -
перечеркнут. Не мне за тем смотреть.

Edna St.Vincent Millay Stout and more imperious day...

Now from a stout and more imperious day
Let dead impatience arm me for the act.
We bear too much. Let the proud past gainsay
This tolerance. Now upon the sleepy pact
That bound us two as lovers, now in the night
And ebb of love, let me with stealth proceed,
Catch the vow nodding, harden, feel no fright,
Bring forth the weapon sleekly, do the deed.

I know - and having seen, shall not deny -
This flag inverted keeps its colour still;
This moon in wane and scooped against the sky
Blazes in stern reproach. Stare back, my Will -
We can out-gaze it; can do better yet:
We can expunge it. I will not watch it set.
"Huntsman, What Quarry ?" Темы и вариации - 7, 1939.

Текст этого сонета не публикуется и не анализируется в Интернете.
Позиция поэтессы не одобряется. Она тревожилась, что Америка будет вовлечена
в войну. Затем, уже во время войны, её наградили медалью за патриотические стихи.

Эдна Сент-Винсент Миллей    Сонет в ответ на вопрос
(С английского).

Она была прекрасною во всём:
мозги покоились в каштановой оплётке,
остротами блистала в околотке
и чушь несла с отличным мастерством.
В речах был упоительный излом,
а иногда учительские нотки.
Но что-то порвалось в её серёдке:
вдруг сердце не угналось за умом...

Со злым огнём в глазах стального цвета -
как вдруг поймала яркий мёртвый взгляд -
одна мадам промолвила на это,
не оценив столь горький результат:
"Она промчалась мимо, как комета.
Объявят ли её прилёт назад ?"

Edna St.Vincent Millay To Elinor Wylie*: Sonnet in Answer to a Question

Oh, she was beautiful in every part!
The auburn hair that bound the subtle brain;
The lovely mouth cut clear by wit and pain,
Uttering oaths and nonsense, uttering art
In casual speech and curving at the smart
On startled ears of excellence too plain
For early morning! --- Obit. Death from strain;
The soaring mind outstripped the tethered heart.
Yet here was one who had no need to die
To be remembered. Every word she said,
The lively malice of the hazel eye
Scanning the thumb-nail close --- oh, dazzling dead,
How like a comet through the darkening sky
You raced! . . . would your return were heralded.
"Huntsman, What Quarry ?", To Elinor Wylie* - 3, 1939 (1938).

Элинор Уайли (1885-1928)- известная американская романистка и поэтесса,
памяти которой Эдна Сент-Винсент Миллей посвятила цикл стихотворений.
Уайли была поклонницей Шелли. Она вышла из высокопоставленной, но неблагополучной
семьи. У неё была очень сложная личная жизнь. Интерес к её творчеству в Америке
после 1980 г. возрос. Произведения Уайли переводились на русский язык, в частности Лилией Мальцевой.

Эдна Сент-Винсент Миллей To Elinor Wylie - 4
(С английского).

Спокойствие прекрасного денька:
кругом цветы, друзей обралось мало;
но развлекла и в память мне запала
дуэль, что завели два знатока.
Два друга: мистер С. и мистер К.
"Вот, мистер К., два слова для начала !
(Хоть Шелли с Китсом уж давно не стало,
в творениях живут они пока).
Представьте: смерть к вам скоро подберётся,
но есть пример, как нужно умирать.
Великие сравнят и не осудят:
я вас люблю - век буду горевать". -
"Да ! Мистер К. и впрямь не заживётся -
но мистер С. страдать не долго будет".

Edna St.Vincent Millay  To Elinor Wylie - 4

Nobody now throughout the pleasant day,
The flowers well tended and the friends not few,
Teases my mind as only you could do
To mortal combat erudite and gay . . .
"So Mr. S. was kind to Mr. K.!
Whilst Mr. K.--wait, I've a word or two!"
(I think that Keats and Shelley died with you--
They live on paper now, another way.)

You left me in time, too soon; to leave too soon
Was tragic and in order--had the great
Not taught us how to die?--My simple blood,
Loving you early, lives to mourn you late . . .
As Mr. K., it may be, would have done;
As Mr. S. (oh, answer!) never would.
"Huntsman, What Quarry ?", 1939

Шелли (1792 - 1822); Китс (1795 - 1821).

Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 124
(С английского).

Ты так огромна, яркая Луна,
встающий над холмами жёлтый шар,
пылающий, бодрящий душу жар !
Ты в пурпур облаков облечена.
И Звёздный Свет - волшебная волна -
сочится в небе будто тонкий пар.
Весь двор в ночи - во власти дивных чар.
Блестят стекло и переплёт окна.

За восхищение в моих глазах
я славлю вас без устали и счёта.
Ведь всякий раз, когда терзает страх, -
мой главный щит - небесные щедроты.
И я молюсь в надежде и слезах,
чтоб быть и впредь достойной той заботы.

Edna St.Vincent Millay Sonnet 124

Enormous moon, that rise behind these hills
Heavy and yellow in a sky unstarred
And pale, your girth by purple fillets barred
Of drifting cloud, that as the cool sky fills
With planets and the brighter stars, distills
To thinnest vapor and floats valley-ward, —
You flood with radiance all this cluttered yard,
The sagging fence, the chipping window sills!
Grateful at heart as if for my delight
You rose, I watch you through a mist of tears,
Thinking how man, who gags upon despair,
Salting his hunger with the sweat of fright
Has fed on cold indifference all these years,
Praying God to make him worthy of such care.
"Huntsman, What Quarry ?", 1939.

Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 125
(С английского).

Оставьте ваши горькие мотивы
блаженной скорби ! Ленты не лазурны,
и папоротник стелется дежурно.
Мы юношу проводим молчаливо,
и тихо загрустит родная нива,
обронит пепел траурная урна.
К чему ж у вас сердца горят так бурно ?
И отчего глаза у вас слезливы ?

В отчаянных речах звучит тревога,
а в сердце часто никакой надежды,
но любящей душе дано понять,
что нужно вечно уповать на Бога.
Не стыдно ли публично горевать ?
Не вспыхнут ли в грядущем наши вежды ?

Edna St.Vincent Millay Sonnet 125

Now let the mouth of wailing for a time
Be shut, ye happy mourners; and return
To the marked door, the ribbon and the fern,
Without a tear. The good man in his prime,
The pretty child, the Gone — from a fair clime
Above the ashes of the solemn urn
Behold you; wherefore, then, these hearts that burn
With hot remorse, these cheeks the tears begrime?

Grief that is grief and worthy of that word
Is ours alone for whom no hope can be
That the loved eyes look down and understand.
Ye true believers, trusters in the Lord,
Today bereft, tomorrow hand in hand,
Think ye not shame to show your tears to me?
"Huntsman, What Quarry ?", 1939.

Анатоль Франс Желание

Анатоль Франс Желание
(С французского).

Мне это ведомо. Я жрец любви со стажем.
Угасший страстный жар не возвратишь назад.
Любой цветок любви, увядший под корсажем, -
Увы ! - теряет аромат.

Плен дивных рук твоих - фарфоровые цепи,
что шею обовьют, чтоб ты могла прильнуть,
но как легко порвать те ласковые крепи -
лишь только дёрнешься чуть-чуть.

С чего бы мешкал я из сумрачного плена
рассыпанных волос скорей свершить побег ?
Неужто, будто в смерть, я должен непременно
в их черноту нырнуть навек ?

В дыхании твоём плеск крыльев голубицы,
и мнится мне при том, что ты уж далека
и смотришь с холодком, как будто до гробницы
дотронулась твоя рука.

Прекрасные уста - багряное цветенье.
В ответ на поцелуй вы блещете огнём,
как жаркие костры при звёздном освещенье,
но эти вспышки гаснут днём.

Печали страстных встреч мне издавна знакомы.
Когда сникает страсть, до новой обожди.
Увы ! Нельзя продлить божественной истомы,
как отгорит огонь в груди.

Anatole France Le desir

Je sais la vanite de tout desir profane.
A peine gardons-nous de tes amours defunts,
Femme, ce que la fleur qui sur ton sein se fane
Y laisse d'ame et de parfums.

Ils n'ont, les plus beaux bras, que des chaines d'argile,
Indolentes autour du col le plus aime ;
Avant d'etre rompu leur doux cercle fragile
Ne s'etait pas meme ferme.

Melancolique nuit des chevelures sombres,
A quoi bon s'attarder dans ton enivrement,
Si, comme dans la mort, nul ne peut sous tes ombres
Se plonger eternellement ?

Narines qui gonflez vos ailes de colombe,
Avec les longs dedains d'une belle fierte,
Pour la derniere fois, a l'odeur de la tombe,
Vous aurez deja palpite.

Levres, vivantes fleurs, nobles roses sanglantes,
Vous epanouissant lorsque nous vous baisons,
Quelques feux de cristal en quelques nuits brulantes
Sechent vos breves floraisons.

Ou tend le vain effort de deux bouches unies ?
Le plus long des baisers trompe notre dessein ;
Et comment appuyer nos langueurs infinies
Sur la fragilite d'un sein ?

Это стихотворение можно найти в Интернете в переводах Андрея Кроткова и Владислава Кузнецова. Предлагаемый перевод сделан по любезному приглашению
Владислава Кузнецова.

Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 163 и др. Цикл

Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 163
(С английского).

Стоять на страже Чистого Искусства ?
По мне ли ? Да и силы уж не стало
точить перо, как прежде заостряла,
при том когда оскорблены все чувства.
Слать дротики ? Клеймить врагов изустно ?
Не я сама - оружие блистало.
Всегда в стихе искала идеала.
Придётся отступиться, хоть и грустно.
Но Храм Искусства должен быть спасён.
Пусть в нём и впредь соседствуют, не вздоря,
все Музы: девять памятных имён.
Сама начну в пророческом задоре

взывать ко всем беспечным, впавшим в сон.
Одним поэтом меньше - что за горе !

Edna St.Vincent Millay Sonnet 163

To hold secure the province of Pure Art, —
What if the crude and weighty task were mine? —
For him who runs, cutting the pen less fine
Than formerly, and in the indignant heart
Dipping it straight? (to issue thence a dart,
And shine no more except as weapons shine)
The deeply-loved, the laboured, polished line
Eschew for ever? — this to be my part?
Attacked that Temple is which must not fall —
Under whose ancient shade Calliope,
Thalia, Euterpe, the nine Muses all
Went once about their happy business free:
Could I but write the Writing on the Wall! —
What matter, if one poet cease to be.
"Mine the Harvest", 1954

Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 164
(С английского).

Нет, всю себя я Смерти не отдам.
Мы с Жизнью не во всём в итоге квиты.
Пусть на гумне протрут меня сквозь сита:
и что куда - по собственным путям !
В противовес придирам и шутам,
людьми моё искусство не забыто,
вот если не по праву знаменита -
отдам своё бессмертие кротам.
Могла бы скрыть, о чём душа томится,
изъять из книг всю страстность, что там есть
и только в безмятежность уноситься,
так каждый, пожелавший их прочесть,
поймёт, что это голос из гробницы.
Его не опечалит эта весть.

Edna St.Vincent Millay Sonnet 164

And if I die, because that part of me
Which part alone of me had chance to live,
Chose to be honour's threshing floor, a sieve
Where right through wrong might make its way, and be;
If from all taint of indignation, free
Must be my art, and thereby fugitive
From all that threatens it — why — let me give
To moles my dubious immortality.
For, should I cancel by one passionate screed
All that in chaste reflection I have writ,
So that again not ever in bright need
A man shall want my verse and reach for it,
I and my verses will be dead indeed, —
That which we died to champion, hurt no whit.
"Mine the Harvest", 1954.

Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 165
(С английского).

Теперь повсюду в моде заморочки:
банальность, тривиальность, пустота;
в речах всегда пустячность и тщета,
скабрезность в камуфляжной оболочке;
насмешки - вроде соуса в судочке,
их, пряная и злая острота.
А грубость выглядит как прямота -
и лишь бы в драке не рвались сорочки.
Но изо всех, что шутят так и сяк,
никто не смог бы превзойти Вольтера.
Он вечером вещал, надев колпак,
чем пронимал любого кавалера, -
как будто из окон подул сквозняк,
и сразу прочищалась атмосфера.

Edna St.Vincent Millay Sonnet 165

It is the fashion now to wave aside
As tedious, obvious, vacuous, trivial, trite,
All things which do not tickle, tease, excite
To some subversion, or in verbiage hide
Intent, or mock, or with hot sauce provide
A dish to prick the thickened appetite;
Straightforwardness is wrong, evasion right;
It is correct, de rigueur, to deride.
What fumy wits these modern wags expose,
For all their versatility: Voltaire,
Who wore to bed a night-cap, and would close,
In fear of drafts, all windows, could declare
In antique stuffiness, a phrase that blows
Still through men’s smoky minds, and clears the air.
(Mine the Harvest, 1954)

Эдна Сент-Винсент Миллей  Сонет 166
(С английского).

Алкеста обращается к своему мужу Адмету перед тем,
как, по его слёзной просьбе, она должна его заменить:
умереть, чтобы отсрочить его смерть.

Адмет ! В самом мозгу костей гнездится
лишь ненависть ! Не говори ни слова !
Избыв свою любовь, уж не жилица,
я к горю и погибели готова.
Ты не способен к осознанью,
что, уступив, я всё же горделива.
Ты, не любя, не знаешь, что лобзанье,
просимое тобою, - нечестиво.
В меня был часто кто-нибудь влюблён.
И я любила - я была свободной.
Ты дай мне плащ. Накину на хитон.
Боюсь, что ночь окажется холодной.
Я собралась, а ты напейся с горя.
На смерть иду сама. С судьбой не спорю.

Edna St.Vincent Millay  Sonnet 166

Alcestis to her husband, just before
with his tearful approbation, she dies
in order that he may live.

Admetus, from my marrow's core I do
Despise you: wherefrom pity not your wife,
Who, having seen expire her love for you
With heaviest grief, today gives up her life.
You could not with your mind imagine this:
One might surrender, yet continue proud.
Not having loved, you do not know: the kiss
You sadly beg, is impious, not allowed.
Of all I loved, - how many girls and men
Have loved me in return? – speak! – young or old –
Speak! – sleek or famished, can you find me then
One form would flank me, as this night grows cold?
I am at peace, Admetus – go and slake
Your grief with wine. I die for my own sake.
"Mine the Harvest"

Алкеста (Алкестида) - мифическая героиня, дочь Пелия, царя города Йолка, жена Адмета, царя города Феры (Pherae) в Фессалии и друга Аполлона и Геракла. Она - излюбленная героиня многих художественных произведений, созданных драматургами, художниками, поэтами и композиторами - от Еврипида до Сумарокова, Сезанна и Рильке. Её именем назван один из астероидов.

Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 167
(С английского).

У прощелыг проблем обычно нет:
запрячь да гнать, а мудрые - иначе;
туда-сюда не скачут наудачу -
желают отыскать надёжный след.
Их цель - хранить свой род и край впридачу
и выполнять гуманную задачу,
не исчерпав свой пыл до поздних лет.
Пишу - и запинается стило,
бумагу рвёт, кончаются чернила.
То нужное мне слово не пришло,
то руки опускаются без силы,
то мысль свою теряю, как на зло...
Волна - вся в пене - с пляжа отступила.

Edna St.Vincent Millay Sonnet 167

What chores these churls do put upon the great,
What chains, what harness; the unfettered mind,
At dawn, in all directions flying blind
Yet certain, might accomplish, might create
What all men must consult or contemplate, —
Save that the spirit, earth-born and born kind,
Cannot forget small questions left behind,
Nor honest human impulse underrate:
Oh, how the speaking pen has been impeded,
To its own cost and to the cost of speech,
By specious hands that for some thinly-needed
Answer or autograph, would claw a breach
In perfect thought . . . till broken thought receded
And ebbed in foam, like ocean down a beach.

Эдна Сент-Винсент Миллей  Сонет 168
(С английского).

Засуну Хаос в клетку строк сонета.
Пусть сделает попытку выйти вон
и крутится меж прутьев, как гиббон, -
не будет ни подмоги, ни привета.
Нет хода сквозь катрены и терцеты !
И будет мною зацелован он -
получит полный сладкий порцион.
Мне набожность моя диктует это.
Я выправлю его дурные формы,
чтоб был во всём изящен и пригож,
утихомирил бедственные штормы
и засиял, как новый медный грош.
Он перестанет нарушать все нормы.
Клянусь: в итоге станет он хорош.

Edna St. Vincent Millay Sonnet 168

I will put Chaos into fourteen lines
And keep him there; and let him thence escape
If he be lucky; let him twist, and ape
Flood, fire, and demon --- his adroit designs
Will strain to nothing in the strict confines
Of this sweet order, where, in pious rape,
I hold his essence and amorphous shape,
Till he with Order mingles and combines.
Past are the hours, the years of our duress,
His arrogance, our awful servitude:
I have him. He is nothing more nor less
Than something simple not yet understood;
I shall not even force him to confess;
Or answer. I will only make him good.
"Mine the Harvest", 1954.


Сонет 168 известен в русском переводе Лилии Мальцевой.

Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 169
(С английского).

Калеки-победители ! Вернитесь.
Ведь тем, что пали, не сойти с холма,
где долго длилась злая кутерьма.
Там, в ямах - не один погибший витязь.
Пусть даже красоваться не стремитесь,
Пусть шрамов нет, нет явного клейма,
война тряхнула вас, сводя с ума, -
увечные герои, покажитесь !
Вернитесь же с войны, что вам постыла.
Пусть ранены, пусть труден путь к своим,
но ваша доблесть скверну победила.
Мы верили: ваш дух неколебим.
Вернитесь нам помочь - у вас есть сила,
а мы - мы сбиты с толку и скорбим.

Edna St.Vincent Millay Sonnet 169

Come home, victorious wounded! — let the dead,
The out-of-it, the more victorious still,
Hold in the cold the hot-contested hill,
Hold by the sand the abandoned smooth beach-head; —
Maimed men, whose scars must be exhibited
To all the world, though much against your will —
And men whose bodies bear no marks of ill,
Being twisted only in the guts and head:
Come home! come home! — not to the home you long
To find, — and which your valour had achieved
Had been virtue been but right, and evil wrong! —
We have tried hard, and we have greatly grieved:
Come home and help us! — you are hurt but strong!
— And we — we are bewildered — and bereaved.
"Mine the Harvest", 1954.

Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 170
(С английского).

Как учат книги, время шло нам впрок.
Прошедшая эпоха порадела.
Но зло и наш блаженный век заело:
без меры грязи, всюду душный смог.
Есть масса трасc и тысячи дорог.
Ныряем в глубь и в небо мчимся смело,
для двигателей наших нет предела,
но взлёт не величав, хоть и высок.
Земля войной охвачена была
с истоков исторического детства,
истерзана, разорена дотла.
Тлетворный яд достался нам в наследство.
Так, если мы не вырвем корень зла,
Земля зимой всё кровью будет греться.

Edna St-Vincent Millay Sonnet 170

Read history: so learn your place in Time;
And go to sleep: all this was done before;
We do it better, fouling every shore;
We disinfect, we do not probe, the crime.
Our engines plunge into the seas, they climb
Above our atmosphere: we grow not more
Profound as we approach the ocean's floor;
Our flight is lofty, it is not sublime.
Yet long ago this Earth by struggling men
Was scuffed, was scraped by mouths that bubbled mud;
And will be so again, and yet again;
Until we trace our poison to its bud
And root, and there uproot it: until then,
Earth will be warmed each winter by man's blood
"Mine the Harvest".

Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 171
(С английского).

Когда оценим всё своё богатство
и общий жизненный простор измерим,
поймём, как нелегко соревноваться
в космической толкучке нам и зверям.
Чтоб не замёрзнуть, нужен тёплый терем.
Нам нужно укреплять людское братство
и за строительство барьеров браться,
чтоб защитить всё то, во что мы верим.
Когда нет спаса от жестоких бед,
вступает с ними в битву и грызун.
Тем более смела людская рать.
Мы знаем, что придёт черёд побед.
Мы любим музыку и стройность струн.
Мы любим петь, смеяться и мечтать.

Edna St.Vincent Millay Sonnet 171

Read history: thus learn how small a space
You may inhabit, nor inhabit long
In crowding Cosmos — in that confined place
Work boldly; build your flimsy barriers strong;
Turn round and round, make warm your nest; among
The other hunting beasts, keep heart and face, —
Not to betray the doomed and splendid race
You are so proud of, to which you belong.
For trouble comes to all of us: the rat
Has courage, in adversity, to fight;
But what a shining animal is man,
Who knows, when pain subsides, that is not that,
For worse than that must follow — yet can write
Music; can laugh; play tennis; even plan.
"Mine the Harvest". 1954


Сонет 171 известен в русском переводе Лилии Мальцевой.

Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 172
(С английского).

Мой разговор всегда был откровенным.
Порой шла речь о грешном, но счастливом.
Теперь сижу с тобою, как с блаженным,
и в трепете - язык стал молчаливым.
А ты, как молвишь, - ласковое пламя
плывёт со стен вокруг в любое время,
и я изнемогаю под венками
из свежих лоз, чем ты накрыл мне темя.
Друзья, как ангелы, раскинув крылья,
умильно требуют промолвить слово,
и я молчу в томительном усилье,
хоть нет и возраженья никакого:
мне больше не понятен твой язык,
и лира - без настройки в нужный миг.

Edna St.-Vincent Millay Sonnet 172

My words that once were virtuous and expressed
Nearly enough the mortal joys I knew,
Now that I sit to supper with the blest
Come haltingly, are very poor and few.
Whereof you speak and whereof the bright walls
Resound with silver mirth I am aware,
But I am faint beneath the coronals
Of living vines you set upon my hair.
Angelic friends that stand with pointed wings
Sweetly demanding, in what dulcet tone,
How fare I in this heaven of happy things, —
I cannot lift my words against your own.
Forgive the downcast look, the lyre unstrung;
Breathing your presence, I forget your tongue.
"Mine the Harvest", 1954.

Эдна Сент-Винсент Миллей Cонет 5 "Мне б научиться..." и др.

Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 5

"Мне б научиться..."
(С английского).

Мне б научиться ! Может быть, сумею,
в чужой газетный лист уставив взгляд,
не повалиться в обморок в сабвее -
в тот день, как не дождусь тебя назад.

Прочту, что в полдень на углу проспекта -
(мерещатся газетные листы !) -
поспешно шёл и был задавлен некто...
Но станет ясно, что погибший - ты.

А плакать вслух нельзя - так я не буду;
и рук тут не возденешь до небес.
Всмотрюсь в рекламу, что горит повсюду.
Изображу притворный интерес
к шампуням и косметике для губ
да к лавкам, где полно манто и шуб.

Edna St.Vincent Millаy    Sonnet 5
If I should learn, in some quite casual way,
That you were gone, not to return again —
Read from the back-page of a paper, say,
Held by a neighbor in a subway train,

How at the corner of this avenue
And such a street (so are the papers filled)
A hurrying man—who happened to be you —
At noon to-day had happened to be killed,

I should not cry aloud—I could not cry
Aloud, or wring my hands in such a place —
I should but watch the station lights rush by
With a more careful interest on my face,
Or raise my eyes and read with greater care
Where to store furs and how to treat the hair.

 Эдна Сент-Винсент Миллей     Nuit blanche (Белая ночь).
(C английского). 

Ложусь, пасу моих овец:
отара - на стене;
потом засну, наконец,
когда стемнеет в окне.
А не случится вечерком
настенная ходьба -
мне горько: отчего лишь днём
приятна им пастьба ?
Не хочет ни одна овца
исполнить мой каприз !
Из глаз, как капельки свинца,
слетают слёзы вниз.

Edna St.Vincent Millay  Nuit Blanche

I am a shepherd of those sheep
That climb a wall by night,
One after one, until I sleep,
Or the black pane goes white.
Because of which I cannot see
A flock upon a hill,
But doubts come tittering up to me
That should by day be still.
And childish griefs I have outgrown
Into my eyes are thrust,
Till my dull tears go dropping down
Like lead into the dust.

"The Harp-Weaver and Other Poems"

Эдна Сент-Винсент Миллей    Зимняя ночь
(С английского).

Мы спать легли на даче рано,
нас ждали старые  пеканы
да чуть подгнивший ствол каштана.
Мы отложили наши толки
и, после рубки, пилки, колки,
набрали дров для всех в посёлке.
С пилой возились вечерком.
Топор точили оселком.
Прямили клинья молотком.
Так для чего весь труд был начат ? -
В глазах печной огонь маячит,
а дикий кот пускай поплачет.

Edna St. Vincent Millay   Winter Night

Pile high the hickory and the light
Log of chestnut struck by the blight.
Welcome-in the winter night.
The day has gone in hewing and felling,
Sawing and drawing wood to the dwelling
For the night of talk and story-telling.
These are the hours that give the edge
To the blunted axe and the bent wedge,
Straighten the saw and lighten the sledge.
Here are question and reply,
And the fire reflected in the thinking eye.
So peace, and let the bob-cat cry.
"The Buck in the Snow", 1928.

Эдна Сент-Винсент Миллей    Юмореска
(С английского).

"Бог взлелеет дитя, - твердят, -
но странные книги она прочла".
(А любовь солгала на беду -
никакого ребёнка не жду).

"Мало надежд у неё на всё,
что дарует ей небо", - твердят.
(Снег ! Пусть милому снятся сны.
Ты укрой его труп до весны).

Edna St. Vincent Millay Humoresque

"Heaven bless the babe," they said.
"What queer books she must have read!"
(Love, by whom I was beguiled,
Grant I may not bear a child!)

"Little does she guess today
What the world may be," they say.
(Snow, drift deep and cover
Till the spring my murdered lover!)
"The Harp Weaver and Other Poems", 1918

Эдна Сент-Винсент Миллей   Сонет 173
(С английского).

Пчела уселась на плетень.
Луг больше не кишит сверчками.
Тоскливо длятся дни за днями.
Их будто обуяла лень.
Я стала грустной, словно тень.
Усердно занялась стежками.
Тебя уже не стало с нами:
схоронен был в Михайлов день.
Вокруг могилок цветники.

Меж астр и роз  бойчее всех

везде теснятся акониты,

вздымают кверху клобуки.
Всё ярким пурпуром залито...
Но навсегда исчез мой смех.

Edna St.Vincent Millay    Sonnet 173

Now sits the autumn cricket in the grass,
And on the gravel crawls the chilly bee;
Near to its close and none too soon for me
Draws the dull year, in which has come to pass
The changing of the happy child I was
Into this quiet creature people see
Stitching a seam with careful industry
To deaden you, who died on Michaelmas.
Ages ago the purple aconite
Laid its dark hoods about it on the ground,
And roses budded small and were content;
Swallows were south long since and out of sight;
With you the phlox and asters also went;
Nor can my laughter anywhere be found.

"Mine the Harvest".

Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 174
(С английского).

Должна ли терпеть я характер твой,
жить вместе, делиться огнём и постелью,
быть вечно вдвоём, и в труде, и в безделье,
владея одной на двоих головой ?
Представь перспективу: хоть смейся, хоть взвой ! -
Давай накормлю тебя, Боль, вермишелью
и будем с тобой неразлучными с целью
укрыться совместно под той же травой.
Не слишком-то ты благодарная гостья:
шпионила, лезла в любой мой секрет;
терзала мне сердце, и кожу, и кости
в течение долгих мучительных лет;
и взгляд твой обычно был полон злости...
Но смерть на носу, так претензий уж нет.

Edna St.Vincent Millay Sonnet 174

And must I, indeed, Pain, live with you
All through my life? — sharing my fire, my bed,
Sharing — oh, worst of all things! — the same head? —
And, when I feed myself, feeding you, too?
So be it, then, if what seems true, is true:
Let us to dinner, comrade, and be fed; —
I cannot die till you yourself are dead,
And, with you living, I can live life through.
Yet have you done me harm, ungracious guest,
Spying upon my ardent offices
With frosty look; robbing my nights of rest;
And making harder things I did with ease.
You will die with me: but I shall, at best,
Forgive you with restraint, for deeds like these.

"Mine the Harvest".

Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 175
(С английского - пересказ).

Если рассудок я свой сберегу,
буду до смерти в сладкой надежде.
Хоть знаю, что волки живут в логу
и всё остальное - то же, как прежде:
гордость и мужество, смех и забвенье,
скрежет зубовный и стрелы из глаз,
гон за добычей, мольбы о спасенье -
и грозная Смерть, что нагрянет в свой час.
Но лишь бы дала мне моя судьбина,
чтоб сберегла я от грязи и пыли,
будто Грааль, кувшинчик из глины
с тою водой, что великие пили:
Чосер и Китс, и бессмертный Шекспир -
три чудотворца, пленившие мир.

Edna St.Vincent Millay Sonnet 175

If I die solvent — die, that is to say,
In full possession of my critical mind,
Not having cast, to keep the wolves at bay
In this dark wood — till all be flung behind —

Wit, courage, honor, pride, oblivion
Of the red eyeball and the yellow tooth;
Nor sweat nor howl nor break into a run
When loping Death's upon me in hot sooth;

'Twill be that in my honoured hands I bear
What's under no condition to be spilled
Till my blood spills and hardens in the air:
An earthen grail, a humble vessel filled
To its low brim with water from that brink
Where Shakespeare, Keats, Chaucer learned to drink.
"Mine the Harvest".

Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 176
(С английского).

Скорбь, в сиротливом мозгу обитая,
рвётся в полёт из студёного места,
где у неё ни надежд, ни насеста,
ни утешенья, ни друга, ни стаи.
Ночью летит от совы к горностаю,
с Севера к Югу, от Оста до Веста,
где не увидит приветного жеста,
голод свой давний на страхи меняя.
Ей бы заботу, да горстку пшеницы.
Ей бы любви, чтобы грудью поила.
Как кукушонка, другие птицы
гонят её, и не хватит силы
где-то в гнездо ей на отдых пробиться.
С кем-то возиться чужим не мило.

Edna St.Vincent Millay Sonnet 176

Grief that is grief and properly so height
Has lodging in the orphaned brain alone,
Whose nest is cold, whose wings are now his own
And thinly feathered for the perchless flight
Between the owl and ermine; overnight
His food is reason, fodder for the grown,
His range is north to famine, south to fright.
When Constant Care was manna to the beak,
And Love Triumphant downed the hovering breast,
Vainly the cuckoo's child might nudge and speak
In ugly whispers to the indignant nest:
How even a feathered heart had power to break,
And thud no more above their huddled rest.
"Mine the Harvest".

Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 177
(С английского).

Предсмертные радости - мысль о былом.
Картины свободы приятны и сладки:
тогда мы меняли любовь, как перчатки, -
одни потеряем - другие возьмём.
Мы были тогда в заблужденье слепом.
Хоть как извернёшься, а взятки гладки.
Тревоги и страсти, но всё в порядке,
и ждущей беды не постигнешь умом.
О вы, что в несчастье, как я сегодня !
И жизнь потерялась, и весь обиход.
Уж близится время ступить на сходни.
Нам радости прежней никто не вернёт.
Пред пастью страшащей меня преисподни
мне душу терзает немыслимый гнёт.

Edna St.Vincent Millay Sonnet 177

Felicity of Grief! — even Death being kind,
Reminding us how much we dared to love!
There, once, the challenge lay, — like a light glove
Dropped as through carelessness — easy to find
Means and excuse for being somewhat blind
Just at that moment; and why bend above,
Take up, such certain anguish for the mind?
Ah, you who suffer now as I now do,
Seeing, of Life's dimensions, not one left
Save Time — long days somehow to be lived through:
Think — of how great a thing were you bereft
That it should weigh so now! — and that you knew
Always, its awkward contours, and its heft.
"Mine the Harvest".

Эдна Сент-Винсент Миллей   Сонет 178
(С английского).

Он мчался, оставив поблёкший восток,
на некий неведомый ориентир.
Под стуком копыт сотрясался весь мир.
Конь - в пене, но рвался вперёд без дорог,
а всадник всё гнал, ускоряя тот скок.
"Куда ты ? - кричу я. - На пир ? На турнир ?"
"Привёз из Ниневии вам сувенир !" -
ответил промчавшийся мимо ездок.
В седельной луке поискала рука,
взмахнула... И что-то нам выбросил он.
Детишки сыскали презент ездока,
а тот уж, как ветром, был в даль унесён.
То был колокольчик, но без языка.
Лишь к уху приставишь, в нём слабенький звон.

Edna St.Vincent Millay  Sonnet 178

What rider spurs him from the darkening east
As from a forest, and with rapid pound
Of hooves, now light, now louder on hard ground,
Approaches, and rides past with speed increased,
Dark spots and flecks of foam upon his beast?
What shouts he from the saddle, turning 'round,
As he rides on? — "Greetings! — I made the sound;
"Greetings from Nineveh!" — it seemed, at least.
Did someone catch the object that he flung?
He held some object in his saddle-bow,
And flung it towards us as he passed; among
The children then it fell most likely; no,
'Tis here: a little bell without a tongue.
Listen; it has a faint voice even so.
"Mine the Harvest".


Сонет 178 известен в русском переводе Лилии Мальцевой.

Малларме Бросок костей. Поэма.

Cтефан Малларме Бросок костей.
(C французского).

Бросок костей никогда не исключает случайности.
Всегда, любой бросок в обычной вечной обстановке.
(Из опыта морских крушений).

БЫВАЕТ, что над вспененною бездной, взъярившись и креня поверхность моря,
раскинувшись, возникнут крылья бури и движутся, срезая гребни волн; разбрасывают
пляшущие брызги. Они из глубины вытаскивают тени и прячут в паруса из рваных
облаков, соразмеряя их разбег с волнением пучины. А корпус судна движется, качаясь, и валится на разные борта.

На вахте КОРМЧИЙ.
Он с годами забыл, как прежде вёл расчёты. Он размышляет. Он давно привык держать в руках штурвал, когда безумие творится под ногами и вплоть до горизонта.
Штурвал передаёт рукам угрозу, он ощущает гибельную силу ветра, он требует принять надёжное Решенье: найти ЧИСЛО - одно из всех - которое не может быть иным. Нужна отвага, чтоб без колебаний, сражаясь с бурей, совершить манёвр и гордо повести корабль, хоть даже в лапы смерти: осмелиться, хотя исход неведом, иль лучше не вступать в безумную игру. Одна волна уж кормчего накрыла. Вода течёт с лица, как борода. Он не укрыт. Врождённый древний ужас мешает оторвать от колеса охваченные судорогой руки. И голова уж бесполезна. Не ведает кому что завещать.
И в памяти возник пришедший ниоткуда, как демоном внушённый двусмысленный провал.
И это всё толкает старика, не споря, полагаться на вероятность. То с детских лет ему привычный способ решать вопросы: взлелеянный, возлюбленный, обласканный, испытанный годами и возвратившийся к нему, омытый волнами - бросок костей.

И он случайности НЕ ИСКЛЮЧАЕТ.
Возможно, в нем освобождение от скучной участи сгнивать в гробу между досок. Итог не редкий в играх моря с предками и в битвах предков с морем -
без всяких шансов Обрученья. Та иллюзорная фата была б пустой навязчивой идеей;
таким фантомом, что качнёшь - и улетает, как пустое безрассудство.

это был задуманный намёк на то, что существует напряженье и разрешится в
дерзостных насмешках, не то здесь тайна, что раскроется внезапно в едином вихре и
при воплях ужаса и смеха. И будет судно кружить вокруг пучины, не погружаясь и не сбегая, и жребий будет брошен, рождая некий новый символ.

заблудившаяся птица вдруг разлучилась с чёрным колпаком ночного неба и более не в силах возвратиться на звёздный бархат, откуда слышится лишь мрачный хохот. И
белизна её жалка в сравненье с небом. Она немножечко похожа на горестного князя морской скалы. Ему подобно выглядит решительным героем, но с ограниченным рассудком, что искупает то яркой пылкостью, то зрелой скупостью в сужденьях.
Внушительный и благородно-яркий плюмаж, венчающий чело отважной цапли, сверкает будто сень над гибкой щуплой статью морской сирены. Она нетерпеливо ушла из пены с последним смехом и,

её мутит и голова кружится. Она стучит раздвоенным концом хвоста по скальному
воображаемому замку, что тут же испарился, исчез в тумане, достиг предела, за
которым бесконечность.

пришедшее от звёзд -
то самое, не важно, будь хоть больше или меньше, но именно такое

Возможно, это только предсмертный ералаш галлюцинаций ?

рождаясь с отрицаньем и исчезая с появленьем в разреженном пространственном эфире ?

имея лишь одно единое значенье, одну лишь сумму ?

Посмотришь на паденье птицы, в душе рождается тревога ожиданья
что вот уже сейчас её схоронит пена, откуда та взмывала до небес в безумии и ярости, а падает теперь в бессилии при полном безразличии пучины.

Нет памятного сочетанья обстоятельств, и никаких событий, имеющих значенье для людей

Обычное движенье в никуда.

слышишь внизу какой-то плеск с журчаньем, как будто развернулась вширь и убыстряется опасная и вредная работа, которая чуть было не довела корабль до катастрофы, здесь, в этих водах, где пропадает всякая реальность. -

ВОЗМОЖНО, лишь только высоты - там, в небесах виднеется мерцанье, далекое настолько, что, видимо, - на взгляд оттуда - любой сигнал с Земли неинтересен. С учётом градиента, по картам астрономов, то северных Семь Звёзд.

СОЗВЕЗДИЕ - холодное забвение, небытие. Давно остывшее, но видное ещё доселе
на тверди неба, занявшее уже вакантное пространство. Оно устремлено к неведомому результату и бодрствует ещё, передвигаясь, смотря и сомневаясь, сверкая, размышляя, - вплоть до своей конечной остановки в какой-то точке прошлого,
конечной и священной точке, которая его должна короновать.

Любая Мысль - бросок костей.

Итог броска костей всегда случаен.
Stephane Mallarme Un coup de des jamais n'abolira hasard

(Du fond d'un naufrage)
SOIT que l'Abime blanchi
etale furieux sous une inclinaison plane desesperement
d'aile la sienne par avance retombee d'un mal a dresser le vol
et couvrant les jaillissements coupant au ras les bonds
tres a l'interieur resume l'ombre enfouie dans la profondeur
par cette voile alternative jusqu'adapter a l'envergure
sa beante profondeur en tant que la coque
d'un batiment penche de l'un ou l'autre bord.

LE MAITRE surgi inferant de cette conflagration
comme on menace et qui ne peut pas site cadavre
par le bras plutot que de jouer en maniaque chenu
la partie au nom des flots in naufrage cela hors d'anciens
calculs ou la manoeuvre avec l'age oubliee
jadis il empoignait la barre a ses pieds de l'horizon
unanime prepare s'agite et mele au poing qui l'etreindrait
un destin et les vents etre un autre Esprit pour le jeter
dans la tempete hesite reployer la division et passe fier
ecarte du secret qu'il detient envahit le chef coule
en barbe soumise direct de l'homme sans nef n'importe
ou vaine ancestralement ouvrir pas la main crispee
par dela l'inutile tete legs en la disparition
a quelqu'un ambigu l'ulterieur demon immemorial
ayant de contrees nulles induit le vieillard
vers cette conjonction supreme avec la probabilite
celui son ombre puerile caressee et polie et rendue
et lavee

assouplie par la vague et soustraite aux durs os perdus
entre les ais ne d'un ebat la mer par l'aieul tentant
ou l'aieul contre la mer une chance oiseuse Fiancailles
dont le voile d'illusion rejailli leur hantise ainsi
que le fantome d'un geste chancellera s'affalera folie

Une insinuation au silence dans quelque proche voltage simple enroulee avec ironie ou le mystere precipite hurle tourbillon d'hilarite et d'horreur
autour du gouffre sans le joncher ni fuir et en berce le vierge indice

plume solitaire eperdue sauf que la rencontre ou l'effleure une toque de minuit
et immobilize au velours chiffonne par un esclaffement sombre
cette blancheur rigide derisoire en opposition au ciel trop pour ne pas marquer
exigument quiconque prince amer de l’ecueil s'en coiffe comme de l’heroique irresistible mais contenu par sa petite raison virile en foudre soucieux
expiatoire et pubere muet
La lucide et seigneuriale aigrette au front invisible scintilla puis ombrage
une stature mignonne tenebreuse en sa torsion de sirene par d’impatientes squames ultimes rire que
SI de vertige debout le temps de souffleter bifurquees un roc faux manoir
tout de suite evapor; en brumes qui imposa une borne a l'infini
issu stellaire

pire non davantage ni moins indifferemment mais autant
autrement qu'hallucination eparse d'agonie

sourdant que nie et clos quand apparu enfin par quelque profusion repandue en rarete
evidence de la somme pour peu qu'une
Choit la plume rythmique suspens du sinister s’ensevelir aux ecumes originelles
nagueres d'ou sursauta son delire jusqu'a une cime fletrie par la neutralite identique du gouffre
de la memorable crise ou se fut l'evenement accompli en vue de tout resultat nul humain
une elevation ordinaire verse l'absence
inferieur clapotis quelconque comme pour disperser l'acte vide abruptement qui sinon par son mensonge eut fonde la perdition dans ces parages du vague en quoi toute realite se dissout
a l'altitude
aussi loin qu'un endroit fusionne avec au dela hors l'interet quant a lui signale en general selon telle obliquite par telle declivite de feux vers
ce doit etre le Septentrion aussi Nord

froide d'oubli et de desuetude pas tant qu'elle n'enumere sur quelque surface vacante et superieure le heurt successif sideralement d'un compte total en formation veillant doutant roulant brillant et meditant avant de s'arreter
a quelque point dernier qui le sacre
Toute Pensee emet un Coup de Des N'ABOLIRA

Подобно многим другим поэтам-экспериментаторам, и как один из первых среди них,
Стефан Малларме опубликовал эту поэму не сплошным текстом, а придал ему особый
просторный и замысловатый вид. Какое-то приблизительное представление об этом
даёт "лесенка" Владимира Маяковского. Малларме придавал такому графическому
изображению стихов первостепенное принципиальное значение. Предлагаемый здесь условный перевод, отпечатанный в традиционном виде - подряд - не претендует на полноценность. Общеизвестен перевод Марка Фрейдкина, где особенности стиля и подачи стиха читателю отображены во всём их своеобразии и адекватно.
Перевод публикуется только с целью дать первое общее представление о подлиннике.
Более глубоко вникнуть в замысел Малларме поможет перевод Фрадкина.

Стефан Малларме Послеполудень Фавна. Эклога.

Стефан Малларме Послеполудень фавна. Эклога
Стефан Малларме Фавн
(С французского).

Да славятся в веках два дивных существа:
увидел этих нимф - вскружилась голова !
Румянец их мелькнул, и я с тех пор в сомненье:
была ли это явь ? - Не блажь ? Не сновиденье ?

В сплетении ветвей и вроде без чудес,
вокруг меня растёт лишь неподдельный лес.
На дивный идеал и воплощенье грёзы
могли подать намёк обманчивые розы.
Нет, Фавн ! Красавиц нет. Они - предмет мечты. -
Туманные глаза блондиночки чисты,
прохладны, и, на вид, она совсем бесстрастна.
Другая - как огонь, во всём сестре контрастна -
как бриз, взъерошит вмиг рукой моё руно.
Но нет ! В столь душный час ей это не дано.
Тяжёлая жара. Все к полдню ошалели.
Журчат, взамен воды, лады моей свирели;
и музыкой моей края оглашены -
лишь ею в эту сушь да в жар орошены.
Из парочки стволов летят шальные трели,
спешат за горизонт, что тает на пределе.
Аккорды разнеслись по дремлющим лесам;
и вдохновенный звук несётся к небесам.

О сицилийский край, болотные угодья,
где я, не чтя светил, охочусь в мелководье.
Ты тих в салютах искр. Тут вряд ли УМОЛЧИШЬ:
"Да, я здесь укрощал нарезанный камыш -
с талантом ! И тогда - на золотых просторах
лоза, как в зеркалах, могла цвести в озёрах,
спокойные стада дивили белизной,
а песнь моя неслась в симфониях с иной...
Лебяжий взлёт ! Но нет ! Спасаются наяды,
        Я горю. Мне разрядиться надо.
Не понял, по каким запрятались местам.
Но к ним меня влекло. Встревожился и сам.
Как пробудился вдруг, не справившись с напастью.
Упрям и одинок. Охвачен древней страстью.
Как Ирис ! Как любой бесхитростный простак.

Иным, однако был полученный мной знак:
коварные уста, тишком, довольно рьяно,
притронулись к груди. На ней осталась рана.
Невероятный след божественных клычков,
каким не наградят болтливых чудаков.
Нет, лучше пусть свирель поёт под небесами
и, вместо слов звуча, выплёскивает пламя
волнующей мой дух пленительной мечты;
пусть распевает в честь окрестной красоты:
и позабавлю я себя ж сопоставленьем
меж высшей красотой и простодушным пеньем.
Забудусь-ка я сном, прилягу на спине,
могу и на боку, и прослежу во сне
за долгой чередой картин чудес и вздора.

А ты, сирень, расти, укрась собой озёра.
Цвети на берегах и веточки раскинь.
Поведаю тебе про двух моих богинь.
Мне снится их краса и чудятся их ласки.
На фресках с их теней я снял бы опояски.
Бывало, выжму гроздь - до капли, дочиста.
Досадно, что сплыла былая красота.
Пустая кожура, как съёжится, - невзрачна.
Раздую - заблестит, и вновь она прозрачна.
Любуйся, но увы ! Конечно, только днём.

"Мой взор пронзал тростник и плечи жёг наядам,
купавшимся вблизи, в волне со мною рядом.
Какой взбешённый крик поднялся до небес !
Так вид бессмертных тел и шевелюр исчез
во всплесках, в их возне да в блеске безделушек.
Я ж, налетев, застиг обнявшихся двух душек,
дремавших в полусне, на их беду, вдвоём.
Их было не разнять - никак и нипочём.
Хватаю их, тащу, не разорвав сплетенья.
Ехидная листва качнулась в возмущенье.
На солнце их понёс - под сень пахучих роз -
для радостных забав среди колючих лоз".
В плену рвалось из рук живое это бремя,
а я, сжимая груз, в восторге был в то время,
и был силён, упрям, настойчив, но не груб.
Девиц пугал напор разгорячённых губ.
Одна - почти без сил, в другой зажглась отвага,
а лица и тела везде объяла влага:
и слёзы шли из глаз, и пробивался пот.
А я хотел унять весь страх, что их гнетёт.
"Был грех - и весь на мне. Теперь грызёт досада:
пытался целовать укрытое от взгляда.
Казалось, с младшей шла попытка на успех.
Когда хотелось скрыть при том довольный смех,
когда почти сломил её сопротивленье,
так старшая сестра была уже в волненье,
и первой не пришлось стыдиться и краснеть...
А я вот сплоховал: разжал тугую сеть.
Подружки - вскок да прочь, не подождав хоть малость.
В божественных сердцах не бытовала жалость".

Что ж, к радостям меня другие повлекут:
накинут на рога из кос сплетённый жгут.
Ты знаешь, страсть моя, как сладостью богаты
и пчёл к себе зовут созревшие гранаты.
Вот так и наша кровь, сильнее, чем магнит,
несчётные века всех жаждущих манит.
А осенью в лесах, в дни золота и пепла,
на праздничных пирах в нас страстность только крепла.
Венера иногда встречала здесь рассвет.
На лавах Этны есть её глубокий след...
Тревожит грустный сон. Всё пламя отпылало.
Царицею владел -
            отмщение настало.
И ни к чему роптать. Раскаялся вполне,
и весь я истомлён, как в пекельном огне.
Пора уже заснуть, забыть своё беспутство;
как любо, на песке спокойно растянуться,
пошире рот раскрыть: ждать звёздного вина.

Эй, парочка, прощай ! Ты в тень обращена.
Stephane Mallarme L’apres-midi d'un faune. Eglogue

Le faune

Ces nymphes, je les veux perpetuer.

Si clair,
Leur incarnat leger, qu’il voltige dans l’air
Assoupi de sommeils touffus.

Aimai-je un reve ?

Mon doute, amas de nuit ancienne, s’acheve
En maint rameau subtil, qui, demeure les vrais
Bois memes, prouve, helas ! que bien seul je m’offrais
Pour triomphe la faute ideale de roses.

ou si les femmes dont tu gloses
Figurent un souhait de tes sens fabuleux !
Faune, l’illusion s’echappe des yeux bleus
Et froids, comme une source en pleurs, de la plus chaste :
Mais, l’autre tout soupirs, dis-tu qu’elle contraste
Comme brise du jour chaude dans ta toison !
Que non ! par l’immobile et lasse pamoison
Suffoquant de chaleurs le matin frais s’il lutte,
Ne murmure point d’eau que ne verse ma flute
Au bosquet arrose d’accords ; et le seul vent
Hors des deux tuyaux prompt ; s’exhaler avant
Qu’il disperse le son dans une pluie aride,
C’est, a l’horizon pas remue d’une ride,
Le visible et serein souffle artificiel
De l’inspiration, qui regagne le ciel.

O bords siciliens d’un calme marecage
Qu’a l’envi des soleils ma vanite saccage,
Tacite sous les fleurs d’etincelles, CONTEZ
"Que je coupais ici les creux roseaux domptes
 Par le talent ; quand, sur l’or glauque de lointaines
Verdures dediant leur vigne a des fontaines,
Ondoie une blancheur animale au repos :
Et qu’au prelude lent ou naissent les pipeaux,
Ce vol de cygnes, non ! de naiades se sauve
Ou plonge..."

Inerte, tout brule dans l’heure fauve
Sans marquer par quel art ensemble detala
Trop d’hymen souhaite de qui cherche le la :
Alors m’eveillerai-je a la ferveur premiere,
Droit et seul, sous un flot antique de lumiere,
Lys ! et l’un de vous tous pour l’ingenuite.

Autre que ce doux rien par leur levre ebruite,
Le baiser, qui tout bas des perfides assure,
Mon sein, vierge de preuve, atteste une morsure
Mysterieuse, due a quelque auguste dent ;
Mais, bast ! arcane tel elut pour confident
Le jonc vaste et jumeau dont sous l’azur on joue :
Qui, detournant a soi le trouble de la joue
Reve, dans un solo long que nous amusions
La beaute d’alentour par des confusions
Fausses entre elle-meme et notre chant credule ;
Et de faire aussi haut que l’amour se module
Evanouir du songe ordinaire de dos
Ou de flanc pur suivis avec mes regards clos,
Une sonore, vaine et monotone ligne.

Tache donc, instrument des fuites, o maligne
Syrinx, de refleurir aux lacs ou tu m’attends !
Moi, de ma rumeur fier, je vais parler longtemps
Des deesses ; et, par d’idolatres peintures,
A leur ombre enlever encore des ceintures :
Ainsi, quand des raisins j’ai suce la clarte,
Pour bannir un regret par ma feinte ecarte,
Rieur, j’eleve au ciel d’ete la grappe vide
Et, soufflant dans ses peaux lumineuses, avide
D’ivresse, jusqu’au soir je regarde au travers.

O nymphes, regonflons des SOUVENIRS divers.
"Mon oeil, trouant les joncs, dardait chaque encolure
Immortelle, qui noie en l’onde sa brulure
Avec un cri de rage au ciel de la foret ;
Et le splendide bain de cheveux disparait
Dans les clartes et les frissons, o pierreries !
J’accours ; quand, a mes pieds, s’entrejoignent (meurtries
De la langueur goutee a ce mal d’etre deux)
Des dormeuses parmi leurs seuls bras hasardeux ;
Je les ravis, sans les desenlacer, et vole
A ce massif, hai par l’ombrage frivole,
De roses tarissant tout parfum au soleil,
Ou notre ebat au jour consume soit pareil".
Je t’adore, courroux des vierges, o delice
Farouche du sacre fardeau nu qui se glisse,
Pour fuir ma levre en feu buvant, comme un eclair
Tressaille ! la frayeur secrete de la chair :
Des pieds de l’inhumaine au coeur de la timide
Que delaisse a la fois une innocence, humide
De larmes folles ou de moins tristes vapeurs.
"Mon crime, c’est d’avoir, gai de vaincre ces peurs
Traitresses, divise la touffe echevelee
De baisers que les dieux gardaient si bien melee ;
Car, a peine j’allais cacher un rire ardent
Sous les replis heureux d’une seule (gardant
Par un doigt simple, afin que sa candeur de plume
Se teignit ; l’emoi de sa soeur qui s’allume,
La petite, naive et ne rougissant pas :)
Que de mes bras, defaits par de vagues trepas,
Cette proie, a jamais ingrate, se delivre
Sans pitie du sanglot dont j’etais encore ivre".

Tant pis ! vers le bonheur d’autres m’entraineront
Par leur tresse nouee aux cornes de mon front :
Tu sais, ma passion, que, pourpre et deja mure,
Chaque grenade eclate et d’abeilles murmure ;
Et notre sang, epris de qui le va saisir,
Coule pour tout l’essaim eternel du desir.
A l’heure ou ce bois d’or et de cendres se teinte.
Une fete s’exalte en la feuillee eteinte :
Etna ! c’est parmi toi visite de Venus
Sur ta lave posant ses talons ingenus,
Quand tonne un somme triste ou s’еpuise la flamme.
Je tiens la reine !

O sur chatiment..

Non, mais l’ame

De paroles vacante et ce corps alourdi
Tard succombent au fier silence de midi :
Sans plus il faut dormir en l’oubli du blaspheme,
Sur le sable altere gisant et comme j’aime
Ouvrir ma bouche a l’astre efficace des vins !

Couple, adieu ; je vais voir l’ombre que tu devins.

Эта эклога - возможно, самое известное и нашумевшее поэтическое произведение
Малларме. Она вдохновила композитора Клода Дебюсси на создание оркестровой
прелюдии, а впоследствии - С.Дягилева и В.Нижинского на постановку знаменитого
балета (под ту же музыку).
В печати эклога Малларме появилась не сразу, только в 1874 г. Издатели опасались
её открытой эротичности и натуралистических подробностей. Эту проблему по разному
решали переводчики эклоги на русский язык: Марк Талов, Роман Дубровкин и
Александр Солин. Удовлетворяющего всех решения не найдено и здесь.

Стефан Малларме "Иродиада". Сцена

Стефан Малларме Иродиада. Сцена.
(С французского).

Кормилица - Иродиада.
Не призрак ! Ты жива. Княжна, моя отрада.
Не где-то там в веках брела - пришла из сада.
Дай мне поцеловать твои персты...
И. Уйди !
От собственных волос, коснувшихся груди,
я в ужасе всегда, как будто льдом одета,
а волосы мои, все в переливах света,
бессмертны. Ты ж меня могла бы доконать.
Лобзанье для меня - смертельная печать,
Но красота и смерть - и так одно и то же.
Какие я о том свидетельства итожу ?
Толкуют про соблазн, пророчат о смертях
и горько пьют в тоске на траурных пирах.
Меня тянуло к львам в подземную темницу,
где весь их рыжий век в стенах из камня длится,
где рык, железный лязг и тьма, как ночь, темна.
Видала ль ты, чтоб я была устрашена ?
В мечтах я нахожу бассейн и облетаю -
и лилии с меня в струе плывут, как стая.
Влюблённо смотрят львы. Следят, как лепестки
белеют на воде, проворны и легки.
Бегут в моих мечтах, качаясь молчаливо.
Зато на наготу львы зарятся лениво.
Походкою моей смиряются моря...
Вот, старая, и ты не содрогайся зря.
Как вижу, стала ты не в меру боязливой.
Представила мою причёску дикой гривой.
Боишься посмотреть. Пожалуйста, не трусь.
Дай зеркало сюда. Я быстро причешусь.
Дитя моё ! Возьми экстракты и эфиры.
В запасе у меня флакон весёлой мирры.
В эссенциях - живой цветочный аромат.
Ты ж любишь запах роз ?
Нет, няня, это яд.
Духи опасны мне - и нет отравы злее.
Круженье в голове, когда от них хмелею.
Духи, смиряя боль, спасут от маеты,
но волосы мои - не вешние цветы.
Мне надобно от них, чтоб золотом сверкали,
чтоб матовость была порою, как в металле.
Хочу, чтоб холод их стерильный облекал,
как стены мне родных старинных зал -
от ваз, кольчуг, мечей в моём печальном детстве.
Прости меня, княжна ! Ты хочешь опереться
на память - так, как я, - на темь старинных книг...
Довольно ! Дай сюда мне зеркало на миг.
О зеркало ! - Ты пруд, заледеневший в раме !
Как часто пред тобой сидела я часами.
В тебя, в своих мечтах, смотрела, как в окно.
Мне грезилась листва, ушедшая на дно.
Я видела себя в тебе далёкой тенью.
И представлялась мне, как будто в сновиденье,
моя мечта тогда в бесплодной наготе.
Какая ж я ?
Звезда ! В волшебной красоте !
Но расплелась коса...
Не делай преступленья !
Я не могу стерпеть небрежного глумленья.
Безбожный твой порыв мне душу возмутил,
почти не бьётся кровь внутри остывших жил.
Не демон ли толкнул тебя на наглый жест
затем, чтоб возмутить и вызвать мой протест ?
Пыталась целовать персты к моей досаде.
Хотела надушить, чего, не знаю, ради.
Всё это шло подряд единой чередой
и, верно, бы потом закончилось бедой.
В опасностях прошёл весь день Иродиады.
А небу ты мила, как диво и отрада.
Меж тем яришься ты и бродишь, будто тень,
с чего-то становясь всё злее каждый день.
А внешне ты, дитя, - прелестней иммортели,
как будто рождена для самой высшей цели,
такая, что...
И. Так ты б забыла мой запрет ?
Нет. Мне бы быть с тобой ! Знать каждый твой секрет.
Молчи !
Приходит он к тебе ?
О вы, светила !
Не слушайте !
Ты б лучше объяснила,
как в мраке мировом, среди сплошных тревог,
не умолять Творца, чтоб тот тебе помог
и дал сыскать того, кто б был тебя достоин:
чтоб был он по душе, а разум твой спокоен.
Зачем ты хочешь жить ?
Лишь только для себя.
Тоскливейший цветок, живущий, не любя,
любуясь над водой своим же отраженьем.
Ты лучше не мешай насмешек с сожаленьем.
Наивное дитя ! Пора бы стать трезвей.
Ты попросту смешна в надменности своей.
Я вовсе не хочу людской опеки рьяной
и им не по зубам под львиною охраной.
Людей лишь за одно благодарю молчком:
мне в детстве парадиз однажды стал знаком -
в те дни, как ты меня вспоила молоком.
Ты жертвою была в своей лихой судьбине.
Мне было по душе расти цветком в пустыне.-
Там цвёл особый сад - подземный сад камней !
Таких, что не найти сокровища ценней.
Там золото лежит под древними пластами,
скрывая от людей мифическое пламя.
И мелодичный свет, что льёт любой алмаз
приумножает блеск моих горящих глаз.
Металлы ! А от вас - отлив моей причёски.
Так волосы пышней: объёмисты и броски...
Кормилица ! Тот путь, что ставишь мне в пример -
внушение жилиц из колдовских пещер.
Я чую дух их чаш для вредных причащений.
Я вовсе не ищу греховных наслаждений,
но просто не люблю открытой наготы,
и мне претит под всплеск лазурной высоты,
идти на суд светил, чтоб выступить как диво.
И я уже дрожу заранее стыдливо.
Умру, хоть не страшась ! -
Счастливейшей из роз.-
Сама хочу пугать своей копной волос.
Оставшись существом с субстанцией холодной,
победно возгоржусь, что я умру свободной,
в мерцании своей неброской чистоты;
а невинности своей; в горении мечты,
в ночи меж белых льдин и в снежной вьюге млечной !

Наперсница, сестра и друг мой вековечный !
Моя мечта спешит - и движется уже
на редкостный твой свет. Он будто в мираже.
Я в грёзах здесь одна; в безбрежной скуке мира,
где зеркало для всех - подобие кумира.
Оно как будто спит, а я теперь как раз
в него вперяю взор, прозрачный, как алмаз...
Последняя из грёз ! - И я так одинока...
Ты хочешь умереть ?
Нет, старая сорока !
Как в детстве, вновь зажги огонь в свечах.
Воск тает вроде слёз в растроганных очах.
Ты знаешь ли края, где б злобно и чрез меру
глядела бы с небес, досадуя,
готовая зажечь древесную листву ?
И мне не по себе. Не знаю, как живу.
Поди ж, не осуждай моих душевных бурь.
Задёрни жалюзи и убери лазурь,
что ангельски блестит в небесной глубине,
а мне она чужда, что сверху, что в волне.
Я ухожу.
Уже ?
Иду, не знаясь с ложью.
Неведомо куда. Иду по бездорожью.
Совсем не знаю тайн. Мне криков не слыхать.
Не убивайся зря. Не следует рыдать.
И пусть исчезнет всё, подверженное тленью.
Останутся одни прекрасные каменья.

La Nourrice - Herodiade
Tu vis ! ou vois-je ici l'ombre d'une princesse ?
A mes levres tes doigts et leurs bagues et cesse
De marcher dans un age ignore...

Le blond torrent de mes cheveux immacules
Quand il baigne mon corps solitaire le glace
D'horreur, et mes cheveux que la lumiere enlace
Sont immortels. O femme, un baiser me turait
Si la beaute n'etait la mort...
                    Par quel attrait
Menee et quel matin oublie des prophetes
Verse, sur les lointains mourants, ses tristes fetes,
Le sais-je ? tu m'as vue, o nourrice d'hiver,
Sous la lourde prison de pierres et de fer
Ou de mes vieux lions trainent les siecles fauves
Entrer, et je marchais, fatale, les mains sauves,
Dans le parfum desert de ces anciens rois :
Mais encore as-tu vu quels furent mes effrois ?
Je m'arrete revant aux exils, et j'effeuille,
Comme pres d'un bassin dont le jet d'eau m'accueille,
Les pales lys qui sont en moi, tandis qu'epris
De suivre du regard les languides debris
Descendre, a travers ma reverie, en silence,
Les lions, de ma robe ecartent l'indolence
Et regardent mes pieds qui calmeraient la mer.
Calme, toi, les frissons de ta senile chair,
Viens et ma chevelure imitant les manieres
Trop farouches qui font votre peur des crinieres,
Aide-moi, puisqu'ainsi tu n'oses plus me voir,
A me peigner nonchalamment dans un miroir.
Sinon la myrrhe gaie en ses bouteilles closes,
De l'essence ravie aux vieillesses de roses,
Voulez-vous, mon enfant, essayer la vertu
                    Laisse la ces parfums ! ne sais-tu
Que je les hais, nourrice, et veux-tu que je sente
Leur ivresse noyer ma tete languissante ?
Je veux que mes cheveux qui ne sont pas des fleurs
A repandre l'oubli des humaines douleurs,
Mais de l'or, a jamais vierge des aromates,
Dans leurs eclairs cruels et dans leurs paleurs mates,
Observent la froideur sterile du metal,
Vous ayant refletes, joyaux du mur natal,
Armes, vases depuis ma solitaire enfance.
Pardon ! l'age effacait, reine, votre defense
De mon esprit pali comme un vieux livre ou noir...
Assez ! Tiens devant moi ce miroir.
O miroir !
                    Eau froide par l'ennui dans ton cadre gelee
Que de fois et pendant des heures, desolee
Des songes et cherchant mes souvenirs qui sont
Comme des feuilles sous ta glace au trou profond,
Je m'apparus en toi comme une ombre lointaine,
Mais, horreur ! des soirs, dans ta severe fontaine,
J'ai de mon reve epars connu la nudite !
Nourrice, suis-je belle ?
                         Un astre, en verite
Mais cette tresse tombe...
                         Arrete dans ton crime
Qui refroidit mon sang vers sa source, et reprime
Ce geste, impiete fameuse : ah ! conte-moi
Quel sur demon te jette en le sinistre emoi,
Ce baiser, ces parfums offerts et, le dirai-je ?
O mon coeur, cette main encore sacrilege,
Car tu voulais, je crois, me toucher, sont un jour
Qui ne finira pas sans malheur sur la tour...
O jour qu'Herodiade avec effroi regarde !
Temps bizarre, en effet, de quoi le ciel vous garde !
Vous errez, ombre seule et nouvelle fureur,
Et regardant en vous precoce avec terreur ;
Mais toujours adorable autant qu'une immortelle,
O mon enfant, et belle affreusement et telle
                    Mais n'allais-tu pas me toucher ?
                         ... J'aimerais
Etre a qui le destin reserve vos secrets.
Oh ! tais-toi !
                    Viendra-t-il parfois ?
                         Etoiles pures,
N'entendez pas !
                    Comment, sinon parmi d'obscures
Epouvantes, songer plus implacable encor
Et comme suppliant le dieu que le tresor
De votre grace attend ! et pour qui, devoree
D'angoisses, gardez-vous la splendeur ignoree
Et le mystere vain de votre etre ?
                         Pour moi.
Triste fleur qui croit seule et n'a pas d'autre emoi
Que son ombre dans l'eau vue avec atonie.
Va, garde ta pitie comme ton ironie.
Toutefois expliquez : oh ! non, naive enfant,
Decroitra, quelque jour, ce dedain triomphant.
Mais qui me toucherait, des lions respectee ?
Du reste, je ne veux rien d'humain et, sculptee,
Si tu me vois les yeux perdus au paradis,
C'est quand je me souviens de ton lait bu jadis.
Victime lamentable a son destin offerte!
Oui, c'est pour moi, pour moi, que je fleuris, deserte !
Vous le savez, jardins d'amethyste, enfouis
Sans fin dans de savants abimes eblouis,
Ors ignores, gardant votre antique lumiere
Sous le sombre sommeil d'une terre premiere,
Vous, pierres ou mes yeux comme de purs bijoux
Empruntent leur clarte melodieuse, et vous
Metaux qui donnez a ma jeune chevelure
Une splendeur fatale et sa massive allure !
Quant a toi, femme nee en des siecles malins
Pour la mechancete des antres sibyllins,
Qui parles d'un mortel ! selon qui, des calices
De mes robes, arome aux farouches delices,
Sortirait le frisson blanc de ma nudite,
Prophetise que si le tiede azur d'ete,
Vers lui nativement la femme se devoile,
Me voit dans ma pudeur grelottante d'etoile,
Je meurs !
                    J'aime l'horreur d'e

tre vierge et je veux
Vivre parmi l'effroi que me font mes cheveux
Pour,le soir, retiree en ma couche, reptile
Inviole sentir en la chair inutile
Le froid scintillement de ta pale clarte
Toi qui te meurs, toi qui brules de chastete,
Nuit blanche de glacons et de neige cruelle !
Et ta soeur solitaire, o ma soeur eternelle
Mon reve montera vers toi : telle deja,
Rare limpidite d'un coeur qui le songea,
Je me crois seule en ma monotone patrie
Et tout, autour de moi, vit dans l'idolatrie
D'un miroir qui reflete en son calme dormant
Herodiade au clair regard de diamant...
O charme dernier, oui ! je le sens, je suis seule.
Madame, allez-vous donc mourir?
                    Non, pauvre aieule,
Sois calme et, t'eloignant, pardonne a ce coeur dur,
Mais avant, si tu veux, clos les volets, l'azur
Seraphique sourit dans les vitres profondes,
Et je deteste, moi, le bel azur !
                    Des ondes
Se bercent et, la-bas, sais-tu pas un pays
Ou le sinistre ciel ait les regards hais
De Venus qui, le soir, brule dans le feuillage :
J'y partirais.
                    Allume encore, enfantillage
Dis-tu, ces flambeaux ou la cire au feu leger
Pleure parmi l'or vain quelque pleur etranger
     Maintenant ?
                    Adieu. Vous mentez, o fleur nue
De mes levres.
                    J'attends une chose inconnue
Ou peut-etre, ignorant le mystere et vos cris,
Jetez-vous les sanglots supremes et meurtris
D'une enfance sentant parmi les reveries
Se separer enfin ses froides pierreries.
Этот драматический отрывок из незавершённой автором произведения можно прочесть
также в русских переводах Марка Талова и Романа Дубровкина.

Стефан Малларме "Напасть" и другое.

Стефан Малларме Напасть
(С французского).

По всем путям брели бездумные стада
взлохмаченных людей, искателей лазури,
тащились без дорог, неведомо куда.

Над ними в вышине плескалось знамя бури.
Им ветер плоть терзал до ран и волдырей,
ещё и чёрных ям нарыл в слепящей хмури.

У них была мечта услышать шум морей.
Жевали кожуру горчайшего лимона.
Дубинок не несли, ни фляг, ни сухарей.

И день и ночь брели усталые колонны,
готовые всю жизнь отдать за свой кураж.
Лишь Смерть, прильнув к устам, могла прервать их стоны.

Но стал на их пути лихой Небесный Страж,
стерёгший горизонт с сияющей секирой, -
и пурпурный поток излился на пейзаж.

Кто б ни был обречён, прощался с долей сирой.
Предсмертный общий плач был горд и величав.
Расстались, кто с женой, кто с матерью, кто с лирой.

Все были заодно, и каждый духом здрав.
Но сотня братцев их решили посмеяться,
высокой чести тех, кто умер, не признав.

Да, соль горючих слёз сведёт со щёк приятцу,
но горький пепел съест, тоски с лица не смыв,
а циник или шут - лишь мразь и святотатцы.

Суть дела объяснит, известный горький миф.
Велик был Прометей, а славен по несчастью.
Его могли б забыть, когда б не грозный гриф...

Оставшимся пришлось поддаться грубой власти.
Их всех поработил - как Царь - Суровый Рок.
Он выгнал люд в пески, предавши злой Напасти.

Любовники ! К двоим, пристроившись под бок,
натешится Напасть и сбросит тех в канаву,
чтоб парочка в грязи поплавала разок.

А стоит вам сыграть любимую октаву,
так детки, кулачки приставивши к задам,
всем на смех прогудят вам пушечную славу.

Напасть на всех путях, плутает по следам.

Под кожу лезет к вам и жжётся, как заноза;

вчинив коварный иск, таскает по судам. 

Меняя ипостась, Напасть вгоняет в слёзы,
пигмеем входит в дверь - как тощенький скелет -
под мышкой грязный пук дурных стихов и прозы.

Затеять смертный бой с трухлявкой смысла нет.
Хоть лунный луч возьми и ткни, взамен рапиры,
и тот между костьми найдёт себе просвет.

Народ - без гордости. Толпа взыскует мира.
Чтоб отстоять себя, врага не заклюет.
Хоть ненависть кипит, а нет на них мундира.

Им в руки дай смычки, артисты, мелкий сброд,
путаны да юнцы, да бедные старухи,
да пляшущая рвань, что всё с себя пропьёт.

Поэты к ним добры и, если будут в духе,
с большим трудом найдут с пяток таких тирад:
мол, любят докучать и к поученьям глухи.

"Все вроде молодых и буйных жеребят.
На воле резвецы, но презирают плацы.
Так как их поведёшь под сбруей на парад ?

Мы славу воздаём таким, что отличатся,
но вовсе не о тех мечтают ездоки.
Всё это - шантрапа, безмозглые паяцы".

Когда в лицо шутам летят одни плевки,
их злобная Напасть сгоняет в жалкий угол,
и вся такая шваль, от горя и тоски,

спешит на фонарях повиснуть вместо пугал.
Stephane Mallarme Le Guignon

Au-dessus du betail ahuri des humains
Bondissaient en clartes les sauvages crinieres
Des mendieurs d'azur le pied dans nos chemins.

Un noir vent sur leur marche eploye pour bannieres
La flagellait de froid tel jusque dans la chair,
Qu'il y creusait aussi d'irritables ornieres.

Toujours avec l'espoir de rencontrer la mer,
Ils voyageaient sans pain, sans batons et sans urnes,
Mordant au citron d'or de l'ideal amer.

La plupart rala dans les defiles nocturnes,
S'enivrant du bonheur de voir couler son sang,
O Mort le seul baiser aux bouches taciturnes !

Leur defaite, c'est par un ange tres puissant
Debout a l'horizon dans le nu de son glaive :
Une pourpre se caille au sein reconnaissant.

Ils tetent la douleur comme ils tetaient le reve
Et quand ils vont rythmant des pleurs voluptueux
Le peuple s'agenouille et leur mere se leve.

Ceux-la sont consoles, surs et majestueux ;
Mais trainent a leurs pas cent freres qu'on bafoue,
Derisoires martyrs de hasards tortueux.

Le sel pareil des pleurs ronge leur douce joue,
Ils mangent de la cendre avec le meme amour,
Mais vulgaire ou bouffon le destin qui les roue.

Ils pouvaient exciter aussi comme un tambour
La servile pitie des races a voix ternes,
Egaux de Promethee a qui manque un vautour !

Non, vils et frequentant les deserts sans citerne,
Ils courent sous le fouet d'un monarque rageur,
Le Guignon, dont le rire inoui les prosterne.

Amants, il saute en croupe a trois, le partageur !
Puis le torrent franchi, vous plonge en une mare
Et laisse un bloc boueux du blanc couple nageur.

Grace a lui, si l'un souffle a son buccin bizarre,
Des enfants nous tordront en un rire obstine
Qui, le poing a leur cul, singeront sa fanfare.

Grace a lui, si l'une orne a point un sein fane
Par une rose qui nubile le rallume,
De la bave luira sur son bouquet damne.

Et ce squelette nain, coiffe d'un feutre a plume
Et botte, dont l'aisselle a pour poils vrais des vers,
Est pour eux l'infini de la vaste amertume.

Vexes ne vont-ils pas provoquer le pervers,
Leur rapiere grincant suit le rayon de lune
Qui neige en sa carcasse et qui passe au travers.

Desoles sans l'orgueil qui sacre l'infortune,
Et tristes de venger leurs os de coups de bec,
Ils convoitent la haine, au lieu de la rancune.

Ils sont l'amusement des racleurs de rebec,
Des marmots, des putains et de la vieille engeance
Des loqueteux dansant quand le broc est a sec.

Les poetes bons pour l'aumone ou la vengeance,
Ne connaissant le mal de ces dieux effaces,
Les disent ennuyeux et sans intelligence.

" Ils peuvent fuir ayant de chaque exploit assez,
" Comme un vierge cheval ecume de tempete
" Plutot que de partir en galops cuirasses.

" Nous soulerons d'encens le vainqueur dans la fete :
" Mais eux, pourquoi n'endosser pas, ces baladins,
" D'ecarlate haillon hurlant que l'on s'arrete ! "

Quand en face tous leur ont crache les dedains,
Nuls et la barbe a mots bas priant le tonnerre,
Ces heros excedes de malaises badins

Vont ridiculement se pendre au reverbere.


Стихотворение "Напасть" (иначе "Рок")  можно найти в Интернете в русских переводах

Марка Талова и Романа Дубровкина.

Стефан Малларме Вступление к "Иродиаде"
(С французского).

Кормилица (Заклинание).
Сгорает наверху, снуёт в воде убого
горящее крыло, внушавшее тревогу.
Малиновый огонь Зари почти исчез.
Лишь золото блестит в геральдике небес.
А в башню - где алтарь и пепел жертв хранится,
уже не возвратить капризной дивной птицы,
что траур избрала. И я с тоской смотрю
на скучный край, на дом - под стать монастырю.
Заброшенная тишь - ни торжества, ни брашен.
Осенний факел сник - как в чаше слёз загашен.
Ни плеска на воде, и луч не проблестит.
Безжизненный простор. Невозмутимый вид.
Нет лебедя, чтоб тот взглянул на небо, млея,
свершая свой проплыв у стенки мавзолея,
и был пленён звездой, сверкавшей, как алмаз,
да, в поисках другой, не отводил бы глаз.
О давняя заря ! Небесное витийство !
Малиновый рассвет ! Жестокое убийство !
Багряный цвет гвоздик. Раскрытое окно.

Что в комнате стоит, мне ведомо давно:
свидетельства времён - от выцветших мундиров
до потерявших шарм творений ювелиров;
жемчужный блеск драпри - но он не слишком мил
для похоронных глаз таких, как я, сивилл,
Те смотрят со шпалер, шепча свои заклятья.
Такая есть одна и у меня на платье. -
А цвет - резная кость, похожа на янтарь.
В ночи, меж чёрных птиц, попала в киноварь.
И вот колдунья здесь - в фантомном одеянье.
Я слышу запах роз. Вокруг благоуханье.
Угас огонь свечи. Кровать пуста - в тени.
Пакет пахучих трав - под краем простыни.
Душист большой букет, стоящий чуть в сторонке.
И воск, и лепестки бегут в совместной гонке.
Я слышу вздохи роз и жалобы Луны.
Цветы мне из окна отчётливо видны.
Заря -  в слезах, с едва спасённым окрыленьем.

Магическая тень с влекущим откровеньем.

Вдруг давнее во мне воспрянуло с мольбой:
"Не время ли опять заняться ворожбой ?"
Хотя во мне ещё и мысли не созрели,
но прошлое моё толкает к звёздной цели.
Когда напрасен весь сакральный инвентарь,
то в действие идёт божественный тропарь.
Для ритмов нет препон меж складками гипюра
казул и плащаниц и прочего ажура.
Когда нет сил сдержать всю страсть, что увлекла,
вдруг слышится (порой из дальнего угла),
хоть не было надежд найти единоверца,
но вдруг бодрящий зов отзывчивого сердца.
Он лучшее своё отдаст в священный час.
То будет гордый гимн - без лжи и без прикрас,
опора в мрачный день, подобная молитве.
поддержка в смертный миг и в беспощадной битве.
Но всё вернуться вспять потом обречено -  
смирившись и устав. - Иного не дано.
Не забурлит вода протёкшего бассейна,
лишь тихо зажурчит, бессвязно - пусть елейно,
но загрустив !
           Покров из самых гладких кож
на ласковость льняной постели не похож.
Внушала ль грёзы ей пергаментная книга -
учебник колдовства ? И что в них за интрига ?
Будил ли аромат от собственных волос ?
В забавах, без проказ, живёт в цветенье роз.
Гуляет по утрам, когда холодновато;
а вечером, когда злой ветер рвёт гранаты,
любуется луной: где ж стрелки, где ж цифирь ?
Округлые часы - и дьявол - вместо гирь.
Он злобен, больно бьёт и не страшится сдачи.
Клепсидра капли льёт, в отчаянии плача.
Бредёт дитя в ночи - неведомым путём.
Ее небесный страж идёт ей вслед тайком.

Того не знает царь, который не скупится -
поддерживает мать и бедную девицу;
не ведает отец, не ведает ледник,
куда её отец с оружием проник
и в куче трупов лёг, никем не погребённый
и, вопреки всему, смолой не умащённый.
Лишь пихты пропоют ему как трубный хор.
Вернётся ль он назад с крутых альпийских гор ?
Блеснул небесный луч и ткнулся в свечку грубо,
и мне пришли на ум пророческие трубы.
Как знаменье беды, как ужас миража,
меня пугает перст сивиллы с витража.
Свеча уже красна от тронувшего света.
Стекает жаркий воск - так сильно разогрета.
Какой же это свет ? То солнечный восход.
Он должен всё решить. Затем и настаёт.
Когда в душе печаль, не уловить мгновенья
пророческой зари, что плачет в сожаленье
о бедной сироте, что в глубь свою ушла,
как лебедь прячет взор под перьями крыла.

Где ж лебедю вместить, укрыть в своём плюмаже
намеченные ей далёкие вояжи,
все грёзы увидать алмазный звёздный свет ? -
Звезда едва жива. Свеченья больше нет.

Ouverture ancienne d'Herodiade
La Nourrice  (incantation)

Abolie, et son aile affreuse dans les larmes
Du bassin, aboli, qui mire les alarmes,
Des ors nus fustigeant l'espace cramoisi,
Une Aurore a, plumage heraldique, choisi
Notre tour cineraire et sacrificatrice,
Lourde tombe qu'a fuie un bel oiseau, caprice
Solitaire d'aurore au vain plumage noir...
Ah ! des pays dechus et tristes le manoir !
Pas de clapotement ! L'eau morne se resigne,
Que ne visite plus la plume ni le cygne
Inoubliable : l'eau reflete l'abandon
De l'automne eteignant en elle son brandon :
Du cygne quand parmi le pale mausolee
Ou la plume plongea la tete, desolee
Par le diamant pur de quelque etoile, mais
Anterieure, qui ne scintilla jamais.
Crime ! bucher ! aurore ancienne ! supplice !
Pourpre d'un ciel ! Etang de la pourpre complice !
Et sur les incarnats, grand ouvert, ce vitrail.

La chambre singuliere en un cadre, attirail
De siecle belliqueux, orfevrerie eteinte,
A le neigeux jadis pour ancienne teinte,
Et sa tapisserie, au lustre nacre, plis
Inutiles avec les yeux ensevelis
De sibylles offrant leur ongle vieil aux Mages.
Une d'elles, avec un passe de ramages
Sur ma robe blanchie en l'ivoire ferme
Au ciel d'oiseaux parmi l'argent noir parseme,
Semble, de vols partir costumee et fantome,
Un arome qui porte, o roses ! un arome,
Loin du lit vide qu'un cierge souffle cachait,
Un arome d'ors froids rodant sur le sachet,
Une touffe de fleurs parjures a la lune
(A la cire expiree encor s'effeuille l'une),
De qui le long regret et les tiges de qui
Trempent en un seul verre ; l'eclat alangui.
Une Aurore trainait ses ailes dans les larmes !

Ombre magicienne aux symboliques charmes !
Une voix, du passe longue evocation,
Est-ce la mienne prete ; l'incantation ?
Encore dans les plis jaunes de la pensee
Trainant, antique, ainsi qu'une etoile encensee
Sur un confus amas d'ostensoirs refroidis,
Par les trous anciens et par les plis roidis
Perces selon le rythme et les dentelles pures
Du suaire laissant par ses belles guipures
Desespere monter le vieil eclat voile
S'eleve : (o quel lointain en ces appels cele!)
Le vieil eclat voile du vermeil insolite,
De la voix languissant, nulle, sans acolyte,
Jettera-t-il son or par dernieres splendeurs,
Elle, encore, l'antienne aux versets demandeurs,
A l'heure d'agonie et de luttes funebres !
Et, force du silence et des noires tenebres
Tout rentre egalement en l'ancien passe,
Fatidique, vaincu, monotone, lasse,
Comme l'eau des bassins anciens se resigne.

Elle a chante, parfois incoherente, signe
Lamentable !
               le lit aux pages de velin,
Tel, inutile et si claustral, n'est pas le lin !
Qui des reves par plis n'a plus le cher grimoire,
Ni le dais sepulcral a la deserte moire,
Le parfum des cheveux endormis. L'avait-il ?
Froide enfant, de garder en son plaisir subtil
Au matin grelottant de fleurs, ses promenades,
Et quand le soir mechant a coupe les grenades !
Le croissant, oui le seul est au cadran de fer
De l'horloge, pour poids suspendant Lucifer,
Toujours blesse, toujours une nouvelle heuree,
Par la clepsydre a la goutte obscure pleuree,
Que, delaissee, elle erre, et sur son ombre pas
Un ange accompagnant son indicible pas !
Il ne sait pas cela le roi qui salarie
Depuis longtemps la gorge ancienne est tarie.
Son pere ne sait pas cela, ni le glacier
Farouche refletant de ses armes l'acier,
Quand sur un tas gisant de cadavres sans coffre
Odorant de resine, enigmatique, il offre
Ses trompettes d'argent obscur aux vieux sapins !
Reviendra-t-il un jour des pays cisalpins !
Assez tot ? Car tout est presage et mauvais reve !
A l'ongle qui parmi le vitrage s'eleve
Selon le souvenir des trompettes, le vieux
Ciel brule, et change un doigt en un cierge envieux.
Et bientot sa rougeur de triste crepuscule
Penetrera du corps la cire qui recule !
De crepuscule, non, mais de rouge lever,
Lever du jour dernier qui vient tout achever,
Si triste se debat, que l'on ne sait plus l'heure
La rougeur de ce temps prophtique qui pleure
Sur l'enfant, exilee en son coeur precieux
Comme un cygne cachant en sa plume ses yeux,
Comme les mit le vieux cygne en sa plume, allee
De la plume detresse, en l'eternelle allee
De ses espoirs, pour voir les diamants elus
D'une etoile mourante, et qui ne brille plus.

В Интернете помещён русский перевод вступления к "Иродиаде", сделанный Романом

Спор о нюансах - Взаиморефлексия

Спор о нюансах - Взаиморефлексия
Cын Михаил:

USA  (lento e solenne)

мы - свет и путь! мы - сила и прогресс!
и вера наша предрекает нам победу
наш личный и национальный интерес -
вот наше кредо, это - наше кредо
(так у Айн Рэнд, и это - наше кредо!)

наш образ чист, и мы ведём вперёд
экономически непотопляемый фрегат
до Trappist-One по ориентирам звёзд
однажды мы придём быстрей врага
(без них пройдёт делёжка пирога)

какой враги... да нам никто не враг,
нам по зубам любой орех, и рать
а "с ядерной дубинкой артефакт"
с орбиты наблюдают лазерА
(снаряд - ни запустить, ни потерять...)

там - всё не так: дикарские повадки,
террор закона против местных жителей -
там, дОлжно, в эволюционной схватке
совсем другими вышли дети победителей
(и многовато вышло этих победителей)

Russia (lento e patetico).

зима, семь бед, обман, планет парад,
приказ, простор, мороз и страх, и мы...
нам петь на солнечной орбите только раз пора -
когда есть шанс до следующей зимы
(опричнины, войны, или сумы)

чего скрывать, нас держат за рабов
и дабы нам крепчать, стращают нас
зато нам в Антарктиде не слабо
и мы готовы лучше всех на Марс
(мы в космосе живём без всяких НАС)

бескраен дол: ни распахать, ни взять
и тут опять орут: "кругом враги"
а пропагандой радио-нельзя
повыметало русские мозги
(для них на складе были сапоги)

там - всё не так, как на рекламном снимке:
улыбки, "как дела", друзья, родители -
там, будто, в эволюционном поединке
совсем другими вышли дети победителей
(сбежать бы к ним под видом посетителей...)

Отец - Владимир:

USA - melodia lenta e solenne

Мы - свет и путь ! Мы - сила и прогресс!
И вера наша предрекает нам победу.
Наш личный и национальный интерес -
вот наше кредо, это - наше кредо.
(Так у Айн Рэнд, и это - наше кредо!).

Наш образ чист, и мы идём вперёд.
Мы видим дальние другие берега.
И наш фрегат до Trappist-One дойдёт
намного раньше кораблей врага.
(Без них пройдёт делёжка пирога !).

Что за враги ? Да нам никто не враг.
И пусть нам не грозят любые рати.
Хотя бы занесли свой ядерный кулак.
У нас есть щит, и он придётся кстати.
Мы не потерпим оскорблений и атак.

У них бардак: дикарские повадки.
Там угнетают собственный народ.
Мы побеждаем в эпохальной схватке,
хоть целый мир враждебно восстаёт.
(Пустое злопыхательство - не в счёт).

Russia - lento e patetico

Зима, семь разных бед, парад планет.
Простор, мороз и страх, великие невзгоды.
Но мы певали и мелодии побед.
Нас не страшат и будущие годы.
(Опричина, война и новые уроды).

Нам ясно - нас считают за рабов.
Для них мы - на убой назначенное мясо.
А мы в Антарктике отважны - в царстве льдов.
А мы готовы долететь до Марса.
(Хоть сами по себе, хоть в паре с вашим НАСА).

Сплошная болтовня, дурная пропаганда.
И без конца орут, как будто мы - враги.
Не надоела ли безмозглая баланда ?
И вам и нам нужны российские мозги.
(Хотя мы тем мозгам пошили сапоги).

Порой не так всё выглядит с реклам -
улыбки: "Как дела ? Как дети ? Как родители ?
Спортивный результат - бесспорность диаграмм.
По ним легко понять, кто победители...
И не сдержать бегущих из обители.

Стефан Малларме "Дань уважения Рихарду Вагнеру" и др. Цикл.

Стефан Малларме Сонет: Дань уважения Рихарду Вагнеру
(С французского).

И звуки, и слова, всё тонет в чёрном шёлке.
Он складками лежит на замерших вещах.
Вдруг рухнул главный столп. Колосс разбился в прах.
Лишь память не стереть - везде её осколки.

Он был творцом миров. О нём шумели толки.
В листах волшебных нот - трагический размах:
восторг материков, смятение в умах.
Попробуй, схорони ту музыку на полке !

В ней ненависть ведёт смертельный бой с добром -
пока не вспыхнет свет, пылая серебром.
Пусть бог, не то герой в тех сценах - лишь актёры.

Пусть трубы, прогремев, потом хрипят без сил -
сам Вагнер, будто бог, - раздув огонь раздора,
чернила лил, гася, под скорбный плач сивилл.
Stephane Mallarme Hommage (а Wagner)

Le silence deja funebre d’une moire
Dispose plus qu'un pli seul sur le mobilier
Que doit un tassement du principal pilier
Precipiter avec le manque de memoire.

Notre si vieil ebat triomphal du grimoire,
Hieroglyphes dont s'exalte le millier
A propager de l'aile un frisson familier !
Enfouissez-le-moi plutot dans une armoire.

Du souriant fracas originel hai
Entre elles de clartes maitresses a jailli
Jusque vers un parvis ne pour leur simulacre,

Trompettes tout haut d'or pame sur les velins,
Le dieu Richard Wagner irradiant un sacre
Mal tu par l'encre meme en sanglots sibyllins.

Этот сонет можно найти в Интернете в русских переводах Рпмана Дубровкина и Марка

Стефан Малларме    Дань уважения Пюви де Шаванну*
(С французского).

Заря встаёт из тёмной хмури.
Горит всё ярче вдалеке.
Сжимает пальцы в кулаке
и спорит с горнами лазури.

Пастух идёт, глаза прищуря,
с большим хлыстом в своей руке
и с флягою на пояске.
И день хорош: ни мглы, ни бури.

Все ищут счастья и любви,
а ты - отшельник, Пьер Пюви,
хотя в душе ты не изгой.

Ты ценишь радость и забавы.
Ты дружен с нимфою нагой -
так раздели с ней бремя славы.
Stephane Mallarme Hommage a Puvis de Chavannes*

Toute Aurore meme gourde
A crisper un poing obscur
Contre des clairons d'azur
Embouches par cette sourde

A le patre avec la gourde
Jointe au baton frappant dur
Le long de son pas futur
Tant que la source ample sourde

Par avance ainsi tu vis
O solitaire Puvis
De Chavannes jamais seul

De conduire temps boire
A la nymphe sans linceul
Que lui decouvre ta Gloire.

*Пьер Сесиль Пюви де Шаванн (1824-1898) - известный французский художник,
поклонник итальянской живописи эпохи Возрождения, создатель многих монументальных картин и мюралей, которыми восхищались С.Дягилев, Рерих и Борисов-
Мусатов. Художник считается имажинистом и символистом. Женился только в возрасте
75 лет (Жена - Мария Кантакузен). Примерно через год после свадьбы оба умерли,
сперва жена, через пару месяцев - муж.

В этом сонете у Малларме очень сложная игра слов в рифмовке. Её воспроизвести не удалось.
В Интернете можно прочесть русские переводы этого сонета, сделанные Марком Таловым и Романом Дубровкиным.

Стефан Малларме Траурный тост
(С французского).

Пью в память о тебе. Ты был эмблемой счастья.
Мне горько. Даже ум смешался в одночасье.
Бокал мой пуст. На нём начертан странный зверь.
К тебе не подойдёшь - там замкнутая дверь.
И для тебя стезя, чтоб к нам прийти закрыта:
я сам тебе отвёл ячейку из гранита.
Как требовал от нас старинный ритуал,
мы факельный огонь гасили о металл,
который оковал тугую дверь гробницы.
Там вместе пели все собравшиеся лица.
Весь памятник огнём торжественно ожгло.
Так славили певца и это ремесло.
Потом весь пепел сник, как клочья серой ваты,
а в окна ворвались извне лучи заката.
Так солнце, заходя, воздало честь дружку,
угасшему навек, земному маяку.

Его бесили спесь и пошлость утверждений,
что в суетной толпе - прообраз поколений
и непрозрачный спектр всех будущих времён.
А мне сейчас претит, когда со всех сторон,
среди притворных слёз и траурных костюмов
не каждый осознал, несчастие обдумав,
глубокий смысл моих трагических стихов.
Не каждый выразить страдание готов. -
Наш пламенный герой вершит над океаном
посмертный свой вояж в вихрении туманном;
летит в Небытие; бросает смелый зов,
собравши весь запас несказанных им слов:
"Лечу за горизонт. Земля ! Что ж ты такое ?"
А та себе лежит в недвижимом покое.
"Не знаю !" - слышит он уклончивый ответ.

И вот своим путём вперёд летит поэт,
с надеждой в небесах пытливо выбирая
укрытие, взамен мистического рая;
меж Лилий из мечты и меж волшебных Роз.
Но где ж растёт тот сад, искрясь в алмазах рос ?
Забудем мрачный культ ! Поверим провиденью !
Наш гений никогда не станет тусклой тенью.
Я, как и все, хочу, предугадать исход:
чем кончится его томительный полёт ? -
Пытливо заглянув в небесные предместья,
Он даже из беды выходит с новой честью !
Мы вместе. Мы дружны. И он нас всех собрал.
Мы пьяны от речей. В моих руках бокал.
В стекле - алмазный блеск. Глаза куда ни глянут -
везде вокруг цветы, которые не вянут.
Они цветут для нас в любое время дня.

Мы все живём в садах, их бережно храня,
но истинный поэт всегда, без исключенья,
не разрешит мечтам, мешающим корпенью,
бессовестно вредить в его житье-бытье.
Когда старуха Смерть пришла с косой к Готье
затем, чтоб замолчал, навек замкнув глазницы,
так для него была построена гробница.
Как смирно ни лежит - но, по его вине,
тоскливо чёрной мгле и алчной тишине.
Stephane Mallarme  Toast funebre

O de notre bonheur, toi, le fatal embleme !

Salut de la demence et libation bleme,
Ne crois pas qu'au magique espoir du corridor
J'offre ma coupe vide ou souffre un monstre d'or !
Ton apparition ne va pas me suffire :
Car je t'ai mis, moi-meme, en un lieu de porphyre.
Le rite est pour les mains d'eteindre le flambeau
Contre le fer epais des portes du tombeau
Et l’on ignore mal, elu pour notre fete,
Tres simple de chanter l'absence du poete,
Que ce beau monument l'enferme tout entier :
Si ce n'est que la gloire ardente du metier,
Jusqu'a l'heure commune et vile de la cendre,
Par le carreau qu'allume un soir fier d'y descendre,
Retourne vers les feux du pur soleil mortel !

Magnifique, total et solitaire, tel
Tremble de s'exhaler le faux orgueil des hommes.
Cette foule hagarde ! elle annonce : Nous sommes
La triste opacite de nos spectres futurs.
Mais le blason des deuils epars sur de vains murs,
J'ai meprise l'horreur lucide d'une larme,
Quand, sourd meme a mon vers sacre qui ne l'alarme,
Quelqu'un de ces passants, fier, aveugle et muet,
Hote de son linceul vague, se transmuait
En le vierge heros de l'attente posthume.
Vaste gouffre apporte dans l'amas de la brume
Par l'irascible vent des mots qu'il n'a pas dits,
Le neant a cet Homme aboli de jadis :
"Souvenir d'horizons, qu'est-ce, o toi, que la Terre ?"
Hurle ce songe; et, voix dont la clarte s'altere,
L'espace a pour jouet le cri : "Je ne sais pas !"

Le Maitre, par un oeil profond, a, sur ses pas,
Apaise de l'eden l'inquiete merveille
Dont le frisson final, dans sa voix seule, eveille
Pour la Rose et le Lys le mystere d'un nom.
Est-il de ce destin rien qui demeure, non ?
O vous tous! oubliez une croyance sombre.
Le splendide genie eternel n'a pas d'ombre.
Moi, de votre desir soucieux, je veux voir,
A qui s'evanouit, hier, dans le devoir,
Ideal que nous font les jardins de cet astre,
Survivre pour l'honneur du tranquille desastre
Une agitation solennelle par l'air
De paroles, pourpre ivre et grand calice clair,
Que, pluie et diamant, le regard diaphane
Reste la sur ces fleurs dont nulle ne se fane,
Isole parmi l'heure et le rayon du jour !

C'est de nos vrais bosquets deja tout le sejour,
Ou le poete pur a pour geste humble et large
De l'interdire au reve, ennemi de sa charge :
Afin que le matin de son repos altier,
Quand la mort ancienne est comme pour Gautier
De n'ouvrir pas les yeux sacres et de se taire,
Surgisse, de l'allee ornement tributaire,
Le sepulcre solide ou git tout ce qui nuit,
Et l'avare silence et la massive nuit.

Примечание. В Интернете можно найти русские переводы этого стихотворния,
сделанные Марком Таловым и Романом Дубровкиным.

Стефан Малларме Проза (для дез Эссента*)
(С французского).

Гипербола ! В воспоминанье,
нет-нет, а вспыхнет редкий миг,
когда вникал я в назиданья
окованных старинных книг.

Не только прозу, я с почтеньем
читал старинную стихирь
и погружался с увлеченьем
в атлас, в гербарий и в псалтырь.

Сестра ! А лес, поля и пляжи !
Восторг наш был невыразим.
Очарованье от пейзажа
я часто сравнивал с твоим.

Авторитетов мы не знали.
Ничья рука не стерегла.
Мы жили в южной пасторали.
Лишь беззаботность в нас росла.

Там сотня ирисов смеётся,
когда окрестный мир им люб.
Там имя местности несётся
из летних золочёных труб.

То остров был, где не виденья,
а явь сияла в эти дни,
и мы на пышное цветенье
взирали там без болтовни.

Огромные цветы стояли,
одетые как в пух и в прах,
и все их контуры сияли,
намного ярче, чем в садах.

Желанный приз, венец идеи
и воплощение мечты,
там каждый ирис, ИРИДЕЯ,
был совершенством красоты.

Сестра, с улыбкой, в умиленье
взглянула на меня в упор,
поняв, что этого цветенья
я тайно жаждал с давних пор.

Не знал дух споров и сомнений,
с чего решили мы молчать:
той гонки шедших в рост растений
умом нам было не догнать.

Мы не могли понять надрыва,
с каким обманная волна
зарокотала в час прилива -
потом набросилась она.

Под тем же небом в карте ныне
цела река и виден лес,
а островка уж нет в помине.
Тот дивный уголок исчез.

Хотя промокли мы до нитки,
моя сестра пришла в экстаз.
Она прочла раскрытом свитке
на небе имя: Анастас !

А там, где встретишь гладиолус,
порою пращур твой зарыт.
Нагнись - и ты услышишь голос:
"Пульхерия !" - шепнёт гранит.
Stephane Mallarme Prose (pour des Esseintes)

Hyperbole ! de ma memoire
Triomphalement ne sais-tu
Te lever, aujourd'hui grimoire
Dans un livre de fer vetu :

Car j'installe, par la science,
L'hymne des coeurs spirituels
En l'oeuvre de ma patience,
Atlas, herbiers et rituels.

Nous promenions notre visage
(Nous fumes deux, je le maintiens)
Sur maints charmes de paysage,
o soeur, y comparant les tiens.

L'ere d'autorite se trouble
Lorsque, sans nul motif, on dit
De ce midi que notre double
Inconscience approfondit

Que, sol des cent iris, son site,
Ils savent s'il a bien ete,
Ne porte pas de nom que cite
L'or de la trompette d'Ete.

Oui, dans une ile que l'air charge
De vue et non de visions
Toute fleur s'etalait plus large
Sans que nous en devisions.

Telles, immenses, que chacune
Ordinairement se para
D'un lucide contour, lacune
Qui des jardins la separa.

Gloire du long desir, Idees
Tout en moi s'exaltait de voir
La famille des iridees
Surgir a ce nouveau devoir,

Mais cette soeur sensee et tendre
Ne porta son regard plus loin
Que sourire et, comme a l'entendre
J'occupe mon antique soin.

Oh ! sache l'Esprit de litige,
A cette heure ou nous nous taisons,
Que de lis multiples la tige
Grandissait trop pour nos raisons

Et non comme pleure la rive,
Quand son jeu monotone ment
A vouloir que l'ampleur arrive
Parmi mon jeune etonnement

D'ouir tout le ciel et la carte
Sans fin attestes sur mes pas,
Par le flot meme qui s'ecarte,
Que ce pays n'exista pas.

L'enfant abdique son extase
Et docte deja par chemins
Elle dit le mot : Anastase !
Ne pour d'eternels parchemins,

Avant qu'un sepulcre ne rie
Sous aucun climat, son aieul,
De porter ce nom : Pulcherie!
Cache par le trop grand glaieul.

*Дез Эссент - герой романа Ж.К.Гюисманса "Наоборот" - "A rebours" (1884).
Дез Эссент - изнеженный болезненный аристократ, живущий в одиночку в роскошном
загородном доме, питающий отвращение к окружающему миру, увлечённый утончёнными
и порочными удовольствиями и читающий Светония и других древних авторов, собранных в его богатой библиотеке.
Стихотворение "Проза" уже давно опубликовано в Интернете в русских переводах Марка Талова и Романа Дубровкина.

Стефан Малларме "Уличные песни" и др. Цикл

Стефан Малларме Уличные песни
(С французского).


Если б туфли были целы,
я б в ремонт их не носил.
Там пускают ваксу в дело -
мне ж лилейный запах мил.

Кожа снизу вся истлела.
Взял сапожник молоток
и трудиться начал смело:
прикрепляет лоскуток.

Наложил, а бил неловко.
Не жалел ни рук, ни сил -
каждый гвоздь кренил головку.
Мастер кисло пошутил:

"Эту рвань не починить.

Нужно новенькую сшить".

II. Торговка ароматными травами.

Убери свою лаванду !
Мне лаванда - что бурьян.
Пусть повесит на веранду
сибарит, не то гурман.

Пусть он их с пучками мяты
в туалете разместит
и под эти ароматы
свой желудок взвеселит.

Помести в свою причёску
к тем пучкам впридачу тмин.
Ты тогда, запахнув броско,
завлечёшь любых мужчин.

А какой возникнет "Ох !"
как напустишь мужу блох !?*


Но не сыпь на мужа вшей,

чтоб не гнал тебя взашей.

III. Дорожный рабочий

Ты работаешь с камнями,
чтобы стали поровней.
Я долблю мозги стихами -
силюсь сделать их умней.

IV. Продавец чеснока и лука

Чеснок - помеха для визита.
Как съешь - останься дома, друг.
А грусть - плаксива да сердита.
В ней мало что изменит лук.

V. Жена рабочего

Жена, дитя - и сыты, и одеты.
Он слышит похвалы, шагая в свой карьер,
но никогда не даст совета,
чтоб кто-то взял с него пример.

VI. Стекольщик

Солнце жарит - нет поблажки.
Просто пекло у стены.
Так стекольщик - без рубашки,
снятой солнцем со спины.

VII. Продавец новостей

Неважно, из какой газеты -
хоть в оттепель, хоть в колотун -
вам все убойные сюжеты
преподнесёт лихой свистун.

VIII. Торговка одеждой

Зоркий взгляд твой без изъятья
видит всё, что мы таим.
Пред тобой я - как без платья -
и, как бог, уйду нагим.
Stephane Mallarme Chansons bas
Le Savetier

Hors de la poix rien a faire,
Le lys nait blanc, comme odeur
Simplement je le prefere
A ce bon raccommodeur.

Il va de cuir a ma paire
Adjoindre plus que je n'eus
Jamais, cela desespere
Un besoin de talons nus.

Son marteau qui ne devie
Fixe de clous gouailleurs
Sur la semelle l'envie
Toujours conduisant ailleurs.

Il recreerait des souliers,
O pieds, si vous le vouliez !

La Marchande d'Herbes Aromatiques

Ta paille azur de lavandes,
Ne crois pas avec ce cil
Ose que tu me la vendes
Comme a l'hypocrite s'il

En tapisse la muraille
De lieux les absolus lieux
Pour le ventre qui se raille
Renaitre aux sentiments bleus.

Mieux entre une envahissante
Chevelure ici mets-la
Que le brin salubre y sente,
Zephirine, Pamela

Ou conduise vers l'epoux
Les premices de tes poux.

Le Cantonnier

Ces cailloux, tu les nivelles
Et c'est, comme troubadour,
Un cube aussi de cervelles
Qu'il me faut ouvrir par jour.

Le Marchand d'ail et d'oignons

L'ennui d'aller en visite
Avec l'ail nous l'eloignons
L'elegie au pleur hesite
Peu si je fends des oignons.

La Femme de l’ouvrier

La femme, l’enfant, la soupe
En chemin pour le carrier
Le complimentent qu’il coupe
Dans l’us de se marier.

Le Vitrier

Le pur soleil qui remise
Trop d'eclat pour l'y trier
Ote ebloui sa chemise
Sur le dos du vitrier.

Le crieur d'impremes

Toujours, n'importe le titre
Sans meme s'enrhumer au
Degel, ce gai siffle-litre
Crie un premier numero.

La marchande d'habits

Le vif oeil dont tu regardes
Jusques a leur contenu
Me separe de mes hardes
Et comme un dieu je vais nu.

В Интернете можно найти русские переводы этих стихотворений, сделанные Романом Дубровкиным: "Песни улицы" и Марком Таловым: "Низменные песни".

"Chansons bas" - юмористические стихи, посвящённые жизни парижских городских
низов. Это несколько уличных сценок. Высказывается мнение, что эти стихи
предназначались в качестве подписей к литографиям. Подобные сценки рисовал, например, примыкавший к имажинистам художник Jean-Francois Rafaelli (1850 - 1924). В Интернете можно ознакомиться с его творчеством.

Cтефан Малларме  Записка Уистлеру*
(С французского).

Не шквал, пугающий растяп,
что только бедокурить тщится
и с них сорвать побольше шляп, -
смеясь явилась танцовщица.


Не шквал, пугающий растяп,

стучащий им в бока и спины,

стремясь сорвать побольше шляп, -

нет, к нам явилась балерина).

Пришла в расцвеченном шелку,
зовёт к участию в кадрили
и хочет разогнать тоску,
в которой мы всё время жили.

Полна задора и игры,
взлетает лёгкою голубкой,
не терпит никакой хандры,
тряхнёт - то плечиком, то юбкой.

Пугливо прячется филистер
и улыбается Уистлер.
Stephane Mallarme Billet a Whistler

Pas les rafales a propos
De rien comme occuper la rue
Sujette au noir vol de chapeaux ;
Mais une danseuse apparue

Tourbillon de mousseline ou
Fureur eparses en ecumes
Que souleve par son genou
Celle meme dont nous vecumes

Pour tout, hormis lui, rebattu
Spirituelle, ivre, immobile
Foudroyer avec le tutu,
Sans se faire autrement de bile

Sinon rieur que puisse l'air
De sa jupe eventer Whistler.

Переводы "Записки Уистлеру", сделанные Романом Дубровкиным и Марком Таловым, есть в Интернете.
*Джеймс Эббот Мак-Нейл Уистлер (1834-1903) - англо-американский художник, мастер
живописного портрета, офорта, художественной полиграфии. Его отец проектировал
в России Николаевскую железную дорогу. Первые уроки живописи Джеймс получил в
С.Петербургской Академии Художеств. Затем в основном учился во Франции. Получив
большую известность, в зрелости работал в Лондоне и считался видным "светским львом", был другом Оскара Уайлда и Обри Бердслея. Его называют тоналистом и считают предшественником импрессионистов и символистов. С 1887 года он завязал сердечную дружбу с Малларме. В Лондоне выходило периодическое издание (ревю) "Whirlwind" - "Вихрь". В этом - частично сатирическом - издании Уистлер обладал почти княжеским авторитетом. Одной из целей издания была популяризация творчества Уистлера и Малларме. В 1890 году художник опубликовал в нём четыре литографии, оттиски которых подарил Малларме. На одной из литографий была изображена танцовщица. Уистлер рисовал портреты Малларме и его окружающих. В "Записке Уистлеру" заключена та мысль, что их "Вихрь" - не вздорный пыльный ветродуй, а нечто вроде увлекающего и захватывающего дух танца.

Стефан Малларме Сонет: Ты так мила вблизи, так издали светла...
(С французского).

Ты так мила вблизи, так издали светла !
Ты - мой восторг, Мари ! Я каждый раз в экстазе.
Я думаю, что он возник почти без связи
с цветами в колдовских сосудах из стекла.

Ты знаешь и сама: хоть вечность протекла,
улыбка у тебя - как свет в хрустальном стразе.
Те розы, что цвели, купаясь в скромной вазе,
по прежнему ярки, и ваза всё цела.

А сердце по ночам в груди моей томится
в мечтах, чтоб у тебя спросить, как у сестрицы -
не знаю что - и ждать ответа на вопрос.

Ты - клад. Ты - мой кумир, чья нежность* бесконечна.
Но, хоть ты стань другой, - целуя прядь волос,
я помню, в чём ты мне наставница навечно.


Stephane Mallarme Sonnet: O, si chere de loin ...

O si chere de loin et proche et blanche, si
Delicieusement toi, Mary, que je songe
A quelque baume rare emane par mensonge
Sur aucun bouquetier de cristal obscurci

Le sais-tu, oui ! pour moi voici des ans, voici
Toujours que ton sourire eblouissant prolonge
La meme rose avec son bel ete qui plonge
Dans autrefois et puis dans le futur aussi.

Mon coeur qui dans les nuits parfois cherche a s'entendre
Ou de quel dernier mot t'appeler le plus tendre
S'exalte en celui rien que chuchote de soeur

N'etant, tres grand tresor et tete si petite,
Que tu m'enseignes bien toute une autre douceur
Tout bas par le baiser seul dans tes cheveux dite.

В Интернете опубликованы переводы этого сонета на русский язык, сделанные Марком
Таловым, Романом Дубровкиным и Дмитрием Маниным.

Стефан Малларме    Сонет: Даме без пылкого жара
(С французского).

Твой пыл совсем не тот, чтоб жгучий жар не гас;
не тот, чтоб розой вдруг - со всеми лепестками -
из пурпурных оков являлась, будто пламя
и чуяла вся плоть, как плачет в ней алмаз.

Тебе не нужно рос в сентиментальный час,
ни всяких бурь, когда покончено с дождями.
Не жаждешь перемен в окрестной панораме.
Лишь искренность нужна - и ни к чему экстаз.

Мне твой спокойный взор давно уже привычен.
Я рад, когда тебе бываю симпатичен.
Как веер освежил меня в моём жару -

у нас ведь не любовь, а дружеская склонность !
Как долго мы ведём занятную игру,
и, вместо страсти, в ней покой и монотонность.
Stephane Mаllarme  Dame sans trop d'ardeur...

Dame sans trop d'ardeur a la fois enflammant
La rose qui cruelle ou dechiree, et lasse
Meme du blanc habit de pourpre, le delace
Pour ouir dans sa chair pleurer le diamant

Oui, sans ces crises de rosee et gentiment
Ni brise quoique, avec, le ciel orageux passe
Jalouse d'apporter je ne sais quel espace
Au simple jour le jour tres vrai du sentiment

Ne te semble-t-il pas, disons, que chaque annee
Dont sur ton front renait la grace spontanee
Suffise selon quelque apparence et pour moi

Comme un eventail frais dans la chambre s'etonne
A raviver du peu qu'il faut ici d'emoi
Toute notre native amitie monotone.

В Интернете можно ознакомиться с переводами этого сонета, сделанными Марком Таловым и Романом Дубровкиным.

Стефан Малларме    Негритянка
(С французского).

Злой демон овладел дородной африканкой:
Решила соблазнить невинное дитя,
раскрыть глаза на страсть со всей её изнанкой.
Преступница взялась за дело , не шутя.

Сняла с себя всю рвань и сбросила ботинки.
Заколыхалась грудь - руками не обнять.
Манит к себе свою подружку без заминки
и навзничь тяжело ложится на кровать.

Довольная собой, слониха горделива.
Испуганно дрожит неловкая газель.
Роскошно расплелись расчёсанные гривы.
Развратница спешит, не тянет канитель.

Своим румяным ртом впилась девчонке в губки.
Довольна, что взяла над нежной жертвой власть.
И будто створки врозь раскрылись у беззубки:
там в глубине ждала тоскующая пасть.
Stephane Mallarme La negresse

Une negresse par le demon secouee
Veut gouter une enfant triste de fruits nouveaux
Et criminels aussi sous leur robe trouvee,
Cette goinfre s'apprete a de ruses travaux ;

A son ventre compare heureuse deux tetines
Et, si haut que la main ne le saura saisir,
Elle darde le choc obscur de ses bottines
Ainsi que quelque langue inhabile au plaisir.

Contre la nudite peureuse de gazelle
Qui tremble, sur le dos tel un fol elephant
Renversee elle attend et s'admire avec zele,
En riant de ses dents naives a l'enfant ;

Et, dans ses jambes ou la victime se couche,
Levant une peau noire ouverte sous le crin,
Avance le palais de cette etrange bouche
Pale et rose comme un coquillage marin.



Это эротическое по своему содержанию стихотворение можно найти в Интернете в

переводах на русский язык Романа Дубровкина  и Юлич.

Стефан Малларме Цветы
(С французского).

Ты собрала лазурь и золото небес,
и снежность белизны, и все потоки света,
всю вечную красу и краски всех чудес,
чтоб юная Земля вкушала радость лета.

И шпажник показал свою лебяжью стать,
и дивный лавр простёр, держа неколебимо
упрямую листву, способную блистать,
и алую потом, как пальцы серафима.

Вот мирт и гиацинт, ласкающие взгляд,
и роза - из мечты о давнем райском саде,
одетая, как в шёлк, в заманчивый наряд...
Но нрав её жесток - под стать Иродиаде.

Ты в лилии влила белёсую печаль,
и волны и ветра несут её в скитаньях
дорогой вздохов ввысь, в невиданную даль,
к задумчивой луне, мечтающей в рыданьях.

Осанна, Госпожа ! Звон систров, дым кадил.
Хвала тебе летит от всех зелёных склонов.
Хочу, чтоб ту хвалу повсюду разносил
яснейший гордый свет ярчайших лампионов.

О Мать, что создала, украсив нашу твердь,
цветы, где ищем мы желанные бальзамы !
С их помощью найдёт себе покой и смерть
измученный поэт в конце житейской драмы.
Stephane Mallarme Les fleurs

Des avalanches d'or du vieil azur, au jour
Premier et de la neige eternelle des astres
Jadis tu detachas les grands calices pour
La terre jeune encore et vierge de desastres,

Le glaieul fauve, avec les cygnes au col fin,
Et ce divin laurier des ames exilees
Vermeil comme le pur orteil du seraphin
Que rougit la pudeur des aurores foulees,

L'hyacinthe, le myrte a l'adorable eclair
Et, pareille a la chair de la femme, la rose
Cruelle, Herodiade en fleur du jardin clair,
Celle qu'un sang farouche et radieux arrose !

Et tu fis la blancheur sanglotante des lys
Qui roulant sur des mers de soupirs qu'elle effleure
A travers l'encens bleu des horizons palis
Monte reveusement vers la lune qui pleure !

Hosannah sur le cistre et dans les encensoirs,
Notre Dame, hosannah du jardin de nos limbes !
Et finisse l'echo par les celestes soirs,
Extase des regards, scintillement des nimbes !

O Mere qui creas en ton sein juste et fort,
Calices balancant la future fiole,
De grandes fleurs avec la balsamique Mort
Pour le poete las que la vie etiole.

Стихотворение "Цветы привлекло внимание многих переводчиков. Его можно прочитать
в Интернете на русском языке, благодаря трудам А.Ревича, Марка Талова, Романа
Дубровкина, Ольги Седаковой, Татьяны Бирченко.

Стефан Малларме Сонет: Тщетная мольба
(С французского).

Завидую всегда той Гебе с чашки тонкой,
когда питьё к губам подносишь ты, княжна.
Хотя б вступил я в спор с божественной девчонкой,
мне участь на фарфор попасть не суждена.

Увы ! Не стану я ни куклой, ни болонкой,
ни краскою для губ, что век была б нужна...
Но как пленяешь ты приветливостью звонкой,
а золотом волос казна посрамлена !

Так выбери из нас... Малиновый твой смех
сбивает в гурт ягнят, объединяет всех.
И блеянье, и бред. Любой рассудок зыбок.

Так выбери из нас... На веере - Эрот.
Чтоб этот сброд уснул, он флейту мне даёт.
Назначь же пастыря для всех своих улыбок.

Завидую всегда той Гебе с севрской кружки,
когда питьё к губам подносишь ты, княжна.
Но я не конкурент небесной хохотушке -
мне участь на фарфор попасть не суждена.

И не болонка я, и не гожусь для мушки,
ни в качестве румян, хоть кровь моя красна.
Но как влечёт твой взгляд ! Ты вовсе не дурнушка,
а золотом волос казна посрамлена...

Stephane Mallarme  Placet futile

Princesse ! a jalouser le destin d'une Hebe
Qui poind sur cette tasse au baiser de vos levres,
J'use mes feux mais n'ai rang discret que d'abbe
Et ne figurerai meme nu sur le Sevres.

Comme je ne suis pas ton bichon embarbe,
Ni la pastille ni du rouge, ni Jeux mievres
Et que sur moi je sais ton regard clos tombe,
Blonde dont les coiffeurs divins sont des orfevres !

Nommez-nous... toi de qui tant de ris framboises
Se joignent en troupeau d'agneaux apprivoises
Chez tous broutant les voeux et belant aux delires,

Nommez-nous... pour qu'Amour aile d'un eventail
M'y peigne flute aux doigts endormant ce bercail,
Princesse, nommez-nous berger de vos sourires.

Малларме долго работал над этим сонетом и менял варианты. В первоначальных вариантах сонет вкладывался в уста Людовику XV, веер в финале был разрисован художником Буше.
В Интернете есть переводы этого сонета на русский язык, сделанные Марком Таловым
("Пустое прошение"), Романом Дубровкиным ("Тщетная мольба"), Владимиром Брыкалиным 3 ("Мелочная просьба").

Стефан Малларме     Сонет: Вспоминая бельгийских друзей
(С французского).

За часом час; дыша, как будто без волненья,
седая старина, избыв медовый цвет,
тихонько, вон из глаз, смывается на нет.
За слоем слой - долой - стираются каменья.

Весь Брюгге, будто тень, как яркое виденье,
плывёт, оставив нам взамен бессмертный след
и незабвенный круг, в котором я согрет,
союз, где все творят в духовном единенье.

Меня его пейзаж, тревожа, удивлял.
Умноживши зарю, блистал былой канал.
Я любовался там прогулкой лебединой.

Я в Брюгге размышлял, направив взор в зенит,
кто из его сынов, над здешнею равниной
крылатый дух свой ввысь - в пространство - устремит.
Stephane Mallarme  Rememoration d'amis belges

A des heures et sans que tel souffle l'emeuve
Toute la vetuste presque couleur encens
Comme furtive d'elle et visible je sens
Que se devet pli selon pli la pierre veuve

Flotte ou semble par soi n'apporter une preuve
Sinon d'epandre pour baume antique le temps
Nous immemoriaux quelques-uns si contents
Sur la soudainete de notre amitie neuve

O tres chers rencontres en le jamais banal
Bruges multipliant l'aube au defunt canal
Avec la promenade eparse de maint cygne

Quand solennellement cette cite m'apprit
Lesquels entre ses fils un autre vol designe
A prompte irradier ainsi qu'aile l'esprit.

Этот сонет посвящён друзьям, членам поэтического кружка "Эксцельсиор", из числа
которых автору был наиболее близок лично и как поэт Жорж Роденбах.
В центре внимания в сонете - старинный живописный бельгийский город Брюгге.
В Интернете можно найти русские переводы этого сонета, сделанные Марком Таловым и Романом Дубровкиным.

Стефан Малларме  Рондели (1 - 4)
(С французского).

Стефан Малларме Рондель - 1

Рондель, посвящённый мадам Мадье де Монжо

Ах, фея ! Свежестью полна,
ты шла зелёными полями
и принесла нам ветвь с цветами.
Тобой вся свадьба пленена.

Не только здесь, на свадьбе, с нами -
краса твоя везде славна.
Ты принесла нам ветвь с цветами.
Тобой вся свадьба пленена.

Забота у тебя сложна:
обрадовать друзей дарами,
чтоб совпадали с их мечтами:
как детям - ласка всем нужна.
Тобой вся свадьба пленена.
Stephane Mallarme Rondels - 1

A Madame Madier de Montjau

Fee au parfum subtil de foin
Coupe, dans la verte prairie
Avec sa baguette fleurie
Elle surgit, charmant temoin.

Ce n'est pas quand on se marie
Seulement, qu'aux pays de loin,
Avec sa baguette fleurie
Elle surgit, charmant temoin.

Attentive a porter le soin
Jusqu'au cher cadeau qui varie
Toujours selon la reverie
De l'enfant muette en son coin,
Elle surgit, charmant temoin.

Мадам Мадье де Монжо была у поэта
свидетельницей на свадьбе. К ней были обращены и дугие короткие послания поэта
в стихах, которые можно прочесть в переводах Дмитрия Манина "Веера".
Других переводов на русский язык этого ронделя отыскать не удалось.

Стефан Малларме Рондель - 2

Берите в две руки игриво,
когда, не зная, что вам дать,
мужчина будет предлагать
вам либо розу, либо сливы.

К чему дарителя смущать ?
Скажите: "То и то - на диво !"
Берите то и то, игриво,
(берите всякую поживу !)
когда не знают, что вам дать.

Будь Фигаро, будь Альмавива,
не важно, хоть плебей, хоть знать.
Отказ не должен обижать.
Когда дарители учтивы,
Берите в две руки игриво.
Stephane Mallarme Rondel (2)

Prenez dans chaque main de l'homme
Tourmente par un soin ardu
De savoir ce qu'il vous faut, du
Bouton de rose ou de la pomme.

Pour chasser le malentendu,
En lui disant que c'est tout comme
Prenez dans chaque main de l'homme
Tourmente par in soin ardu.

Si, damoisel ou majordome,
Il a, pres de vous, confondu
La fleur qu'on respire eperdu
Et la fruit qui ne consomme,
Prenez dans chaque main de l'homme.

Других переводов этого ронделя на русский язык отыскать не удалось.

Стефан Малларме Рондель (3)

Проснитесь утром без гримас.
Мечтайте, лёжа на подушке,
чтоб ваши локоны на ушке
неосторожный смех не тряс.

Смешки оставьте про запас.
Не заводите заварушки.
Проснитесь утром без гримас.
Мечтайте, лёжа на подушке.

Желанья, важные для вас,
вам прозвенят, как погремушки.
В глазах, как крылья яркой мушки,
блеснёт обещанный алмаз.
Проснитесь утром без гримас.
Stephane Mallarme Rondel (3)

Rien au reveil que vous n'ayez
Envisage de quelque moue
Pire si le rire secoue
Votre aile sur les oreillers
Indifferemment sommeillez
Sans crainte qu'une haleine avoue
Rien au reveil que vous n'ayez
Envisage de quelque moue
Tous les reves emerveilles
Quand cette beaute les dejoue
Ne produisent fleur sur la joue
Dans l'oeil diamants impayes
Rien au reveil que vous n'ayez

Стефан Малларме Рондель (4)

Хотя молчат твои уста,
но ты уже в огне желанья.
Для розы слаще немота,
а мне не по душе молчанье.

В певучем сердце явь не та:
стихи - страстнее в ожиданье.
Хотя молчат твои уста,
но ты уже в огне желанья. -

А радость сильфа - высота
его пурпурного порханья;
и в нежных песнях - красота,
и в крыльях - светлое мерцанье,
хотя молчат твои уста.
Stephane Mallarme Rondel (4)

Si tu veux nous nous aimerons
Avec tes levres sans le dire
Cette rose ne l'interromps
Qu'a verser un silence pire
Jamais de chants ne lancent prompts
Le scintillement du sourire
Si tu veux nous nous aimerons
Avec tes levres sans le dire
Muet muet entre les ronds
Sylphe dans la pourpre d'empire
Un baiser flambant se dechire
Jusqu'aux pointes des ailerons
Si tu veux nous nous aimerons


Рондели 3-й и 4-й  можно прочитать в Интернете в русских переводах Марка Талова и Романа Дубровкина.

Владимир Ягличич "Сестре" и другое. Цикл.

Владимир Ягличич  Сестре
(С сербского).

Ты помнишь ли парк, что служил нам садом ?
Туи росли, да трава по колено.
Пейзаж не сменился, и школа рядом.
Всё без движенья, а в нас перемена.
Двор с ребятнёй - как сейчас, перед взглядом.
Пусть зло нас не слышит* ! Что было ценно:
мы все дружили - и миром, и ладом,
потом разлетелись, как клочья пены.

Здесь на скамейках сидел я годами,
сам или с кем-то, листая страницы.
Боль от разлуки - всё злей и кромешней.

Что же случилось со светом и с нами ?
Если решусь я сюда возвратиться,
буду незваным, как будто нездешний.
Памтиш ли школски парк, уместо баште,
травнати тепих, засаджене тује,
предео који одбија да расте
с нама, веh исти, и данас векује?
Пуно двориште джака. Ја сам баш те
клинце волео, да нас зло не чује*:
али чуло је - биhа што се паште,
однеле су нас, ко зна куд, олује.
Године, дане, сате на клупама
преседео сам - никако да скратим
бескрај времена, сад све ужи ланац.
Шта се десило - с тим светом, са нама,
па сада могу, незван, да навратим
у то двориште само као странац?

*"Да нас зло не чуje" - "Пусть зло нас не слышит" - сербская народная пословица,
означающая: "Да не случится с нами несчастья".

Родители поэта были сельскими учителями. Квартира располагалась возле школы. Поэт
жил там до четырнадцати лет. Своего сада у них не было. Его детям заменял школьный парк.

Владимир Ягличич Перемены
(С сербского).

На меня волной мятежной
с неба хляби налетели,
а хотел дождаться нежной
тихой ласковой капели.

Мне казалось, будто плёткой
бьют земля, вода и воздух.
Шёл неровною походкой,
захотелось стать на отдых.

Мгла застлала небо густо,
дело шло к беззвёздной ночи,
и во мне заглохли чувства,
перестали видеть очи.

И не вижу, и не внемлю,
но зато пришло уменье
обнимать руками землю
и хватать с неё каменья.

А потом душа привыкла.
Зажужжав летела муха,
и мелодия проникла
сквозь моё глухое ухо.

Показалось, постигаю -
это добрый знак надежде.
И земля уже другая,
да и я - не тот, что прежде.

Всё шагал бы без оглядки,
как Земля в её движенье.
Жаль, людские сроки кратки:
для природы - лишь мгновенье.
Ево ме, меджу брежјем,
забасалог на киши,
где дочекујем нежне
капи, од капи тиши.
Чудим се влатима мокрим,
и свом незграпном ходу -
ко да поново открих
земльу, ваздух и воду.
Све је знало да hути
ко гурнуто под тепих
од чула затиснутих,
од очију ми слепих.
Шта ме сад чини спремним
за чудо тог уменьа:
што постах ближи земльи
од ньенога груменьа?
Прозирнији од зрака,
пролетнији од муве,
ко музика облака
за уши, досад глуве.
О, такав увид: мучи ли,
ил радује, истински?
Није постао друкчији
свет, то ја нисам исти.
Рад бих путем неуским
ко земльа не минути.
Али су сав век льудски
за природу - минути.

Владимир Ягличич  Благословение
(С сербского).

Откройте путь невинным душам к Раю:
пускайте кровь, оружие марая.

Ханджаром режьте, камой, сербосеком.
Творите тризну над ужасным веком.

Лишайте всех, без исключенья зренья.
Лишайте языков видавших преступленья.

Колите всех, колите днём и ночью;
рубите, режьте, разрывайте в клочья.

Смерть - ясный нам итог уже с рожденья.
Война ж - кратчайший путь уничтоженья.

И мы решили - без стыда и дерзко -
что нужно делать, чтоб прожить не мерзко:

убьём младенцев в материнских лонах -
быстрей отправим в Небо не рождённых.

И так одни рабы родятся да прохвосты.
Так не дадим им засорять погосты.

Дождь с ветром вскоре скроют все потери -
и будут лишь вода, да лес, да звери...

Кольите, врцајте вене под гушама!
Крчите пут к небу невиним душама!
Кольите ханджаром, камом, србосеком,
пирујте над телом и чемерним веком.
Кольите, кольите, вадите нам очи
да не би гледале - никог да сведочи!
Кольите ноh и дан, прилика се стекла,
удрите на наша звездана порекла,
ништа што родженьем на смрт миришемо -
хтесмо - о ниткова! - још и да дишемо,
пожелесмо уз то, бестидно и дрско,
да нам проживети живот није мрско.
Парајте утробе, има још дечице,
познају у мајци ка небу пречице,
роджени злочинци и природно роблье
нека не стекнемо смрћhу чак ни гроблье,
него кад нас ветар и киша прерове,
будимо уз билье, воду и зверове!

По разъяснению автора, это антивоенное стихотворение, немедленный отклик на
междоусобную войну в девяностых годах, когда развалилась бывшая Югославия.
Стихотворение не всеми было понято однозначно. Нашлись критики, которые обвиняли
поэта - серба - в ненависти к хорватам и боснякам. Об этом в стихотворении нет и речи. Ханджар, кама, сербосек - различные виды холодного оружия. Из них особенной
ужасной славой отличается сербосек. В годы Второй мировой войны усташи в лагере
смерти Ясеновац уничтожили, в том числе сербосеками, сотни тысяч жертв, в основном сербов.
Почему стихотворение названо словом "благословение" ? Есть рассказ, что святой
Вукашин, старец и Клепаца, сказал перед смертью своему убийце из Ясеновца:
"Толjко ти, дитja, работаj cвоje дело !" (Благословил своего убийцу).

Владимир Ягличич     Хиландар*
(С сербского).

Не ты ли, Храм, - святой приют,
где грёзы станут вечной былью ?
Таких ли странников здесь ждут ? -
Мы в башмаках, покрытых пылью.

Мы любим южные моря.
Нас дразнят запахи Эллады.
И анты**, видимо, не зря
дошли в походах до Царьграда.

И вот пред нами Хиландар*,
Святой Афон - и храм на фланге.
"Даётся сербам в вечный дар !" -
сказал Алексий Первый-Ангел.

Тут охраняющий нас Крест.
могучие мечи - на диво !
Тут - украшенье этих мест -
цветёт Душанова олива***.

А Сербия за кромкой гор,
страна воителей упрямых,
и там, как будто ей в укор,
моленья в покаянных**** храмах.

Без сил, мы призраками стали.
Справляем тризну, а не пир.
Когда ослабнет боль печали
и воцарится гордый мир,

в какую ж плыть из всех сторон,
чтоб успокоиться не мучась ?
Быть может, что Святой Афон
предложит нам другую участь...
Јеси ли, храме, далеки спас
у ком се живот прелама?
Је ли свето место за нас,
са прашним ципелама?
Ми грчка мора добро знамо,
памтимо југа опој.
Хрлисмо као Анти** тамо
срушити Константинополь.
А сутра веh, гле - Хиландар
над Атосом се наднео:
"Србима даје вечни дар"
Алексиј Треhи Анджео.
Чуварни крсте светиньа,
мачи са мушких дланова,
још нас дарива цветима
маслина Душанова***.
Што су ти цркве покајнице****,
што ропhеш ноhним морама,
Сербијо, лепа покојнице
за завејаним горама?
Прелест бесмо ли, моh сломльена,
срамних избора збир?
Кад умре превласт свих промена,
роди се горди мир,
тад нек навију прамце ладже,
мора ли - и у гроб.
Ал нек свој Атос душа надже
за больу неку коб.

*Хиландар - один из Афонских монастырей, важная сербская религиозная святыня.
**Анты - название славян в античных источниках.
***Маслина царя Душана. Считается, что маслину посадил царь Душан Неманич. (Правил в 1331-1355 гг.).Маслина живёт и цветёт по сию пору.
****Церковь "Покайница" - церковь Покаяния. Эту деревянную церковь в Старом Селе возле города Велика Плана поставил смедеревский князь Вуица Вуличевич, участник убийства своего крестного отца Карагеоргия.

Владимир Ягличич    Сбережение места.
(С сербского).

Тот - жилистый купец, другой живёт на свалке,
а третий у дельца хозяйство сторожит.
Все гнут свои горбы на избранной рыбалке.
Гарантий нет. Любой на липочке висит.

Меж небом и землёй - высокая качалка,
и у своей судьбы не каждый фаворит.
Кому-то повезло, другие часто жалки,
но каждый о себе довольно лестно мнит.

Один - министр, другой - декан, а третий - мастер,
четвёртый - журналист, а пятый - сын Фортуны.
Увы ! Чего достиг навек не удержать.

Мудрец, кто не отдаст добытого и власти.
Ещё мудрее тот, кто скажет, как с трибуны,
что в должный час пора всё это уступать.
Један за тезгом, други седеhи за шалтером,
треhи hе профит магната из торбе истоварити.
Али је свако нагнут над сопственим кратером,
лелуја, непричвршhен, а висеhи о нити.

Сви то, у ствари, знају, али тек таворити
научише, чилеhи, предодреджени прамером,
не с мишльу да су среhни судбине фаворити
већ кажньени под небом и над земльом матерньом.
Један у борду, други за рафом, треhи у хали,
четврти за разгласом, пети за женским бедром,
ал згомилано благо, дуго течено, неста.
Мудар је ко не губи, нашавши себе. Али,
још манье греши онај што, као за катедром,
учи, себе и друге, уступаньу свог места.

Владимир Ягличич  Потеря
(С сербского).

Я шёл сквозь сумерки однажды,
не отыскав пути короче,
пил из ладони мглу от жажды,
глядел в глаза бескрайней ночи.

Раздевшись посреди похода,
чтоб кожу обсушить от пота,
я к небу слал мольбы и оды,
как будто в небе слушал кто-то.

А встречных было изобилье:
то музы, то лесные феи.
И духи раскрывали крылья,
над головой всё время рея.

Звучали голоса и лиры.
И, с просветлённым ночью мозгом,
я строил план иного мира,
светлей, чем мир, что прежде создан.

А нынче угасает пламя.
Что сотворишь бескрылым слогом,
не побеседовав ночами,
не вдохновившись встречей с Богом ?
Једном сам у сутон крочио
бескрајан пут је био,
с небом сам се суочио,
из шаке маглу пио.
До кости сам оголио,
устрепери сва душа,
ал тихо сам се молио
ко да ме неко слуша.
Сретале су ме путима
музе и горске виле,
моh беше ненаслутива
духова што се криле.
Ствари ме проже корен
за које сам се борио.
Свет је веh био створен,
ја сам још један створио.
А сад, како да стварам,
да чуда спазим путом,
кад више не разговарам,
тихо, с богом, у сутон?

Владимир Ягличич Депрессия
(С сербского).

Ты долго стремилась меня донять.
Не раз поменяла в пути одежду.
Меня заклеймила твоя печать -
а я её принял за знак надежды.
Нынче уж мне не вернуться вспять...
Думал, что времени уйма в запасе.
Немощно, с грустью ложусь в кровать,
не преуспевши ни в чём на трассе.
Трудно снести бесконечные трели
старой подружки, что мне надоели.
Я стал ничтожеством. Успеха нет.
Все адреса и подходы до цели
будто репьи от костюма слетели.
Но я не смолк: семь бед - один ответ

Ти си ми дошла по дугим летима,
сеоским, и по зимама у граду,
заувек си ми жиг свој посветила,
а ја те, ипак, примих као наду.
Наду утеху да hу стеhи тиме
што ми је време остало у посед,
и сад, кад нико не зна моје име,
док у зид зурим, стровальен на тросед.
Храбрости треба свет да се поднесе,
брбльанье старе презрене метресе,
чија је нежност дојадила веh.
Ништа, ко давно ишчезле адресе,
ко чичак што се с капута отресе,
а и то, ништа, тражи своју реч.

Владимир Ягличич    Постель
(С сербского)

В постели долго сохраняется тепло.
Вот, кажется, хотя уж опустела,
а лёгкое дыханье не ушло,
не исчезает отпечаток тела.

Тепло распространяется кругом.
В окно взглянуло утро без заминки.
Вскипает в джезве кофе над огнём.
На деревцах качаются вершинки.

Вот вижу: птица спряталась в гнезде.
А даль ясна, и весь простор огромен.
Тепло и свет, и зелено везде,
и сам я в этом мире не бездомен.

Так не спеши ! Тепло, а в сердце страх.
Не уходи. Не пропадай за дверью.
Я зябну, как птенец в чужих руках.
Хочу нырнуть к тебе - обратно, в перья.
Постельа, дуго, чува сву топлину,
(дуго, мерено льудским мерилима:
сво рано јутро. Уз женску облину.
Уз бутну кост, уз мрешност у бедрима).
И преноси се на околне ствари,
на джезву, ринглу, и на кафу пушну,
на јутро које за льубав не мари,
на крошньу што се у озраку льушну,
на птицу скриту за сламнатим гнездом,
на корак који одлази пода мном.
Као да нисам у том свету бездом
веh згрејан, зором безмерно одавном.
Не напуштај ме! Не иди још мало!
Зар ти је добро дисати без мене?
Ко зебло птиче у длан смрти стало
чекам да ньено перје ме одене.

Владимир Ягличич    Поток
(С сербского).

Всё что ни есть - в разводах пены.
Глядишь на воду - и обидно.
Волненье, всплески, перемены -
и своего лица не видно.

Ну, что ж ? Нам это всё привычно.
Всё будет вновь в пределах нормы
и мы опять задышим, как обычно,
лишь только отбушуют штормы.

Поток подходит к нам всё ближе,
призывно плещет под ногами,
за ним мой старый друг, как вижу,
стоит с простёртыми руками.

Я ж занят новыми делами.
Былое нынче лишь в помине.
Я водрузил другое знамя
на вновь устроенной твердыне.

А память, что твердит о многом -
осколки ржавого металла -
давно несу по всем дорогам,
где не одна душа пропала.

В стране, налившись свежим соком,
цветут сады в красе да в силе,
а друга, что за тем потоком,
уж тридцать лет как схоронили.

Страна - свежа, как после бани,
хоть плавать, хоть на бал готова.
А как бы жертвам прошлой брани
ожить и радоваться снова ?

Растёт, разбухла без тревоги
текучая людская плазма.
Над ней вновь явленные боги
в безумствах алчного оргазма.

Огромным человечьим массам
с их грёзами о невозможном
стать мёртвым обгорелым мясом
грозит в сражении безбожном.

Но в людях много кремня с трутом.
Вся масса дремлет бестолково,
лишь как проснётся в гневе лютом -
так искры жизни вспыхнут снова.

А если загасить все искры,
не будет чуда возрожденья;
вся слава выветрится быстро,
и нас снесёт поток забвенья.
Колико ствари зачудних
прльава пена распрши!
Напори наhи залудни
твој прави лик су, површи.
Препустити се. Поломи
рутинска да су навада,
ко кад телесни болови
замру, и спокој превлада.
Бујице дуго бујале,
ко ли нас чека, отуда?
Стари друг, с друге обале,
пуне му руке понуда.
Мада је све то бачено,
за мене блиста новошhу:
ко да на новонаджено
копно заставу побошhу.
Старудије и помети,
из сржно не-мог времена,
све hу са собом понети,
кроз распад мртвог семена.
С нове землье, ко цртане,
рајска је башта родила.
Па природно: јер мртав је
мој друг тридесет година.
Светлуца, као пропрано:
плута, хоhе ли пловити...
Да ли се кроз смрт пропало
уме кроз време новити?
И льуди, каква мнозина:
тек пристижуhи наноси -
својствене новим бозима
и патнье им, и заноси.
На сан страhене судбине,
месо с костима кварльиво -
саньају дублье дубине,
жудеhи неостварльиво
Очито, неко кресиво
опстаје, негде изнутра.
И данас неподесиво
можда се удеси за сутра?
Кад се бачено разбльеска
недостижјем га засужньи
будуhа раскош кральевска:
ньу одбаченост заслужи.

Джейн Хиршфилд "Все раскладки без подсказки" и др. Цикл

Джейн Хиршфилд Все раскладки без подсказок
(С английского).

Известно ль молоку и маслу
хоть что-то о себе ?
что-то сгинет, что-то уцелеет.

За общий стол садятся
мужчины с женщинами порознь,
хотя никто их не распределял.

Рубахи в клетку рядом,
и слышится чикагский диалект,

но призраками быть никто не собирался.

Под вечер молодёжь садится в кухне.

Довольно скоро станут спотыкаться,
твердя: прости меня, мол, - и отсюда прочь.
Но этого они не знают.
Но этого никто не может знать.

Jane Hirshfield Things keep sorting themselves.
Does the butterfat know it is butterfat,
milk know it’s milk?
Something just goes and something remains.

Like a boardinghouse table:
men on one side, women on the other.
Nobody planned it.

Plaid shirts next to one another,
talking in accents from the Midwest.

Nobody plans to be a ghost.

Later on, the young people sit in the kitchen.

Soon enough, they’ll be the ones
to stumble Excuse me and quickly withdraw.
But they don’t know that.
No one can ever know that.
Сентябрь 2002.

Джейн Хиршфилд Моя погода
(С английского).

Бодра, сонлива, голодна, тревожна,
возбуждена, потрясена, оживлена...

Доступно ль это дереву ?
Горе ?

Как чашка может содержать
муку и сахар, и три глубоких вздоха кролика,

так я переношу все эти состоянья.

Jane Hirshfield My Weather

Wakeful, sleepy, hungry, anxious,
restless, stunned, relieved.

Does a tree also?
A mountain?

A cup holds
sugar, flour, three large rabbit-breaths of air.

I hold these.
Сентябрь 3012.

Джейн Хиршфилд Вроде двух отрицательных чисел, что умножены ливнем.
(С английского).

Лёжа, ты горизонтальна.
Стоя, нет.

Я хотела себе человеческой доли.

Как аромат,
который не ищет, в каком направлении плыть,
судьбе не бывать постоянной, ни прямой, ни кривой.

"Да", "Нет" и "Либо".
И день, и жизнь уходят через них,
снимающих три шкуры,
затем четвёртую.

В ответ на жизненный вопрос,
простым и ясным будет довод обуви:
мне стоит лишь зашаркать.

Изношенная обувь, старые дороги,
и лишь вопросы не ветшают,
те - как два отрицательных числа, умноженные ливнем
в оливки, либо апельсины.

Jane Hirshfield Like Two Negative Numbers Multiplied by Rain

Lie down, you are horizontal.
Stand up, you are not.

I wanted my fate to be human.

Like a perfume
that does not choose the direction it travels,
that cannot be straight or crooked, kept out or kept.

Yes, No, Or
—a day, a life, slips through them,
taking off the third skin,
taking off the fourth.

And the logic of shoes becomes at last simple,
an animal question, scuffing.

Old shoes, old roads—
the questions keep being new ones.
Like two negative numbers multiplied by rain
into oranges and olives.
Сентябрь 2012.

Джейн Хиршфилд Математика
(С английского)

Завидую всем тем,
что мастерят
полезное и прочное -
стул, пару башмаков;

пусть даже варят суп
с картофелем и со сметаной;

завидую и тем, что исправляют
протёкшее окно,
сдирают хрупкую замазку,
кладут пластичную полоску новой.

"Ты можешь научиться !" -
твердит мне зеркало
по вечерам,
но неуверенно;
и в отражении моём
подрагивает бровь.

Оглядываю съёмную квартиру,
куда ни гляну, придираюсь
к подборке всех обоев.

Одна из дам
вчера мне показала
дом, выстроенный
будто корпус корабля.

Тот дом - от верхних палуб и до днища -
несётся, как под взмахами кнута.
Окраска мраморных колонн
исполнена под дерево.
Но, может быть, я не во всём разобралась.

Взглянула на мою неловкую ладонь -
обычная рука, такая, как у всех,
но дивно даже то, что может действовать пером.

Вот пишет: кнут,
и стул, и мрамор,
и бровь.

Потом та дама у меня спросила -
я в ней увидела большое сходство
с моей сестрой, с собою в юные года -

способны ли стихи расширить и развить наш мир
на деле, а не только в нашем представленье ?

Но как мне различить и то, и это ?
Я солгала, не то не солгала
в ответ.

Jane Hirshfield Mathematics

I have envied those  
who make something  
useful, sturdy—
a chair, a pair of boots.

Even a soup,
rich with potatoes and cream.

Or those who fix, perhaps,
a leaking window:
strip out the old cracked putty,
lay down cleanly the line of the new.

You could learn,
the mirror tells me, late at night,  
but lacks conviction.
One reflected eyebrow quivers a little.

I look at this
borrowed apartment—
everywhere I question it,
the wallpaper’s pattern matches.

Yesterday a woman
showed me
a building shaped
like the overturned hull of a ship,

its roof trusses, under the plaster,
lashed with soaked rawhide,
the columns’ marble
painted to seem like wood.
Though possibly it was the other way around?

I look at my unhandy hand,
shaped as the hands of others are shaped.  
Even the pen it holds is a mystery, really.

Rawhide, it writes,  
and chair, and marble.

Later the woman asked me—
I recognized her then,
my sister, my own young self—

Does a poem enlarge the world,  
or only our idea of the world?

How do you take one from the other,  
I lied, or did not lie,  
in answer.

Джейн Хиршфилд Любовь в августе.
(С английского).

Белизна мотыльков
на фоне щирмы
в летней ночи.

Какой-то завистливый

Что-то расходится вширь
будто руки

который желает вернуть
вам в шкафчик
давно украденный кубок.

Jane Hirshfield Love in August

White moths
against the screen
in August darkness.

Some clamor
in envy.

Some spread large
as two hands
of a thief

who wants to put
back in your cupboard
the long-taken silver.

Джейн Хиршфилд Жизнь моя открывалась трижды.
(С английского).

Жизнь моя открывалась трижды.
Однажды - темени и ливню.
Однажды - страсти, той, что тело носит внутри себя и начинает вспоминать,
вступая в каждый акт любви.
Однажды - пламени, что всё сжигает.
И все три случая похожи.
Вы с эим согласитесь или нет.
Но за моим окошком целый день клён стряхивал свою листву, влюбившись в зиму,
как женщина снимает цветастые шелка.
Мы все похожи в том, что нам известно.
Вот дверь: открылась, а потом её захлопнут. Но вспышка света остаётся:
как клок записки с неясным текстом на полу;
как красный лист, что выйдет из-под снега в марте.

Jane Hirshfield "Three Times My Life Has Opened"

Three times my life has opened.
Once, into darkness and rain.
Once, into what the body carries at all times within it and
starts to remember each time it enters the act of love.
Once, to the fire that holds all.
These three were not different.
You will recognize what I am saying or you will not.
But outside my window all day a maple has stepped from
her leaves like a woman in love with winter, dropping
the colored silks.
Neither are we different in what we know.
There is a door. It opens. Then it is closed. But a slip
of light stays, like a scrap of unreadable paper left on
the floor, or the one red leaf the snow releases in March.

Джейн Хиршфилд Во мне живут, как в норке при дороге
(С английского).

Во мне живут, как в норке при дороге
в большом числе живые существа, но я не знаю их имён,

не знаю их судьбы,
не знаю, голодны ли и что за корм им нужен.

Они едят меня - гнилые яблоки в моих низинных областях,
где каменистые потоки, где засуха, когда я не попью.

Вдоль узеньких проулков,
которых не найти на плане,
они спускаются по лестницам.
За ними не поспеть и с музыкальным ухом.

Моим же языком, что ими взят взаймы,
несметные часы, во тьме,
они ведут взволнованные речи
о не моих потерях и не моей любви.

Порой они трагично вымирают.
Вот так исчезнувшие птицы в своём пиру допировались.

Во мне, должно быть, есть и крепкие мащины
с упорными резцами из вольфрама,
которые всё мелют целый день.

Немногие сбегают - лишь по милости господней.

А позади за ними остаются
в их норках при дороге только твари,
ничтожные по весу и размерам.

Jane Hirshfield Like the Small Hole by the Path-Side Something Lives in

Like the small hole by the path-side something lives in,
in me are lives I do not know the names of,

nor the fates of,
nor the hungers of or what they eat.

They eat of me.
Of small and blemished apples in low fields of me
whose rocky streams and droughts I do not drink.

And in my streets—the narrow ones,
unlabeled on the self-map—
they follow stairs down music ears can’t follow,

and in my tongue borrowed by darkness,
in hours uncounted by the self-clock,
they speak in restless syllables of other losses, other loves.

There too have been the hard extinctions,
missing birds once feasted on and feasting.

There too must be machines
like loud ideas with tungsten bits that grind the day.

A few escape. A mercy.

They leave behind
small holes that something unweighed by the self-scale lives in.
Сeнтябрь 2012.

Джейн Хиршфилд Когда-то это было поэмой о любви
(С английского).

Когда-то это было поэмой о любви,
пока не растолстели бёдра, пока дыхание не сделалось коротким,
пока ещё не приходилось быть и озадаченной, и чуть смущённой,
верхом на буфере своей машины,
в то время, как народ проходит мимо, не поворачивая к ней своих голов.

Она всё вспоминает себя в одежде, сшитой как для обрученья.
Ей помнится, как выбирала эту обувь, и этот шарф, и эту вот косынку.

Ей помнится, как в завтрак пили пиво,
как ноги на ходу плескались в речке на пару - рядом с чьими-то другими.

Она застенчивою притворялась, потом такою стала.
Клонила голову - причёска рассыпалась,
да так, что было глаз не разглядеть.

Она твердила об истории, искусстве, о страстях.
Она была красива, та поэма.

Под подбородком не копились складки кожи,
и не было подушек жира на ногах.

Что знала утром, в то и верила под вечер.

В лице всегда была уверенность в себе.

А нынче всё тоска не убывает.
Ей всё понятно. Настало время позаботиться о кошке,
взглянуть на африканские фиалки и в кактусовый угол.

Да, так-то лучше.
Малютки-кактусы в раскрашенных горшках, тот - в синем, этот - в красном.

Когда она бывает удручённой
от чистой непривычной тишины её спокойной обновлённой жизни,
то прикоснётся к одному, потом к другому -
у каждого один лишь только пальчик, протянутый, как крошечное пламя.

Jane Hirshfield This Was Once a Love Poem

This was once a love poem,
before its haunches thickened, its breath grew short,
before it found itself sitting,
perplexed and a little embarrassed,
on the fender of a parked car,
while many people passed by without turning their heads.

It remembers itself dressing as if for a great engagement.
It remembers choosing these shoes,
this scarf or tie.

Once, it drank beer for breakfast,
drifted its feet
in a river side by side with the feet of another.

Once it pretended shyness, then grew truly shy,
dropping its head so the hair would fall forward,
so the eyes would not be seen.

IT spoke with passion of history, of art.
It was lovely then, this poem.
Under its chin, no fold of skin softened.
Behind the knees, no pad of yellow fat.
What it knew in the morning it still believed at nightfall.
An unconjured confidence lifted its eyebrows, its cheeks.

The longing has not diminished.
Still it understands. It is time to consider a cat,
the cultivation of African violets or flowering cactus.

Yes, it decides:
Many miniature cacti, in blue and red painted pots.
When it finds itself disquieted
by the pure and unfamiliar silence of its new life,
it will touch them—one, then another—
with a single finger outstretched like a tiny flame.

Течка Джейн Хиршфилд
(С английского).

Моя кобыла, когда случилась течка,
могла б часами мчаться вдоль ограды,
вбивая в грунт нетерпеливость ног.

"Ни жеребца вблизи на много миль" -
твердила я, прося угомониться.

Она раздула ноздри, внюхивалась в ветер, стремилась ускакать.
Её подбрюшина была черна от пота.
Потом остановилась у ворот -
ждала, чтобы увидеть, чем я могу помочь.
О, я, конечно понимала,
что было с ней, узнав
саму себя в такой палящей жажде.
Я привела её побыть на пастбище
и, видя, что кобыла беспокойна,
дала ведро с зерном,
чтобы отвлечь от страсти на минуту.
Не знала, чем ей пособить ещё.

Она опять вернулась к тому, что внутренне её сжигало.
Забор ! Забор !
Она надеялась, как я могла увидеть,
что предоставлю ей свободу.
И я тогда к ней чувствовала зависть,
к её уверенной и беспокойной страсти,
к стремленью выполнить своё желанье.
Нам нужно было только открыть в воротах маленький проход,
чуть шире корпуса кобылы.
Она б о прочем позаботилась сама.
Конечно, я прекрасно знала -
ведь я имела власть, уздечку и ведро -
что подойдёт ко мне и будет ластиться,
чтоб я позволила сбежать. Ведь жизнь кратка,
зато желание - желание огромно !

Jane Hirshfield Heat

My mare, when she was in heat,  
would travel the fenceline for hours,  
wearing the impatience
in her feet into the ground.

Not a stallion for miles, I’d assure her,  
give it up.

She’d widen her nostrils,
sieve the wind for news, be moving again,  
her underbelly darkening with sweat,  
then stop at the gate a moment, wait  
to see what I might do.
Oh, I knew
how it was for her, easily
recognized myself in that wide lust:  
came to stand in the pasture
just to see it played.
Offered a hand, a bucket of grain—
a minute’s distraction from passion  
the most I gave.

Then she’d return to what burned her:  
the fence, the fence,
so hoping I might see, might let her free.  
I’d envy her then,
to be so restlessly sure
of heat, and need, and what it takes  
to feed the wanting that we are—

only a gap to open
the width of a mare,
the rest would take care of itself.  
Surely, surely I knew that,
who had the power of bucket  
and bridle—
she would beseech me, sidle up,  
be gone, as life is short.
But desire, desire is long.

Джейн Хиршфилд Разбор суждений, анализ приговора.
(С английского).

На месте жизнь не стопорится.
Съедаешь артишок - становится иным
вкус всякой новой пищи.
Но ты сама - не артишок, не кошка, не фортепиано
и никакой другой предмет.
Что есть в тебе от кошки - то важно, но слишком узко.
Как перепрыгнуть несхожесть двух вещей ?
Фортепиано - замечательный слуга,
но от тебя в нём - ничего, оно - совсем другой объект.
Спроси его, оно амбициозно подтвердит свою особость.
Твоё "второе я" должно быть как водопроводный кран,
питаемый водой из горных родников -
неистощимой и уверенной струёй твоих речей, красивых, но студёных,
таких, что раздражают зубы. Пугаться - ни к чему.
Суждения - ещё не приговор. Зубная боль пройдёт.
Лишь приговор решает судьбы -
предпишет, чтобы всё спокойно развивалось, не то прикажет
точно так, как юный царь, вошедший в Персию: "Спалить её !" -
и та сгорит. И если хоть одна слезинка возникнет в уголке
хоть одного из царских глаз, так лишь от дыма.
Он будет впечатлён огнём не больше, чем жуком,
бегущим с пепелища, ведя с собою шестиногое потомство.
Биолог Холдейн* в умилительном абзаце
отметил, что жуки - любимые творенья Бога.
Недаром тот создал их столько. Господень приговор бывает мягким.
Я вижу, Господи, что ты доводишь судьбы до их конца так нежно, как охотничья собака
схватив зубами, тащит перепёлку. О, как же я
тобой любуюсь в судьбоносные мгновенья - лишь не могу тебя любить.
Во мне ты занял слишком много места, и сам себя ты ценишь крайне строго.
И вот тебя я вырвала из сердца напрочь,
освободилась ото всех твоих оценок,
сняла и с плеч, и с бёдер всё, что связано с тобой.
Теперь- когда весь мир летит, как овод; бежит, как угольная баржа,
когда заря сравнялась цветом с зимним** маслом -
хотя не холодна, лишь некрасива, цвета масла -
теперь, возможно, вновь начну тебя любить, беспомощного до небытия,
как слаб без помощи едва родившийся волчонок.
И выбор у него один - охота, и сладость видит в волчьем молоке.

Jane Hirshfield To Judgment: An Assay

You change a life
as eating an artichoke changes the taste
of whatever is eaten after.
Yet you are not an artichoke, not a piano or cat—
not objectively present at all—
and what of you a cat possesses is essential but narrow:
to know if the distance between two things can be leapt.
The piano, that good servant,
has none of you in her at all, she lends herself
to what asks; this has been my ambition as well.
Yet a person who has you is like an iron spigot
whose water comes from far-off mountain springs.
Inexhaustible, your confident pronouncements flow,
coldly delicious.
For if judgment hurts the teeth, it doesn’t mind,
not judgment. Teeth pass. Pain passes.
Judgment decrees what remains—
the serene judgments of evolution or the judgment
of a boy-king entering Persia: “Burn it,” he says,
and it burns. And if a small tear swells the corner
of one eye, it is only the smoke, it is no more to him than a beetle
fleeing the flames of the village with her six-legged children.
The biologist Haldane*—in one of his tenderer moments—
judged beetles especially loved by God,
“because He had made so many.” For judgment can be tender:
I have seen you carry a fate to its end as softly as a retriever
carries the quail. Yet however much
I admire you at such moments, I cannot love you:
you are too much in me, weighing without pity your own worth.
When I have erased you from me entirely,
disrobed of your measuring adjectives,
stripped from my shoulders and hips each of your nouns,
when the world is horsefly, coal barge, and dawn the color of winter butter**—
not beautiful, not cold, only the color of butter—
then perhaps I will love you. Helpless to not.
As a newborn wolf is helpless: no choice but hunt the wolf milk,
find it sweet.

*Холдейн - John Burdon Sanderson Haldane (1892-1964) - видный британский генетик, нео-дарвинист, марксист, коммунист в 1937-50 гг. Резко отрицательно отнёсся к расправе с Н.И.Вавиловым и советской генетикой. После 1957 г. работал в Индии.
**Джейн Хиршфилд полагает, что летом коровье масло получается ярче, потому что скотина ест свежий корм; зимой - от сухого сена - масло выходит бледным.

Стефан Малларме "Могила Шарля Бодлера" и другое. Цикл.

Стефан Малларме Могила Шарля Бодлера
(С французского).

Его могила - храм, где течь из водостока.
На грязной жиже - блеск, рубиновый мазок.
Истошно, как шакал, там лает мерзкий бог:
Анубис распалён, его забава - склока.

Там масляный фонарь. Фитиль крутить - нет прока.
Обтирщица с ленцой. Всем ведомый порок.
Светла одна лишь грань, по форме - как лобок:
маяк ночных бродяг, которым одиноко.

Полно сухой листвы. Куда такую деть ?
Когда б сумела вновь она зазеленеть,
почётной сенью став над мрамором Бодлера !

Немало всех завес, что там уже висят:
и Тень поэта там. Из щедрого фужера
она предложит нам его смертельный яд.

Stephane Mallarme  Le tombeau de Charles Baudelaire

Le temple enseveli divulgue par la bouche
Sepulcrale d'egout bavant boue et rubis
Abominablement quelque idole Anubis
Tout le museau flambe comme un aboi farouche

Ou que le gaz recent torde la meche louche
Essuyeuse on le sait des opprobres subis
Il allume hagard un immortel pubis
Dont le vol selon le reverbere decouche

Quel feuillage seche dans les cites sans soir
Votif pourra benir comme elle se rasseoir
Contre le marbre vainement de Baudelaire

Au voile qui la ceint absente avec frissons
Celle son Ombre meme un poison tutelaire
Toujours a respirer si nous en perissons.

В Интернете можно ознакомиться с переводами этого сонета, сделанными Романом
Дубровкиным, Марком Таловым, Юрием Михайловичем Ключниковым, Дмитрием Маниным.

Стефан Малларме    Гробница Поля Верлена
(С французского).

Валун, что рвётся вниз в стремительном паденье,
никак не удержать и праведной рукой,
как не смирить людской греховный непокой,
но - чей бы ни был прах - все ждут благословенья.

Там вяхири всегда воркуют в упоенье -
на смерть певца они откликнулись с тоской.
Но новая звезда, нежнее, чем левкой,
зажглась на небесах в искристом их свеченье.

Кто вздумает искать, заглянет хоть в кабак,
припомнит все места, куда входил босяк...
Так где ж теперь Верлен ? В траве ищи Верлена.

Он там обрёл покой, под ним земная твердь;
взамен хмельных пиров, пьёт запахи вербены.
И ручеёк журчит, твердя, что это смерть.
Stephane Mallarme Tombeau
Anniversaire — Janvier 1897

Le noir roc courrouce que la bise le roule
Ne s’arretera ni sous de pieuses mains
Tatant sa ressemblance avec les maux humains
Comme pour en benir quelque funeste moule.

Ici presque toujours si le ramier roucoule
Cet immateriel deuil opprime de maints
Nubiles plis l’astre muri des lendemains
Dont un scintillement argentera la foule.

Qui cherche, parcourant le solitaire bond
Tantot exterieur de notre vagabond —
Verlaine ? Il est cache parmi l’herbe, Verlaine

A ne surprendre que naivement d’accord
La levre sans y boire ou tarir son haleine
Un peu profond ruisseau calomnie la mort.

Этот сонет обычно считается одним из труднейших для понимания в творчестве
Малларме. Переводчики строят различные гипотезы и догадки.
В Интернете можно найти переводы этого сонета на русский язык, сделанные Марком
Таловым, Романом Дубровкиным, Юрием Михайловичем Ключниковым.

Стефан Малларме Унося в пространство душу...
(С французского).

Мы пускаем кольца дыма,
не спеша, и лишь дохнём,
дух взлетает кверху зримо,
тая в выдохе другом.

Глянь, как крепкая сигара,
крошку пепла оброня,
ярче пышет без нагара
от лобзания огня.

У любых хоров забота:
каждый звук, летя в простор,
должен душу звать к полёту,
а иначе хор - не хор.

Что до книг, то вся словесность -
приглашенье в неизвестность.
(Мысль разжёвывать не нужно:
без проблем стихи недужны).
Stephane Mallarme "Toute l’ame resume..."

Toute l'ame resumee
Quand lente nous l’expirons
Dans plusieurs ronds de fumee
Abolis en autres ronds
Atteste quelque cigare
Brulant savamment pour peu
Que la cendre se separe
De son clair baiser de feu
Ainsi le choeur des romances
A la levre vole-t-il
Exclus-en si tu commences
Le reel parce que vil
Le sens trop precis rature
Ta vague litterature.

В Интепнете можно найти переводы этого стихотворения на русский язык, в том числе, перевод Романа Дубровкина: "Унося в пространство душу..." - и Марка Талова: "Всякий дух резюмирован...".

Стефан Малларме Была одна мечта - отплыть.
(С французского).

Он к пламенной мечте привык -
о встрече с Индией прекрасной.
Он в грёзах слышит птичий крик,
что обогнули мыс опасный.

Хотел, чтоб птица с нижних рей,
резвясь, ныряла в волны смело,
чтоб объявляла средь морей
о верном курсе каравеллы.

А та кричит однообразно,
и курс направить ей невмочь.
Неведомо, где все соблазны.
Взамен - отчаянье и ночь.

Так сколько б ни кричала птица,
а Васко бледен и кривится.
Stephane Mallarme) Au seul souci de voyager ...

Au seul souci de voyager
Outre une Inde splendide et trouble
- Ce salut soit le messager
Du temps, cap que ta poupe double

Comme sur quelque vergue bas
Plongeante avec la caravelle
Ecumait toujours en ebats
Un oiseau d'annonce nouvelle

Qui criait monotonement
Sans que la barre ne varie
Un inutile gisement
Nuit, desespoir et pierrerie

Par son chant reflete jusqu'au
Sourire du pale Vasco.

В Интернете можно найти переводы этого стихотворения на русский язык, в том числе
перевод Романа Дубровкина "За горизонтом безвестных Индий" и перевод Марка Талова
"С заботой плыть в тиши кают".


Cтефан Малларме Сонет: Ужели Гордость не зажжёт...
(С французского).

Ужели Гордость не зажжёт
под вечер хоть какое пламя ? -
Заботясь о своей рекламе,
всем самым редкостным блеснёт.

Стремясь прославить весь свой род,
наследник, будто гид, с друзьями,
дивиться древними вещами
в нетопленный покой войдёт.

Там скрыта рака несознанья,
что держит в спазмах отрицанья
все ужасы минувших дней.

Там сверху мраморная горка.
Там вовсе нет других огней -
лишь освещённая подпорка.
Stephane Mallarme Tout orgueil fume-t-il du soir

Tout orgueil fume-t-il du soir,
Torche dans un branle etouffee
Sans que l'immortelle bouffee
Ne puisse a l'abandon surseoir !

La chambre ancienne de l'hoir
De maint riche mais chu trophee
Ne serait pas meme chauffee
S'il survenait par le couloir.

Affres du passe necessaires
Agrippant comme avec des serres
Le sepulcre de desaveu,

Sous un marbre lourd qu'elle isole
Ne s'allume pas d'autre feu
Que la fulgurante console.

В Интернете удалось найти перевод этого сонета на русский язык, сделанный Марком
Таловым, - "Кадит ли вечера вся спесь...".   Соответствующий перевод Романа Дубровкина

начинается строкой: "Вечерний гордый дух погас".

Стефан Малларме Сонет: Искринка, вспыхнув, умерла...
(С французского).

Искринка, вспыхнув, умерла.
Конец надежде эфемерной:
был поражён какой-то скверной
Светильник тонкого стекла.

И Ночь совсем не весела:
осталась без мечты химерной,
без нежных ласк, во тьме пещерной;
нектара страсти не пила.

Корчага с зельем опустела,
и Ночь как будто овдовела...
Я ж сильф с плафона - их дитя.

Взамен лобзанья, ждёт их проза.
Кто ж крикнет, с вестью к ним летя,
что в этой тьме возникнет роза ?
Stephane Mallarme Surgi de la croupe et du bond...

Surgi de la croupe et du bond
D'une verrerie ephemere
Sans fleurir la veillee amere
Le col ignore s'interrompt.

Je crois bien que deux bouches n'ont
Bu, ni son amant ni ma mere,
Jamais a la meme Chimere,
Moi, sylphe de ce froid plafond !

Le pur vase d'aucun breuvage
Que l'inexhaustible veuvage
Agonise mais ne consent,

Naif baiser des plus funebres !
A rien expirer annoncant
Une rose dans les tenebres.

Первая строка этого сонета в русском переводе Романа Дубровкина: "На скользком крупе по стеклу..."; в переводе Марка Талова: "Встав из-за крупа и прыжком..."

Стефан Малларме Сонет: Два кружевные полотна...
(С французского).

Два кружевные полотна
в Игре возвышенной взлетели:
одно с приснившейся постели,
другое - с мутного окна.

Их страсть свела, а не война.
Рвались к одной и той же цели.
Родить прекрасное хотели
два лёгких призрака из сна.

На фоне пылкого задора
уснула грустная мандора.

Кому ж играть ? Лютниста нет.

Сад Муз остался без посева,
но утром, как вернётся свет,
вновь будут игры и напевы.

На фоне пылкого задора
уснула грустная мандора.
Лютнист давно в другом пиру,

а тени скрылись после пробы.
С зарёю высшую Игру
начнут плодущие особы.
Stephane Mallarme Une dentelle s'abolit...

Une dentelle s'abolit
Dans le doute du Jeu supreme
A n'entrouvrir comme un blaspheme
Qu'absence eternelle de lit.

Cet unanime blanc conflit
D'une guirlande avec la meme,
Enfui contre la vitre bleme
Flotte plus qu'il n'ensevelit.

Mais chez qui du reve se dore
Tristement dort une mandore
Au creux neant musicien

Telle que vers quelque fenetre
Selon nul ventre que le sien,
Filial on aurait pu naitre.

В Интернете перевод этого сонета, сделанный Романом Дубровкиным начинается со
строки: "Развенчан полог кружевной..." ; а сделанный Марком Таловым - со строки:
"Уж кружево отменено...".

Стефан Малларме Сонет: Благоухание времён...
(С французского).

Благоухание времён -
шелка в драконах и химерах.
Но мне милее в интерьерах
твой блеск и шарм, и весь твой тон.

Цвета простреленных знамён.
Веселье площадей и скверов.
Но ты мне слаще всех эклеров:
я в локоны твои влюблён.

Но даже в страстности лобзанья
нет полной силы обаянья,
пока твой друг, войдя в экстаз,

в волнах твоей огнистой лавы,
обняв свой царственный алмаз,
не задохнётся в крике Славы.
Stephane Mallarme Quelle soie aux baumes de temps...

Quelle soie aux baumes de temps
Ou la Chimere s'extenue
Vaut la torse et native nue
Que, hors de ton miroir, tu tends !

Les trous de drapeaux meditants
S'exaltent dans une avenue :
Moi, j'ai ta chevelure nue
Pour enfouir des yeux contents.

Non. La bouche ne sera sure
De rien gouter a sa morsure,
S'il ne fait, ton princier amant,

Dans la considerable touffe
Expirer, comme un diamant,
Le cri des Gloires qu'il etouffe.

В переводе Романа Дубровкина этот сонет начинается со строки: "Шелка, чей аромат мы пьём..."; в переводе Марка Талова - со строки: "Кой шёлк с бальзамами времён...".

Стефан Малларме    Сонет: Зовёшь рискнуть ?
(С французского).

Зовёшь рискнуть ? Но жди накладки.
Я вовсе не смелее всех.
Возможно, что, взамен утех,
ожжёшь в чужой крапиве пятки.

Ледышки на посул не падки.
Замысливши наивный грех,
ты обречён на неуспех.
Насмешки от девиц не сладки.

А, впрочем, я - не песстмист.

Мы всё же едем. Воздух чист.
Победный гром ! Блестят ступицы.

Какой здесь царственный пейзаж.
И вслед закатной колеснице
мчит мой гремливый экипаж.
Stephane Mallarme M'introduire dans ton histoire

M'introduire dans ton histoire
C'est en heros effarouche
S'il a du talon nu touche
Quelque gazon de territoire

A des glaciers attentatoire
Je ne sais le naif peche
Que tu n'auras pas empeche
De rire tres haut sa victoire

Dis si je ne suis pas joyeux
Tonnerre et rubis aux moyeux
De voir en l'air que ce feu troue

Avec des royaumes epars
Comme mourir pourpre la roue
Du seul vesperal de mes chars.

В переводе этого сонета на русский язык у Романа Дубровкина первая строка: "В твою я повесть не войду..."; в переводе Марка Талова первая строка: "Втереться в суть твоих историй...".

Стефан Малларме    Сонет: Гнетущий полог облаков
(С французского).

Гнетущий полог облаков.
Базальт и лава без движенья -
и рабский отклик в отдаленье
на безнадёжный слабый зов.

В воде у грозных берегов -
обломки страшного крушенья.
Над местом пенного волненья -
верхушки мачт без парусов.

Возможно, яростная сила
ещё кого-то утопила,
и злая бездна дани ждёт:

там вьются косы в вихре пены;
и жадная волна несёт
по-детски щуплый труп сирены.
Stephane Mallarme A la nue accablante ...

A la nue accablante tu
Basse de basalte et de laves
A meme les echos esclaves
Par une trompe sans vertu

Quel sepulcral naufrage (tu
Le sais, ecume, mais y baves)
Supreme une entre les epaves
Abolit le mat devetu

Ou cela que furibond faute
De quelque perdition haute
Tout l'abime vain eploye

Dans le si blanc cheveu qui traine
Avarement aura noye
Le flanc enfant d'une sirene.

В переводе этого сонета у Романа Дубровкина первая строка звучит: "Тяжёлых облаков серей...", в переводе Марка Талова - "Умолкнув с тучей высоты...".

Стефан Малларме   Сонет: Названье прочитав, я смёл долой тома...
(С французского).

Названье прочитав, я смёл долой тома
и Пафос вспоминал как родину Киприды.
Я освежил в душе блистательные виды.
Плеск моря, цвет небес свели меня с ума.

Пускай царит вокруг холодная зима,
я не начну бубнить про давние обиды.
Всё вынести готов без дрожи и без рыда.
Каким ни будь пейзаж, расстроюсь не весьма.

Я знаю, что Земля не будет в состоянье
мне щедро всё давать по первому желанью.
Манят земная плоть и сладкий фимиам,

а я, отвергнув страсть какой-нибудь девчонки,
упрямо предпочту любым другим мечтам
палёную огнём грудь древней амазонки.
Stephane Mallarme Mes bouquins refermes ...

Mes bouquins refermes sur le nom de Paphos,
Il m'amuse d'elire avec le seul genie
Une ruine, par mille ecumes benie
Sous l'hyacinthe, au loin, de ses jours triomphaux.

Coure le froid avec ses silences de faux,
Je n'y hululerai pas de vide nenie
Si ce tres blanc ebat au ras du sol denie
A tout site l'honneur du paysage faux.

Ma faim qui d'aucuns fruits ici ne se regale
Trouve en leur docte manque une saveur egale :
Qu'un eclate de chair humain et parfumant !

Le pied sur quelque guivre ou notre amour tisonne
Je pense plus longtemps peut-etre eperdument
A l'autre, au sein brule d'une antique amazone.

Этот сонет в переводе на русский можно найти в Интернете по первой строке.
В переводе Романа Дубровкина - "Закрыв старинный том, я повторяю слово..."
В переводе Марка Талова - "Закрыв свои тома на имени Пафос...".

Джейн Хиршфилд "Мои протеины" и другое. Цикл

Джейн Хиршфилд Мои протеины
(С английского).

Во мне сыскался, говорят,
зудящий протеин -
полипептид натриуретик "Б" -
бредущий изнутри своей тропинкой
по позвоночнику.
Он и забавит, и жжёт, и мучит.

Всё тело стало вроде автострады
с отлично сделанной
дорожною развязкой.
Кусками рвусь на Север и на Юг.

Теперь во мне моих осталось клеток
десятая лишь часть.
Всё прочее - чужое.

И девяносто шесть процентов жизни - не мои.

Я вся, как говорят, -
одни бактерии да дрожжи;
мои родители да предки;
и все, кого люблю;
мои таксисты при айфонах;
мои дороги и мосты;
ворьё да сыщики,
что гонятся за мной же.

Я в протеинах, ясно это вижу,
вся - как в обёртке.

Нашла в кишащей толпами столице
спокойный угол,
где помещаю, будто блоки Лего,
скамейку, голубей
и сэндвич из ржаной муки
с горчицею и сыром.

Я ль это или нет ? -
сэндвич аппетитен.

Но сэндвич тот - не я.
Он - тайна,
которой никому
и не раскрыть и не усвоить.

Jane Hirshfield My proteins

They have discovered, they say,
the protein of itch -
natriuretic polypeptide b -
and that it travels its own distinct pathway
inside my spine.
As do pain, pleasure, and heat.

A body it seems is a highway,
a cloverleaf crossing
well built, well traversed.
Some of me going north, some going south.

Ninety percent of my cells, they have discovered,
are not my own person,
they are other beings inside me.

A ninety-six percent of my life is not my life.

Yet I, they say, am they -
my bacteria and yeasts,
my father and mother,
grandparents, lovers,
my drivers talking on cell phones,
my subways and bridges,
my thieves, my police
who chase my self night and day.

My proteins, apparently also me,
fold the shirts.

I find in this crowded metropolis
a quiet corner,
where I build of not-me Lego blocks
a bench,
pigeons, a sandwich
of rye bread, mustard, and cheese.

It is me and is not,
the hunger
that makes the sandwich good.

It is not me then is,
the sandwich -
a mystery neither of us
can fold, unfold, or consume.

Джейн Хиршфилд Рука
(С английского)

Рука - не горсть и не костяшки,

и не четыре пальца с большим впридачу,
не мышцы с жирной жёлтою ладошкой,
не связки, не запястье с дельтой вен.

Рука - не сплётка из волнистых линий
с бескрайней уймою несчастий,
о чём те предвещают.
Она - не белый лист
и не восторженное тело.

Рука - не для того, чтобы лепить
из губчатого вздувшегося теста,
она - не для того, чтоб гладить
или пачкать.

У клёна руки зелены;
они - не чашки для обильных ливней.
Они вытряхивают воду в открытое пространство.

В протянутой руке - единственный вопрос.

Он - без ответа. - Прожужжит, как пчёлка, пристанет к рою и улетит.

Jane Hirshfield A Hand
A hand is not four fingers and a thumb.

Nor is it palm and knuckles,
not ligaments or the fat's yellow pillow,
not tendons, star of the wristbone, meander of veins.

A hand is not the thick thatch of its lines
with their infinite dramas,
nor what it has written,
not on the page,
not on the ecstatic body.

Nor is the hand its meadows of holding, of shaping—
not sponge of rising yeast-bread,
not rotor pin's smoothness,
not ink.

The maple's green hands do not cup
the proliferant rain.
What empties itself falls into the place that is open.

A hand turned upward holds only a single, transparent question.

Unanswerable, humming like bees, it rises, swarms, departs.

Джейн Хиршфилд Последний автопортрет Рембрандта.
(С английского)

Мне снится много лет умершая собака.
Мы радуемся вновь во время этих встреч.
И мне она всегда приносит как подарок,

смотря какой сезон, различную листву.

Любое счастье не походит на несчастье,
как золотой кувшин на оловянный бак,
а эта живопись твердит нам однозначно:

и там и тут всё та же самая вода.

Jane Hirshfield Late Self-Portrait by Rembrandt  
The dog, dead for years, keeps coming back in the dream.
We look at each other there with the old joy.
It was always her gift to bring me into the present—

Which sleeps, changes, awakens, dresses, leaves.

Happiness and unhappiness
differ as a bucket hammered from gold differs from one of pressed tin,
this painting proposes.

Each carries the same water, it says.

Джейн Хиршфилд  Оптимизм
(С английского).

Мне всё сильнее нравится упругость -
но не упрямство всяческих подушек, чья набивка
всегда их возвращает к прежней форме -
а вечное упорное стремленье живых деревьев к свету вон из тени.
Их разум слеп, но у ветвей обычно тяга к Солнцу.
Такую же настойчивость я наблюдаю у рек и черепах,
у митохондрий, у всех созданий упорной неподатливой Земли.

Jane Hirshfield Optimism

More and more I have come to admire resilience.
Not the simple resistance of a pillow, whose foam
returns over and over to the same shape, but the sinuous
tenacity of a tree: finding the light newly blocked on one side,
it turns in another. A blind intelligence, true.
But out of such persistence arose turtles, rivers,
mitochondria, figs–all this resinous, unretractable earth.

Джейн Хиршфилд "Поэма" с сердцем, сжатым в кулаке.
(С английского).

Любой голыш, летя
в броске, нацелен.

Местоимения нам служат
заместо не произнесённых слов:
любимому сердечно скажем "ты",
эгоцентрист везде талдычит "Я",
а умник в выборе замен уклончив.

Всё спрятанное может удивить.

Ведь стол и тот прогнётся
под тайным грузом мятой писанины,
накопленной годами
в углах комода.

Оливки, двигаясь в рассольной ванне,
во внутренние поры набирают
немного едкой горькой соли.
Язык не ощутит её крупинок.

Пусть многое утаено,
пусть недосказано,
картофель подан был с петрушкой, с маслом,
и пуговицы все пришиты к месту.
А гости, побывав, отъехали в свой час.

Затем "Поэма" с мылом, тряскими руками,
омыла груди, ничего не маскируя.

Jane Hirshfield  Poem Holding Its Heart In One Fist

Each pebble in this world keeps
 its own counsel.
Certain words–these, for instance–
 may be keeping a pronoun hidden.
 Perhaps the lover’s you
 or the solipsist’s I.
 Perhaps the philosopher’s willowy it.
The concealment plainly delights.
Even a desk will gather
 its clutch of secret, half-crumpled papers,
 eased slowly, over years,
 behind the backs of drawers.
Olives adrift in the altering brine-bath
 etch onto their innermost pits
 a few furrowed salts that will never be found by the tongue.
Yet even with so much withheld,
 so much unspoken,
 potatoes are cooked with butter and parsley,
 and buttons affixed to their sweater.
 Invited guests arrive, then dutifully leave.
And this poem, afterward, washes its breasts
 with soap and trembling hands, disguising nothing.

Джейн Хиршфилд Стихи с двумя финалами.
(С английского).

При слове "смерть" покои мёрзнут,
кушетки замирают,
и лампы - тоже,
как белка, если вдруг учует чей-то взгляд.

Но повторяйте это слово,
и вещи станут шевелиться,
и ваша жизнь пойдёт рывками,
подобно темпу старых диафильмов.

Шепчите слово "смерть" секунда за секундой,
       держа его во рту,
оно вдруг зазвучит иначе,
как шум в универмаге
вокруг издохшего жука.

Смерть - жадина, она глотает всё живое.
Жизнь - тоже жадина и ест всю мертвечину.
Но им всё мало, никогда не наедятся,
и всё глотают, пожирая мир.

У жизни хватка не слабее хватки смерти.

(Но где ж пропавший, где исчезнувший любимый ?).

Jane Hirshfield Poem With Two Endings

 Say "death" and the whole room frizzes -
 even the couches stop moving,
 even the lamps.
 Like a squirrel suddenly aware it is being looked at.
Say the word continuously,
 and things begin to go forward.
 Your life takes on
 the jerky texture of an old film strip.
Continue saying it, hold it moment after moment inside the mouth,
 it becomes another syllable.
 A shopping mall swirls around the corpse of a beetle.
Death is voracious, it swallows all the living.
 Life is voracious, it swallows all the dead.
 neither is ever satisfied, neither is ever filled,
 each swallows and swallows the world.
The grip of life is as strong as the grip of death.
(but the vanished, the vanished beloved, o where?)

Джейн Хиршфилд Сувенир о ландшафте империи Сун.
(С английского).

Белее мытого камня,
сквозь листья бесцветным кругом смотрит луна.
Как много в ней яркого света !
Ниже, в горах,
потерявшихся в сновиденьях, -
крытый соломой домик.
Здесь, под луною, в горах,
он - пустяковая мелочь,
однако, при виде его, у путника
          взгляд отдыхает.
И сердце, раскрывшись,
здесь утешается милой безделкой.
И чашка зелёного чая - наше спасенье -
вдруг стала и глубже и шире - как озеро.

Jane Hirshfield Recalling A Sung Dynasty Landscape

Palest wash of stone-rubbed ink
 leaves open the moon: unpainted circle,
 how does it raise so much light?
 Below, the mountains
 lose themselves in dreaming
 a single, thatch-roofed hut.
 Not that the hut lends meaning
 to the mountains or the moon–
 it is a place to rest the eye after much traveling, is all.
 And the heart, unscrolled,
 is comforted by such small things:
 a cup of green tea rescues us, grows deep and large, a lake.

Джейн Хиршфилд Баланс
(С английского).

Сердечно признаю,
причины мне ясны.
Когда сильнейший
своим кнутом
наносит раны и казнит,
он должен быть прощён.

От засухи страдая,
прощает канна
от жажды издыхающего льва.
Когда её он схватит, не щадя,
то жизнь она ему подарит.
И лев накормлен,
а канну и не вспомнит.

Как мало зёрен счастья
ложится в чашку, когда в другой лишь мрак.
В итоге у весов баланс.

Мир требует, чтоб мы
выказывали силу, и мы готовы.
Мир хочет большего, и мы даём.

Jane Hirshfield The Weighing

The heart's reasons
seen clearly,
even the hardest
will carry
its whip-marks and sadness
and must be forgiven.

As the drought-starved
eland forgives
the drought-starved lion
who finally takes her,
enters willingly then
the life she cannot refuse,
and is lion, is fed,
and does not remember the other.

So few grains of happiness
measured against all the dark
and still the scales balance.

The world asks of us
only the strength we have and we give it.
Then it asks more, and we give it.

Джейн Хиршфилд Ребус
(С английского)

Ты трудишься над тем, что получил:
над красной глиной горя и заботы,
потом над чёрной глиною упорства,
над глиною со вкусом небреженья,
над глиной с запахом речного дна и пыли.

Любая мысль - как жизнь, что прожита и что не состоялась.
Любое слово блюдо, что ты съел и что осталось на столе.
Бывает мёд настолько горький,
что ни один к нему не прикоснётся,
а глина всё возьмёт: мёд утомления и мёд тщеславия,
мёд страха и жестокости.

Такой вот ребус - ошибись или упрямься,
дно речки или прожитая жизнь.
Когда ж я, наконец, его прочту,
пускай не скоро, лишь бы верно,
не увлекаясь ни надеждою, ни страстью ?

Как сахар или соль меняют вкус воды,
так изменяет нас наш выбор.
Любые соглашенья и отказы -
как лестница, как наковальня или чаша.

Та лестница уводит нас во тьму,
та наковальня нас ведёт в молчанье,
а чаша продолжает быть пустой.

Так как понять вопрос, что задаёт мне глина ?

Jane Hirshfield Rebus

 You work with what you are given,
the red clay of grief,
the black clay of stubbornness going on after.
Clay that tastes of care or carelessness,
clay that smells of the bottoms of rivers or dust.

Each thought is a life you have lived or failed to live,
each word is a dish you have eaten or left on the table.
There are honeys so bitter
no one would willingly choose to take them.
The clay takes them: honey of weariness, honey of vanity,
honey of cruelty, fear.

This rebus - slip and stubbornness,
bottom of river, my own consumed life -
when will I learn to read it
plainly, slowly, uncolored by hope or desire?
Not to understand it, only to see.

As water given sugar sweetens, given salt grows salty,
we become our choices.
Each yes, each no continues,
this one a ladder, that one an anvil or cup.

The ladder leans into its darkness.
The anvil leans into its silence.
The cup sits empty.

How can I enter this question the clay has asked?

Джейн Хиршфилд Недолговечный товар
(С английского).

Срок годности продукта ограничен.
Так обозначено на упаковке.
Указан крайний день последнего глотка.

Невольно озираюсь.
Осматриваю руки.
Проверила колени.
Проинспектировала каждую подошву.

Разобралась с ботвой на помидорной грядке.
увидела недружных соек.

Гляжу под деревянный стол, на камни,
на чашки, на маслины, на сыры...
Несчастья, голод, страх -
и это всё исчезнет, хотя неведомо когда.

И тут внезапно ощутила
прилив чудного счастья -
как человек с нехилыми руками и крепкой глоткой
в часы, когда стихают звуки и улетают ароматы.

Jane Hirshfield  Perishable, It Said

Perishable, it said on the plastic container,
and below, in different ink,
the date to be used by, the last teaspoon consumed.

I found myself looking:
now at the back of each hand,
now inside the knees,
now turning over each foot to look at the sole.

Then at the leaves of the young tomato plants,
then at the arguing jays.

Under the wooden table and lifted stones, looking.
Coffee cups, olives, cheeses,
hunger, sorrow, fears—
these too would certainly vanish, without knowing when.

How suddenly then
the strange happiness took me,
like a man with strong hands and strong mouth,
inside that hour with its perishing perfumes and clashings.
Июль/Август 2009

Стефан Малларме "Веер Мери Лоран" и другое. Цикл.

Стефан Малларме Веер Мери Лоран
(С французского).

Фригидным розам для спасенья,
как знать, возможно бы помог
вина холодного глоток.
А не пройдёт оцепененье -

я приведу тебя в движенье;
и, смотришь, нрав не так уж строг,
и неприступность - за порог !
Смеются, будто в опьяненье,

и небо - звёздами в разлёт !
С тобою, веер, мне везёт.
Ты лучше склянок приоткрытых,

что расточают изнутри
волшебный аромат налитых
в них редкостных духов Мери.
Stephane Mallarme Eventail de Mery Laurent
De frigides roses pour vivre
Toutes la meme interrompront
Avec un blanc calice prompt
Votre souffle devenu givre
Mais que mon battement delivre
La touffe par un choc profond
Cette frigidite se fond
En du rire de fleurir ivre
A jeter le ciel en detail
Voila comme bon eventail
Tu conviens mieux qu’une fiole
Nul n’enfermant a l’emeri
Sans qu’il y perde ou le viole
L’arome emane de Mery.

В Интернете удалось найти два перевода этого сонета на русский язык. Это переводы
Романа Дубровкина и Ирис Виртуалис. Но там тема сонета раскрыта несколько по-иному.

Стефан Малларме  Милостыня
(С французского).

Бери мешок, Бедняк ! Он - верный компаньон.
Ты до седин сосёшь из скуповатой тары.
Сбери в мешок сполна свой похоронный звон.

Пятак за пятаком. В них в сплаве - грех и чары.
Тебе тот звон под стать. Держи в горстях. Лобзай !
Его хоть прокляни, хоть громко дуй в фанфары.

Церковный фимиам окутывает край,
баюкает, зовя в благое просветленье.
Табак в любых домах творит тлетворный рай,

а опиум сильней - всем зельям посрамленье...
Не хочешь ли сорвать ошмётки мишуры
и пить взахлёб слюну счастливого забвенья,

дождавшись у витрин торжественной поры ?
В кафе уже с утра, когда там жизнь взбурлила,
ты видишь сквозь стекло роскошные пиры.

Уйдёшь в своём тряпье покорно и уныло -
увидишь не зарю, а озеро вина,
и в глотке у тебя застрянут все светила.

Так, если соберёшь хоть малость дотемна,
то в повечерие поставь свечу святому,
коль веруешь ещё кому-то, старина.

Не говори, что я тебя вгоняю в дрёму.
Просящему еды земля - готовый склеп !
Я дам тебе совет, как всякому другому:

не вздумай покупать на подаянье хлеб !
Stephane Mallarme Aumone

Prends ce sac, Mendiant ! tu ne le cajolas
Senile nourrisson d'une tetine avare
Afin de piece a piece en egoutter ton glas.

Tire du metal cher quelque peche bizarre
Et, vaste comme nous, les poings pleins, le baisons
Souffles-y qu'il se torde ! une ardente fanfare.

Eglise avec l'encens que toutes ces maisons
Sur les murs quand berceur d'une bleue eclaircie
Le tabac sans parler roule les oraisons,

Et l'opium puissant brise la pharmacie !
Robes et peau, veux-tu lacerer le satin
Et boire en la salive heureuse l'inertie,

Par les cafes princiers attendre le matin ?
Les plafonds enrichis de nymphes et de voiles,
On jette, au mendiant de la vitre, un festin.

Et quand tu sors, vieux dieu, grelottant sous tes toiles
D'emballage, l'aurore est un lac de vin d'or
Et tu jures avoir au gosier les etoiles !

Faute de supputer l'eclat de ton tresor,
Tu peux du moins t'orner d'une plume, a complies
Servir un cierge au saint en qui tu crois encor.

Ne t'imagine pas que je dis des folies.
La terre s'ouvre vieille a qui creve la faim.
Je hais une autre aumone et veux que tu m'oublies

Et surtout ne va pas, frere, acheter du pain.

Стихотворение "Милостыня" (либо "Подаяние") можно найти в Интернете в содержательных и интересных переводах Романа Дубровкина, Вадима Алексеева и Марка
Талова. Каждый перевод заслуживает внимательного прочтения.

Стефан Малларме    Окна
(С французского).

Лечебница, тоска. Густым несносным смрадом
пропахло и бельё, и весь унылый дом.
Распятие - колосс с трагичным взглядом...
И чуть живой старик - решился встать тайком.

Не то чтобы хотел дать язвам обогреться -
желал взглянуть на блеск облитых солнцем скал.
Прижал к окну лицо, и свой костяк, и сердце,
затем, чтоб яркий луч их просто приласкал.

Чистейшие уста в лазури заалели:
во всей своей красе, со страстью молодой -
и долгий поцелуй в окне запечатлели
сквозь блещущий хрусталь в расцветке золотой.

Он опьянел, забыв про близкое прощанье;
про зелья, бой часов и одр, где он лежит;
про кашель, про закат, что вроде умиранья;
про свет, что ввечеру, страша, кровоточит.

В его мечтах плывут, как лебеди, галеры
по пурпурной реке, где тишь и аромат,
и тысячи зарниц пронзают атмосферу,
и в памяти одно лишь пенье серенад...

А мне не по душе те чёрствые соседи,
что тешат лишь себя и падки до услад
да разве что ещё заботятся о снеди
для верных им подруг и собственных ребят.

Я к истой жизни льну. Дойдя до перекрёстка,
ищу в своём стекле - из всех его сторон -
ту праведную грань, отмытую до лоска
чистейшею росой всех мыслимых времён.

Мне б, глянувши в стекло, найти свой путь к Эдему,
развеять мистицизм, смущающий мечту,
и пусть искусство вновь наденет диадему,
которая до нас венчала Красоту.

Увы ! Земля живёт под скипетром тирана.
Ему не нужен свет. Ему милее хмурь.
От грязных куч дерьма, от смога и дурмана -
дыханье стеснено и спряталась лазурь.

А что как я решусь, беспомощный в усильях,
забыть своё стекло и ужасы Земли
и просто улечу на двух беспёрых крыльях
с опасностью пропасть в неведомой дали ?
Stephane Mallarme Les fenetres

Las du triste hopital, et de l'encens fetide
Qui monte en la blancheur banale des rideaux
Vers le grand crucifix ennuye du mur vide,
Le moribond sournois y redresse un vieux dos,

Se traine et va, moins pour chauffer sa pourriture
Que pour voir du soleil sur les pierres, coller
Les poils blancs et les os de la maigre figure
Aux fenetres qu'un beau rayon clair veut haler,

Et la bouche, fievreuse et d'azur bleu vorace,
Telle, jeune, elle alla respirer son tresor,
Une peau virginale et de jadis ! encrasse
D'un long baiser amer les tiedes carreaux d'or.

Ivre, il vit, oubliant l'horreur des saintes huiles,
Les tisanes, l'horloge et le lit inflige,
La toux; et quand le soir saigne parmi les tuiles,
Son oeil, ; l'horizon de lumiere gorge,

Voit des galeres d'or, belles comme des cygnes,
Sur un fleuve de pourpre et de parfums dormir
En bercant l'eclair fauve et riche de leurs lignes
Dans un grand nonchaloir charge de souvenir !

Ainsi, pris du degout de l'homme a l'ame dure
Vautre dans le bonheur, ou ses seuls appetits
Mangent, et qui s'entete a chercher cette ordure
Pour l'offrir a la femme allaitant ses petits,

Je fuis et je m'accroche ; toutes les croisees
D'ou l'on tourne l'epaule a la vie, et, beni,
Dans leur verre, lav; d'eternelles rosees
Que dore le matin chaste de l'Infini

Je me mire et me vois ange ! et je meurs, et j'aime
- Que la vitre soit l'art, soit la mysticite
A renaitre, portant mon reve en diademe,
Au ciel anterieur ou fleurit la Beaute !

Mais, helas ! Ici-bas est maitre : sa hantise
Vient m'ecoeurer parfois jusqu'en cet abri sur,
Et le vomissement impur de la Betise
Me force a me boucher le nez devant l'azur.

Est-il moyen, o Moi qui connais l'amertume,
D'enfoncer le cristal par le monstre insulte
Et de m'enfuir, avec mes deux ailes sans plume
- Au risque de tomber pendant l'eternite ?


Стихотворение "Окна" можно найти в Интернете в переводах на русский язык Романа

Дубровкина,  Вадима Алексеева и Марка Талова.

Стефан Малларме Сонет
(От имени Вашей дорогой усопшей, её друг). 2 ноября 1877 г.

В лесах, пока зима и всё вокруг уныло,
ты, сгорбившись, сидишь, как пленник, близ плиты,
у гордости твоей, где хочешь лечь и ты, -
но голой, без цветов, безрадостной могилы.

Ты одержим, упрям, в тебе стальная сила.
Ты с места не встаёшь. Тебе не до тщеты.
Ты в Полночь ждёшь огня с небесной высоты,
чтоб пламя Тень мою чудесно осветило.

Мой верный грустный друг !  Хочу предостеречь:

излишний груз цветов не надобен для Встреч,
ведь нелегко поднять плиту свою для мёртвой.

Душе, затем чтоб сесть у ясного огня,
затем, чтобы её сумел увидеть взор твой, -
достаточно, чтоб ты весь вечер звал меня...
Stephane Mallarme Sonnet
(Pour votre chere morte, son ami)
2 novembre 1877

— "Sur les bois oublies quand passe l’hiver sombre,
Tu te plains, o captif solitaire du seuil,
Que ce sepulcre a deux qui fera notre orgueil
Helas ! du manque seul des lourds bouquets s’encombre.
Sans ecouter Minuit qui jeta son vain nombre,
Une veille t’exalte a ne pas fermer l’oeil
Avant que dans les bras de l’ancien fauteuil
Le supreme tison n’ait eclaire mon Ombre.
Qui veut souvent avoir la Visite ne doit
Par trop de fleurs charger la pierre que mon doigt
Souleve avec l’ennui d’une force defunte.
Ame au si clair foyer tremblante de m’asseoir,
Pour revivre il suffit qu’a tes levres j’emprunte
Le souffle de mon nom murmure tout un soir".
Этот сонет очень красиво переведён на русский язык Романом Дубровкиным. Есть
также перевод Марка Талова, отличающийся своей буквальной точностью.

Стефан Малларме Дар от поэта
(С французского).

Несу тебе итог моих Едомских* бдений:
птенца без перьев, в шрамах от ранений.
Окно сейчас уже совсем похолодело,
а ночью от огня, как золото блестело.
Но вспыхнула заря, и в новом освещенье
я с горестью смотрю на жалкое творенье.
С усмешкою смотрю, качая головой,
как глянул бы на брак любой мастеровой.

А ты качаешь дочь, присев у колыбели.
Ужасные стихи тебе уж надоели.
Но голос твой звучит, как нежный клавесин.
Ты руку поднесла к груди не без причин.
Ты мудрости полна, как древняя Сивилла,
и лучше б без помех дочурку накормила.
Stephane Mallarme Don du poeme

Je t'apporte l'enfant d'une nuit d'Idumee !
Noire, a l'aile saignante et pale, deplumee,
Par le verre brule d'aromates et d'or,
Par les carreaux glaces, helas ! mornes encor
L'aurore se jeta sur la lampe angelique,
Palmes ! et quand elle a montre cette relique
A ce pere essayant un sourire ennemi,
La solitude bleue et sterile a fremi.

O la berceuse, avec ta fille et l'innocence
De vos pieds froids, accueille une horrible naissance
Et ta voix rappelant viole et clavecin,
Avec le doigt fane presseras-tu le sein
Par qui coule en blancheur sibylline la femme
Pour des levres que l'air du vierge azur affame ?
1842 ? !865 ? Опубликовано в 1899 г.


Стихотворение было переведено Иннокентием Анненским. В Интернете можно найти
красочные и близкие к тексту автора переводы Марка Талова и Романа Дубровкина.
*Страна Едом (Идумея) упоминается здесь, возможно, в связи с тем, что Стефан
Малларме работал в то время (1865 г.) над своей большой поэмой "Иродиада".

Стефан Малларме   Маленькие арии
(С французского).
Здесь ни пары лебединой,
здесь не выстроен причал.
Может быть, тот пляж рутинный
я б расхваливать не стал.

Но для спеси и гордыни,
понял я, в противовес,
сверху блещет в той пустыне
золотой шатёр небес.

Я подумал: ты уснула,
лёжа рядышком в тени,
ты ж, как птица, в глубь нырнула,
сбросив путы простыни,

и в восторге откровенном
вдруг предстала в платье пенном.

Я взывал, взрывая жуть.
Был в неистовой надежде:
потерявши верный путь, -
вновь свернув, пойти, как прежде.

И звучал - не в унисон -
безответный голос птицы:
век живи, но этот стон
никогда не повторится.

Где ж, в каком из двух сердец
злая боль слышней стонала ?
Исстрадавшийся певец

пел тревожно и устало.

Где ж умрёт ? Какою ночью
он разорван будет в клочья ?
Stephane Mallarme   Petit air
Quelconque une solitude
Sans le cygne ni le quai
Mire sa desuetude
Au regard que j'abdiquai

Ici de la gloriole
Haute a ne la pas toucher
Dont maint ciel se bariole
Avec les ors de coucher

Mais langoureusement longe
Comme de blanc linge ote
Tel fugace oiseau si plonge
Exultatrice a cote

Dans l'onde toi devenue
Ta jubilation nue

Indomptablement a du
Comme mon espoir s'y lance
Eclater la-haut perdu
Avec furie et silence,

Voix etrangere au bosquet
Ou par nul echo suivie,
L'oiseau qu'on n'ouit jamais
Une autre fois en la vie.

Le hagard musicien,
Cela dans le doute expire
Si de mon sein pas du sien
A jailli le sanglot pire

Dechire va-t-il entier
Rester sur quelque sentier !

"Petit air" -  эти стихи можно найти в русских переводах Романа Дубровкина,
Марка Талова, Александра Солина,  Дмитрия Манина.

Стефан Малларме  Маленькая ария (Воин)
(С французского).

У решёток раскалённых,
если отблески огня
на военных панталонах -
то-то радость для меня !

Взяв в солдатские перчатки,
палку крепкую держу.
Разговоры будут кратки.
Где ж тот враг ? - Не задрожу.

Не гладка ? Пускай в занозах,
пусть противник - не тевтон.
Кто б он ни был, при угрозах
нанесу врагу урон.

Распотешусь - будет диво:
ляжет наземь вся крапива.
Stephane Mallarme Petit air (guerrier)

Ce me va hormis l'y taire
Que je sente du foyer
Un pantalon militaire
A ma jambe rougeoyer

L'invasion je la guette
Avec le vierge courroux
Tout juste de la baguette
Au gant blancs des tourlourous

Nue ou d'ecorce tenace
Pas pour battre le Teuton
Mais comme une autre menace
A la fin que me veut-on

De trancher ras cette ortie
Folle de la sympathie.

В Интернете можно найти переводы этого стихотворения, сделанные Романом Дубровкиным и Марком Таловым.

Стефан Малларме  Гимн святого Иоанна Предтечи.
(С французского).

Секрет солнцеворота -
мистическая нота.
Заминка в вышине -
и спуск в огне.

Сказавшись в каждом члене,
грозя, сгустились тени.
В хребтине - не уймёшь -
сплошная дрожь.

И вдруг, долой от тела,
глава моя слетела.
Разверзлись небеса.
Блестит коса.

Одним ударом скорым
покончено со спором,
что мучил плоть и дух.
Тот спор потух.

Предел голодным бденьям
и бредням в опьяненье.
И чист, смотря в упор
мой мёртвый взор.

Путь ввысь идёт сквозь стужу,
но я пройду, я сдюжу,
какой бы ни возник
крутой ледник.

Теперь, приняв крещенье,
я славлю в просветленье
священнейший закон -
и тем спасён.
Stephane Mallarme Cantique de saint Jean

Le soleil que sa halte
Surnaturelle exalte
Aussitot redescend

je sens comme aux vertebres
S'eployer des tenebres
Toutes dans un frisson
A l'unisson

Et ma tete surgie
Solitaire vigie
Dans les vois triomphaux
De cette faux

Comme rupture franche
Plutot refoule ou tranche
Les anciens desaccords
Avec le corps

Qu'elle de jeunes ivres
S'opiniatre a suivre
En quelque bond hagard
Son pur regard

La-haut ou la froidure
Eternelle n'endure
Que vous le surpassiez
Tous o glaciers

Mais selon un bapteme
Illuminee au meme
Principe qui m'elut
Penche un salut.

В Интернете можно познакомиться с переводами этого гимна, сделанными Марком Таловым и Романом Дубровкиным.

Стефан Малларме    Шевелюра...
(С французского).

Копна волос - огонь, взлетевший до предела;
закатный всплеск страстей в сплетенье их тугом;
застывший след пурги, что в памяти засела;
коронный ореол над лобным очагом.

Но волосы в огне - не знак, что без мотива
зажжётся в даме вдруг, легко и просто так
и внутренний огонь - не страстно, так игриво -
и яхонты блеснут в зрачках манящих глаз.

Разнузданный простак - бесчестие для дамы,
хоть та вокруг перста звезду не обведёт.
Но истинный герой, кто смело и упрямо
к пылающей огнём найдёт прямой подход.

Пусть сеет дождь из слов в рубиновом искренье,
и та - в ответ - долой отбросит все сомненья.
Stephane Mallarme La chevelure...

La chevelure vol d'une flamme ; l'extreme
Occident de desirs pour la tout eployer
Se pose (je dirais mourir un diademe)
Vers le front couronne son ancien foyer

Mais sans or soupirer que cette vive nue
L'ignition du feu toujours interieur
Originellement la seule continue
Dans le joyau de l'oeil veridique ou rieur

Une nudite de heros tendre diffame
Celle qui ne mouvant astre ni feux au doigt
Rien qu'a simplifier avec gloire la femme
Accomplit par son chef fulgurante l'exploit

De semer de rubis le doute qu'elle ecorche
Ainsi qu'une joyeuse et tutelaire torche

Сонет "La chevelure..." можно найти в Интернете в переводах на русский язык
Романа Дубровкина, Марка Талова, Петра Васнецова, В.Портнова.

Стефан Малларме Памятник Эдгару По
(С французского).

Он - в вечности, и та его преобразила.
Поэт восстал, держа готовый к битвам меч.
Он взбудоражил век, стремясь предостеречь,
а Смерть, его прибрав, сбирает снова силы.

Как Гидра из легенд, что Ангелу грозила
за то, что вящий смысл облёк в людскую речь,
и на Эдгара По обрушили картечь
за страсть его к питью, что хлеще, чем чернила.

В земле и в облаках кипит докучный гнев.
И хоть не высечен достойный барельеф,
но гладкий камень стал мыслителю наградой.

Ни от каких невзгод той славе не темнеть.
Воздвигнутый базальт навеки стал преградой
от взлётов клеветы, что может вспыхнуть впредь.
Stephane Mallarme  Le tombeau d'Edgar Poe

Tel qu'en Lui-meme enfin l'eternite le change,
Le Poete suscite avec un glaive nu
Son siecle epouvante de n'avoir pas connu
Que la mort triomphait dans cette voix etrange !

Eux, comme un vil sursaut d'hydre oyant jadis l'ange
Donner un sens plus pur aux mots de la tribu,
Proclamerent tres haut le sortilege bu
Dans le flot sans honneur de quelque noir melange.

Du sol et de la nue hostiles, o grief !
Si notre idee avec ne sculpte un bas-relief
Dont la tombe de Poe eblouissante s'orne

Calme bloc ici-bas chu d'un desastre obscur
Que ce granit du moins montre a jamais sa borne
Aux noirs vols du Blaspheme epars dans le futur

Стихи по случаю возведения в Балтиморе первого памятника Эдгару По - через 25 лет
после загадочной смерти поэта -  известны в классическом русском переводе Иннокентия Анненского. В Интернете есть также переводы Романа Дубровкина, Марка
Талова, Юрия Михайловича Ключникова.

Владимир Ягличич "Принадлежность" и другое. Цикл.

Владимир Ягличич  Принадлежность
(С сербского).

В духовной схватке, выбрав знамя,
себя сомненьем не тревожа,
он храбро шёл к смертельной драме,
сдирал с себя лохмотья кожи.

Но бился он не вместе с нами.
К себе и к прочим был всё строже.
Был горд. - Его сгубило пламя,
что сам он разжигал без дрожи.

Он смело шёл к победе, к славе
своим, совсем особым шляхом
и не смирял своей бравады.

Хоть не был ни в каком составе,
теперь приписан, ставши прахом,
к погибшему в боях отряду.
Ратова, духом. У тој борби
изгубио је све што може.
Главу носио, сам, у торби,
кидао парчад своје коже
Други, у групи. Он, у творби
духовној, живи дублье, строже.
Напокон, згасну као горди
пламичци - с ватром коју ложе.
Све што се деси по злу ступи,
и не полете, а веh пао,
не гениј - рульи ко дух настран.
Сам самцит, увек. Сад, у групи,
најзад припада неком: као
поражен део човечанства.

Владимир Ягличич  Смирение
(С сербского).
Хоть праздник, я ушёл с террасы.
Снег сыплет с самого рассвета,
летит и засыпает трассы.
Лишь возле книг душа согрета.

Снежинки до ночного часа
ведут в окне свои балеты.
У всех сельчан - гульба и лясы,
а я снял с полки том поэта.

Кругом восторги и салюты.
Взрываются и мрут петарды.
Снег, тая, будто молвить тщится,

как бренны наши лилипуты,
что классики, былые барды,
мудрей любой моднейшей птицы.

1.Кругом восторги и салюты.
Взрываются и мрут петарды.
Снег, тая, подсказать мне хочет,

что мы сбиваемся с маршрута,
что классики, былые барды
мудрей, чем всякий новый кочет.

2.Взрываются и мрут петарды.
Снег быстро тает на руках -
и в том намёк на нашу бренность,

на серенькую современность,
в то время, как былые барды -
бессмертны и живут в веках.
Мраз васпитава. Са терасе
бежиш у собу: засипа.
Изнутра лепо, док с неба се
мрести снег, још од расвита.
Знаци живости, кроз таласе,
светла уочи празника,
мир носе: човек може да се
врати читаньу класика.
Цео дан крици и петарде,
а пахулье ко весници
топльеньа сваке судбине.
Схваташ поуку више правде
и зашто мртви песници
од живих зборе мудрије.

Влалимир Ягличич Шапка
(С сербского).

Я был в утробе, летом, в дни покоса.
Мне в царстве трав, где серебрился плёс,
гудя вокруг, напели сёстры-осы
густые космы, краше женских кос.

Я не гулял потом простоволосо -
тебя поверх, красуясь, гордо нёс.
Сейчас щетина, что торчит из носа,
солиднее оставшихся волос.

Тряхну тобой сильней - вот будет дельце !
Не зазвенят ли громко бубенцы ?
Не пропотела ль ты в жару, как тряпка ?

Не переменишь ли потом владельца ? -
Ты ж не отдашь, как человек концы...
Башка долой, а ты бессмертна, шапка !

Једном је трава, и пут ньоме осут
грива ми била, попала по телу -
још пре родженьа, кад сам сестру осу
схватао, братски зраком залебделу.
Капо, одавно не покриваш косу
веh скриваш срамно старачку ми hелу.
Гушhе су сад и длачице у носу
но расад шишки негдашньих, по челу.
Треба ли тобом да захватам ваздух,
ил звончиhима пред царем да звецкам,
грашкама зноја плаhен за свој напор?
Ма шта учиним - променио газду,
ил свој остао - зној више не пецка:
главе ми нема, а ти иста, капо.

Владимир Ягличич    Место обитания
(С сербского).

 Не дай Бог разнесут,
что я, мол, выше всех,
потом потащат в суд
за первый неуспех -

охают весь мой труд,
раздуют каждый грех
и просто оболгут
как куклу для потех.

Я всех хотел поднять,
чтоб бились неустанно
за волю и покой.

Теперь не мне считать,
какие вняли страны -
но я живу в такой.

Мне слава не нужна.
Без устали, в азарте
я к правде призывал.

Где царствует она,
не сказано на карте,
но я её сыскал.

Следующий вариант, написанный с учётом дополнительных разъяснений автора.

Место обитания.

Я б не хотел прочесть:
"Он всех нас превзошёл !"
Порой пустая лесть
вреднее многих зол.

Но я бы счёл за честь,
чтоб каждый мой глагол
звучал в ушах как весть
и прочь от прозы вёл -

уже при первом старте -
туда, где правит дух,
в край, скрытый наяву.

Он не означен в карте,
но сыщет кто не глух.
Я в том краю живу.
Земльа боравка
Не пишем да ми кажу
"он је био највеhи".
Шта год да кажу - лажу,
и болье ме пореhи.
Веh да мисли укажу
пут оном што hе преhи,
(док му кривицу важу),
свет недохватан стеhи.
Био сам зван да памтим
где дух је льудски допро,
не признајуhи замор.
На земльописној карти
не постоји то копно
а још увек сам тамо.

Владимир Ягличич  Пора
(С сербского).

Рысью мчалась по просторам
Александрова фаланга.
Я был должен маршем скорым
прискакать на берег Ганга.

Ты певала всех прелестней.
Я слагал тебе сонеты.
Ободрённый нашей песней
борзый конь летел по свету.

Выпив зелья из Грааля,
гимны пела Геновева.
Журавли нам вслед кричали
под священные напевы.

Без добычи, без заслуги,
мы всё мчались, тратя силы.
Все несчастья и недуги
довели нас до могилы.

Там, где сплю я, плещет пена.
Где легла ты - не дознаться.
И пора мне - непременно -
поскорее вновь подняться !
Време је
Језди, касом, кроз Коран
Александрова фаланга,
и време ми је, морам,
до на обале Ганга.
Ти си млада, прелепа,
пријају ти сонети,
а вранац мој из джелепа
достојан да полети.
Кроз сутон госпа пева,
над главом кликhе ждрал,
без сумнье Света Геновева,
која тек испи Грал.
И јахали смо предуго,
оставши празних шака,
стигли за својим недугом
тек до сопствених рака.
У гробу сним крај мора,
и ти си не знам где.
И време ми је, морам,
да устанем, чим пре.

Владимир Ягличич    Лепестки
(С сербского).

Пять пальцев. В них перо. Ищу ориентир.
Хочу обмозговать пригрезившийся мир.
В нём всем костям пришлось в единый остов слиться.
Смерть больше не властна: тоскует, как вдовица.
Лишь травы и цветы в той сказочной стране,
и я люблю всех тех, кто ни придёт ко мне, -
то тени земляков - людей, знакомых с детства,
как сладкий вкус гроздей, что спели по соседству.
Но не было речей. Любой из ртов молчал.
Везувий отгремел и вновь копил накал...
То был зелёный мир утраченных иллюзий:
без выборов, без войн, без Украин, без Грузий,
(? - без жаб и без гамбузий - ?)
безлюдный мир цветов, без страсти, без тоски...
И с неба хлынул дождь - раскрылись лепестки.
Са ових пет прстију, кажем, са ових прстију пет,
ја сам, пером и умом, смишльао један свет,
свет у којем су кости ко спојени судови,
где смрт не влада више, налик смркнутој удови.
Расле су неке траве, цветови невиджени,
и волео сам сваког ко смеде да придже ми.
И прилажаху мени, и кланьаху се сенке
знане ми из детиньства, ко пламен грозд племенке,
нико не рече ништа, само су, ко из Везува
сукльала димом уста (над морем стена безуба),
и схватих да зелене постасмо, зелене бильке,
и скупльали смо пропале илузије ко пильке,
али то беху навике, небитне, меропашке,
јер је важније било пружати киши чашке.

Владимир Ягличич  Огонь и лёд
(С сербского).

Почти как белка, вскачь по веткам,
над бездной мчусь в лихой манере
и не ушёл покуда к предкам,
поскольку в лучший мир не верю.
Без лета, без тепла скучаю.
Взглянул в окошко - всё уныло.
Напившись кофе или чаю,
иду на службу через силу.
Я вижу: тяга к зимней спячке
не миновала нашу расу.
Но вот решать свои задачки
с зарёю вышел на террасу.
Морозно всё же - минус двадцать.
Скорей назад хочу податься.
Нет ! Вышли и другие люди.
Все ёжатся: лёд, снег, всё голо.
Замёрзли - мой картофель в груде,
лук, яблоки и кока-кола...
А вьётся ль дым, а есть ли газ ?
Неужто весь огонь погас ?
Нет ! Пламя - в нас !
Ватра и лед
Поново над свој понор наднет,
као над крошньу веверица,
и од близине смрти, сад веh,
брани једино неверица.
Недостајуhа светлост јуна.
У соби, свете нетопао,
топли напици не дају нам
зими отиhи на посао.
Хибернација непокрета.
Дубоки сан за льудску расу.
Као последньи човек света
излазим јутрос на терасу.
Минус двадесет. Свет се буди.
На улици су, ипак, льуди.
Јежим се, ипак. Натраг. Кромпир
измрзао је на тераси.
И јабуке. И лук у корпи.
И кока-кола. Само даси
у льуди траже облик дима -
сукну као да ватре има,
негде, у ньима.
24. 01. 2006

Владимир Ягличич  Прелюдия
(С сербского).

Я был несправедливо изгнан.
Неважно под каким предлогом.
Меня сопровождали визгом,
где б ни бродил я по дорогам.

Я к людям шёл с мечтой о мире.
Нёс правду верного ученья.
Зверьё, раззявив пасти шире,
могло б сожрать меня в мгновенье.

Я - не Кальвин, не Гус, не Лютер,
но не пляшу под чью-то дудку.
Устав, включаю свой компьютер
и ставлю фильмы на прокрутку.

Испражньен, чудно. Као да се
неправда у ме салила.
Бесмислен путник, находах се
странпутицама стравила.
По једна звер на моје ноге
режи из свога заклона.
Остадох жельан мира, слоге,
и унутрашньег закона.
Уморан кад ме свет притера
на плес уз тудже ритмове
не мрзим, тек, из компјутера,
да пуштам старе филмове.
Владимир Ягличич    Памятный камень
(С сербского).

Тот камень - за долиной, за горами.
Вокруг трава, вблизи родник и скалы.
От надписи - лишь пара строк штрихами.
Едва набили - осыпаться стала.
Здесь голос смерти слышен в птичьем гаме.
Здесь ласточка укрытие сыскала.
Простор крещён ветрами и дождями.
Им, отродясь, здесь тесно не бывало.

Здесь в пустоши без края и заплота -
лишь шелест крон, спокойствие лесное,
сиянье солнца и ночная тайность.
Ведь смерть - распахнутые в даль ворота,
за ними путь из холода и зноя
туда, где обретаем мы бескрайность.
Тај натпис, сада ишчезао скоро
клесан је још у мајчиној утроби.
Израста камен с бильем, над извором -
вест с дна векова што се, једва, проби.
До ньега мораш и долом и гором.
Милошhу смрти простор који доби
крштен је ластом, кишом, развигором -
необухватним нечим, у тескоби.
Можда самује овде, недохватан,
осим за крошньин струј, за мир ливада,
за сутон ноhни, и за сунца сјајност,
јер гроб су била непозната врата.

Живот, он више ньему не припада,
ал ньегова је постала бескрајност.
1980 (2016)

*Краjпуташ - это древний надгробный камень. Они находятся обычно в дальних
уединённых местах. Надписи на них чаше всего исчезли, либо читаются с трудом.
Название "краjпуташ" дал таким камням видный сербский поэт Бранко В.Радичевич,
и теперь это слово вошло в научный обиход и в народную речь.

Владимир Ягличич  Настоятель
(С сербского).

Все церкви - острова, места спасенья.
Седой священник встретил у порога
толпу просящих, выживших в крушенье.
Они устали, выглядят убого;

снуют, как муравьи, в своём смятенье;
не могут выбрать верную дорогу.
Они с надеждой ищут утешенья.
Грешны, но просят милости у Бога

и в каждом храме ждут духовной пищи,
но в книгах у попа кругом улики,
что только лгут всем слабым и несчастным -

Спаситель с рыбаками были нищи,
а нынче все церковные владыки -
в роскошестве и потакают властным.
Свака је црква острво. На ньему
белобрад старац, са осмехом благим.
Бродоломнике окупльа, у трему.
Види им душе. Дивльим. Целим. Нагим.
Јадни су льуди - мрве. На мушему
падну да им се најзад затре траг, и
кроз смрт да траже пут - да, устук свему,
и грешни Богу свом остану драги.
Утешну реч би реко, ал га тишти
ко зло пророштво у кньигама старим
сушта самота безнадне страдије.
Јер Христос је медж рибарима нишчим
ходао, а сад црквени главари
меджу силнике залазе радије.
1983 (2016)

Джейн Хиршфилд "Пришелица" и другое. Цикл

Джейн Хиршфилд Пришелица
(С английского)

Однажды в дом залезла крыска,
прошло два дня - змея.

Увидевши меня,
метнулась длинной лентой,
чтоб скрыться, под кровать
и там свернулась, как ручной зверёк.

Не знаю, как вошла и как исчезла,
но с фонарём её не отыскала.

Я чувствовала целый год,
как что-то - Несчастье ? Радость ? Или Ужас ? -
вошло в меня и угнездилось.

Не знаю, как вселилось.
Не знаю, как умчлось прочь.

Туда, где пряталось, слова не долетали.
И свет туда не проникал и не будил.
Оно не пахло ни змеёй, ни крысой,
ни жизнелюбием, ни аскетизмом.

Такие есть лазейки в нас,
которых мы совсем не изучили.

Сквозь них
в нас проникают и бродят как хотят,
стада желающих напиться тварей,
при бубенцах и длинноногих, покрытых иноземной пылью.

Jane Hirshfield The Envoy

One day in that room, a small rat.
Two days later, a snake.

Who, seeing me enter,
whipped the long stripe of his
body under the bed,
then curled like a docile house-pet.

I don't know how either came or left.
Later, the flashlight found nothing.

For a year I watched
as something - terror? happiness? grief? -
entered and then left my body.

No knowing how it came in.
Not knowing how it went out.

It hung where words could not reach it.
It slept where light could not go.
Its scent was neither snake nor rat,
neither sensualist nor ascetic.

There are openings in our lives
of which we know nothing.

Through them
the belled herds travel at will,
long-legged and thirsty, covered with foreign dust.

Джейн Хиршфилд Задача
(С английского)

Обычная одежда, носимая всем миром.
Мы в ней проснёмся, глаза откроем, косы заплетём,
раскроем свой халат -
и расцветаем в розовом шелку, а после нагишом.

Мы взяли на себя
совсем не сложную задачу,
хоть и большую, -
от сумерек и до рассвета,

потом с рассвета до заката нас восхваляют,
и лишь бы не ослепнуть от похвал.
Затем прилечь, как кошка на горячем
припёке солнца, вся пылающая мехом,

в мечтах о мышке.
И после бодрствовать - пусть мышка подождёт -
в закрытой комнате, куда сквозь пышность кроны
свет солнца не проникнет. А вся земля ещё цветёт.

Jane Hirshfield The Task

It is a simple garment, this slipped-on world.
We wake into it daily - open eyes, braid hair -
a robe unfurled
in rose-silk flowering, then laid bare.

And yes, it is a simple enough task
we've taken on,
though also vast:
from dusk to dawn,

from dawn to dusk, to praise, and not
be blinded by the praising.
To lie like a cat in hot
sun, fur fully blazing,

and dream the mouse;
and to keep too the mouse's patient, waking watch
within the deep rooms of the house,
where the leaf-flocked

sunlight never reaches, but the earth still blooms.

Джейн Хиршфилд Здание с многими крышами под лунным светом
(С английского)

Мне показалось,
будто я большое
объёмное строение
со сложной крышей - под лунным светом.

Такая мысль меня проела
так просто, как могла бы моль.
Таким вот чувством нафаршована была я, будто рыба.

Во мне звучали собственные мысли,
но не в ушах, и это было не фортепиано.

А вскоре заурчала печь,
и надо мной затопали шаги.

Тут я опять лицо своё умыла горячею водой,
как делала, когда была ребёнком.

Jane Hirshfield Many-Roofed Building in Moonlight
I found myself
suddenly voluminous,
a many-roofed building in moonlight.

Thought traversed
me as simply as moths might.
Feelings traversed me as fish.

I heard myself thinking,
It isn't the piano, it isn't the ears.

Then heard, too soon, the ordinary furnace,
the usual footsteps above me.

Washed my face again with hot water,
as I did when I was a child.

Джейн Хиршфилд Первые лёгкие завитки в перистых облаках
(С английского)

Десятки в двадцать пятой степени молекул
чтоб яблоком назвать что выйдет, не то лесным дроздом.
В колибри тех молекул меньше,
в наручных часиках их меньше в десять раз.

Всех азбучных молекул
со вкусом мёда, соли и железа -
не сосчитать,

как нам не счесть числа тех струн,
которые звучат в ответ на наши голоса,
хоть к струнам мы не прикасались.

Так было с нами, когда в сердцах жила любовь.
Она смотрелась из лица в лицо и отовсюду.

Она была в деревьях, в скалах, в облаках.

First Light Edging Cirrus  
by Jane Hirshfield

10- 25 molecules
are enough
to call woodthrush or apple.

A hummingbird, fewer.
A wristwatch: 10- 24.

An alphabet's molecules,
tasting of honey, iron, and salt,
cannot be counted—

as some strings, untouched,
sound when a near one is speaking.

As it was when love slipped inside us.
It looked out face to face in every direction.

Then it was inside the tree, the rock, the cloud.

Джейн Хиршфилд Дерево
(С английского).

позволить тису
расти у дома.

Ведь это
на долгий срок.

Спокойный быт
с хламьём кастрюль и книг.

И первые уж ветви скребнут в окно.
Весь космос будет вечно рваться в вашу жизнь.

Jane Hirshfield Tree

It is foolish
to let a young redwood
grow next to a house.

Even in this
one lifetime,
you will have to choose.

That great calm being,
this clutter of soup pots and books—

Already the first branch-tips brush at the window.
Softly, calmly, immensity taps at your life.

Джейн Хиршфилд  О том, что нас скрепляет
(С английского)

Есть то, что нас скрепляет
и сильною и слабой связью.
Взгляни вокруг, и ты увидишь:
вот кожа в медицинской чашке;
вот скрепы, заржавевшие во швах;
и подходящие размерами суставы -
детали, прилегающие плотно
в узлах, куда их поместили,
где мало - скажет врач - лишь силы веса.

Взгляни, как снова отрастает плоть
на месте раны - яростно и страстно -
гораздо крепче,
чем неиспытанная прежняя поверхность.
У конников окрепшие в заездах
тела коней. - Их называют гордой плотью.

Любая плоть
гордится ранами, что вынесла она,
как честью, что воздали после битвы,
и как наградою, приколотой на грудь.

А если двое влюблены друг в дружку,
то, сам взгляни, как то похоже
на шрамы между их двумя телами,
такими, чем положено гордиться.
Их связь их делает единой тканью,
которую никто не разорвёт и не изменит.

Jane Hirshfield For What Binds Us

There are names for what binds us:
strong forces, weak forces.
Look around, you can see them:
the skin that forms in a half-empty cup,
nails rusting into the places they join,
joints dovetailed on their own weight.
The way things stay so solidly
wherever they've been set down—
and gravity, scientists say, is weak.

And see how the flesh grows back
across a wound, with a great vehemence,
more strong
than the simple, untested surface before.
There's a name for it on horses,
when it comes back darker and raised: proud flesh,

as all flesh,
is proud of its wounds, wears them
as honors given out after battle,
small triumphs pinned to the chest—

And when two people have loved each other
see how it is like a
scar between their bodies,
stronger, darker, and proud;
how the black cord makes of them a single fabric
that nothing can tear or mend.

Джейн Хиршфилд Тяжёлые минуты и часы.
(С английского)

Тяжёлые минуты и часы
сходны со сливами в рассоле.
Все сморщены, бормочут дружка с дружкой.
По цвету - как акульи плавники.
Но после бедствия - успокоенье.
Сперва томятся в банке умебоши*,
а после ими сдабривают рис.

Jane Hirshfield All the Difficult Hours and Minutes

All the difficult hours and minutes
are like salted plums in a jar.
Wrinkled, turn steeply into themselves,
they mutter something the color of; sharkfins to the glass.
Just so, calamity turns toward calmness.
First the jar holds the umeboshi*, then the rice does.
Май 2008.

*Умебоши - популярная в Японии кухонная приправа из слив.

Джейн Хиршфилд  Зелёные полосатые дыни.
(С английского).

Они лежат
под звёздами на поле.
Они лежат на поле под дождём,
под солнцем.

Иные люди -
вроде этих дынь.
Они - как живопись,
что замалёвана другой картиной.

Нежданная увесистость тех дынь
кричит о спелости.

Jane Hirshfield Green-Striped Melons

They lie
under stars in a field.
They lie under rain in a field.
Under sun.

Some people
are like this as well—
like a painting
hidden beneath another painting.

An unexpected weight
the sign of their ripeness.

Джейн Хиршфилд Обещание
(С английского)

"Не увядайте !" - я сказала
цветам букета.
Они лишь наклонили
свои головки.

"Не убегай !" - сказала пауку.
Он скрылся.

"Не улетай, листок !"
Он покраснел
в своём смущении передо мной.

"Не старься !" - говорю я телу.
Оно присело по-собачьи,
послушное мне на мгновенье,
и вскоре снова затряслось.

"Не изменяйтесь !" - говорю земле
приречной луговой долины,
окаменевшему откосу,
песчаникам с известняком.
Они лишь молча оглянулить,
всё время обновляя облик.

"Останьтесь !" - говорила
всем любимым.
И каждый отвечал мне:
"Навсегда !"

Jane Hirshfield Promise

Stay, I said
to the cut flowers.
They bowed
their heads lower.

Stay, I said to the spider,
who fled.

Stay, leaf.
It reddened,
embarrassed for me and itself.

Stay, I said to my body.
It sat as a dog does,
obedient for a moment,
soon starting to tremble.

Stay, to the earth
of riverine valley meadows,
of fossiled escarpments,
of limestone and sandstone.
It looked back
with a changing expression, in silence.

Stay, I said to my loves.
Each answered,

Джейн Хиршфилд Сентенции
(С английского)

Вот очень дивный факт, чтобы запомнить:
каменья кажутся прекрасней, когда влажны.
*  *  *
Восторг от светлых и от чёрных тканей !
Как много способов
не замечать чужой беды.
*  *  *
Излишняя тоска
отталкивает нас
как кислый хлебный дух,
как ржавчина на стали.
*  *  *
Издалека и непосредственно вблизи
нам кажутся пологими крутые склоны.
*  *  *
Засунув руки в шерстяные рукава,
мы будто слышим замершее блеянье овец.
*  *  *
Любая точка на окружности - её начало.
Начав желанное, не завершайте - затем, чтоб продолжать мечтать.
*  *  *
В той комнате, где пустота,
был всё же сладкий запах табака.
*  *  *
Кто очень стар, пусть вспомнит предков,
обняв себя руками.
*  *  *
Не избегай опасных уязвимых мыслей -
иначе будешь одинок.

Jane Hirshfield Sentencings

A thing too perfect to be remembered:
stone beautiful only when wet.
*   *   *
Blinded by light or black cloth—
so many ways
not to see others suffer.
*   *   *
Too much longing:
it separates us
like scent from bread,
rust from iron.
*   *   *
From very far or very close—
the most resolute folds of the mountain are gentle.
*   *   *
As if putting arms into woolen coat sleeves,
we listen to the murmuring dead.
*   *   *
Any point of a circle is its start:
desire forgoing fulfillment to go on desiring.
*   *   *
In a room in which nothing
has happened,
sweet-scented tobacco.
*   *   *
The very old, hands curling into themselves, remember their parents.
*   *   *
Think assailable thoughts, or be lonely.
Декабрь 2010.

Джейн Хиршфилд "Ко мне повадился дятел" и другое. Цикл

Джейн Хиршфилд   " Ко мне повадился дятел"
(С английского).

Ко мне повадился дятел,
долбящий стену дома.
Кладу ему пирог на блюде -
сменяет стенку.

Тут нечем поживиться, чтобы съесть,
но дом наш для него -
как гулкий щит
для изъявленья личных планов.

Он многословен, как торгаш.

Не барабанит ли он самке ? Но какой ?

Спросила, но сама в расстройстве и в разоре, -
пригожая красноголовая пичуга
без ухажёра.

Jane Hirshfield The Woodpecker Keeps Returning

The woodpecker keeps returning
to drill the house wall.
Put a pie plate over one place, he chooses another.

There is nothing good to eat there:
he has found in the house
a resonant billboard to post his intentions,
his voluble strength as provider.

But where is the female he drums for? Where?

I ask this, who am myself the ruined siding,
the handsome red-capped bird, the missing mate.

Джейн Хиршфилд Всё так и было: ты была счастливой.
(С английского).

Всё так и было:
ты была счастливой, потом грустила,
то вновь была счастливой, то в тоске.

Вот так всё шло.
Была ль безгрешной или виноватой ?
Наказана ль была ты или нет ?

В иные времена ты говорила, но не всегда.
А в основном молчала. Что ты могла сказать ?

Теперь всё это позади.

Житьё-бытьё тебя расцеловало, как твой любовник.

И дело не в прощенье.
Вам с жизнью нечего прощать друг дружке.
Она, как пекарь, наклонясь теперь над печью,
увидела, что хлеб уже спечён.

Однако пища эта - отныне для других.

Теперь не важно, что сделают они с тобой,
с твоими днями. Они поступят зло,
потом начнут скучать по женщине неправой,
по виноватому, быть может, человеку.
И все истории, которые расскажут,
предстанут только выдумкою лживой.

Твоя история на деле только в том,
что ты была счастливой, потом грустила.
Сперва спала, а после пробуждалась.
Порою жарила себе каштаны, порою у тебя была хурма.

Jane Hirshfield It Was Like This: You Were Happy

It was like this:
you were happy, then you were sad,
then happy again, then not.

It went on.
You were innocent or you were guilty.
Actions were taken, or not.

At times you spoke, at other times you were silent.
Mostly, it seems you were silent—what could you say?

Now it is almost over.

Like a lover, your life bends down and kisses your life.

It does this not in forgiveness—
between you, there is nothing to forgive—
but with the simple nod of a baker at the moment
he sees the bread is finished with transformation.

Eating, too, is a thing now only for others.

It doesn't matter what they will make of you
or your days: they will be wrong,
they will miss the wrong woman, miss the wrong man,
all the stories they tell will be tales of their own invention.

Your story was this: you were happy, then you were sad,
you slept, you awakened.
Sometimes you ate roasted chestnuts, sometimes persimmons.

Джейн Хиршфилд Час - не дом.
(С английского).

Час - не жильё, не дом.
И жизнь - совсем не дом.
Ты не пройдёшь сквозь них,
как будто там есть дверь в соседний.

Но час, как дом, имеет свой дизайн:
четыре стенки, потолок.
Он хрупок, как стекло. Его легко разбить.

Кому-то надобен покой, кому-то - хлеб,
кому-то - сон.

Мой взор прилип к окну,
как кошечий и как собачий, когда они без никого.

Jane Hirshfield An hour is not a house

An hour is not a house,
a life is not a house,
you do not go through them as if
they were doors to another.

Yet an hour can have shape and proportion,
four walls, a ceiling.
An hour can be dropped like a glass.

Some want quiet as others want bread.
Some want sleep.

My eyes went
to the window, as a cat or dog left alone does.
Апрель 2013

Джейн Хиршфилд Стул под снегом
(С английского).

Стул под снегом
станет похож
на любой побелевший
округлый предмет.

И всё же под снегом стул выглядит грустно -

печальней кровати,
печальнее шляпы и дома.
Стул сколочен для единственной цели -

всегда и стойко,
почти не прогибаясь.

Король, наверняка,

не должен быть под снегом,
не должен - под цветами.

Jane Hirshfield A Chair in Snow

A chair in snow
should be
like any other object whited
& rounded

and yet a chair in snow is always sad

more than a bed
more than a hat or house
a chair is shaped for just one thing

to hold
a soul its quick and few bendable

perhaps a king

not to hold snow
not to hold flowers
Апрель 2013

Джейн Хиршфилд Свадебное благословение
(С английского).

Сегодня, когда созревает хурма;
сегодня, когда из норок на свет выходят выводки лис;
сегодня, когда запоёт над крапчатой кладкой крапивник;
сегодня, когда покрасневшие листья роняет на землю клён;
сегодня, когда открываются окна, как они обещались;
сегодня, когда согревает огонь, как и клялся;
сегодня, когда кто-то умер из самых любимых
  и кто-то невстреченный умер;
сегодня, когда родился кто-то из самых любимых
  и кто-то совсем неизвестный родился;
сегодня, когда проливается дождь, добираясь
  к ждущим иссохшим корням;
сегодня, когда над кровом страдальца
  заискрился звёздный свет;
сегодня, когда кому-то не выйти из рук несчастья;
сегодня, когда попадает кто-то в жар первых своих объятий;
сегодня да будет вам свет, несущий благословенье
  с живительным благоуханьем лаванды и снега;
пусть клятвы этого дня исполнятся верно и в полной мере.
Пусть громко и тихо звучат они в ваших ушах, удивляя ваш слух.
Пусть наяву и во сне развернутся, заполнив вам зренье.
Пусть их строгость и нежность вас надёжно поддержит.
Пусть их необъятность явною будет во все ваши дни !

Jane Hirshfield A Blessing for Wedding

Today when persimmons ripen
Today when fox-kits come out of their den into snow
Today when the spotted egg releases its wren song
Today when the maple sets down its red leaves
Today when windows keep their promise to open
Today when fire keeps its promise to warm
Today when someone you love has died
    or someone you never met has died
Today when someone you love has been born
    or someone you will not meet has been born
Today when rain leaps to the waiting of roots in their dryness
Today when starlight bends to the roofs of the hungry and tired
Today when someone sits long inside his last sorrow
Today when someone steps into the heat of her first embrace
Today, let this light bless you
With these friends let it bless you
With snow-scent and lavender bless you
Let the vow of this day keep itself wildly and wholly
Spoken and silent, surprise you inside your ears
Sleeping and waking, unfold itself inside your eyes
Let its fierceness and tenderness hold you
Let its vastness be undisguised in all your days

Джейн Хиршфилд  Решение
(С английского)

Есть миг перед тем
как проявятся форма и цвет -
до закрепления или закалки в печи.
Покамест ещё не поздно
забрать обратно из почты письмо.
Рука ещё согнута в локте.
Слово застряло между гортанью
и громким эхом от стен.
Выдох ещё муравьиного слабже.
Ярь на старой зелёной меди куда тяжелей...
Всё же что-то зовёт решиться -
и я озираюсь.
Манят новые румбы, другие страны -
но не в изгнение, не в надежду - просто к иному.
Пусть это будет Великий - хоть по названию - Шёлковый Путь !
Лишь бы не было впредь поворота назад.

Jane Hirshfield The Decision
There is a moment before a shape
hardens, a color sets.
Before the fixative or heat of kiln.
The letter might still be taken
from the mailbox.
The hand held back by the elbow,
the word kept between the larynx pulse  
and the amplifying drum-skin of the room’s air.
The thorax of an ant is not as narrow.
The green coat on old copper weighs more.  
Yet something slips through it —
looks around,
sets out in the new direction, for other lands.
Not into exile, not into hope. Simply changed.
As a sandy track-rut changes when called a Silk Road:
it cannot be after turned back from.

Джейн Хиршфилд Побыв в морской воде, ткань станет жёстче.
(С английского).

Побыв в морской воде, ткань станет жёстче.
Деревенеет так, что тело заболит.
И внучка еле шевелит руками,
а дед, гуляя с ней на берегу,
причины толком не открыл, лишь, как шутили встарь,
пытался объяснить на пальцах:
"Попробуй что-то называть иначе.
Зови боль деревом, зови морской водой -
и весь ответ. А деревом назвав,
представь себе его сучки.
Потом оно пусть станет человеком,
что занят ломкой пальцев - хотя бы и своих.
Зови сучками пальцы - те, что режут
девчонке яблоки. Пусть, молча ест и смотрит.
Хоть деревом зови беду, хоть тихою коварною водой".

Jane Hirshfield Seawater steffens cloth

Seawater stiffens cloth long after it’s dried.
As pain after it’s ended stays in the body:
A woman moves her hands oddly
because her grandfather passed through
a place he never spoke of. Making
instead the old jokes with angled fingers.
Call one thing another’s name long enough,
it will answer. Call pain seawater, tree, it will answer.
Call it a tree whose shape of; ;branches happened.
Call what branching happened a man
whose job it was to break fingers or lose his own.
Call fingers angled like branches what peel and cut apples,
to give to a girl who eats them in silence, looking.
Call her afterward tree, call her seawater angled by silence.
Май 2008

Джейн Хиршфилд Осенняя жара
(С английского)

Осенняя жара не повторяет летней.
Одна даст яблокам дозреть, другая хочет сидра.
Одна - как порт, откуда ты плывёшь,
другая - как хребет плывущего коняги,
и с каждым днём река всё холодней.
Муж, раковый больной, собрался помирать.
Ему на смену у супруги есть любовник.
Она из гардероба мужа достала все ремни.
Разобрала его носки и свитера в комоде
по их цветам... Осенняя жара !
Развесила все пряжки на крючки,
раздельно золото и серебро.
Готова полностью опустошить весь гардероб.
Работа эта, - говорит, - ей в радость.

Jane Hirshfield The Heat of Autumn

The heat of autumn
is different from the heat of summer.
One ripens apples, the other turns them to cider.
One is a dock you walk out on,
the other the spine of a thin swimming horse
and the river each day a full measure colder.
A man with cancer leaves his wife for his lover.
Before he goes she straightens his belts in the closet,
rearranges the socks and sweaters inside the dresser
by color. That’s autumn heat:
her hand placing silver buckles with silver,
gold buckles with gold, setting each
on the hook it belongs on in a closet soon to be empty,
and calling it pleasure.

Джейн Хиршфилд Фадо
(С английского).

Мужчина подошёл поближе
и вынул четвертак
из девичьего ушка,
а после голубя из рук,
к её же изумленью.
Спроси, что больше удивляло слух:
как чиркнула рифлёная монета
по пальцу,
не то молчание возникшей птицы ?
Сидел ли голубь в девичьих руках,
или она тут вовсе ни при чём ?
Я в Португалии пережила
такой же полуобморочный миг.
Тогда уже почти светало.
И дама в инвалидном кресле
протяжно спела песню фадо,
так все в той комнатушке
размером чуть ли не в кастрюлю
глаза уставили друг в друга
и сотрясалась медная посуда.

Jane Hirshfield Fado
A man reaches close
and lifts a quarter
from inside a girl’s ear,
from her hands takes a dove
she didn’t know was there.
Which amazes more,
you may wonder:
the quarter’s serrated murmur
against the thumb
or the dove’s knuckled silence?
That he found them,
or that she never had,
or that in Portugal,
this same half-stopped moment,
it’s almost dawn,
and a woman in a wheelchair
is singing a fado
that puts every life in the room
on one pan of a scale,
itself on the other,
and the copper bowls balance.
Сентябрь 2012.

Джейн Хиршфилд Груша
(С английского).

Ноябрь, и грушевое дерево качает
последнюю листву и свой последний разум.
Мой друг переместился в санаторий.
Как он сказал, был изгнан из веснушчатых лесов
разгневанными Торо, Кольриджем и Бомарше.
Диагноз - мания, должно быть, что бесспорен.
Но и больной, он вежлив и красноречив.
В нём держится, покамест удаётся,
врождённая изящность. Он обращается к рассудку:
"Лодчонка, ты плывёшь за кораблём !
Тебя силком сюда загнали,будто в угол.
Всего четыре или пять ступенек,
и ты погибла". Пока ещё он дорожит своею жизнью,
хоть понял, что страдает по собственной вине.
Лишь в нём самом причина, что нынче против
него стоят все старые друзья.
Так гонит прочь увечную ворону воронья стая.
И нет ни жалости, ни доброты.
"Смиряйся, гибни" -
будто въявь настойчивый совет идёт от груши.
Она вещает, а ему не убежать.
Заря сменяется зарёй.
Смотрю, он всё стоит под этой грушей.

Jane Hirshfield The Pear

November. One pear  
sways on the tree past leaves, past reason.
In the nursing home, my friend has fallen.  
Chased, he said, from the freckled woods
by angry Thoreau, Coleridge, and Beaumarchais.
Delusion too, it seems, can be well read.
He is courteous, well-spoken even in dread.
The old fineness in him hangs on  
for dear life. “My mind now?
A small ship under the wake of a large.
They force you to walk on your heels here,
the angles matter. Four or five degrees,
and you’re lost.” Life is dear to him yet,  
though he believes it his own fault he grieves,
his own fault his old friends have turned against him
like crows against an injured of their kind.
There is no kindness here, no flint of mercy.
Descend, descend,
some voice must urge, inside the pear stem.
The argument goes on, he cannot outrun it.
Dawnlight to dawnlight, I look: it is still there.
Май 2008.

Стефан Малларме "Лазурь" и другое. Цикл.

Стефан Малларме Лазурь
(С французского).

Насмешливый покой незыблемой лазури,
давящий взгляд с небес, бесстрастный, как цветы, -
добавочный упрёк в моей душевной буре,
что гибнет гений мой в бесплодности мечты.

Бегу, закрыв глаза. А совесть непослушна.
Надеюсь обрести хоть ночью забытьё.
Куда бежать ? Лазурь преследует бездушно.
Каким тряпьём заткнуть презрение её ?

Туманы ! Я вас жду ! Вы, будто пепел, серы.
Заройте всё вокруг в лохмотья облаков.
В болотные цвета окрасьте все пленеры,
устройте над землёй сплошной беззвучный кров.

С озёр летейских в мир явись, глухая Скука;
сбери камыш и мхи, сотри румянец с лиц
и, не жалея сил, сшивай меж туч сторуко
все дыры, что творят в полётах стаи птиц.

К тому же пусть дымят тоскливые камины,
из сажи сотворят бродячую тюрьму.
Пусть реют над землёй ужасные картины.
Пусть тонут горизонт и свет небес в дыму.

Погибли небеса. Вернусь в земное лоно.
Презревши Идеал и Грех, ведущий в Ад,
как Мученик приду, не встретивши препоны
в благой приют людских довольных жизнью стад.

Мой бренный котелок*, без дела холодея,
походит на пустой флакон из-под румян.
Пытался восхвалять плачевные идеи
и просто попадал в погибельный капкан.

Всё попусту. Лазурь вещает о победе.
На башнях в честь неё раскачивают груз.
Мне страшен звонкий шум во всю гудящей меди.
Живой металл поёт в Лазури Анжелюс**.

Он слышен сквозь туман, и дрожь родится в грунте.
Глазурь и сталь блестят сквозь порванную хмурь.
Куда бежать теперь, упрямясь в жалком бунте ?
То гонится за мной Лазурь ! Лазурь ! Лазурь !

Stephane Mallarme "L'Azur"

De l'eternel azur la sereine ironie
Accable, belle indolemment comme les fleurs
Le poete impuissant qui maudit son genie
A travers un desert sterile de Douleurs.

Fuyant, les yeux fermes, je le sens qui regarde
Avec l'intensite d'un remords atterrant,
Mon ame vide, Ou fuir?
Et quelle nuit hagarde
Jeter, lambeaux, jeter sur ce mepris navrant?

Brouillards, montez! versez vos cendres monotones
Avec de longs haillons de brume dans les cieux
Que noiera le marais livide des automnes
Et batissez un grand plafond silencieux!

Et toi, sors des etangs letheens et ramasse
En t'en venant la vase et les pales roseaux
Cher Ennui, pour boucher d'une main jamais lasse
Les grands trous bleus que font mechamment les oiseaux.

Encor! que sans repit les tristes cheminees
Fument, et que de suie une errante prison
Eteigne dans l'horreur de ses noires trainees
 Le soleil se mourant jaunatre a l'horizon!

- Le Ciel est mort. - Vers toi, j'accours! donne, o matiere
L'oubli de l'Ideal cruel et du Peche
A ce martyr qui vient partager la litiere
Ou le betail heureux des hommes est couche.

Car j'y veux, puisque enfin ma cervelle videe
Comme le pot de fard gisant au pied d'un mur
N'a plus l'art d'attifer la sanglotante idee
Lugubrement bailler vers un trepas obscur...

En vain! L'Azur triomphe, et je l'entends qui chante
Dans les cloches. Mon ame, il se fait voix pour plus
Nous faire peur avec sa victoire mechante,
Et du metal vivant sort en bleus angelus!

Il roule par la brume, ancien et traverse
Ta native agonie ainsi qu'un glaive sur
Ou fuir dans la revolte inutile et perverse?
Je suis hante. L'Azur! L'Azur! L'Azur! I'Azur!
Стихотворение "Лазурь" известно в русских переводах А.Ревича, Романа Дубровкина, Вадима Алексеева и других.
*Котелок - чтобы не было сомнений, имеется в виду голова звонаря.
**Анжелюс - имеется в виду церковный благовест.

Стефан Малларме  Звонарь
(С французского).

Над долинами звон колокольный струится.
Изобилье цветов, в чистом воздухе - мёд.
Там лаванда, тимьян, ребятня веселится.
Добрый благовест вширь что ни вечер плывёт.

А звонарь, как толкнёт налетевшая птица,
по латыни её от досады ругнёт.
Сам всё тянет канат, напрягается, тщится;
камнем прочным, как медь, в гулкий колокол бьёт.

Это я - тот звонарь. Даже жаждущей ночью
понапрасну стучу, расточая свой раж,
чтоб с царящих грехов снять обманный плюмаж -

вместо звона летят только всхлипы и клочья.
Я устал, Сатана. Бьюсь зазря, но упрям.
Снявши камень, вцеплюсь: билом стану я сам.

понапрасну стучу как хранитель и страж...
ради вечных идей я вхожу в эпатаж...
защищая добро, я вхожу в эпатаж...
ради целей святых я вхожу в эпатаж...
Stephane Mallarme Le sonneur

Cependant que la cloche eveille sa voix claire
A l'air pur et limpide et profond du matin
Et passe sur l'enfant qui jette pour lui plaire
Un angelus parmi la lavande et le thym,

Le sonneur effleure par l'oiseau qu'il eclaire,
Chevauchant tristement en geignant du latin
Sur la pierre qui tend la corde seculaire,
N'entend descendre ; lui qu'un tintement lointain.

Je suis cet homme. Helas ! de la nuit desireuse,
J'ai beau tirer le cable a sonner l'Ideal,
De froids peches s'ebat un plumage feal,

Et la voix ne me vient que par bribes et creuse !
Mais, un jour, fatigue d'avoir enfin tire,
O Satan, j'oterai la pierre et me pendrai.

Стихотворение "Звонарь" переведено на русский язык Романом Дубровкиным, Александром Ребриковым, Вадимом Алексеевым, Марком Таловым, З.Берёзкиной, Юрия Михайловича Ключникова.

Стефан Малларме  Весеннее обновление
(С французского).

Недужная весна пришла и прогнала
дни творческих трудов, сверкающую зиму.
Зеваю, ослабел, как будто принял схиму.
Задав мне мрачный тон, кровь тише потекла.

Рассудок мой - во мгле. Мой череп, как в оковах.
Они ржавее скреп на дедовском гробу.
Я, словно в полусне, бреду, кляну судьбу...
Поля вокруг горды приливом соков новых.

Пьянея от цветов, устав, прилягу в тень.
Отрою для мечты под деревом могилу,
кусая тёплый грунт, где расцвела сирень,

раз справиться с тоской иначе не под силу.
- Но вижу на заре Лазурь с её ухмылкой,
и птичий хор им рад: встречает песней пылкой.
Stephane Mallarme Renouveau

Le printemps maladif a chasse tristement
L'hiver, saison de l'art serein, l'hiver lucide,
Et, dans mon etre a qui le sang morne preside
L'impuissance s'etire en un long baillement.

Des crepuscules blancs tiedissent sous mon crane
Qu'un cercle de fer serre ainsi qu'un vieux tombeau
Et triste, j'erre apres un reve vague et beau,
Par les champs ou la seve immense se pavane

Puis je tombe enerve de parfums d'arbres, las,
Et creusant de ma face une fosse a mon reve,
Mordant la terre chaude ou poussent les lilas,

J'attends, en m'abimant que mon ennui s'eleve...
- Cependant l'Azur rit sur la haie et l'eveil
De tant d'oiseaux en fleur gazouillant au soleil.

В Интернете есть переводы этого стихотворения, сделанные Романом Дубровкиным, Павлом Лавриненко, С.Петровым,  Марком Таловым ("Первина").

Cтефан Малларме  Сонет: Когда пугает тень фатального закона...
(С французского).

За тенью, что страшит, - пророчество времён.
Мечте, в которой цель и страсть существованья,
в конце концов грозит фатальность умиранья;
и горько сознавать, что ты не окрылён.

Соблазны королей: их слава, пышность, трон -
как зелень всех гирлянд подвластны увяданью.
Их гордость - лишь мираж, обманное мерцанье.
Мудрей их всех аскет, что верою силён.

Когда-нибудь Земля, приют наш неслучайный,
проявит весь свой пыл во вспышке чрезвычайной.
Придут века светлей былых во много раз.

Пространство в череде трагичных изменений
к ним властно привлечёт немало зорких глаз.
Пусть в звёздных торжествах заблещет новый гений.

За тенью, что страшит, - пророчество времён.
Мечте, скрепившей в нас костяк и сухожилья,
потом грозит контакт с сырой могильной стылью.
Вся удаль пропадёт от множества препон.

Соблазны королей: любой дворец и трон -
рассыплются в куски и скроются под пылью,
гирлянды из цветов, завянув станут гнилью.
Мудрей их всех аскет, что верой окрылён. (И т.д.)
Stephane Mallarme Quand l'ombre menaca ...

Quand l'ombre menaca de la fatale loi
Tel vieux Reve, desir et mal de mes vertebres,
Afflige de perir sous les plafonds funebres
Il a ploye son aile indubitable en moi.

Luxe, o salle d'ebene ou, pour seduire un roi
Se tordent dans leur mort des guirlandes celebres,
Vous n'etes qu'un orgueil menti par les tenebres
Aux yeux du solitaire ebloui de sa foi.

Oui, je sais qu'au lointain de cette nuit, la Terre
Jette d'un grand eclat l'insolite mystere,
Sous les siecles hideux qui l'obscurcissent moins.

L'espace a soi pareil qu'il s'accroisse ou se nie
Roule dans cet ennui des feux vils pour temoins
Que s'est d'un astre en fete allume le genie.

Приведённый сонет привлёк внимание многих литературоведов, толкователей, комментаторов, критиков и переводчиков.
Имеются очень любопытные красочные переводы на русский язык Вадима Алексеева и Романа Дубровкина.

Стефан Малларме  Летняя печаль
(С французского).

Под солнцем, на песке, ты в страсти и в томленье,
вся золоте волос, похожих на литьё;
и ладан щёк твоих со влагой слёз в смешенье,
влечёт меня, бодря, как дивное питьё.

В горящей белизне, в затишье без движенья,
сказала ты, прервав лобзание моё:
"Как паре мумий, нам, века отдохновенья
среди античных пальм, не скрасит забытьё"...

А мне б волнах твоей горячей шевелюры
навеки утопить всю дрожь моей натуры,
сыскав Небытие, что снится и тебе.

И сердце всё сильней стучит, вещая бурю.
Пусть вкус твоих румян, что чую на губе,
спасёт - даст мне покой гранита и лазури.
Stephane Mallarme  Tristesse d'ete

Le soleil, sur le sable, o lutteuse endormie,
En l'or de tes cheveux chauffe un bain langoureux
Et, consumant l'encens sur ta joue ennemie,
Il mele avec les pleurs un breuvage amoureux.

De ce blanc flamboiement l'immuable accalmie
T'a fait dire, attristee, o mes baisers peureux
"Nous ne serons jamais une seule momie
Sous l'antique desert et les palmiers heureux !"

Mais la chevelure est une riviere tiede,
Ou noyer sans frissons l'ame qui nous obsede
Et trouver ce Neant que tu ne connais pas.

Je gouterai le fard pleure par tes paupieres,
Pour voir s'il sait donner au coeur que tu frappas
L'insensibilite de l'azur et des pierre.

Сонет "Летняя печаль" привлекло внимание нескольких лучших переводчиков.
В Интернете его можно найти в русских переводах Романа Дубровкина, А.Ревича, Вадима Алексеева, Светланы Командровской.

Стефан Малларме  Сонет. Победный суицид.
(С французского)

Победный суицид. Нырок в пучину вод.
Угасла головня, и море заштормило.
И золото и кровь. Всё пурпуром цветёт.
То в воду канул царь. То не моя могила.

Хоть ярко взорвалось, ни щепки не плывёт.
И в полночь, погодя, весь праздник тень накрыла.
Один бесценный дар оставило светило:
Твоё чело светло - и будто нет забот.

Как взглянешь на тебя - восторг и наслажденье.
В тебе весь свет небес в беспечном отраженье.
Тобой он отражён, как в юном торжестве.

Мне нравятся твои застенчивые позы:
как будто царский шлем одет на голове,
и, сыпясь из него, вокруг ложатся розы.
Stephane Mallarme  Victorieusement fui ...

Victorieusement fui le suicide beau
Tison de gloire, sang par ecume, or, tempete !
O rire si la-bas une pourpre s'apprete
A ne tendre royal que mon absent tombeau.

Quoi ! de tout cet eclat pas meme le lambeau
S'attarde, il est minuit, a l'ombre qui nous fete
Excepte qu'un tresor presomptueux de tete
Verse son caresse nonchaloir sans flambeau,

La tienne si toujours le delice ! la tienne
Oui seule qui du ciel evanoui retienne
Un peu de pueril triomphe en t'en coiffant

Avec clarte quand sur les coussins tu la poses
Comme un casque guerrier d'imperatrice enfant
Dont pour te figurer il tomberait des roses.

В Интернете можно найти другие переводы этого сонета, в частности перевод Краснова.

Стефан Малларме Сонет: Ониксовый блеск ногтей Афродиты
(С французского).

И ониксовый блеск, и нервный звучный микс,
и лампы зажжены, покуда спит Аврора.
У всей лавины грёз в любой ночи журфикс.
И Феникс их дотла все жжёт без разговора.

А в зале - пустота, беззвучный скучный ПТИКС.
В нём ни игрушки нет. И двери - без запора.
Хозяин, урну взяв, отправился на Стикс,
чтоб там начерпать слёз. Небось вернётся скоро.

Но в северном окне - сияющий простор;
как в зеркале, блестит тускнеющий декор:
рогатое зверьё палит наяду-никсу.

Став облаком, она умчалась выше гор.
Агатовым огнём весь пух его проникся:
то светит ковш из звёзд, семь братьев и сестёр.
Stephane Mallarme Ses purs ongles tres-haut ...

Ses purs ongles tres-haut dediant leur onyx,
L'Angoisse, ce minuit, soutient, lampadophore,
Maint reve vesperal brule par le Phenix
Que ne recueille pas de cineraire amphore

Sur les credences, au salon vide : nul ptyx,
Aboli bibelot d'inanite sonore,
(Car le Maitre est alle puiser des pleurs au Styx
Avec ce seul objet dont le Neant s'honore.)

Mais proche la croisee au nord vacante, un or
Agonise selon peut-etre le decor
Des licornes ruant du feu contre une nixe,

Elle, defunte nue en le miroir, encor
Que, dans l'oubli ferme par le cadre, se fixe
De scintillations sitot le septuor.

В Интернете можно найти переводы этого сонета, сделанные Вадимом Алексеевым,
Романом Дубровкиным, Марком Таловым.
Из письма Стефана Малларме другу: поэту Анри Казалису:
"Данный сонет - запланированный эксперимент над словом. Он составлен, насколько возможно, для излучения из пустоты и сна. К примеру: окно, распахнутое в ночь;
в комнате никого нет; ночь, сплетённая из отсутствия вопроса; в комнате нет мебели, может быть, только смутные консоли; в глубине - угасающее зеркало,
которое отражает свет Большой Медведицы, соединяя покинутое пространство с небом".

Стефан Малларме    Другой веер мадмуазели Малларме
(С французского).

Грезёрка ! Не смотри с опаской,
как я купаюсь в ветерке,
лишь удержи с игривой лаской
моё крыло в твоей руке.

Прохладный воздух, ободряя,
порадует с любым качком.
И так уже большой, без края,
объёмней станет окоём.

В безумии, припав с лобзаньем,
простор - бессчётно и опять -
не сможет справиться с желаньем:
ни взбудоражить, ни унять.

Как диким жителям Эдема,
тебе мой танец будет люб.
Ты будешь радоваться немо,
укрыв улыбку в складках губ.

На влажных берегах - цветенье.
Там золотой вечерний свет.
И я в полётах лягу тенью
на пышущий огнём браслет.

Stephane Mallarme Autre eventail de Mademoiselle Mallarme,

O reveuse, pour que je plonge
Au pur delice sans chemin,
Sache, par un subtil mensonge,
Garder mon aile dans la main.

Une fraicheur de crepuscule
Te vient a chaque battement
Dont le coup prisonnier recule
L’horizon delicatement.

Chaste jeu ! voici que frissonne
L’espace comme un grand baiser
Qui, de n'etre eclos pour personne,
Ne peut jaillir ni s’apaiser.

Sens-tu le paradis farouche,
Ainsi qu’un rire enseveli,
Se couler du coin de ta bouche
Au fond de l’unanime pli !

Le sceptre des rivages roses
Stagnants sur les soirs d’or ! ce l’est,
Ce blanc vol ferme que tu poses
Contre le feu d’un bracelet.

Примечание. В Интернете можно найти переводы этого стихотворения на русский язык,
сделанные Марком Таловым (два варианта), Юрием Денисовым, Романом Дубровкиным
и другие.

Стефан Малларме  Альбомный листок
(С французского).

Сказали: "Чтоб развлечь дитя,
урок повеселей затейте..."
Ты, кстати, молвишь мне, шутя:
"Сыграйте врозь на каждой флейте !".

Пейзаж был просто very good,
я - стар, но вовсе не уклончив.
Как мог, исполнил свой этюд
и на тебя взглянул, закончив.

Запас дыхания был мал -
не помешала бы подмога.
Я пальцы слабо прижимал.

Но звук мой походил немного
на твой весёлый детский смех,
чарующий меня и всех.
Stephane Mallarme Feuillet d'album

Tout a coup et comme par jeu
Mademoiselle qui voulutes
Ouir se reveler un peu
Le bois de mes diverses flutes

Il me semble que cet essai
Tente devant un paysage
A du bon quand je le cessai
Pour vous regarder au visage

Oui ce vain souffle que j’exclus
Jusqu’a la derniere limite
Selon mes quelques doigts perclus
Manque de moyens s’il imite

Votre tres naturel et clair
Rire d’enfant qui charme l’air

Стихотворение было вписано в альбом Терезы, дочери провансальского поэта Жозефа Руманиля (1818-1891)  - по её просьбе.
Над переводом этого стихотворения работали разные авторы. В Интернете можно найти
тексты Марка Талова, Романа Дубровкина, Андрея Кроткова, Светланы Командровской.
Отдельные переводы выглядят весьма экзотично.

Стефан Малларме Веер мадам Малларме.
(С французского).

Взмах за взмахом. В небе трепет.
Так родится новый стих,
будто рвётся первый лепет
вон из складок кружевных.

С тем стихом в эфире плещет
веер - чем он не крыло ?
И бодрящий взор твой блещет,
как зеркальное стекло.

(Только пепельная дымка,
вдруг темнит его слегка:
тень - почти что невидимка,
но тогда во мне тоска).

Только веер, будто птица,
не ленясь, всё в лёт стремится.
Stephane Mallarme Eventail de Madame Mallarme

Avec comme pour langage
Rien qu’un battement aux cieux
Le futur vers se degage
Du logis tres precieux

Aile tout bas la courriere
Cet eventail si c’est lui
Le meme par qui derriere
Toi quelque miroir a lui

Limpide (ou va redescendre
Pourchassee en chaque grain
Un peu d’invisible cendre
Seule a me rendre chagrin)

Toujours tel il apparaisse
Entre tes mains sans paresse.

В Интернете можно прочесть блестящий перевод этого сонета, который сделала Ирис
Виртуалис и интересные переводы Романа Дубровкина, Марка Талова, Юрия Михайловича Ключникова.
Сонет был положен на музыку Клодом Дебюсси.

Джейн Хиршфилд "Толстой и паук" и другое. Цикл

Джейн Хиршфилд Толстой и паук
(С английского).

Москва горит.
Пьер вознамерился убить Наполеона,
но спас взамен того ребёнка.
А сам Толстой, поднявши паука в большой ладони,
вернул ему свободу.
Но тут сверчок
до паука добрался
и начал потасовку.
Одна из задних ног тотчас пропала.
Столкнувшись, оба приняли решенье
и устремились в разные концы -
как две измученные в битве рати,
как две планеты после столкновенья,
как две различные процессии придворных,
не пожелавшие одна почтить другую,
как собственные две мои ноги,
живущие совместно, но раздельно.
История идёт всегда одним путём,
и нет причин считать, как часто
пытается свернуть на север, юг, восток
на запад и обратно.

Jane Hirshfield Tolstoy and the Spider

Moscow is burning.
Pierre sets out to kill Napoleon
and instead rescues a child.
Thus Tolstoy came today
to lift this spider in his large hand
and carry her free.
Now a cricket approaches the spider
set down inside her new story,
one hind leg missing.
The insects touch, a decision is made,
each moves away from the other
as if two exhausted and unprovisioned armies,
as if two planets passing out of conjunction,
or two royal courts in procession,
neither noticing the other go by.
Or like my own two legs:
their narrow lifetime of coming together and parting.
A story travels in one direction only,
no matter how often
it tries to turn north, south, east, west, back

Джейн Хиршфилд Валторна
(С английского).

Только несколько дней
слива в окне
обращается в совершенство.
Неважно, что мелкими будут плоды
и едят их лишь белки и сойки.
Я пирую одним, а они - другим,
пчелиные стайки - третьим.
Что в этом взъерошенном мире не служит кому-то соблазном ?
Малый с валторной играет Пятую Малера,
а в интервалах игры
всё крутит разборные части валторны
и выбивает из них конденсат.
Ему, должно быть, под двадцать.
Он четырежды поклонился, лицо покраснело.
Девица расслабила руку
с альтом из ели и клёна и держится строго.
Пусть рукоплещут !
У этой пары звоны в ушах, не слышат
ни выкриков: "Браво ! Браво !",
ни тимпанного стука внутри себя,
как не слышит жужжания пчёл,
ни своего аромата цветущая слива,
обратясь в весеннем волненье
в роскошный медовый кладезь.

Jane Hirshfield French Horn

For a few days only,
the plum tree outside the window
shoulders perfection.
No matter the plums will be small,
eaten only by squirrels and jays.
I feast on the one thing, they on another,
the shoaling bees on a third.
What in this unpleated world isn't someone's seduction?
The boy playing his intricate horn in Mahler's Fifth,
in the gaps between playing,
turns it and turns it, dismantles a section,
shakes from it the condensation
of human passage. He is perhaps twenty.
Later he takes his four bows, his face deepening red,
while a girl holds a viola's spruce wood and maple
in one half-opened hand and looks at him hard.
Let others clap.
These two, their ears still ringing, hear nothing.
Not the shouts of bravo, bravo,
not the timpanic clamor inside their bodies.
As the plum's blossoms do not hear the bee
not taste themselves turned into storable honey
by that sumptuous disturbance.

Джейн Хиршфилд Уксус и масло
(С английского).

Дурное одиночество - как уксус для души,
здоровое - смягчает боль, как масло.

Как мы хрупки между немногими мгновениями счастья !

Приходим и безвременно уходим,
не разгадав задач своей судьбы, -

подобно сдохшему ослу на незаконченном рельефе
над входом одного из финских храмов.

Jane Hirshfield Vinegar and Oil.

Wrong solitude vinegars the soul,
right solitude oils it.

How fragile we are, between the few good moments.

Coming and going unfinished,
puzzled by fate,

like the half-carved relief
 of a fallen donkey, above a church door in Finland.

Джейн Хиршфилд Язык говорит: одиночество...
(С английского).

Язык говорит: одиночество, гнев, горе -
сам их не чувствует.

Как понедельник не может сказать о вторнике,
как четверг всё тянется в среду, назад,
как мать тянет руки, сыскав ребёнка -

так вся жизнь - не ворота, а конь, что стремится сквозь них.

Нет, не колокол,
то колокольный звон из округлого зева
хлещет в полную силу с первым ударом внутри металла.

Jane Hirshfield The Tongue Says Loneliness

The tongue says loneliness, anger, grief,
but does not feel them.

As Monday cannot feel Tuesday,
nor Thursday
reach back to Wednesday

as a mother reaches out for her found child.

As this life is not a gate, but the horse plunging through it.

Not a bell,
but the sound of the bell in the bell-shape,
lashing full strength with the first blow from inside the iron.

Джейн Хиршфилд Пятнадцать галек
(С английского).

Jane Hirshfield Fifteen Pebbles

1.Как лунный свет в колодце.

Кто б ни взглянул,
его заслонит.

Jane Hirshfield Like Moonlight Seen in a Well.

The one who see it
blocks it.


Рыжая лошадь щиплет траву.
Чёрная ворона
тащит букашек из грязной кучи.
Женщина с завистью смотрит, как им это просто.

Jane Hirshfield Hunger

A red hors crops grass.
A black crow
delves bugs from a dirt pile.
A woman watches in envy what is so simple.

3.Гора и мышь.

Обе движутся.
Только одна - помедленнее.

Jane Hirshfield Mountain and Mouse

Both move.
One only more slowly.

4.Те же самые слова

выходят из каждого рта

Jane Hirshfield The same Words

Come from each mouth

5.Знакомые ступеньки

Как уверенно
идёт по знакомым ступенькам.

Лишь тот,
что боится
за ношу
становится робким в сумерках.

Jane Hirshfield Familiar Stairs

How confidently
the blind
descend familiar stairs.

Only those
with something
to lose
grow timid at darkfall.

6.Ливень ярко глядится на выгнутых ложках листьев

как горе
в иных человеческих судьбах:
как будто что-то
ещё зависит от прямизны хребта.

Jane Hirshfield Rainstorm Visibly Shining in the Left-Out Spoon of a Leaf

Like grief
in certain people's lives:
as if something
still dependet on the straightness of he spine.

7. Стекло

Прозрачно, как стекло
лицо девчушки, сложившей сказку,
но как постигнуть реальность,
если не вывернуть ложь наизнанку ?

Jane Hirshfield Glass

Transparent as glass,
the face of the child telling her story.
But how else learn the real,
if not by inventing what might lie outside it ?


То, что мы видим - раскраска.
Однако разум в силах
понять, что там за ней стена.
Вот так живущий постигает смерть.

Jane Hirshfield Paint

What we see is the paint.
Yet somehow the mind
knows the wall,
as the living know death.


Был кто-то, кто задумал первым
словить и приручить быка, впрячь в плуг.

Потом другой устроил деревянное ярмо, чтоб впрячь двоих.

А после мощь всё умножалась:
железные дороги, самолёты и корабли - консервные заводы для лососей.

Jane Hirshfield A History

Someone first thought it:
an ox gelded, tamed, harnessed nto plow.

Theh someone realized the wooden yoke could hold two.

After that, mere power of multiplication.
Railroads, airplanes, factoty ships canning salmon.

10.На заметку - для памяти.

Шло слушанье - ты больше говорил.
Ответная любезность:

теперь и я должна.

(Вариант - на выбор:
Когда прошёл слушок, так ты наговорил ещё.
Такая вот любезность !

Теперь и я должна).

Jane Hirshfield Memorial.

When hearing went, you spoke more.
A kindness.

Now I must.

11.Мутная ваза.

Теперь я,
выбросив цветы,
со щёткой мою
помутневшее стекло.

прежний блеск,
Как будто там внутри
возился тигр.

Jane Hirshfield Cloudy Vase

Past time,
I threw the flowers out,
washed out
the cloudy vase.

How easily
the old clearness
like a practiced tiger,
back inside it.

12.Улучшение от неудачи.

Наш местный пустобрёх
после долгого изгнания -
теперь молчит на паре языков.

Jane Hirshfield Perfection of Loss.

Like a native speaker
after long exile,
quiet now in two tongues.

13.Ночь и день.

"Кто я ?" - обычный совиный вопрос.
А вороний ответ: "Проснись !"

Jane Hirshfield Night and Day.

Who am I is the question of owls.
Crow say, Get up.

14.Лунная долина (Огонь Сономы*)

Луна - большая, цвета тлеющих углей.
И тот же запах.
Вдали чужое горе выглядит красиво.

Jane Hirshfield Sonoma Fire*

Large moon the deep orange of embers.
Also the scent.
The griefs of others—beautiful, at a distance.
Декабрь 2010.

*Сонома - иначе Лунная долина - округ на побережье штата Калифорния в районе залива
Сан-Франциско. Там расположен сохранившися до сих пор Форт-Росс.

15.Расставленные руки между "Туда" и "Сюда".

На тёмной дороге - лишь тяга верёвки.
А впридачу есть лошадь.

Jane Hirshfield Opening the Yands between Here and Here.

On the dark road, only the weight of the rope.
Yet the horse is there.

Джейн Хиршфилд Теснота
(С английского).

Дни за днями
соседские кошки - в саду.

Все в разных дальних углах,
как настороженные планеты.

Одна - сера в полоску;
одна - где черна, где бела;
одна - в оранжевой шкурке.

Вопрос об ощущениях и чувствах:
никто не может знать другого досконально.

Здесь, например, под пахнущею мятой тенью,
две кошки рядом дружка с дружкой не уснут.

Jane Hirshfield Narrowness

Day after day,
my neighbors' cats in the garden.

Each in a distant spot,
like wary planets.

One brindled gray,
one black and white,
one orange.

They remind of the feelings:
how one cannot know another completely.

The way two cats cannot sleep
in one patch of mint-scented shade.

Джейн Хиршфилд Они когда-то тоже жили под лунным светом.
(С английского)

с двумя отросточками сзади
от тазового пояска.

Различные породы динозавров.
Большеголовые вели охоту в стае, как собаки.
Другие твари были в плоской чешуе,
в шипах и даже в перьях.

Млекопитающие, скользкие, как выдры,
веками упрощаясь,
возвращались в воду.

Все промежуточные вымершие виды,
все химеричные породы,
по праву заслужили имя монструозных,
не походя на древних и на нынешних зверей.

Окаменелости приветствуют друг друга,
кто - в страхе, кто - в надежде.
Брели, впадали в сон и пробуждалтсь - хотели жить.

Все дико тыкались носами в нашу юность.

Jane Hirshfield These Also Once under Moonlight

A snake
with two small hind-limbs
and a pelvic girdle.

Large-headed dinosaurs
hunting in packs like dogs.
Others whose scaly plates
thistle to feathers.

Mammals sleekening, ottering,
back towards the waters.

Ours, too, a transitional species,
chimerical, passing
what is later, always, called monstrous—
no longer one thing, not yet another.

Fossils greeting fossils,
fearful, hopeful.
Walking, sleeping, waking, wanting to live.

Nuzzling our young wildly, as they did.

Джейн Хиршфилд Убежище в глуши
(С английского).

Сурок, живущий в глухомани,
на пустоши, где папоротник густ,
присел на корточки у скальной стенки.
Он жилист, он мохнат и толстокож.
Прохлада, тень и щебет трупиалов.
Здесь славный вид от близости к воде,
что отвечает нашим внутренним запросам.
Вот так же можно похвалить квартирку
в удобном доме, где крыльцо под цинком.
Вблизи - расщелина, там ловят рыбу.
Сурчиный хвост на камне серебрится.
Листва сияет. Брызжут облака и лапы кур.
Поверить переводчику, так в русском
не отыскать эквивалента слову thirsty,
и нет возможности сказать, что кто-то жаждет.
Какой в том толк, скажи мне, взять бубенчик
и залепить внутри бетоном или воском ?
Потом возьмёшь его в дорогу, но он не зазвенит.

Jane Hirshfield Of Yield and Abandon.
A muscular, thick-pelted woodchuck,
created in yield, in abandon, lifts onto his haunches.
Behind him, abundance of ferns, a rock wall’s
coldness, never in sun, a few noisy grackles.
Our eyes find shining beautiful
because it reminds us of water. To say this
does not make fewer the rooms of the house
or lessen its zinc-ceilinged hallways.
There is something that waits inside us,
a nearness that fissures, that fishes. Leaf shine
and stone shine edging the tail of the woodchuck silver,
splashing the legs of chickens and clouds.
In Russian, the translator told me,
there is no word for “thirsty”—a sentence,
as always, impossible to translate.
But what is the point of preserving the bell
if to do so it must be filled with concrete or wax?
A body prepared for travel but not for singing.

Джейн Хиршфилд Беседа
(С английского).

Приближается женщина:
хочет что-то сказать.
Поток меня увлекает в одно направленье, её - в другое.
Знала ночью, что здесь она, рядом.
В мыслях держала беседу, которая не состоялась.
В беседе - большая речка, горы и птицы,
деревья с редкой листвой.
По речке тихо плывёт деревянная лодка.
На палубе некий паук умывает морду.
Минут годы. Лодка достигнет порта на море,
и поколения пауков будут смотреть
близоруко, восьмёрками глаз,
на что-то ушедшее без ответа.

Jane Hirshfield The Conversation

A woman moves close:
there is something she wants to say.
The currents take you one direction, her another.
All night you are aware of her presence,
aware of the conversation that did not happen.
Inside it are mountains, birds, a wide river,
a few sparse-leaved trees.
On the river, a wooden boat putters.
On its deck, a spider washes its face.
Years from now, the boat will reach a port by the sea,
and the generations of spider descendants upon it
will look out, from their nearsighted, eightfold eyes,
at something unanswered

Джейн Хиршфилд Четвёртый мир
(С английского).

Скончался друг.
Подохла лошадь.
А женщина вновь и вновь умирает от этих вестей.

Четвёртый мир продолжается,
но без них.
Он - вроде проснувшейся рыжей лисы на склонах горы.

Разлука, гнев и горе,
жестокость, крах -
лиса ступает через них.
Четвёртый мир желает жить, как и она.

Весь день в тени - прохлада, на солнце - пекло.

Jane Hirshfield Fourth World.

A friend dies.
A horse dies.
A woman dies over and over again on the news.

Without them,
the fourth world continues.
Waking fox-red on the flanks of the mountain.

Absence, anger, grief,
cruelty, failure—
The fox walks through them.

It wants, as she had, to live.

All day it is cool in the shadows, hot in the sun.

Владимир Ягличич "Вопрос" и другое. Цикл.

Владимир Ягличич Вопрос
(С сербского).

Всё прочно. В том Он убеждён.
Есть небо. Есть земля сырая.
Вверху - Его надёжный схрон.
Все сонмы душ, не умирая,
вкушают там блаженный сон.
Внизу ж Он видит сколок Рая.
На деле там немолчный стон -
земля - в немыслимом раздрае.

Когда бы я, сквозь перепутья,
дошёл к Владыке как калика,
то, выказав Ему почтенье,
у Князя с головною мутью
спросил бы: "Веришь ли, Владыко,
ты в Лазарево Воскресенье ?
У тле под ногом сигуран је,
он нас са вишим светом спаја.
По ньему, нема ноћи, дан је
вечити: сан је нараштаја
ньему поверен на чуванье.
Ал гест владарски, сликом раја
фантомског, скрива дублье станье
ствари; да патньи нема краја.
Кад би ме знао пут довести
до тог лудила владаревог...
Ко нишчи, земну меджу прешли,
пришао бих му, мутне свести,
и питао: "А верујеш ли
у васкрсенье Лазарево?"

Владимир Ягличич Невезенье
(С сербского).

Был умён. Не знался с ленью.
Получал большой оклад.
В галстуке на загляденье
нёс портфель, как на парад.

Я, парнишка из селенья,
дружбе с ним был очень рад,
но терзало огорченье -
то, что он - лишь друг, не брат.

Он привык к хорошим винам,
заедал французским сыром,
на курортах побывал.

Обладай подобным сыном,
мой отец, прощаясь с миром,
верно б, меньше горевал.
Сретнем га: ташна, списи,
на послу и фотельа.
На градској рејтинг-листи
он бити - општа жельа
На ньему - машна виси,
а ја - скльечкани сельа.
Штета, велим, што ниси
син мојих родительа!
На море преко лета,
преко зиме до банье,
роштильа мирис диван...
Нико не зановета.
Отац би мој са света
отишо манье киван.

Владимир Ягличич Похмелье
(С сербского).

Быть может, оттого грызёт меня досада,
что выпил я вчера и всем твердил со зла,
что всюду подлецы. Громил их без пощады,
кричал, что развелось их просто без числа.

Я к мщению взывал, грозил им мукой ада.
Все слушали, труня. У всех свои дела.
В чём сущность бытия ? В чём счастье и отрада ? -
Задача ! Но ещё до многих не дошла.

Трезвея, под конец, я сам себя спросил:
во всём ли прав ? Как знать ? Возможно, лишь отчасти.
Не зря ль клеймлю людей из всех безумных сил ?

Без благодати нет и быть не может счастья.
Возможно, всё, что нёс, - пустая болтовня,
похмельный бред - итог неправедного дня ?
Зато сам, можда, тако читавог дана поспан,
јер сам, прилично пијан, јуче брбльао свашта.
Псовао сам ниткове, не би довольно простран
космос за осветништво моје које не прашта.
Слушаху ме с подсмехом - свак гледа своја посла,
и одмахују руком: зар криви смо? А за шта?
Мало ко иште смисла у свету где је послан,
ту су да траже среhу о којој сужань машта.
Питам се, још мамуран, и ја - што чиним да ли
чиним у доброј вери, ил другима намеhем
кривицу само зато, чак, што су постојали?
Ако милости није, не може бити среhе,
и ма шта чиниш - све је мамурлук прошлих дана
и пијано брбльанье махнитог мономана.

Владимир Ягличич Опасное дыхание
(С сербского).

Есть страшный персонаж у Пиранделло:
сгубить могло одно его дыханье.
К кому-то подойдёт - простое дело !
Дохнёт тому в лицо - и до свиданья !

(Как с ветерком зараза налетела;
как клеветническое злопыханье;
как в кузов из моторного отдела
по трубам поступил продукт сгоранья).

Бывает, что я сам вскипаю гневно
и думаю, как было бы полезно
столь быстро правосудие вершить.

Но, выходя из дома ежедневно,
на улице здороваюсь любезно
с людьми, которых хочется душить.

(Вариант: Бывает, что я сам вскипаю гневно
и думаю, как было бы полезно
чтоб поскорей свершился правый суд.

Но, выходя из дома ежедневно,
на улице здороваюсь любезно,
какой бы ни терзал мне душу зуд).
Један прозаист писао је о том
како убија јунак ньегов дахом.
Прсто се негде појави, а потом,
настане ужас, с последньим уздахом.
Наоко учтив, као кужни лахор
свуда пресуде носи над животом,
и правду сеје невидльивим прахом
као машине савршене мотор.
Каткад пожелим да сам моhи сличних,
постао налик серијском убици
што следеhи је злочин најавио.
Ал још се држим навика доличних,
и льубазно се јавльам на улици
свима које бих радо задавио.
Владимир Ягличич    Хозяйке
(С сербского).

Телевизор и компьютер,
книги, чашки и лекарства...
То в трудах, то фильмы крутим:
развлечения да мытарства.

Что-то крутим, что-то вертим.
В явь, похожую на грёзу,
залетает мысль о смерти,
в тишине звучат угрозы.

Мы страдаем от контраста.
Сокращаются визиты.
Прежде гости были часты,
нынче это позабыто.

Мы следим, чтоб печь не гасла.
Жажду гасим кока-колой.
На плите вскипает масло.
Пар над супницей весёлый.

В будни или в выходные
наблюдаем снег в окошке.
Ребятишки - озорные.
Почтальон несёт платёжки.

Чай с шалфеем или с мятой
служит лучшим мирным средством,
как и выбор пребогатый
фоток наших путешествий.

Я на фотках - как в натуре.
Там не лживая серьёзность:
взрывы юношеской дури,
стариковская нервозность,

и грешки там, и ошибки,
и сумбурные решенья,
а в итоге силы зыбки:
даже требуют леченья.

Все, нас знавшие, рассудят,
глядя в фото на странице,
что потом не важно будет,
что как память сохранится.

Вплоть до смерти - (Сердце шепчет,
чтоб признался без утайки) -
чем ни дальше, только крепче
предан я тебе - Хозяйке.
Кньиге, шольице, пилуле,
компјутер, телевизор,
сенке која не мирује
свакодневнични призор,
омильен таньир, прибор,
у зраку глас што одзваньа,
мисао да смрт је избор
и јава сном постала,
славе, свадбе и даhе,
додир ког длани осете,
одласци (сад трају краhе)
роджацима у посете,
зејтин прштав на плотни,
пушна супа са стола,
радијатори топли
и хладна кока-кола,
дани радни и нерадни,
квите за струју, грејанье,
двоје пркосне чельади,
пахульа зимско вејанье,
чај од нане и жалфије,
распре и hутованьа,
албуми, фотографије
са летньих путованьа,
све што уз мене прианьа,
ал јавни лик мој не твори:
младиhка лудованьа,
и старачки тремори,
све моје заблуде, грешке
и суманута станьа,
одлуке, увек тешке,
без трунке олакшаньа,
све то чему се тежило
да дам се, да се даш,
што није обележило
век тудж, веh - живот наш...
Нек заборавом прете
судије - тек hе веhати,
толико тога hе те
на мене подсеhати.
Најзад, у том систему,
ког дах је смрти помео,
да сам те, упркос свему,
најболье што знам, волео.
Владимир Ягличич     Гениальность
(С сербского).

В философы ты принят не был.
Твой перевод - иная сфера.
Ты больше точности в нём требуй,
трактуя мысли и манеры.

Питайся самым чёрствым хлебом.
Заимствуй должные примеры.
Вняв гениям, взращённым небом,
вникай в глубокий смысл их веры.

В спокойный день, взяв чистый лист,
берись, как продиктует смелость,
за притягательную трудность.

Пусть это будет "Эффи Брист"*,
пусть "Пышка", если захотелось.
Лишь жаль: в них не твоя премудрость.
Не философија, и не метод -
оловче за асталом,
и длан, да буде тачан превод
дубльег, што сном те вребало.
Задовольенье црним хлебом
с тла - ни одвеh, ни премало.
Генијалност је од себе, не од
других тражити требало.
И тихи дан, и невин лист,
и храброст да не спутиш
судбински тешку мисао.
Па да напишеш "Ефи Брист"*,
или "Дунду". Меджутим,
ниси их ти написао.

*"Эффи Брист" ("Effi Briest", 1895) - роман немецкого писателя Теодора Фонтане.

Владимир Ягличич  Урок
(С сербского).

Неужто въявь то было с нами ! -
Окошко - то же, те же шторы.
Здесь занимались языками
мы в гимназическую пору.

Я в языках давал всем фору.
Она - горячая, как пламя,
изящная, как Терпсихора,
была увлечена балами.

Те чары и поныне длятся.
Уроки были делом чести.
В ней видел прелесть идеала.

Как счастлив был я с нею вместе.
Могли бы век не расставаться -
она о том не помышляла.
Гледам, је ли то стварна слика?
Век бивши, а стан исти, исти.
Долази ми, на час језика.
Чекам је. Ми смо гимназисти.
За језике сам експерт чисти,
за плесни корак ньена штикла.
Налик античкој некој бисти,
али жива и милолика.
Гледам је, давно ньоме занет.
Како - част школској тој вредноhи! -
пред лепотом се не вазнети?
Могла је са мном да преноhи.
До сад уз мене да остане!
Не паде јој на крај памети.

Владимир Ягличич  Перчатки
(С сербского).

Перчатки - для тепла, но нам важнее мода,
чтоб золотом цвели изящные вещицы.
А если нас доймёт капризная природа,
так хочется на юг, куда умчались птицы.

Перчатки летом ждут совсем иной погоды,
но мы, хоть не нужны нам вовсе рукавицы,
в перчатках любим быть в любом сезоне года.
Без них во время встреч беседа не клеится.

У нас взаимосвязь, но кто кому нужней ?
Перчатки - камуфляж, способствующий лжи,
скрывающий от глаз негодные повадки.

Где нужно хоть чего коснуться понежней,
в них кисти наших рук взлетают, как ножи.
Для честных чистых рук не надобны перчатки.
Да су модне, важније него да буду топле,
обложене украсним златастим ситницама.
Избеhи доба вучја (никако да окопне)
да л могло би се на југ одлетети с птицама?

Остају рукавице. Чекају свој трен. Ко пре
циче, када их рука још није намицала.
Да нико ни до кога сржно више не допре,
водимо разговоре тек у рукавицама.
Ко коме више треба? Ми ньима, оне нама?
Не скидамо их лако, кад нам дебелу кожу
дугих прстију скрију, глумеhи отмене навике.
Нежног додира више не оста у шакама:
тек замаси, својствени окрвавльеном ножу.
Да видим чисте руке - скините рукавице.

 Владимир Ягличич  Процесс
(С сербского).

Процессы шли всегда, но мне казались вздором.
И я в них не вникал: не придавал значенья.
Ни разу не предстал под прокурорским взором,
при том не попадал под чьё-то подозренье.

Увы ! Кругом полно клевещущих с задором.
Сейчас лишь груз злодейств - вот всё моё именье,
и невдомёк за что с неистовым напором
меня толкают в грязь, откуда нет спасенья.

Куда бы ни пошёл: и в залах, и на рынке -
все смотрят на меня, не скрыв лихой хитринки.
Любой недобрый взор сражает наповал.

И я готов кричать, не вынеся позора:
"Петрович ! Не вникай в пустые наговоры !
Порфирий ! Верь, что я тех жертв не убивал !"
У ствари, процеси никад нису ни престајали,
али предуго, наиван, не хватах конац причи.
Нисам на суду, нисам пред тужиоцем, али
стално ме испитују, и неко ме сумньичи.
Шапатом, или гласно - клеветника не фали.
Джубриште кривнье благу једино стеченом сличи.
Чиме сам заслужио да се на мене свали
контејнер блата - да ме довршно уобличи?
На тргу, у салону - свако је веh уверен.
Лукаво, иследнички, испипавају терен,
глумеhи безазленство, уз причицу наоко обичну.
И додже ми да крикнем, ма и у глуви зид:
"Не клевеhите, неhу да ме надживи стид!"
"Не заклах ја оне бабе, Порфирије Петровичу!"

Владимир Ягличич  Собственное место
(С сербского).

Всё думаю, не знаю почему,
о брате моего отца покойном.
Он перед домом чистил снег
лопатой (что взял из хлева),
рукой коснулся сердца,
упал, затем поднялся,
вошёл в свой дом
и, сев за стол, вдруг дрогнул
ещё раз - шлёпнулся
и больше не вставал.

Всё думаю о нём,
и сам теперь не знаю:
завидую ли больше,
не то жалею.

Трагическую неизбежность
он сделал лёгкой,
как взмах лопаты над сугробом
по выпавшей пороше.

В снегу осталась
лишь лопата (что взял из хлева).
Домашние её вернули
на собственное место.
Своје место
Вулету Јагличиhу (1936-2012)
Мислим, и ко зна зашто
на стрица, упокојеног.
Чистио снег, пред куhом,
лопатом (оном стајском),
ухватио се за срце,
пао, придигао се,
ушао у куhу, сео
за астал, уздрхтао
још једном, скльокао се -
више устао није.
Можда и зато мислим
на ньега, сад: јер не знам
колико да га жалим,
да завидим колико.
Јер, тешку неизбежност
учинио је лаком
као замах лопате
по пршиhу, над сметом.
Остала је у снегу
лопата (она стајска).
И ньу су, најзад, укуhани
вратили на своје место.



1.Продегустируй в подружке милой
смесь наисладкой чистейшей нежности,
маковой алости и белоснежности
с неукротимой нечистой силой.

2.Итог: душа страдает беспредельно.
Неважно, хоть молчи, хоть заскули, -
что годы, что гулял и пропивал бесцельно,
так быстро под фокстроты отцвели.
3.Где минус у меня, где плюс ?
Нет знака, не прицеплена наклейка.
Не проверяйте мой заряд на вкус:
я не электробатарейка.

4.Вступая в сделку, не зови на помощь совесть.
Не облапошишь - прогоришь.
Сочтёшь доход - в карманах шиш,
но сочинишь в итоге жалостную повесть.

5.Минует день, минует год:
прожил ужасно, прожил приятно.
Хоть так, хоть как, но время, что пройдёт,
навек уходит безвозвратно.

6.Танцуй, танцуй, и зрителей пленяй
порывами любви и ярости,
лишь не толстей. Подольше сохраняй
изящность молодой поджарости.

7. Путь к райской горе.

- Божий сын с креста созерцал
не Голгофу - иные позиции,
и по свету прошёл, как пал,
воспылавший огонь инквизиции.
- Карл Маркс сочинил "Капитал",
мудрый лоб размышлением мучая,
и с ученьем своим дошагал
до ГУЛАГа и до Кампучии.
- Как прекрасен грядущий удел,
где героев возрадуют гурии
после гнусных кровавых дел,
ставших ближневосточной бурею.

8. Грибник

Короб за ручку несу.
Рыщу в осеннем лесу,
и осчастливлен стократ
сбором обильных опят.
Вот, на помине легки,
стали в кружок петушки.
Вот, за завалом жердей,
целая стая груздей.
Вот, украшая простор,
вспыхнул огнём мухомор.
Как на поверке: бойки,
высятся боровики...
Офис закрылся. Дыши !
Ваучер стоит гроши.
Выйду из чащи на свет -
выпою жгучий куплет.
Всякий бродячий поэт -
странный для власти предмет.
То беззаботен, то зол,
вышел пастись на подзол.
Хоть исхлещи меня веник,
веник не вытряхнет денег.

9.В вертолёте Улялюка
угнездился возле люка.
Аппарат упал в трясину -
Улялюка чешет спину.
Всем, не смогшим здраво сесть,
злобный рок готовит месть.

10. Песенка

В любую сторону,
куда ни дорого,
в любую сторону
смелей иди.
Лишь в лапы ворону,
лишь в лапы ворогу,
и ларингологу
не угоди.

В окно с прозорами
следи за сворами,
за разговорами
трезвей следи.
К сужденью спорому,
к сужденью скорому,
согласно кворуму,
не снисходи.

Шагая с толпами,
идя под ёлками,
идя просёлками,
вперяйся ввысь.
Людскими толками,
словами колкими
и недомолвками
не восхитись.

Иди отважнее,
запомни важное,
а не бумажное,
не барахло.
Познавши сущее,
смотри в грядущее,
добро несущее.
Отвергни зло.

11. Была повсюду благодать и тишь
и воздух всяческих иных полезней.
И объявление: "Лечу от всех болезней !" -
звучало как нельзя любезней.
Одна беда: от всех не улетишь.

12. Матёрый Волк в день Всех Святых,
не рявкал на своих, слегка притих.
Украсился, придумкой гордый,
козлиной мордой.
"Отныне, - заявил, - я вольтерьянец,
не хищник - вегетарианец,
не складываю тушки в ранец.
Я - не поляк, не украинец и не немец,
и не француз, и не мадьяр, и не хорват -
я благородный средиземец.
Отныне чист, ни в чём не виноват.
Помилуй Бог, я даже не прибалт.
Пусть прекратится всякий гвалт !
Я снисходителен, рачителен, не зол.
Я всех во всех искусствах превзошёл.
Гостеприимен. Ненавижу произвол.
Снимаю с бёдер шкуру антилопы.
Я - образцовый гражданин Европы.
Волчиха молвит: "Знаю, что Козёл !
Таким и был. Бородкой землю мёл.
Лишь после остервел".
Зайчиха говорит: "Наделал дел !
Кого успел, уже поел,
Сначала был нахрапист и неистов
да с жаром пожирал цыган и гебраистов,
а нынче учредил рассадник террористов".
Ан нет ! Матёрый Волк добра лишь всем хотел.

13. Осени себя добрым знамением
и дыши благодатью осени.
Если ты осчастливлен временем -
это солнце в небесной просини.
Зло упорно в своей многократности.
Счастье с горем разнятся одеждою.
Нет щита от тугой неотвратности,
но не нужно прощаться с надеждою...

14. Довольный узеньким пределом
и не впадающий в чудачества,
в ком был баланс рассудка с телом -
забыт историками начисто.

Другой займётся важным делом:
то в тёмных пропастях корячится,
то хвастает полётом смелым, -
подчас и тот в итоге плачется.

Всем слишком квёлым и дебелым
и тем, кто заражён лихачеством,
грозит убойный парабеллум,
отстрельщик в каждой щели прячется.

Успех приходит лишь к умелым
талантам с неподдельным качеством.
И те лишь взводом поределым
в итоговых реестрах значатся.

15. Удачная и верная строка -
не найденная ценная монетка.
Она не пополняет кошелька,
но тем нам дорога и хороша -
пусть даже это происходит редко -
что вдруг светлеет от неё душа.

16. Насмешник сыплет парадоксами,
а мизантроп гуляет с мопсами.

17. Возможно ли вписать четвёрку внутрь пяти ?
Опешит самый мудрый нумеролог,
но справится находчивый филолог,
присев на пень на не-Эвклидовом пути:
F (IV) E
(На что сказал бы пушкинский сапожник:
тут нужен не бухгалтер, а художник !).

18. Как всё символично у янки !
Планида у янки легка:
закончится год обезьянки
и явится год петушка.
А мы продолжаем и впредь
путём по-медвежьи переть.
А ну-ка, лошадушка, трогай !
Помчимся топтыжной дорогой.

19. Бог правит правой не всегда,
а, если левой, - то беда !
(Обычно, совесть не томя,
он бодро действует двумя).

20. Какая мерзость подлое бандитство.
Куда нас заведёт позорный этот путь ?
"Не дрейфь, друган ! Потом когда-нибудь
оно ещё вдругорядь пригодится !"
А как расценят наш привычный бандитизм ?
Ведь нас самих позорит эта гнусность !
"Дружок ! Во всех делах нужна искусность.
Вещай весомо. Позабудь лиризм".

21. Правда-истина

Бывает, истина тяжка
и за семью замками скрыта.
Дорога к правде не легка,
а тем, кто ищет, крепко бито.

На ней сургучная печать
и металлическая пломба,
но стоит правду услыхать -
она взрывается, как бомба.

Когда мы ищем правый путь -
а истину понять не просто -
так нам сбывают баламуть
поднаторевшие прохвосты.

Легко ли развязать узлы,
когда не все подвохи зримы ?
Повсюду мрачные углы.
А правда нам необходима.

Она не прозвучит с высот;
не вспыхнет, как протуберанец,
пока нас к пропасти ведёт
с фальшивой правдой самозванец.

А настоящая живёт
да развивается подспудно
и тупоумных из тенёт
зовёт на волю, хоть и трудно.

А настоящая сильней
любых наветов и нападок -
и с каждым годом всё нужней,
и только с ней придёт порядок.

22. Большие плывут облака,
если на небо глянуть снизу, -
как косматая шерсть старика,
как сугроб, что прилип к карнизу.

Огромное Солнце бежит в Зенит -
и от снега внизу лишь лужи,
а в них - твой зеркальный вид,
и ты - будто Зевс, не хуже...


Давным-давно, сложив отнюдь не оду
и зорко оглядев весь белый свет,
в сердцах воскликнул наш Поэт:
"Мне хочется сказать великому народу:
"Ты - жалкий и пустой народ !"" -
От этих мрачных слов качается оплот
и даже меркнет свет, бегущий с небосвода.
Каков упрёк ! Немыслимая шкода !
Жестокий злой удар, предерзостный навет,
намёк на череду грядущих тяжких бед,
случившихся потом, уже в другие годы...

Спокойно ! Перед Ним стоял не наш портрет.
Он Францию клеймил: народ с большим подвохом;
страну, где власть тогда досталась скоморохам.
Ей очень не везло. Случилась чехарда -
пал гордый вождь; пришла позорная орда. -
Всё скачет та страна вприпрыжку по эпохам:
то гениев зовёт, то стелет скатерть лохам.
И мир - в когтях тревог. Прошли за веком век.
Трагичен и кровав был буйный их разбег,
и сотни гекатомб не порастают мохом.

Вскрик нашего певца доселе не утих.
Трагический Пророк, клеймя позор других,
предвидел кривизну всех будущих дорог -
задуматься велел - и нам давал урок.

Не вслушались...

24. Чистое золото ценим,

тешим себя серебром,

слушаем звонкую медь.

Кланяюсь славным теням.

Рад песням, что дышат добром,

и угнетает бредь.

25. Бывает, что всего две строчки
мудрее множества томов:
быстрей доходят до умов
и чистят печени и почки.

Стефан Малларме "Приветствие" и другое. Цикл.

Стефан Малларме Приветствие
(С французского).

Я избран тамадой - и рад.
В руке бокал. Он в клочьях пены.
Она осядет постепенно,
и я уж вижу там наяд.

Несётся по морю фрегат.
Как аргонавты - им на смену -
мы рвёмся из земного плена.
Нас не страшат ни гром, ни град.

Друзья ! Я перепил немного.
Хоть качка, но подтянут строго.
И я не посрамлю свой пост -

как будто здесь не пир, а паперть.
Я с тостом стал во весь свой рост
и не залью шампанским скатерть.
Stephane Mallarme   (1842-1898)

Rien, cette ecume, vierge vers
A ne designer que la coupe ;
Telle loin se noie une troupe
De sirenes mainte a l'envers.

Nous naviguons, o mes divers
Amis, moi deja sur la poupe
Vous l'avant fastueux qui coupe
Le flot de foudres et d'hivers ;

Une ivresse belle m'engage
Sans craindre meme son tangage
De porter debout ce salut

Solitude, recif, etoile
A n'importe ce qui valut
Le blanc souci de notre toile.

Более привычный перевод можно найти у Романа Дубровкина.

Стефан Малларме Прозрение
(С французского).

Луна печалилась, и в небе, загрустив,
все серафимы завели один мотив:
среди цветов, на замирающих виолах
играли песенку из самых невесёлых.
Во сне мои мозги съезжают набекрень.
- Наш первый поцелуй нам скрасил этот день.
Тот давний аромат и грустная услада -
они без тени сожалений и досады.
Я жил Мечтой - вот собрал свой урожай.
Боялся: путь разбит - и вдруг хоть подъезжай.
Ты днём со мной не заводила речи,
а вечером пришла с улыбкою на встречу.
Казалась феей в шляпке да в шелках.
Такой мне виделась ещё в ребячьих снах:
придя волшебницей в пушистой белой шапке,
всегда мне связки звёзд кидала из охапки.
Stephane Mallarme  Apparition

La lune s'attristait. Des seraphins en pleurs
Revant, l'archet aux doigts, dans le calme des fleurs
Vaporeuses, tiraient de mourantes violes
De blancs sanglots glissant sur l'azur des corolles.
- C'etait le jour beni de ton premier baiser.
Ma songerie aimant a me martyriser
S'enivrait savamment du parfum de tristesse
Que meme sans regret et sans deboire laisse
La cueillaison d'un Reve au coeur qui l'a cueilli.
J'errais donc, l'oeil rive sur le pave vieilli
Quand avec du soleil aux cheveux, dans la rue
Et dans le soir, tu m'es en riant apparue
Et j'ai cru voir la fee au chapeau de clarte
Qui jadis sur mes beaux sommeils d'enfant gate
Passait, laissant toujours de ses mains mal fermees
Neiger de blancs bouquets d'etoiles parfumees.

Это стихотворение известно в переводах на русский язык  Романа Дубровкина, Макса Талова,  М.Миримской, Александра Солина...

Стефан Малларме Наказанный паяц
(С французского).

В ограде из ресниц мне чудились озёра -
приманки для меня, хмельного штукаря.
А на самом был грим - как гарь от фонаря.
Но струсил и бежал - в окно, порвавши шторы.

Из светлых тех озёр я выплыл слишком скоро,
смыв с тела грязь, себя в другого претворя.
Я - Гамлет, и в волнах я обновился зря.
Могильник грёз моих скрывали те просторы.

В восторге бил кулак по золотым литаврам.
Свет солнца сжёг на мне весь мой привычный грим.
То был горчайший день, жестокая реальность.

Мне грим служил святым благословенным лавром.
Блеснула нагота, укрытая под ним.
Вода слизала всю мою оригинальность.
Stephane Mallarme Le pitre chatie

Yeux, lacs avec ma simple ivresse de renaitre
Autre que l'histrion qui du geste evoquais
Comme plume la suie ignoble des quinquets,
J'ai troue dans le mur de toile une fenetre.

De ma jambe et des bras limpide nageur traitre,
A bonds multiplies, reniant le mauvais
Hamlet ! c'est comme si dans l'onde j'innovais
Mille sepulcres pour y vierge disparaitre.

Hilare or de cymbale a des poings irritee,
Tout a coup le soleil frappe la nudite
Qui pure s'exhala de ma fraicheur de nacre,

Rance nuit de la peau quand sur moi vous passiez,
Ne sachant pas, ingrat ! que c'etait tout mon sacre,
Ce fard noye dans l'eau perfide des glaciers.

Стихотворение широко известно благодаря усилиям многих переводчиков (в том числе Роман Дубровкин, Светлана Командровская, Андрей Кротков - он же Евгений Туганов, Владимир Портнов, Александр Тхоров). Никакого ручательства за качество всех
названных переводов дать нельзя, как и за качество приведённого здесь нового
перевода. В записных книжках Стефана Малларме была найдена первая версия этого стихотворения, опубликованная в 1929 г. его зятем (Dr.Bonniot). Эта версия
позволяет взглянуть на замысел поэта несколько иными глазами.

Наказанный паяц - первый авторский вариант.

Реснички возле глаз - манящий строй преград.
Я в тех озёрах плыл по голубой дорожке.
О Муза ! Я сбежал, сыскав дыру в окошке.
Меня из шапито прогнал фонарный чад.

Меня пьянил дух трав, цветущих возле стёжки..
К запретным озеркам меня позвал твой взгляд.
Я предал сам себя - бежал как ренегат.
Промок. Сложил под бук фиглярские одёжки.

Но тело у меня вдруг сделалось иным:
свободным от твоей беспрекословной власти.
Я крепче стал в воде и усмирил все страсти.

И угадать не мог, что снегом ледяным
прочь смою жир с волос и с кожи пёстрый грим,
а в них-то крылось всё: и мой талант, и счастье.

Le pitre chatie - первый авторский вариант.

Pour ses yeux, – pour nager dans ces lacs, dont les quais
Sont plantes de beaux cils qu’un matin bleu penetre,
J’ai, Muse, – moi, ton pitre, – enjambe la fenetre
Et fui notre baraque ou fument tes quinquets.
Et d’herbes enivre, j’ai plonge comme un traitre
Dans ces lacs defendus, et, quand tu m’appelais,
Baign; mes membres nus dans l’onde aux blancs galets,
Oubliant mon habit de pitre au fond d’un hetre.
Le soleil du matin sechait mon corps nouveau
Et je sentais fraichir loin de ta tyrannie
La neige des glaciers dans ma chair assainie,
Ne sachant pas, helas! quand s’en allait sur l’eau
Le suif de mes cheveux et le fard de ma peau,
Muse, que cette crasse etait tout le genie!

Стефан Малларме  Вздох
(С французского).

Меня к тебе влекут, о кроткая сестра,
веснушки - хоть сейчас осенняя пора -
и в ангельских глазах небесное сиянье.
Душа летит к тебе, как утреннею ранью
со вздохом бьёт фонтан в прозрачную лазурь -
чистейшую лазурь, когда октябрь без бурь.
А после струи в пруд летят в изнеможенье...
В нём мёртвая листва в отчаянном круженье.
Как ветры налетят - нароют ряд борозд.
Пологий жёлтый луч лежит как длинный мост.
Stephane Mallarme Soupir

Mon ame vers ton front ou reve, o calme soeur,
Un automne jonche de taches de rousseur,
Et vers le ciel errant de ton oeil angelique,
Monte, comme dans un jardin melancolique,
Fidele, un blanc jet d'eau soupire vers l'Azur!
- Vers l'Azur attendri d'octobre pale et pur
Qui mire aux grands bassins sa langueur infinie,
Et laisse sur l'eau morte ou la fauve agonie
Des feuilles erre au vent et creuse un froid sillon,
Se trainer le soleil jaune d'un long rayon.

На тему этого стихотворения Морис Равель и Клод Дебюсси сочинили музыку.
Стихотворение короткое. Известно в разных по качеству русских переводах.
В числе переводчиков Роман Дубровкин, Юрий Корнеев, Ольга Седакова, Эдуард
Мухаметзянов,  Вадим Алексеев и другие.

Стефан Малларме    Страх
(С французского).

Сегодня я спасусь от зверского желанья
впасть снова в пошлый грех. Что толку, копошась
в копнах твоих волос, скучать в пылу лобзанья,
чтоб с горечью потом оценивать ту связь.
Хочу лежать без грёз и мрачных сновидений,
чтоб в них не мучил стыд и прежняя грызня,
в придачу ложь твоих всегдашних уверений...
А смерть тебя страшит не меньше, чем меня.
Порок терзал во мне всё лучшее, что было.
Бесплоден был во всём наш общий скорбный путь.
Лишь стала у тебя твердеть, как камень, грудь,
а сердце, выстояв, набралось новой силы.
Мне саван уж грозит. Бегу. Стыжусь седин.
Мне страшно умереть, когда я сплю один.
Stephane Mallarme  Angoisse

Je ne viens pas ce soir vaincre ton corps, o bete
En qui vont les peches d'un peuple, ni creuser
Dans tes cheveux impurs une triste tempete
Sous l'incurable ennui que verse mon baiser:
Je demande a ton lit le lourd sommeil sans songes
Planant sous les rideaux inconnus du remords,
Et que tu peux gouter apres tes noirs mensonges,
Toi qui sur le neant en sais plus que les morts:
Car le Vice, rongeant ma native noblesse,
M'a comme toi marque de sa sterilite,
Mais tandis que ton sein de pierre est habite
Par un coeur que la dent d'aucun crime ne blesse,
Je fuis, pale, defait, hante par mon linceul,
Ayant peur de mourir lorsque je couche seul.

Стихотворение "Страх" (в других переводах также "Тревога") известно в русском переложении по работам Романа Дубровского, Андрея Кроткова и Ефима Шейнкина.
Каждый перевод своеобразен и по-своему интересен.

Стефан Малларме Мне горек стал покой...
(С французкого).

Мне горек стал покой. Безделье вместе с ленью
идут не в унисон всегдашнему стремленью
к житью в цветенье роз, в сплошной голубизне.
Но стала сверх того в семь раз ужасней мне
обязанность копать унылые могилы
в тщете моих мозгов. Вот то, что утомило !
Копаю жёсткий грунт, где не расти плодам.
Что мне сказать, когда с зарёй все розы там,
сиреневыми став от страшной панорамы,
когда большой погост соединил все ямы ?

Прощай светильник мой, наперсник тяжких мук !
Долой смешки друзей, собравшихся вокруг:
то упрекнут меня, то восхвалят с чувством
что создано родным прожорливым искусством.
В китайском всё не так. В разящей простоте
фарфоровый восторг живей, чем не холсте.
Там льётся лунный свет, и в ласковом сиянье
диковинный цветок струит благоуханье.
В ином рисунке даль с лазурью без конца.
Он должен восхитить седого мудреца.
Какой-нибудь пейзаж очаровал ребёнка -
тот много лет его воспроизводит тонко.
Взяв чашку, краски, кисть, я синенький штришок
нанё на белый фон - почти что как намёк.
Родилось озерко под белым небосводом,
и тут же ветерки пошли гулять по водам,
а месяц там сыскал купальню для рожка,
под самым бережком, меж бровок тростника.
Stеphane Mallarme  Las de l'amer...

Las de l'amer repos ou ma paresse offense
Une gloire pour qui jadis j'ai fui l'enfance
Adorable des bois de roses sous l'azur
Naturel, et plus las sept fois du pacte dur
De creuser par veillee une fosse nouvelle
Dans le terrain avare et froid de ma cervelle,
Fossoyeur sans pitie pour la sterilite,
- Que dire a cette Aurore, o Reves, visite
Par les roses, quand, peur de ses roses livides,
Le vaste cimetiere unira les trous vides ? -
Je veux delaisser l'Art vorace d'un pays
Cruel, et, souriant aux reproches vieillis
Que me font mes amis, le passe, le genie,
Et ma lampe qui sait pourtant mon agonie,
Imiter le Chinois au coeur limpide et fin
De qui l'extase pure est de peindre la fin
Sur ses tasses de neige a la lune ravie
D'une bizarre fleur qui parfume sa vie
Transparente, la fleur qu'il a sentie, enfant,
Au filigrane bleu de l'ame se greffant.
Et, la mort telle avec le seul reve du sage,
Serein, je vais choisir un jeune paysage
Que je peindrais encor sur les tasses, distrait.
Une ligne d'azur mince et pale serait
Un lac, parmi le ciel de porcelaine nue,
Un clair croissant perdu par une blanche nue
Trempe sa corne calme en la glace des eaux,
Non loin de trois grands cils d'emeraude, roseaux.

Известен перевод этого стихотворения, сделанный Романом Дубровкиным.

Стефан Малларме Морской бриз
(С французского).

Увы ! Страдает плоть, и прочтены все книги.
Бежать, бежать туда ! Все птицы в пьяной джиге
танцуют в пенной мгле под пологом небес.
Притом ничто в глазах: ни сад, ни дальний лес,
ни одинокий свет моей настольной лампы
над девственным листом, над пестротой эстампа,
ни юная жена с ребёнком на руках -
не отвлекут меня от мыслей о морях.

Я еду ! Пароход под шатким такелажем,
вези меня скорей к волнующим пейзажам !
Коварством всех надежд смущённая тоска
ещё не прочь поймать прощальный взмах платка.
Есть мачты, что побыв осколками крушений,
выходят снова в путь на поиск приключений.
Суда без мачт - на дне. Их курс был бестолков.
А в сердце всё звучат распевы моряков.
Stephane Mallarme Brise marine

La chair est triste, helas ! et j’ai lu tous les livres.
Fuir ! la-bas fuir! Je sens que des oiseaux sont ivres
D’etre parmi l’ecume inconnue et les cieux !
Rien, ni les vieux jardins refletes par les yeux
Ne retiendra ce coeur qui dans la mer se trempe
O nuits ! ni la clarte deserte de ma lampe
Sur le vide papier que la blancheur defend
Et ni la jeune femme allaitant son enfant.
Je partirai ! Steamer balancant ta mature,
Leve l’ancre pour une exotique nature !
Un Ennui, desole par les cruels espoirs,
Croit encore ; l’adieu supreme des mouchoirs !
Et, peut-etre, les mats, invitant les orages,
Sont-ils de ceux qu’un vent penche sur les naufrages
Perdus, sans mats, sans mats, ni fertiles ilots …
Mais, o mon coeur, entends le chant des matelots !
Stephane Mallarme, Vers et Prose, 1893.

Это стихотворение привлекло внимание целого ряда поэтов и переводчиков, в том
числе самых известных. В Интернете можно найти переводы О.Э.Мандельштама, О.Ревича, Виктора Микулича, Ирис Виртуалис, Романа Дубровкина, О.Седаковой и другие.

Стефан Малларме  Святая
(С французского).

Проём окошка укрывал
с годами гасшие узоры,
в нём чуть поблёскивал сандал
виолы, флейты и мандоры.

Святая там блюла обряд,
свои молитвы с книгой сверя.
Там слышался Магнификат,
творилась должная вечеря.

И в дароносице, в стекле,
предстал однажды ангел зримо.
Ей арфа чудилась в крыле
явившегося херувима.

Сандал стал жалок и убог,
и текст не требовал вниманья:
ей ангельский плюмаж помог
стать музыкантшею молчанья.
Stephane Mallarme Sainte

A la fenetre recelant
Le santal vieux qui se dedore
De sa viole etincelant
Jadis avec flute ou mandore,

Est la Sainte pale, etalant
Le livre vieux qui se deplie
Du Magnificat ruisselant
Jadis selon vepre et complie :

A ce vitrage d'ostensoir
Que frole une harpe par l'Ange
Formee avec son vol du soir
Pour la delicate phalange

Du doigt, que, sans le vieux santal
Ni le vieux livre, elle balance
Sur le plumage instrumental,
Musicienne du silence.

Это стихотворение положено на музыку Морисом Равелем. Оно известно в русских переводах Ольги Седаковой, Романа Дубровкина, В.Портнова.  Рассказывается, как Святая
Сесилия извлекала неслышимую музыку, перебирая перстами перья на крыле херувима.

Стефан Малларме  Лебедь
(С французского).

Безгрешный, удалой, при лучшей из погод,
ужель не сокрушит со всею силой смелой
на озере крылом покров заиндевелый,
откуда, хоть умри, не получался взлёт ?

А в памяти его прошедшее живёт,
когда взлетал он ввысь, красивый и умелый,
и громко воспевал, летя, как угорелый,
свой край, где не знавал ни горя, ни забот.

Он мёрзнет. Нет пути в свободное пространство.
Агонию унять велит ему упрямство,
но стужей взят плюмаж в безжалостный зажим.

Он - в белом под своим светящим в небе тёзкой.
Он впал в надменный сон, суров и недвижим;
стал призраком, навек застынув в позе броской.
Stephane Mallarme  Le vierge, le vivace et le bel aujourd'hui ...

Le vierge, le vivace et le bel aujourd'hui
Va-t-il nous dechirer avec un coup d'aile ivre
Ce lac dur oublie que hante sous le givre
Le transparent glacier des vols qui n'ont pas fui !

Un cygne d'autrefois se souvient que c'est lui
Magnifique mais qui sans espoir se delivre
Pour n'avoir pas chante la region ou vivre
Quand du sterile hiver a resplendi l'ennui.

Tout son col secouera cette blanche agonie
Par l'espace infligee a l'oiseau qui le nie,
Mais non l'horreur du sol ou le plumage est pris.

Fantome qu'a ce lieu son pur eclat assigne,
Il s'immobilise au songe froid de mepris
Que vet parmi l'exil inutile le Cygne.

Стихотворение "Лебедь" известно в нескольких преводах. Среди авторов В.Я.Брюсов,
М.А.Волошин, Ирис Виртуалис, Роман Дубровкин, Вадим Алексеев, Юрий Михайлович


Владимир Ягличич "О будущем" и другое. Цикл.

Владимир Ягличич  О будущем.
(С сербского).

Страшит, что станется потом:
кирпич без сердца и дыханья,
не обладающий умом,
продлит своё существованье.

Кирпич - лишь камень. Дом - лишь дом.
Смерть им не уделит вниманья -
она расправится с жильцом,
насытится живою тканью.

Бессмертны только лишь стихи.
Во всех веках они нетленны.
Им не страшна слепая мгла.

Им будут прощены грехи.
Они не попадут в геенну.
Взамен хулы, их ждёт хвала.
Поводом будуhности
Уплаши слика та, будуhа:
мртве ствари без грама душе
без даха, срца, мозга, плуhа -
потрају, свака, од нас дуже.
Цигла је цигла, куhа куhа -
мада ветрови смрти круже,
ал не зграду - да пре свануhа
живот станара неког сруше.
Све исто буде, сем стихова:
наставе раст и мимо плана,
порадују се, чак, невольи.
Да л теши корист тог исхода:
изгледа да hе, једног дана,
као посмртни бити больи.

Перевод стихотворения "Поводом будуhности" согласован с автором.
Стихотворение написано Владимиром Ягличичем как отклик на стихи Анны Ахматовой:

Анна Ахматова Приморский сонет
Здесь всё меня переживёт,
Всё, даже ветхие скворешни
И этот воздух, воздух вешний,
Морской свершивший перелёт.
И голос вечности зовёт
С неодолимостью нездешней,
И над цветущею черешней
Сиянье лёгкий месяц льёт.
И кажется такой нетрудной,
Белея в чаще изумрудной,
Дорога не скажу куда...
Там средь стволов ещё светлее,
И всё похоже на аллею
У царскосельского пруда.

Первые (менее удачные) попытки перевести сонет Владимира Ягличича:
1.О будущем

Пугает будущая участь:
мир, полный только мертвечины.
У нас недолгая живучесть.
Мы - не металл, не древесина.

В смертельных шквалах злеет жгучесть,
когда никак не сломят тына.
Мы ж боремся со смертью, мучась,
но в той борьбе - не исполины.

Изо всего, в чём жизнь трепещет,
одной поэзии по силам
не покориться лютой воле.

Она - везде, где небо блещет
живительным небесным пылом
и нас бодрит в лихой недоле.

2. О будущем.

Я твёрдо знаю наперёд,
пока колдую над стихами,
что пляж, усеянный камнями,
со мной в могилу не уйдёт.

Погибель лишь живущих жнёт:
людей с их утлыми мечтами
да птиц в гнездовьях с их птенцами -
привычный роковой исход.

Иное дело со стихами:
пред ними отступает смерть.
Их сила лишь растёт в несчастье.

Они - негаснущее пламя.
Им вторит эхом даже твердь
и наполняется их страстью.

Владимир Ягличич  Ремонт
(С сербского).

Над зданием столпились трубы:
глядят в далёкие высоты.
Ремонтники, ругаясь грубо,
ведут какие-то работы.

У каменщиков дух неистов:
они готовы лезть хоть в пламя,
как будто собрались на приступ,
чтоб водрузить на крыше знамя.

Полезли на леса, как в шхеры,
вняв повелительному кличу,
как допотопные пантеры,
спешат скорей порвать добычу.

То шутят, то всё кроют матом.
(А там, вверху, под ними бездна !).
Все с самомнением завзятым,
что всё, что ни творят, полезно.

Смотрю: прорех никто не чинит.
Напротив, расширяют даже.
Кто взял кирпич, то в кучу кинет:
как собирает для продажи.

Твердят: "Ремонт ведём, как надо,
затем, чтоб здание не мокло".
Бьют молотками по фасаду,
потом выламывают стёкла.

Крушат, а осознать не любо.
У нас нет сил для обороны.
Текут все выводные трубы.
Не стало больше домофона.

Жильцы в тревоге и досаде,
все в безнадёжном сожаленье;
в своих квартирах - как в осаде.
Почти готовы к выселенью.

А председатель домсовета
лишь поощряет злую свору,
негласно утверждая сметы
ведущей ломку ремконторы.

Беда ударит в цель - не мимо.
Жильцы поймут её огромность.
Она уже неотвратима
и обречёт их на бездомность.

Ремонтные леса пропали:
исчезли без огня и дыма.
Контракт учитывал детали
и выполнен неумолимо.

Дом сломан. Только сердце ноет,
когда о нём вдруг кто-то спросит.
На свете мало тех, что строят;
и очень много тех, что сносят.
Цев на цев, расту у висину,
наслоньене на тело зграде.
Уз сочне псовке и присилу
раде јој оно што јој раде.
Зидари (као свак што тлачи)
то гасе неку жедж прастару:
као да траже освајачи
погодно место за заставу.
По скели су се ревно пели
(наджоше, вальда, циль лутаньу).
Ко препотопска звер да жели
да свари зграду, по гутаньу.
Шале се, потом псују штошта,
(под ньима зјапе сви бездани).
У прозаични циль свога посла
уплиhу неки циль незнани.
Па шта то чине? Не додају
цигле - бацају све што наджу.
Ко да спремају за продају
ову несвоју, туджу граджу.
Бију чекиhем о фасаду,
и ломльење се не стишава.
А причало се да нье зграду
крпити, да не прокишньава.
Болује зграда, пропаст још не
схвата, ал веh се мири она.
Цуре фекалне цеви трошне,
ништа од новог интерфона.
Станари, нагло ограджени,
из соба плашно свет гледају.
Схватају да су опсаджени
и спремају се на предају.
Још, пре предаје, збрку ствара
куhног савета шеф, тај ништак:
о условима преговара,
кришом, са шефом градилишта.
Зна се акција нежельена
ко и акције све ньегове:
зграда hе бити исельена,
а станари hе - у збегове.
Радници, скеле - вeh их није,
нестају брзо, попут дима.
И мора да је, од раније,
уговорено све медж ньима.
Ништа од старе родне зграде,
никад више о ньој не чуше:
премало оних који граде,
превише оних који руше.

Владимир Ягличич  Ящерицы
(С сербского).

Они ютятся с нами рядом,
ползут по стенам, по забору.
При встрече с тенью или взглядом
скорей от нас сбегают в норы.

А было время - их армадам
принадлежали все просторы.
Они повсюду шли парадом
и были ростом будто горы.

Потомки разевают пасти,
грозя сменившемуся свету.
Им хочется вернуть все лавры

и вновь прийти повсюду к власти.
Им грезится, что динозавры
опять заселят всю планету.
Они се сада држе групе,
бетонских стаза: свог домена.
Плашно беже у своје рупе
надвије ли их льудска сена.
А беше време ньине трупе
кад су харале, пре промена
овом планетом, куд год ступе.
Сад, од те славе - ни помена.
Но, вире ньушке: из недаhe
саньају власти бивши гламур
над беспомоhним светом пропет.
Маштају стара сила да hе
обновити се, диносаур
да овладаhе земльом опет.

Владимир Ягличич  Ипатия
(С сербского).

Поймут ли истину невежды ?
Ипатия звала их к знаньям.
Её порвали, сняв одежды,
не снизойдя к её страданьям.

Где красота и мудрость между
насмешкою и отрицаньем,
весь мир во тьме и без надежды
покончить с жалким прозябаньем.

Александрию ждёт разруха,
в ней сожжена библиотека.
В том православным назиданье,

что в царство грёз, к вершинам духа
и нынче путь для человека
идёт, как прежде, сквозь страданья.
Чему идеје неопрезне?
Чему учити, још, номаде?
Знају што треба, све, и без нье.
Растргнуhе је на комаде.
У мрак незнања свет наш грезне,
да л цильа правог да допадне?
Овде лепота смрти чезне
у власти рулье горопадне.
Александрија - рушевине,
библиотека - гареж, трине.
Значи ли та вест хришhанима?
Најлепши свет сна данас гине,
да се с будуhим, с призванима
стварношhу духа, кроз смрт, вине.

Владимир Ягличич  Ногти
(С сербского).

Когда у человека зуд -
хоть на себе проверьте -
они почешут, поскребут,
попляшут, как в концерте.

У них особенный статут:
чумазые, как черти,
они всегда у нас растут -
и даже после смерти.

Любой из ноготков - как тать,
хотя малютка внешне.
В три счёта могут ободрать
хоть целый куст черешни.
Их нужно чаще подрезать,
пока они не клешни.
Уврх прстију стрше,
друкчији додир клешу.
Црно би да распрше,
у блату свом да плешу.
Спремно услуге врше:
засврби л газду - чешу.
Закон природе крше -
расту чак и на лешу.
Гле, како деру веh и
златну кору нарандже...
Тражеhи плен што веhи
у завери састанче.
Вальа их стално сеhи.
Да не постану кандже. 

Владимир Ягличич  Прогулка
(С сербского).

Выдвинул ногу, собрался в путь,
только никак не рискну шагнуть.

Сзади кричит мне военный взвод:
"Ну-ка, быстрее шагай вперёд !"

Ружья готовы мне в спину палить,
если во мне не проснётся прыть.

Если я двинусь, только шагну,
следом толкнут и мою жену.

Чтобы была им забавнее гонка,
присовокупят к нам и ребёнка.

А обстановка - сплошная идиллия,
если б не злобное это насилие.

Кто б ужаснулся такой красоты ?
Чистое поле. Кругом цветы !

Если решусь, наконец, и шагну -
может быть, даже и смерть обману.

Не так ли  все мы небо молим,
как станем перед минным полем ?
Дигнем ногу польем пустим,
али не смем да је спустим.
Довикује за мном чета:
„Само напред, шетај, шетај!“
Уперили цеви тавне
у леджа ми, па ме храбре.
Очекујем, по мом трагу,
довешhе и моју драгу.
Пронаhи hе веh пречицу
да прикльуче и дечицу.
А пејсаж је пун идиле,
још да није и присиле.
Ко ту не би да се шеhе,
на све стране никло цвеhе
Тако морам далье иhи,
смрт hу, можда, мимоиhи.
Ја се, ево, надам больем,
шетајуhи минским польем.

Владимир Ягличич   Смерть утра
(С сербского).

Над рекою вербы
ветви наклонили
и по ком-то, верно,
вместе загрустили.

Лишь едва начался
утренний рассвет,
так уже скончался -
и помина нет.

Зори отблестели.
Кто им был не рад ?
Но уже в купели,
как велит обряд.

Утро лишь родится,
а пора быть дню.
Он спешит проститься -
проводить родню.

(Всё на свете утло -
вплоть до перламутра.
В мире - что ни утро -
умирает утро).
Смрт јутра
Врбе су се над реком
повиле, тако косате,
да л оплакују неког
с обала, пуних позлате?
Ниједан барјак развит
да му уцрни траг.
Светло умире расвит
тек родивши се, наг.
И зраци сунца севају
по смрти јутра раног:
мртваца одевају
у реци окупаног.
Светло прожето зраком,
просветльено изнутра,
јутру је природно лако
умрети, сваког јутра.

Владимир Ягличич  Столичная груша
(С сербского).

Смешные люди: пальцы в судороге сжаты
да выливается из них мужская слизь.
Палач гарцует возле княжеской палаты:
следит, за тем, чтобы верёвки не рвались.

Князь Милош вышел, разоделся пребогато.
Он хмур: глаза, как у прицела напряглись.
"Вновь груше взмокнуть, будто тоже виновата" -
шепнёт прохожий, взор задравши ввысь.

Князь вывел всю родню и весь свой двор,
чтоб в их умах не зарождался вздор,
чтоб, видя казнь, все стали посмирней,

чтоб кротче стал народ и поунял задор.
На груше сучья напряглись сильней -
и висельник уже трепещется на ней.
Престонична крушка
Смешни човечульци. Грче им се прсти,
и штрцкају залуд своју снагу мушку.
Джелат с коньа пази да се не замрси
конопац о гранье, пре него се льушну.
Док се коджа Милош* са конака мршти
ко да би у неког уперио пушку,
шипке свивши, тајно пролазник се крсти:
данас вальда неhу запишати крушку?
Кньаз извео целу породицу, нудеh
тај призор чельади, пред ньим да избуде
снажније, у Богу, умудренье срца.
Шта умири народ, да кроткији буде:
чврста грана крушке која још не крца,
обешеник што се још увек копрца.
*Коджа Милош, великий Милош - сербский князь Милош Обренович (1780-1860, годы
правления 1815-1839 и 1858-1860). Первой его столицей был город Крагуевац,
где располагался на берегу реки Лепеницы дом князя со знаменитой столетней грушей.

Владимир Ягличич  Отношения
(С сербского).

Есть в людях тягостный недуг,
порок, известный всей природе:
нам зрелище всех бед вокруг -
как переменчивость в погоде.

Срубили лес, скосили луг:
всё по закону и методе.
Где кто-то корчится от мук,
сочувствовать для нас не в моде.

К чему тупеем мы всё пуще
и безрассудны при напасти,
что нам давно уже присуще

лишь тайно ликовать в бесстыдстве,
когда внезапное несчастье
на плечи ближнего ложится ?
Нисам спазио никада
сажальенье у природи.
Та уме да се савлада,
можда јој суровост и годи.
Ни кошньом мир се ливада
у питанье не доводи.
Веньеньем билька, испада,
више законе спроводи.
Је ли то равнодушност,
покорност глупа, све веhа?
Тек, не приметих здушно
потајну сласт без грижнье,
кад изненадна несреhа
задеси неког ближнег.

Владимир Ягличич  Завтрашним
(С сербского).

К чему мне плоть, к чему порфира ?
Без пафоса, не человек,
а дуновение эфира,
как веющий в пространстве снег,

я прилечу в грядущий век
без всякого ориентира.
Найдётся ли душе ночлег
среди космического мира ?

Я не наметил направленья.
С собой даров не привезу.
Не знаю, обрету ль покой.

Но заклинаю вас: в моленье
пролейте за меня слезу
и не забудьте, кто такой.
Није ли одвеh патетично,
сада сам више у вејаньу
присутан, скоро делимично
и не у првобитном станьу.
Сутрашньи, сад знам: не баш вично,
и јер не марих много за ньу
тражи душа без мене лично
лог у планетном расејаньу.
Ван јасног цильа и намене,
немам ли дати шта на дар
да л стеhи hу бар више мира?
Помолите се и за мене,
и спомените, кадгод бар,
и јадног раба Владимира.

Мари Понсо " Зима" и другое. Цикл.

Мари Понсо Зима
(С английского).

Что мне сказать соседке в знак привета ?
И ни единого словечка не найду.
Ты - в чёрном, ты по-гречески одета.
Гребёшь от дома снег, стремясь забыть беду.

Мы без мужей примерно лет тринадцать.
Мы в тот же детский сад водили сыновей.
Мальчишки стали от учёбы отбиваться,
А ты свой снег сгребаешь всё сильней...
Так сын твой застрелился ! - Шесть дней как неживой.

Ушла полиция. Мой сын смыл пятна ловко.
Сказал: "Он был мой друг ! - встряхнувши головой. -
Я всё хвалил его, как он добыл винтовку"...

Ах, мать ! Хочу, к тебе приблизившись, прильнуть,
а ты всё чистишь заметённый путь.

Marie Ponsot Winter

I don't know what to say to you, neighbor,
as you shovel snow from your part of our street
neat in your Greek black. I've waited for
chance to find word; now, by chance , we meet.

We took our boys to the same kindergarten,
thirteen year ago when our husbands went.
Both boys hated school, dropped out feral, dropped in
to separate troubles. you shift snow fast, back bent,
but your boy killed himself, six day dead.

My boy washed your wall when the police were done.
He says, "We weren't friends ?" and shakes his head
"I told him it was great ye had that gun,"
and shakes, I shake, close to you, close to you.
You have a path to clear, and so you do.
1998 "The Bird Catcher?"

Мари Понсо Океаны
(С английского).

Посвящается Уильяму Куку, утонувшему в штате Мэн,
и Рою Хассу, погибшему в Индонезии.

Смерть губит нас без длительных погонь.
Откажет сердце - и придёт кончина.
Откажут лёгкие - и гаснет наш огонь,
пока в своих мечтах ещё смакуем вина
и всё - для нас, лишь подставляй ладонь.
Но есть всегда препона для почина.
Чуть что - ожжёшь язык. Горячего не тронь.

Поставив цель, надежды урезонь.
Играй по нотам, сев за фортепьяно.
И не сметай тех нот единым махом.
Не верь неведомому океану.
Он - путь на небо. Мучимые страхом,
мы - хороня в себе свои секреты -
уходим, как немые, вон со света.

Marie Ponsot Oceans

For William Cook, drowned in Maine,
and for Roy Huss, lost in Indonesia

Death is breath-taking. We all die young,
our lives defined by failure of the heart,
our fire drowned in failure of the lungs.
Still planning on pouring the best ripe part
of wines our need or grasp has sucked or wrung
from fruit and sun, we're stopped before we start.
Taste like talk fades from the stiffening tongue.

In reach of what we've wanted, our hope is strung
toward closing chords of accomplishment; we
grip ourselves.
            Cut off we go stunned, raw
as a land-child brought out to see only
ocean all the way to sky. Shut in awe
we wrap our secret in us as we die
unsaid, the deaf objects of good-by.

Мари Понсо The Royal Gate*
(C английского).

Жаклин и Блез, взамен иных влечений,
чертили сложные фигуры без конца.
Блез вник в секрет конических сечений.
Сестра от гнева Ришелье спасла отца
экспромтной лестью детских посвящений.
А Блез Паскаль брал новые вершины:
впервые сделал счётную машину,
наручные часы, и - честь по чину -
стал лидером религиозной мысли.
Он знал, что значит риск и в чём превратность;
он превратил в научный термин вероятность.
Он размышлял - и в том была его отрада.

Жаклин в монастыре твердила всем всегда,
что в каждой из пустынь в глубинах есть вода.

Marie Ponsot The Royal Gate*

Little Jacqueline Pascal played with Blaise
re-inventing Euclid (Papa told them to).
While he made up conic sections, she wrote plays
and got papa out of jail when Richelieu
liked her long impromptu poem in his praise.
I haven't read her verse. It not in print.
Blaise invented: the wristwatch, a kind
of computer, fluid mechanics, the hint
for digital calques, probabilities,
the syringe, space as vacuum, the claims of lay
theologians. He thought (he thought) at his ease.

In her convent Jacqueline kept the rules.
On or under every desert there are pools.
1988, "The Green Dark".

*The Royal Gate - Port-Royal - французский монастырь, где прошли последние годы
жизни Жаклин Паскаль и её брата Блеза.

Мари Понсо Как избыть скорбь
(C английского).

Не стоит гнать её. И так бежала в будни,
спасаясь от собак, и споро
рвалась с рассвета до полудня,
а по пятам бежала свора.

У гончих перебой в дыханье,
у них слабеет прыть,
теряют хищное желанье.
Скорбь не даёт себя схватить.

Вслед тьме приходит благодать -
свет блещет как благословенье.
К чему без меры горевать ?
За гонкой настаёт отдохновенье.

И скорбь должна уйти.
Свет скажет ей: "Прощай-прости !"

Marie Ponsot To Forbid Grief

Let her to be. She ran a long way,
the hunting pack at her heels.
Shе ran from dawn to past noonday
before the pack at her heels.

The hunters never came near her
even at the last.
The end of desire dared her
and she did not let it past.

From dark to deep brightness gone,
from racing to rest,
we may not idly mourn
her whose brightness blessed.

Let her quit body be
whose light runs free.

Мари Понсо Идя домой из музея
(С английского).

Мне радостна прогулка, брат Анжель,
никак не позабыть твою панель,
где шествуют святые в Рай, сияя,
легко и прямо вверх, притягивая взор.
Идёт среди листвы их вереница,
блаженные не дышащие лица.

Как этой благодатью надивиться ?
Всё в золоте, и ты искусней чем гравёр.
Они идут, ведя под лютню разговор.
Звучит напев, а речь святых стремится
дойти до встречных. Искупительная речь:
союз, что ни словам, ни музыке не тесен.
И руки тянутся, чтоб нас предостеречь.
И разговор святых неотделим от песен.
Marie Ponsot Walking Home from the Museum

The pleasure of walking, Brother Angel,
call to mind your Paradise panel
of radiant saviors. They step the vertical
at ease in their deathlife, delectable.
You show among slow green leaves their bliss in place
in the vivid repose of each breathless face.

I lack leaves and their air-exchanging grace.
I lack gold leaf and your burin skill. Here I walk
east and west of death, toward their lute-led talk,
its pure sound split from song. In their words' embrace
strangers partner. Their redeeming speech spans
time and tune. Solo, they also move as a throng
conversing, hand lifted to open hand,
their speech sung as if not split from song.
2009 "Easy".

Мари Понсо Годовщина
(С английского).

Опилки сыпались из куклы то и дело
и мне забили туфли. Так я, не плача,
решала ночью, чем ту беду исправить поскорей.
Открыла кошелёк, в нём были соверены.
То золото спасли со дна морей.

Плясунья страждет - разорвалось тело,
слетели все шнурки с изящных рук и ног.
А я присвистнула - в смятенье, ошалело.
Морской ракушкой загудел мой черепок,
но без тревоги - это там погудка зазвучала.

Я куклу спрятала сперва, но что-то вдруг кольнуло -
сожгла останки, а в огарках, всех пестрей,
мелькнули нежным цветом два бирюзовых глаза.
В ту ночь очаг наш был пустым, и эти камни.
подпрыгнув до стропил, блеснули, как цветы.

Настала радость; солнце принесло зарю !
Свои сокровища раскрыло море. Цветут -
как нежный взрыв - лобзанья и подарки.
И камни, потерявши тяжесть, спускаются легко и тихо.
Marie Ponsot Anniversary

The big doll being broken and the sawdust fall
all scattered by my shoes, not crying
I sit in my dark to discover o failure annulled
opens out in my hands a purse of golden
salvaged sovereigns, from floors of seas culled.

The dancing doll split in an anguish and all
the cords of its elegant limbs unstrung; I
stumble whistling; the bones of my skull
marvelously start to sing, the whole shell
of myself invents without peril and contains a court aubade.

I hid the dovesmall doll but something found it. Frightened
I gave the fire what was left. Surrounding, it mulled
dulcet over the melting jeweled two blue eyes.
That night our hearth was desolate, but then its stones
sprung flowered and the soaring rafters arched.

Now all the house laughs, the sun shouts out clearly: dawn!
the sea owes us all its treasures; under the soft the riotous
explosion of our waking kiss or gift, a stone plucked or shorn
free of gravity falls upward for us, slow, and lies there, quietly.

Мари Понсо  Не ставя в воду.
(С английского).

Фон канареечный, и вышиваются цветы:
   трава - да точки клевера
   и белых астр на ней.

Твержу, что без воды завянут,
а детям лишь бы их нарвать.

Поставить в воду
ребятам недосуг.

Смотрю, как рвут цветы:
без мысли - что потом ?
   Вчера надёргали -
и нынче снова.

Marie Ponsot  Out Of Water

A new embroidery of flowers, canary color,
   dots the grass already dotty
   with aster-white and clover.

I warn, "They won't last, out of water."
The children pick some anyway.

In or out of; water
children don't last either.

I watch them as they pick.
Still free of ;what's next
   and what was yesterday
they pick today.

Мари Понсо Упорная упругость
(C английского).

Мы в шлюпке - наблюдаем над озером восход.

Без цели плыть роскошество - как, весело шумя,
грести навстречу мелкому потоку.

А над глубокой скважиной мы шепчем.

У очагов друзья теснятся к общему теплу;
на пляжах кто ни есть идут к тому же морю.

Удел наш - быть водой, одною водной массой
(хотя вода - особая загадка). ( А мы -
разъятая вода). Мы - сами по себе, без стенок:
у нас есть тяжесть и поверхностное натяженье,
и есть обмен слоёв, от дна и вверх. - У них способность:
вздымаясь - падать; падая - вздыматься.
Marie Ponsot  Springing

In a skiff on a sunrisen lake we are watchers.

Swimming aimlessly is luxury just as walking
loudly up a shallow stream is.

As we lean over the deep well, we whisper.

Friends at hearths are drawn to the one warm air;
strangers meet on beaches drawn to the one wet sea.

What wd it be to be water, one body of water
(what water is is another mystery) (We are
water divided.) It wd be a self without walls,
with surface tension, specific gravity a local
exchange between bedrock and cloud of falling and rising,
rising to fall, falling to rise.
1962, "Springing".

Maри Понсо "Trois petits tours et puis..."*
(C английского).

Она дала бумагу, заточила карандаш,
чтоб он и мир познал, и ей доставил карту.
Дала ботинки и ловушку Havahart'a,
крючки, палатку, всякий ералаш.
По звёздам курс на Север проследили.

Он сыпал крошки ради ориентировки.
На фото снял себя во всей экипировке
и до машины прошагал почти что с милю.
Вблизи устроили пикник для подкрепленья.
С водителем всю снедь делили пополам.
Уверен был, что он устроил всё как надо.
Она одобрит. В этом не было сомненья.

Отдал ей карту; фотографии - друзьям.
Был музыкой наполнен дом. Все были рады.
Marie Ponsot "Trois petits tours et puis..."*

She gives him paper and a fine-nibbed pen;
he discovers the world and makes a map.
She gives him boots and a Havahart trap,
Peterson guides, tent, backpack, fishhooks, then
rehearses the uses of the North Star.

He leaves a trail of breadcrumbs down the road.
He mails back snapshots of himself and his load
borne almost a mile till he thumbed a car
and hitched to where he spread his picnic out.
His asset (food and use of gear) he lends
to the driver. He learns he likes to play fair.
That all this must please her he does not doubt.

His map omits her. His snapshots go to friends.
A fresh music fills her house, a fresh air.

*"Три маленькие поворота и затем..." (С французского).

Мари Понсо Жилая комната
(С английского).

Ошмётки краски между старых рам.
Стекло, как дёрнешь створки окон, бьётся.
Убрать стекольный бой - войдёт мороз.

Хоть как топи - а победит мороз.
Он руки жжёт, когда коснёшься рам. 

Как дунет ветер, лёд туда набьётся.

От шквалов ветра и вся мебель бьётся.
Портретам тоже досадил мороз.
Вода застыла в лёд внутри их рам.

Лишь застеклив, не впустим ветра и мороза.
Marie Ponsot Living Room

The window's old and paint-stuck in its frame.
It we force it open glass may break.
Broken windows cut, and let in the cold

to sharpen house-warm air with outside cold
that aches to buckle every saving frame
and let the wind drive ice in through the break

till chair cupboard walls stormhit all good break.
The family picture, wrecked, soaked in cold,
would slip wet and dangling out of its frame.

Framed, it's a wind break. It averts the worst cold.

Владимир Ягличич "Выставка-продажа" и другое. Цикл.

Владимир Ягличич Выставка-продажа
(С сербского).

Ходи - смотри. Уйдёшь  довольным.
Здесь манят взгляд любые образцы,
и всех к прилавкам треугольным
сзывают экспоненты-продавцы.

Ты ищешь, но товары - не подарки.
И, если ты заботишься о щах,
тебе рекомендуют способ варки
и все расскажут о потребных овощах.

Здесь разные приправы и напитки.
Грибы - не из теплиц, так из боров.
Здесь угостят, притом не без улыбки:
дают на пробу ломтики сыров.

Тут всё хитро. Тут не допустят кражи,
хоть топчутся любые молодцы.
Базар - не просто выставка-продажа:
торгуют знатоки и мудрецы.

Здесь чувствуешь себя вполне счастливым.
Кругом не просто фрукты и цветы:
лотки пленяют необычным дивом.
Тут изобилье всякой красоты.

Каймак, цыплята, тыквы или сливы...
Глядишь - и рыбный ряд неотразим.
Хоть выставлено это для наживы,
порой добро здесь кажется своим.

Здесь оборванец - измождён, не молод,
с пустой бутылкой, потерпевший крах,
а глянешь: вовсе не нужда, не голод -
а весь базарный блеск в его глазах.
Изложено, кораку и оку,
за обильем поглед се узноси,
Иза тезги (формирају трокут) -
препродавци - зналци и кустоси.
Ко ловац си дошао ловеhи,
шта? Затражи – нико не покланьа,
ал свак hе ти услужно дореhи
све што желиш знати о ротквама.
Под конац су поредили врсту,
топку гльива управо донеху.
Све о сиру - у маломе прсту
у маломе мозгу, и осмеху.
Лукави су (краджа се не прашта
на окупу льуди тако спремних).
Пијаца је изложба, овдашньа.
Пијачари - све сам академик.
Али шта ме ту начини среhним:
не плодови, тек, земллье, родилье.
Веh крцате тезге дивним нечим,
и дивоте хранльиво обилье.
Пилад, кајмак, бундеве и вишнье,
мртве риблье очи које плаше -
ко да није све тек за тржиште,
веh, помало, постаје и наше.
И пијанци с басамака хладних
с боцом која о паду сведочи,
ко да нису уморни и гладни:
пуне су им тог богатства очи.

Владимир Ягличич   Сборщики урожая
(С сербского).

Плоды, поспев, похожи на уста,
готовые с тобой расцеловаться.
В саду во время сбора - суета,
а в ящиках - роскошное богатство.

Рука ловка, а в пальцах - быстрота.
Уже царит осенняя прохладца.
На ветках вскоре будет пустота:
им новый май и вешний цвет приснятся.

А сборщики в саду - простой народ.
Он дружен и работы не боится.
Вдруг вместе все запели упоённо,

и песня их взметнулась до высот,
и, вторя песне, встрепенулись птицы,
и ветер с ними пел, летя сквозь кроны.
Бобице, као напуhене усне
с грана пружене польупцу надохват.
Ко их побере, у гајбу их пльусне,
одобровольен, ко да поста богат.
Прсти су спретни. Када се упусте
у бербу, уз плод, дотичу и снохват
повитних грана, што нагло опусте -
саньају нова пролеhа и процват.
Небогати су, ал им руке нису
вечито празне уз глад гласне жице
польем богатим кад нагло пропева.
То разумеју воhньак, и у вису
песму нескладну саслушале птице,
и ветар, с терцом, што крошнье продева.

Владимир Ягличич    Несовершенство
(С сербского).

Разлад, несходство мнений и сердец.
Годны ли мне такие времена ?
Пойму ли я причину, наконец,
зачем ту чашу нужно пить до дна.

Мои слова дрожат, как холодец.
Моя тревога людям не слышна.
А в птичьем щебете любой птенец
поймёт другого сразу и сполна.

Люд глух, нас не проймёшь и кирпичом.
Подумал: совершенен ли я сам ?
Но свой изъян признать покамест трушу.

Найду ли я себе покой и в чём ?
Где отыскать целительный бальзам ?
Как успокоить страждущую душу ?
Истински несклад, ил само фикције,
са наметнутим и немојим добом?
Овде сам, до дна чашу да испијем,
да постојаньу залуд тражим обол.
Покушах. Али, речи ко пихтије
дрхте, к другима не вршеhи пробој.
А врапци, и без вежбаньа дикције,
без напора се схватају медж собом.
У немилосном глувом равнодушју
што ме не чују, не гатам у плеhку,
несавршенства свог постао свестан.
Веh да л дорастох будуhем подушју:
да не брине ме што сам у запеhку,
веh како души изборити места.

Владимир Ягличич    Чашка
(С сербского).

Она из тех, с кем любо быть вдвоём:
счастливый приз - фарфор, звенящий тонко.
Без узкой талии: при всём своём,
как молодайка, ждущая ребёнка.

Не велика - умеренный объём.
И лишь за тем у славной чашки гонка -
чтоб угодить предложенным питьём.
Подчас она мила мне, как сестрёнка.

Я пью, смакую, бросив груду дел.
Слежу, чтоб там не появились пятна.
Хоть ей пустеть, быть может, нелегко,

она кротка. - Кто б тоже так терпел ? -
Я, посчитав, что это ей приятно,
держу её, целуя, за ушко.
Она ме чека с вольеним напитком,
ко на лутрији среhком добијена.
Са ни дубоком нутрином, ни плитком,
трудноhом дивльа лепојка смирена.
Пет пара не да за струк и за виткост,
веh да ли је с ужитком попијена.
Не само због свог садржаја питког
она је давно - моја омильена.
И ја је празним, гутльајима дугим,
срканьем знак јој задовольства дајем -
да не пожали шта због мене губи.
Кротка је. Ко би отрпео други,
(ко да не радим то ньој самој), да је
цимам за увце, потом да је льубим?

Владимир Ягличич     Внимание
(С сербского).

Беда экрана и эфира,
не то знамение времён:
кого-то выдвинут в кумиры,
потом клянут со всех сторон.

Сперва героя славят лиры,
и весь народ в него влюблён,
но подступаются придиры -
и с пьедестала сброшен он.

Не предусмотришь результат,
но без конца идёт забава
и множатся марионетки.

Возвысят - сбросят. Сам бы рад
вкусить внимания и славы,
но только без такой рулетки.
Пречеста слика наших дана -
да дубльу слику од те пруже:
данас сја лице са екрана,
које hе сутра да оптуже.
Још бацају на бину руже,
почаст за брата, друга, члана:
али гласине зле веh круже -
кренуhе хајка са свих страна.
Ни предвидльивост истог краја
фабрикованье не укида
нове серијске производнье.
Уздижу их, па руше. А ја -
хтео сам пажньу, али и да,
сушт, не зависим, никад, од нье.
Владимир Ягличич     Послеполуденный отдых под липой
(С сербского).

С тех пор прошло уж тридцать с гаком лет.
Под липою заснул на куртке дед.

Ничем не растревоженный ничуть -
он прост вздумал малость отдохнуть.

По-сельски мудрый, к тягостям привык.
В мирские страсти не вникал старик.

Он не любил чиновных обирал.
Был резок с бабкой. Младших опекал.

Я не хочу быть деду адвокатом:
был неучёным, грубоватым.

Но вот устал и поглядел с крылечка -
и отыскалось тёплое местечко:

в награду не за труд, не от властей -
под солнцем, что дороже всех сластей.
Поподне под липом
У прошлом веку (три декаде и по),
деда, уснуо на гуньу, под липом.
Тензије светске - то ньега не мори,
важније му је душу да одмори.
Сельачки лукав и потврд пред муком -
на свет с презреньем одмахује руком.
Суров са бабом, порезнику нерад,
али упоран да исхрани чельад.
Не кажем да је у праву, не хвалим
неотесану одрешитост, али
пронашао је, не мареh за ресто,
и сна топлину, и на земльи место.
А ту топлину - не плата, држава -
одозго сам зрак сунчев подржава.

Владимир Ягличич Занятная игрушка
(С сербского).

Не знаю, как мне быть с ключом.
Ищу к чему замок прилажен.
Не удаётся нипочём:
ни двёрок, ни замков, ни скважин.

Беру фонарь, свечу лучом.
Ключ есть, и он, должно быть, важен,
но не дойду своим умом.
Уже совсем обескуражен.

Где "exit" в этой мышеловке ?
Стараюсь тайну разгадать
без всякой ориентировки.

Раздумываю, что за финт.
Как некий мастер мог создать
настолько трудный лабиринт ?
Шта да радим са овим кльучем?
Како се нашао у мом длану?
И откуд ја ту? Мишльу мучен,
не наджох врата у том стану.
Неhу их наhи ни под лучем,
ни браву, тврдо оковану.
Ту мора бити смисла. У чем?
У бесмисао тежнье стану.
Ко у игрици ни на "егзит"
где више не знам да изиджем,
гута ме простор неки несит.
Забадам кльуч у тврдо зидже.
И нигде тајних врата. Ништа
осим бескрајног лавиринта.

Владимир Ягличич Вышивальщица
(С сербского).

Она у рынка каждый день,
не брав квитанции, бывала -
тишком, похожая на тень,
с корзинкой - яйца продавала.

С ней рядом, будто часть пейзажа,
толкались и вели дела
сограждане ничуть не глаже -
кого судьба не берегла.

Весь пятачок кипел от свар,
от споров, свалок и трагедий.
Один расхваливал товар,
другой честил своих соседей.

А бабка - севши на треноге
за вышивку - не тратит дня.
И прочь заботы и тревоги,
И ни к чему ей болтовня !

Когда могла, ни на момент
в любые дрязги не вникала,
лишь если подходил клиент,
она от вышивки вставала.

И так годами вышивала
красу, как видела сама -
и всё сверкало небывало:
хлеба, амбары и дома...

Часами, день за днём подряд,
трудилась, глаз не отрывая.
Быть может, ждал уж бабку Ад,
а создавала образ Рая.

Пусть тучи налетали с ходу,
в дожди, в любую из погод,
творила дивную природу,
что только в вышивках живёт.

Вдруг нынче - горькая заминка:
пошли другие времена -
не опустел тот пост у рынка,
но там отныне не она.

В забвенье тысячи потерь.
В нас сострадания так мало...
Попала ли она теперь
в тот мир, который вышивала ?
Излаз с пијаца. И ту -
бакица: с корпом јаја.
Сем што не плаhа квиту,
ничим се не издваја.
Крај нье су други које, такодже,
живот баш није штедео:
сваки с местом ороджен -
посташе градски предео.
Медж ньима кавга не замире,
одасвуд пльуште увреде.
Не на сопствене одабире -
дерньају се на суседе.
Прилично мирно подноси
што траје врвеж околна.
Везе, седеh на троношци -
ни ту не може докона.
Скоро одсутна, нерада
дужности што не прија,
прекида вез тек када
искрсне муштерија.
Веh годинама ту је, живне
везуhи нешто немогуhе.
Колико видим, сличице дивне
жита, амбара, куhе...
Сатима се није помакла,
ту јој протичу дани.
Скоро надомак пакла,
визију раја брани.
Трпи мраз, жегу, кишу,
али од ньих не преза.
И везе стварност вишу,
недостижну ван веза.
Сред немаштине, недаhе,
или ме око вара? -
укршта игле плетаhе
кроз зрак - из ничег ствара.
А јутрос, горко слутим,
свршен је ньен пут земан:
заузето место. Меджутим -
нье више тамо нема.
Јер нисмо поштеджени,
наш свет за милост не зна.
Не веh у ньему, предже ли
у свет који је везла?

Владимир Ягличич  Пробуждение
(С сербского).

Как будто вспышки блица,
вслед трепет и мельканье.
В глазах сквозь тьму искрится
отсвет воспоминанья.

И тело встрепенулось
родной земле навстречу,
и, прочь гоня сутулость ,
вытягивались плечи.

Но окна потемнели
и прекратились вспышки,
все члены онемели
от долгой передышки.

Потом мне жарко стало.
Душа во тьме томилась.
Откинул одеяло -
а в небе божья милость !

Гляжу вокруг, моргая.
Вожу глазами шире.
Куда попал - не знаю.
В каком проснулся мире ? -

А там, в борьбе да в чванстве, -
сумбурное движенье.
Я снова в том пространстве,
где был и до рожденья.

То мир, где нет пощады,
а смысла не добиться,
тот мир, где всё, что надо:
вновь лечь и сном забыться.
Само је трептај ока
сачувао, ко блицем,
споменьа недубока -
кроз тутумрак искрице.
Покрет на телу - сили га
да иште земну тежу.
На лицу титра мимика,
рамена се протежу.
Још је уз јастук глава,
удови мало трну -
преста светлија јава
ко замена за црну.
Топао јорган зној ми
тера на чело, груди.
И још морам да појмим
ко милост што се будим.
Ал свест се једва проби
с питаньем у преплету:
у којој сам то соби,
или у којем свету?
Све сам заборавио,
свет се пребрзо меньа.
Ко да сам боравио
у земљи пре родженьа.
Ту веh ме увребало
с биткама својим пустим.
А ништа није требало
тамо, осим да усним.

Владимир Ягличич  По поводу денег
(С сербского).

Сперва прогулка шла чин чином,
но вдруг пощупал - пуст карман.
Бродил по всяким магазинам -
с утра богат был, будто пан.

В каком-то модном или винном:
гадай, кому на ресторан,
случайно вынув, деньги кинул,
а после блею, как баран.

Должно быть, мне не стоит злиться,
ведь не виню кого-то в краже.
Мог выбрать стоящий товар.

Моё добро течёт к счастливцам,
кому они важнее даже,
и те не упускают дар.
Поводом новца
Маших се за джеп, а у джепу -
ништа. Још јутрос беше новца.
Изгубих, све, кроз руску степу
самоуслуге, код трговца.
Или испаде, за окрепу
неког пијанца? Баш сам овца.
И немам чим кроз судбу слепу
да плаhам цех, сем ових словца.
Ал чему льутньа? Нек је веhи
мир. Крив сам - живим све губеhи,
а нисам био жртва крадже.
Очито, много шта што стекох
потребније hе бити неком
ко hе умети да пронадже.

Джейн Хиршфилд "Покусы" и другое. Цикл

Джейн Хиршфилд Покусы
(С английского).

Для старых мир неудобен.

Тяжёлая банка
скачет из шкафа.
У чемодана - углы.

О прочем не говорю.

Любовь стареет, стареет тело.
Начнёшь вспоминать -
коврик сжигает спину,
постель - как гравий,
колено стучит о колено.

Целовалась, бывало, -
кусал муравей.
Тебя целовали -
паук норовил укусить.

Теперь лишь они целуют.

Jane Hirshfield Bruises

In age, the world grows clumsy.
A heavy jar
 leaps from a cupboard.
 A suitcase has corners.
Others have no explanation.
Old love, old body,
 do you remember—
 carpet burns down the spine,
 gravel bedding
 the knees, hardness to hardness.
You who knew yourself
 kissed by the bit of the ant,
 you who were kissed by the bite of the spider.
Now kissed by this.

Джейн Хиршфилд Болезнь Альцгеймера
(С английского).

Чудный старый ковёр
обгрызан мышами.
Цвета и рисунки
на том, что осталось, -
без изменений.
Основа осталась основой,
пурпурной и красной.
Переплетения нитей целы,
в первоначальной красе.
"Как поживаешь ?" - спрошу,
не зная, чего ожидать.
Он отвечает: "Радость Китс трактует иначе".

Jane Hirshfield Alzheimer's

When a fine, old carpet
is eaten by mice,
the colors and patterns
of what's left behind
do not change.
As bedrock, tilted,
stays bedrock,
its purple and red striations unbroken.
Unstrippable birthright grandeur.
How are you," I asked,
not knowing what to expect.
"Contrary to Keatsian joy," he replied

Джейн Хиршфилд Жар и отчаяние*
(С английского).

Изготовка, подумалось,
от тренировки руки,
как у пианиста.
Но пальцы - не разум, в них жилы,
кости, мышцы, кожа.
Сильно бросишь - достанешь дальше.
Но это - не мысли в мозгу.
то, что двигало им, - без имени.
Пламя мчалась голодною волчьей стаей.
В ущелье погибли тринадцать парашютистов.
Двое бежали быстрее.
Один привстал и кинул спичку вперёд,
навстречу огню. Бросился вверх по склону.
Лёг в прогоревший пепел и выжил.

Jane Hirshfield Heat and Desperation*  
Preparation, she thought,
as if a pianist,
limbering, stretching.
But fingers are tendon, not spirit;
are bone and muscle and skin.
Increase of reach extends reach,
but not what comes then to fill it.
What comes to fill it is something that has no name,
a hunger from outside the wolf-colored edges.
Thirteen smoke jumpers died at Mann Gulch.
Two ran faster.
One stopped, set a match ahead of himself,
ahead of the fire. Then stepped upslope,
lay down inside still-burning ashes, and lived.

*В стихотворении рассказывается о лесном пожаре, случившемся 5 августа 1949 г. в ущелье
Мэнн, в верховьях реки Миссури, штат Монтана.

Джейн Хиршфилд Я села под солнцем.
(С английского).

Переставила стул из-под тени.
Села на солнце.
Переместившись, голод зовётся постом.

Jane Hirshfield I sat in the sun.

I moved my chair into sun.
I sat in the sun.
The way hunger is moved when called fasting.
Апрель 2013.

Джейн Хиршфилд Красные вина становятся лучше
(С английского)

От яичных скорлупок и бычьей крови
красные вина становятся лучше,
но не от разных попавших туда букашек.

День освежает прохладная простынь тумана,
только нужно, чтоб окна
были открыты для света.

Собака просится вон, и ты позволяешь,
но как ей в вытертой шкуре вдруг сверзиться с битых ступенек ?

Опасность бывает известной.

И всё-таки лошадь вслепую несётся назад на пылающий призрак.

Jane Hirshfield Red Wine Is Fined By Adding Broken Eggshells

Red wine is fined by adding broken
eggshells or bull’s blood,
but does not taste of the animal travelled through it.

Cold leather of fog on the day, then only the day,
cleared and simple,
whose windows lift equally into what light happens.

The dog asks to go out and you let her,
age rough in her coat as stairs that keep no landing.

The familiar is not safety.

Yet a horse unblindered runs back to the shape it knows burning.

Джейн Хиршфилд Последние любовные стихи Сапфо.
(С английского).

Нет, мы не прочитали тех стихов,
и крайне пылких, должно быть,
как то случается в любви с её ночами или днями.
Любовь на вершине горы
ищет горы повыше, подъёма круче -
с непостижимым для мысли обрывом.

Jane Hirshfield The Lost Love Poems of Sappho.

The poems we haven’t read
must be her fiercest:
imperfect and extreme.
As it is with love, its days, its nights.
It stands on the top of the mountain
and looks for more mountain, steeper pitches.
Descent a thought impossible to imagine.

Джейн Хиршфилд Здание и землетрясение
(С английского).

Во сне легко представить себе
и то и другое: и здание, и катастрофу.
Либо девять пролётов сколоченной лестницы в тёмной ночи,
либо коня, что громко дрожит и стеснённо дышит
в наступившем внезапно молчанье под звёздным светом.
И всё это время здание может стоять и сниться.
В сновидца, пусть и нескоро, будет вселяться страх.
Он станет считать, будто страх этот что-то значит,
если только способен почуять тот значащий что-то страх.

Jane Hirshfield Building and Earthquake
How easy it is for a dream to construct
 both building and earthquake.
 Also the nine flights of wooden stairs in the dark,
 and the trembling horse, its hard breathing
 loud in the sudden after-silence and starlight.
 This time the dream allows the building to stand.
 Something it takes the dreamer a long time to notice,
 who thought that the fear was the meaning
 when being able to feel the fear was the meaning.

Джейн Хиршфилд Видимый жар
(С английского).

Даже возле свечи есть видимый жар.
То же с теми, что любят:
пусть хоть хлеб покупают, пусть хоть платят за въезд на мост.
Ты тоже была той женщиной,
на которую смотрят и которая смотрит.
Все опускают свой взор перед этим жаром,
не зная причины.

Jane Hirshfield The Visible Heat

Near even a candle, the visible heat.
So it is with a person in love:
buying bread, paying a bridge toll.
You too have been that woman,
the one who is looked at and the one who looks.
Each lowers the eyes before it, without knowing why.

Джейн Хиршфилд Каждый взывает к судьбе.
(С английского).

Чего не избегли одни,
другие отыщут сами.

Каждый взывает к судьбе, о чём и не помнит.
Забывчивость - это сестра нашей памяти.
Не отличишь, где потребность, где выбор.
Не сопоставишь отвагу с изменою или удачей.

"В чём твоя жизнь ?" - спросят чёрные вороны.

"В запахе чёрного чая" - ты можешь ответить.
В цвете тунцового брюха, когда он плывёт.
В безграничном дворе дворца, с кроликами да мышами".

Jane Hirshfield Each We Call Fate

What some could not have escaped
others will find by decision.

Each we call fate. Which forgetfulness—
sister of memory—will take back.
Not distinguishing necessity from choice,
not weighing courage against betrayal or luck.

“Did you than have your life?” the black crows will ask.

“Scent of black tea,” you may answer.
“Color of swimming tuna, seen from below.
Grounds of the palace illimitable with mice and rabbits.”

Джейн Хиршфилд Сердце порою бывает мелкой осенней рекой.
(С английского).

Скала и тень, да птица.
Мальки, как скажут про рыбёшку,
что бросят в ближнюю кастрюлю.

Лягушка безупречно повторяет мотивы из мультфильма.
Она - как плавающий черноглазый изумруд,
между водою и её же отраженьем.

А как же горе, осторожность и надежда ?
То самое, что зонтик над горою или лугом.

Jane Hirshfield  Sometimes The Heart Is a Shallow Autumn River
Is rock and shadow, bird.
 Is fry, as the smallest fish are called,
 darting in the pan of nearness.
The frog’s flawless interpretation of the music “Leaf”
 is a floating black-eyed emerald
 slipped between the water and its reflections.
And caution, and hope, and sorrow?
 As umbrellas are, to a mountain or field of grass.

Джейн Хиршфилд Два дождя
(С английского).

Пёс вошёл
и стряхнул с себя
воду по всем направлениям.

Хаотический ливень
притопал четвёркою лап.

Внешний дождь
падал прямо,
параллельными струйками,
как в ребячьем рисунке.

Безветренный, тупой, холодный -
обычный аккуратный дождь,
как и судьба,
непрерванная, с поздней любовью.

Jane Hirshfield Two Rains

The dog came in
and shook off
water in every direction.

A chaotic rainstorm,
walking on four paws.

The outside rain
fell straight,
in parallel lines”
from child’s drawing.

Windless, blunt and cold,
that orderly rain,
like a fate
uninterrupted by late love.

Владимир Ягличич "Джезва" и другое. Цикл.

Владимир Ягличич Джезва
(С сербского).

Вода в неистовом бурленье.
Повсюду волны аромата.
Внутри у турки нет смиренья,
пока она с огня не снята.

Вода вскипает, пышет паром,
доходит до больших градаций.
И мне бы под напором ярым
до сути собственной добраться !

Ах, турка ! Дивная посуда,
в броне из прочного металла.
Вот и меня б, с поддержкой чуда,
как в сказке, силой напитала.

Но стоит некой властной длани
ту джезву наклонить над чашкой -
и вновь на нашем поле брани
мне уготован жребий тяжкий.

Не лучше ль мне, под той рукою,
терпеть весь век земную пытку,
смакуя аромат покоя
и вкус волшебного напитка ?
Собама мирис мира шири,
а вода у ньој - ко је гони? -
хоhе ван себе, па се смири,
кад је са рингле шака склони.
Проври ли - вода и продише.
И ја бих, грудва крви и меса,
постао нешто друго, више,
да бих остао то шта јесам.
А джезва - чека, обла, с дршком
металном, оклоп, предмет стран -
ко да не можеш ни подршком
божијом, из нье, никуд ван.
Ал кад је брижна рука нека
нагне над шольу, лине течност:
то је судбина и човека -
неко преспе сву нашу вечност.
Да пристанем на своје кости,
и може ли се, све до краја,
ширим арому смирености
и укус питког садржаја.

Владимир Ягличич   Пиломатериалы
(С сербского).

У озера, у городского пляжа,
годами сложены бруски и балки -
они - как часть природного пейзажа,
как безнадёжность нам привычной свалки.

Их ветры лупят вечно без пощады,
вода их мочит из огромной крынки,
как будто ей прогнать их с места надо.
Десятки лет их жадно жрут личинки.

Никто не знает, кто, в какое время,
сложил их здесь, какого дела ради.
Они лежат осмеянные всеми
к всеобщей несмолкаемой досаде.

Выходит, в спешке, что была вначале,
сложили лес для нужной новостройки.
Потом благие планы растеряли,
и лес лежит как мусор на помойке.

Лишь детвора соседняя, бывало,
играя лезла в те нагроможденья,
и куча в эти дни как оживала
и обретала смысл и назначенье.

Украј језера, уска градска плажа.
Ту, годинама, стоји дрвна граджа.
Ко да је део природног пејсажа,
или на пејсаж свикнутог безнаджа.
Покушавају буре руком хладном,
каплье таласа који воду мрви,
да је помере, и узалуд, гладно,
деценијама веh, глоджу је црви.
Нико веh не зна ко ју је, због чега,
ту оставио, труне ко зна откад -
hути и трпи, сред кише и снега,
и претрајава ко ругло и отпад.
Нешто, у хитньи брзо изнурено,
хтело се, било попут идеала,
али је онда све то отурено -
граджа за градньу што је изостала.
Ал каткад деца, из кварта другари,
крену, у игри, на греде, и као
да их оживе, и да мртвој твари
налазе сврху, и тајни смисао.

Владимир Ягличич  Зависть
(С сербского).

Внимаю полевому шуму.
Сверчки без умолку стрекочут.
И вдруг задумался угрюмо:
нас вещий дух наставить хочет:

все достижения людские
стоят над прорвою опасной,
над бездной, где царят стихии,
грозящей гибелью ужасной.

Внимаю горькой правде поля:
"О гордые ! Вы все - тупицы.
Не нам решать. Не в нашей воле,
что с нами далее случится.

Иных влекут и власть, и слава -
но в рабстве складывают кости,
хоть громко предъявляют право
на пай крупней, чем на погосте.

Жезлы, и золото, и троны

для вас ценны и вам приятны,
но похоронные трезвоны
вы заслужили троекратно".

Я видывал людей немало:
и самых знатных, и из голи,
но, если зависть возникала,
то только лишь к сверчкам на поле.
Ово је полье. Ја ту слушам
како зрикавци вас дан зричу.
Ко да скривена моја душа
наставльа, отуд, дивну причу.
У уредженом льудском друштву
покорица је над безданом.
Не излаз - пропаст видим сушту,
у свету сушто нам незнаном.
На све то пристах, скоро немо,
ви, горди, збринути и пресити.
Ми ништа не одлучујемо,
чак ни шта hе се с нама десити.
Са свешhу да се силом влада,
колики се веh заробише?
Откуд та свест, да им припада
од метра землье ишта више?
Жезло и злато, и трон, или
и зајемчено мртво трупло -
и све сте ви то заслужили,
да је по мени, и тродупло.
Шта сам све чуо, шта видео,
завештавши тај свет больима...
Ако сам ком и завидео,
онда зрикавцу у польима.

Владимир Ягличич  Пьяница
(С сербского)

Дождь, а свод небес - не хмурый.
На торгу синеют лужи.
Пьяный с мокрой шевелюрой
там улёгся неуклюже.

Будто крендель на салфетке,
на позоре, в неудоби;
весь скрутился, словно детка
у родильницы в утробе.

Уж не стал ли бездыханным ?
Нет. Он губы лижет с жаром:
спутал дождь с небес с желанным
сладким Гебиным нектаром.

С завыванием натужным
мчит карета что есть мочи:
хочет помощь всем недужным
оказать ещё до ночи.

У пьянчуги взор всё шире.
Смотрит людям прямо в лица.
Как никто в подлунном мире
лютой бездны не страшится.

Он решил, что смерть - во благо,
и встречает без опаски.
Он готовно даст присягу
в том, что ангелы - лишь в сказке.

И на носилках, не грубя,
возлёг спокойным тихим комом
и с облегчением себя
уже считает невесомым.
Киша, и небо плаво,
и трг капима засут.
Он спава, мокром главом
ослоньен на свој странпут.
Ко перек на салвету,
належе, свом јачином.
Скврчио се ко фетус
у утроби мајчиној.
Дише ли, ил не дише?
Мљацка у сну, забректан.
Да ли му се од кише
причиньа Хебин нектар?
Веh кола хитне помоhи
завијају, сиреном.
Да помогну, пре поноhи,
свакоме несмиреном.
Миран је, сред свог бездана.
Зенице му се шире,
и гледа лица незнана
што радознало вире.
И мисли: смрт је, добрано,
веh обавила своје.
А заклети се могао -
анджели не постоје.
Ко да се брецну, трже,
ал на носила приста,
приправна да подрже
осеhај бестежинства.

Владимир Ягличич    Скворечник
(С сербского).

Наш сад заполонён цветами -
хоть пей нектар, засунув нос.
Не все из птиц ужились с нами,
зато скворцов укрыл от гроз.

А зяблики гнездились сами
вблизи полей, клюя овёс.
Но, нагрузившись червяками,
их каждый зяблик детям нёс.

Привольным птахам нет преграды.
Туда-сюда - крылатые полёты.
Обзор - без края и концов.

И мне б такие же услады
и годы жертвенной заботы
о светлом будущем птенцов !

Куhица за птице
Уселише се, али једва.
Поверенье не ули доба,
у башти, макар била медна,
кльун с цвета ма и нектар проба.
Али сви гнездо зеба. Вредна,
по польу стално зрнад зоба,
храни глистама пилеж редна
посета - кад је улов добар.
Постоји птица лет над прошhем.
Оду, врате се - крилат простор
постане, видик да на дар.
И ја сам тамо био гошhен,
примивши бригу за потомство
ко наджртвени, дубльи мар.

Владимир Ягличич Арена
(С сербского).

Пугает мир магических чудес,
манят неисполнимые задачи,
новинки возбуждают интерес:
трушу за ними, как хромая кляча.

Какой калейдоскоп вестей с экрана !
Немею от трагической возни:
убийства, грабежи и ураганы -
пронизанные ужасами дни.

А личный опыт ? - Хуже, чем цунами:
сломалось что-то и потребен фонд.
Смотрю в кошель голодными глазами,
не нахожу в нём денег на ремонт.

Душа парит меж тем и этим светом.
Желаешь в высь, а с места - никуда.
Всю жизнь прикован к низменным предметам.
Не улетишь, а на Земле - нужда.

Вот так и жарюсь, будто на плите.
Всю ночь болят расшатанные кости.
Нет смысла состязаться в быстроте
с бедой, пока не лягу на погосте.

А между тем без отдыха стремлюсь
к желанной цели, к славной перемене
и сам себе всегда твержу: "Не трусь !
Стань бегуном на жизненной арене".

Моя мечта и близким-то чудна.
На что я буду годен на ристанье.
Надежда - на другие времена.
Расчёт - на вдохновенье и дерзанье.

Нет ! Нынче состязаться я не стану.
Я сердцем отыскал иных вождей,
иную красоту, сменил все планы
и верю в вечность избранных идей.
Заостао сам. И не стижем. А ти?
Ко да досегне сва чудеса мага?
Новотарије не могу да пратим,
каскам за ньима као хрома рага.
Ко да избистри вести са тевеа?
Убиства, пльачке, земльотрес, вулкани.
Пред трагедијом уста занемела,
пакленим ткани ужасима дани.
А ситни удес? Беспарица, кад ми
у домаhинству цркне каква ствар,
по новчанику тражим оком гладним
којим hу новцем поправити квар.
И тако лебдим измеджу светова.
Нечем бих вишем, а сама до себе
да допре, каткад, не зна душа ова:
због нужде земне, ил висине небне.
Ко на шпоретској рингли да ме прже,
ни сном да смирим расклимане кости.
Очито, зло се шири много брже
од одбрамбених мојих могуhности.
То није првом кретньом замаштано,
ни покренуто ка суштој намени,
да, ма где био, ма где се нашао,
постанем тркач у мрачној арени.
Ближњима далек, политици стран,
да л иком ишта у тој трци вредим?
Једина моја шанса, нови дан -
одустајанньем да и ја победим.
Ал сишао сам намерно са стазе,
и потражио срцем друге водже -
као лепоту када очи спазе
с вером у оно што не зна да продже.

Владимир Ягличич  Головня
(С сербского).

Жар скрыт лишь только головнёй.
Весь мир, сгорев дотла,
стал нынче тенью ледяной,
где нет для нас угла.

Остуженный простор родной
тьма смерти облекла.
Я б рад вернуть любой ценой
чуть света и тепла.

Так пусть до непроглядной тьмы,
где горько прозябаем мы,
примчится к нам по зову

привольный свежий ветерок,
чтоб вновь раздул наш огонёк
и жар разжёгся снова.
Ватра, на главньу сведена.
И свет је догорео:
сад је он - сена ледена,
А некад - беше врео.
Смркава се, сред предела.
Неко је сјај помео.
Можда није ни вредела
светлост, пред судньом променом.
Али нек само пирне
из таме непрозирне
лак дах ветриhа, пропет.
Друкчу hе коб досудити,
из смрти ме пробудити
да се разгорим опет.

Влвдимир Ягличич  Сельцо
(С сербского).

Сельцо. В нём школа, клуб, управа.
Боярышник - колючки как штыки.
Ручьи и влажные густые травы,
в которых вечно мокли башмаки.
Тракт выглядел намотанным на вал.
Авто на нём сновали, будто чудо.
Наш мир был ограничен, очень мал.
Мы ничего не ждали ниоткуда...

За много лет сельцо из памяти ушло,
и лишь во сне, когда смежатся веки
вновь вижу ту запущенность и тишь.

И сам себя кляну теперь презло.
Вот есть такое свойство в человеке,
что и себе забвенья не простишь.
Сеоце, избе, мали дом културе,
мала општина, невелика школа,
потоци, влати што квасе кондуре,
бодльица што се у дланиh забола,
друм ко намотан на сивкасти калем,
на ауто се, ко чудо, вребало.
Наш свет је био тако сушт, и мален,
ништа ван ньега није нам требало.
Ал успех да га рашијем из коже,
тек стазом сна да сад му иштем приступ,
напуштености поверим, и трави.
Издао сам га - то тек човек може -
учествовао у једном убиству,
а сад не могу да га заборавим.

Владимир Ягличич  Красота
(С сербского).

Любой из нас бывает очарован
сначала тем, что взор наш увлечёт.
Не ведаем, на чём эффект основан,
и ищем ярче блещущих красот.

А лучше разглядев искомый плод,
никто не хочет быть обескуражен:
быть может, впрямь он сладок, будто мёд,
и суть его сравнима с антуражем.

Та красота, что прячется в укладке,
сама попасть на свет бывает рада
и не желает пропадать безвестно.

Вот собрались студентки на площадке:
они все бредят звёздами эстрады,
а сами даже более прелестны.
Очарани смо, ал ретко суштином,
спольашньим нечим што заплени поглед.
И ја, спопаднут својом ватруштином,
лепоту ценим тек спазив је, поред.
Мало је што је има, веh мој посед
треба да буде, жельом неучтивом.
Не да је слатка у саhима ко мед:
веh да у медну сласт се упустимо
Но и лепота, изадже л из шкринье,
тежи с околним нечим да се стопи -
да и твар мртва с ньом чудесно живне.
Окупльене на тргу студенткинье -
све знају оне о Кишу и Попи,
али знају ли колико су дивне?


Джейн Хиршфилд "Мытьё дверных ручек" и др. Цикл.

Джейн Хиршфилд Мытьё дверных ручек
(С английского)

Стеклянные ручки дверей не изменяются.
Но что ни декабрь
я полирую их с ватой и уксусом.

Год снова подходит к концу.
В этом я ела солёные огурцы в Киото,
а в Сиани коснулась каменной черепашьей морды,
холодной - как камень, как черепаха.

Я не сумела прочесть гравировку на панцире - её пожеланье на счастье -
и не услышала то, чему она хочет внять,
задрав свою голову.

Вокруг веками всё длится безумство империй,
всё бежит сквозь тысячи миль необузданный конь
между пастбищ.

И возле нас всё длится безумство империй.

Как мы счастливы были,
как несчастливы были, - неважно.
Черепаха из камня внемлет. Ненакормленный конь всё скачет.

Мою дверные ручки, годы следуют друг за другом.

Jane Hirshfield Washing Doorknobs
The glass doorknobs turn no differently.
 But every December
 I polish them with vinegar water and cotton.
Another year ends.
 This one, I ate Kyoto pickles
 and touched, in Sian, a stone turtle's face
 cold as stone, as turtle.
I could not read the fortune carved into its shell
 or hear what it had raised its head
 to listen for, such a long time.
Around it, the madness of empires continued,
 an unbitted horse that runs for a thousand miles
 between grazing.
Around us, the madness of empires continues.
How happy we are,
 how unhappy we are, doesn't matter.
 The stone turtle listens. The famished horse runs.
Washing doorknobs, one year enters another.

Джейн Хиршфилд Лишайники
(Лобария, Уснея, Ведьмины волосы... -
накипные, листоватые, кустистые)

Что знала я раньше ?
Названия транспортных линий.
Сколько времени нужно, чтобы пройти через двадцать кварталов.

Спальный район и центр.
Но не север, не юг, не вас.

Потом я увидела вас - водяную растительность, вышедшую на воздух.
Серо-зелёные, непостижымые, древние.
К чему ни прицепитесь - то и старите:
старите камни, деревья же выглядят полумёртвыми.

Симбиотики водоросли и гриба,
химики воздуха,
с дивным умением усвоить оттуда азот.

Вы - среди тех безыменных,
кто продолжает расписывать, гравировать и лепить
то, что не видно; то, что не знаемо; то, что забыто.
И не важно, если всё это нам бесполезно и было лишь в прошлом.

Вы - минеральная шерсть; вы - водолюбы; вы - чешуйки на грунте; вы - незабудки; вы - пыль; вы - пепел лесов.

Трансформируя всё, вы - бесценны и вы - несчётны.
Клетка за клеткой, слово за словом, вы созидаете мир, в котором живёте.

Jane Hirshfield  
For the Lobaria, Usnea, Witches Hair, Map Lichen,
 Beard Lichen, Ground Lichen, Shield Lichen
Back then, what did I know?
 The names of subway lines, busses.
 How long it took to walk twenty blocks.
Uptown and downtown.
 Not north, not south, not you.
When I saw you, later, seaweed reefed in the air,
 you were gray-green, incomprehensible, old.
 What you clung to, hung from: old.
 Trees looking half-dead, stones.
Marriage of fungi and algae,
 chemists of air,
 changers of nitrogen-unusable into nitrogen-usable.
Like those nameless ones
 who kept painting, shaping, engraving
 unseen, unread, unremembered.
 Not caring if they were no good, if they were past it.
Rock wools, water fans, earth scale, mouse ears, dust,
 Transformers unvalued, uncounted.
 Cell by cell, word by word, making a world they could live in.

Джейн Хиршфилд Свитер
(С ангдийского).

То, что спрашивается с одного, - не то, что спрашивается с другого.
Свитер принимает форму своего владельца.
Кофейную чашку пристроят хоть слева, хоть справа от рабочего места
и она там оставит обычно нечто, вроде бледных колец Сатурна.
Счастлив тот, что встаёт, чтоб усесться за стол,
день за днём проливая там кофе с сахаром и молоком.
Счастлив тот, кто пишет чернилами книгу о будущем
каждое утро, связав их в сплошную спираль,
у кого не трясутся при этом руки, согретые плотной шерстью.
Счастлив всё же и тот, кто пишет и дальше, когда затрясутся.
Изловчится, натянет свитер,
тягучий, как вздох, что сразу примет потребный размер.
Стол терпелив, и не будем ругать ёмкую чашку, которую можно пополнить.
Безотказный свитер, когда принимает размер,
натягивается на плечи, удлиняется в рукавах и облегает.

Jane Hirshfield  Sweater

What is asked of one is not what is asked of another.
 A sweater takes on the shape of its wearer,
 a coffee cup sits to the left or the right of the workspace,
 making its pale Saturn rings of now and before.
 Lucky the one who rises to sit at a table,
 day after day spilling coffee sweet with sugar, whitened with milk.
 Lucky the one who writes in a book of spiral-bound mornings
 a future in ink, who writes hand unshaking, warmed by thick wool.
 Lucky still, the one who writes later, shaking. Acrobatic at last, the
 elastic as breath that enters what shape it is asked to.
 Patient the table; unjudging, the ample, refillable cup.
 Irrefusable, the shape the sweater is given,
 stretched in the shoulders, sleeves lengthened by unmetaphysical
 pullings on.

Джейн Хиршфилд Овца
(С английского).

Задача для эмоций -
преодоление предположений.

Когда прошла ты, на тебя
взглянула черномордая овца,
и сердце было у тебя поражено,
как будто вдруг мелькнула тень
кого-то дорогого в прошлом.

От этого - ни беспокойства,
ни чувства одиночества в душе.

Одно напоминанье,
что есть там кто-то в отдаленье,
как колокол, молчавший много лет,
по прежнему всё колокол.

Jane Hirshfield Sheep

It is the work of feeling
to undo expectation.

A black-faced sheep
looks back at you as you pass
and your heart is startled
as if by the shadow
of someone once loved.

Neither comforted by this
nor made lonely.

Only remembering
that the self in exile remains the self,
as a bell unstruck for years is still a bell.

Джейн Хиршфилд Любой объект имеет два конца.
(С английского).

Любой объект имеет два конца:
звонок по телефону, кусок бечёвки, конь...

До жизни, на ветру.
И после.

Молчанье - не молчанье, оно предел того, что слышно.

Jane Hirshfield Everything has two endings

Everything has two endings-
a horse, a piece of string, a phone call.

Before a life, air.
And after.

As silence is not silence, but a limit of hearing.

Джейн Хиршфилд  Транспортир
(С английского).

Окно останется окном, как от него далёко ни отступишь.

Что плавать на мели, что на глубоком месте, - одно и то же, но люди спорят.

Мель - жёлтая, глубоководье - голубое.

Ребячий транспортир легко покажет:
что близко началось, стремглав становится далёким - куда лишь досягает луч.

Где двое в комнате, потом останется один.

Смерть будет за стеклом,
а по другую сторону - не-смерть.
Из отдаления никто не скажет нам ни слова.

Jane Hirshfield  Protractor

A window is only a window when stepped away from.
To swim in deep water should feel no different from shallow,
 and yet it does.
Losses are so. Split into yellows and blues.
A child's protractor proves it:
 what begins near quickly grows far, once the lines are allowed to.
As two are in a room, then only one.
Death on one side of the clear glass,
 not-death on the other.
 Neither saying a word from inside the enlarging.

Джейн Хиршфилд Подарок
(С английского).

Хотелось дать тебе хоть что-то -
но не керамику, не камень, не браслет.
Негоден был любой съедобный листик.
Мельчайший пузырёк духов казался слишком крупным.
Твоё прибытие уж приближалось, пора была готовить дар.
В итоге пару раз подула со значеньем.
Лишь выдохнула воздух.
Я предложила память в обмен на память.
Но что такое память, которая умрёт, как ненадёжные чернила ?
Я предложила извиненье, страстное желанье, скорбь. Я предложила ярость.
Насколько же тонки все сети смерти. Взгляни на них - они прозрачны.
Подарок был в серёдке, мы - с двух сторон.

Jane Hirshfield The Present

I wanted to give you something -
no stone, clay, bracelet,
no edible leaf could pass through.
Even a molecule's fragrance by then too large.
Giving had been taken, as you soon would be.
Still, I offered the puffs of air shaped to meaning.
They remained air.
I offered memory on memory,
but what is memory that dies with the fallible inks?
I offered apology, sorrow, longing. I offered anger.
How fine is the mesh of death. You can almost see through it.
I stood on one side of the present, you stood on the other.

Джейн Хиршфилд Такою быть должна листва.
(С английского).

Тише дождя,
обильней слёз -
и горя
не увидеть.
Такою быть должна листва:
уже не зелень.

Jane Hirshfield It Must Be Leaves

Too slow for rain,
too large for tears,
and grief
cannot be seen.
It must be leaves.
But broken
ones, and brown,
not green.

Джейн Хиршфилд Хайбун: Синяя лодка в горах.
(С английского).

Хожу прогуляться на гору. По тропе, с помощью многих деревянных лестниц прохожу мимо нескольких домов. Перед одним из них какой-то старик строит лодку. Всё лето наблюдаю эту
горную вёсельную лодку. Как конь в своём стойле, терпеливо ожидающий вечернего сена, она
остаётся на своем деревянном стапеле. Сегодня, наконец, она покрашена в ясный ультрамариновый цвет. Кони мечтают. Это видно по тому, как они прядут ушами. А мечты и надежды старика, пока он бодр, он осуществляет собственными руками.

Меж летних стволов
синяя лодка в горах
запахла краской.

Jane Hirshfield  Haibun: a Mountain Rowboat

Go for a walk on the mountain. The trail, up many wooden stairs, passes some houses. In front of one, an old man is building a boat. All summer I have watched this mountain rowboat. Like a horse in its stall, patiently waiting for its evening hay, it rests on its wooden cradle. Finally, today, it is being painted: a clear Baltic blue. Horses dream. You can see this move through their ears. But the hopes of an old man spill, as waking life does, through the hands.

amid summer trees
 blue boat high on a mountain
 its paint scent drying

Джейн Хиршфилд Расстояние облагораживает.
(С английского).

Лучше всего, если боги предстанут
в тряпье, в сандалиях, худые, в морщинах,
будут стучаться, попросят впустить.

Простейшее испытание: Боги ? - Не боги ? -
мягчайшее ложе, несметные кучи пищи.

Но ежели издали с гор они изволят спросить
   ради забавы: "Смертные, кто это ?" -
дрожа стекутся отары овец и стада другого скота.

Без шума, без запахов
на расстоянии будет резня как будто игрушечных армий в руках мальчишек.

Jane Hirshfield Distance Makes Clean.
Best when gods changed
 into rag and sandal,
 thinness, wrinkle,
 knocked, asked entrance.
Such test is simple, can be passed or failed.
 The softest bed,
 The meat unstinting.
But when from far and mountain
 they would ask
 and for amusement, "What are mortals?"
even the flocking creatures came to tremble, cattle, sheep.
Scentless    silent
the distant slaughters, like toy armies in the hands of boys.

Джейн Хиршфилд Где истина - наживка, там люди - рыбы.
(С английского).

За каждой точкой зрения
есть проблески других.
Пристрастье к ящикам с фальшивым дном
и копям соли возле Кракова
всё углубляется, однако, копи сухи.
Иной вредит жене, вредит ребёнку.
Он говорит: "Вот потому !"
Она - в ответ: "Нет, потому !"
Ребёнок, молча,
Где истина - наживка, там люди - рыбы.
Над смачными костями этой притчи
не вредно и подумать.
И будет только польза, как и от съеденной трески.

Jane Hirshfield If Truth Is the Lure, Humans Are Fishes

Under each station of the real,
another glimmers.
And so the love of false-bottomed drawers
and the salt mines outside Krakow,
going down and down without drowning.
A man harms his wife, his child.
He says, "Here is the reason".
She says, "Here is the reason"
The child says nothing,
watching him led away.
If truth is the lure, humans are fishes.
All the fine bones of that eaten-up story,
think about them.
Their salt-cod whiteness on whiteness.

Мари Понсо "Эндокса" и другое. Цикл.

  1. Мария Понсо  Эндокса, иначе авторитетные мнения.
    (Аристотель, Бахтин, Т.Берри).
    (Фантазия на тему английского стихотворения).

    Портной-обманщик был в ажиотаже,
    пока малыш-смельчак, в опроверженье блажи,
    не крикнул: "А король-то гол !"

    Диалектическим путём
    любые мнения итожа,
    мы можем заключить, что кожа,
    для всех, - естественный камзол.
    Король повсюду в нём, куда бы ни пошёл.

    Так Аристотель, говоря о том,
    отметил: "Философская поклажа,
    добытая взыскательным умом,
    софисту неподъёмна даже".

    Что мне фиктивный тот король ?

У мира мрачная юдоль.

Ведь я не так, как Аристотель, -

во взглядах не диалектична.
Волнует леденящий тезис:

повсюду хаос, взорванная косность;
не мирный космос - взвихренный генезис.
Marie Ponsot Endoxa, or, reputable opinions
(Aristotle, Bakhtin, T.Berry).

The tailor's sophist power grows
till young philosophy speaks, and shows
the emperor has no cloths.

Dialectic's spiral spins
beyond mere opinion, to propose:
the emperor's skin
is the emperor's cloths,
the dress the emperor's always in.

Boy Aristotle mapped these minds:
"What philosophy knows
and dialectic probes,
no sophist can find".

I unlike Aristotle watch
the world I reach disclose
what dialectic misses:

Where I live is shiftier
than that fictive emperor is.

There is no cosmos
just a cosmogenesis.

Мари Понсо (урождённая Мэри Бирмингэм, родилась в Нью-Йорке, в 1921 г.) - американская поэтесса, неоднократно отмеченная почетными поэтическими наградами. Автор нескольких сборников стихов. В течение трёх лет после 2-й мировой войны жила в Париже. Переводила на английский французскую детскую поэзию и басни Лафонтена. Была супругой французского художника Клода Понсо. Мать дочери и шести сыновей. Училась и преподавала в нескольких университетах. В 2010-2014 гг. занимала пост ректора  (a Chancellor) Академии американских поэтов.

Мари Понсо Venus Callipygus
(C английского и французского).

Когда-то в Греции у двух сестёр,
не просто так, а вящей славы ради,
смутив страну, возник серьёзный спор:
какая всех милей при взгляде сзади.
Знаток, судивший множество ристалищ,
изрядно смысля в красоте седалищ,
дал старшей приз и сердце ей отдал,
а брат судьи - как преданный товарищ -
увидел в младшей дивный идеал.
Две свадьбы - и на том конец интриге.
Сестрицы, в честь Венеры Каллипиги
ей благодарно выстроили храм.
Благое в храмах ценится и ныне.
И в этом - ко всему, что чтится там,
я подхожу с почтеньем как к святыне.
Marie Ponsot A Tale Told by Atheneus (Venus Callipygus)

Two sisters of ancient Greece both laid claim
To the finest, fairest rear of their time.
Which tail forged ahead ? Which bottom's true fame
Topped ? Which back was in front, which terce most prime ?
A judge chose the elder girl's back matter;
Her finish was more fine and far matter.
She got the prize, and his heart; soon they wed.
"But the younger's sitter's not a smatter
Less meet; I'll marry her," his brother said.
It went so well, their joys were so perfected,
That after them a temple was erected
In honor of Venus Callipygus.
No other church - though I don't know its rite -
Could so, from head to epididymis,
Move me with deep devotion to its site.
Jean de La Fontaine Conte Tiree d'Athenee (Venus Callipyge).

Du temps des Grecs, deux soeurs disaient avoir
Aussi beau cul que fille de leur sorte ;
La question ne fut que de savoir
Quelle des deux dessus l'autre l'emporte :
Pour en juger un expert etant pris,
A la moins jeune il accorde le prix,
Puis l'epousant, lui fait don de son ame ;
A son exemple, un sien frere est epris
De la cadette, et la prend pour sa femme ;
Tant fut entre eux, a la fin, procede,
Que par les soeurs un temple fut fonde,
Dessous le nom de Venus belle-fesse ;
Je ne sais pas a quelle intention ;
Mais c'eut ete le temple de la Grece
Pour qui j'eusse eu plus de devotion.

Здесь приведёны текст французского стихотворения Жана де Лафонтена и его перевод английский, сделанный Мари Понсо. Общеизвестен перевод этого французского стихотворения на русский язык, сделанный Вильгельмом Левиком.

Мари Понсо "Qu'ai-je a faire en paradis ?"
("Что бы я делала в раю ?").

Одет был Александр не так, как бог. Всё вспоминал
о македонских яблоках и о ручных питонах.
А я в котурнах мирных, в облачении любви
взываю к душам павших, неуёмным в стонах.

Царь чресла шкурой леопарда обвязал.
От смеха трясся зал - поди останови !
Всех персов донял там, коленопреклонённых.
А как бы я всем на смех стала, отбросив меч в крови ?

Marie Ponsot   "Qu'ai-je a faire en paradis ?"

Alexander did not in god's costume recall more
Disquietly Macedonian apples and tame snakes than I,
Fantastically shod with peace and cloaked with love,
Evoke old names for bitterness and hear harsh ghosts cry.

The Persians mocked though they knelt, his leopard and golden
Skirts and slotted crown that claimed the holy stood
After voyages among their halls. What kneelers laugh
To see me upright here, having castoff sword and blood ?

Мари Понсо  A la une (Прежде всего).
(С английского)

Страсть и тягу к поцелуям
в нём словами не уймёшь.
Обнимаемся - не дышим.
Он - упрямец и пригож.

Я хочу, чтоб он в восторгах
выбрал тот из всех путей,
что прямей ведёт к итогу
без предательских затей.

Чтобы быть нам вместе,

будь достоин чести.

Marie Ponsot A la une

Let no word with its thinking treat
Thrust betwixt our kissing touch;
The most tenuous shaping breath
Were here too much.

I seek within your single pulse
The golden diametric, whence
Suppress all plural way to truth,
Suspend all duple evidence.

You do match me. I set
You free. We may yet

Мари Понсо Недвижимость
Kripplebush, New York
(С английского).

Всё точно сверив, оглядев все склоны,
все вешки и приметы на холме,
посредник продал всё (блюдя законы).
Нотариус прочёл, составил резюме,
отныне (без препоны) всё передано мне.

Гляжу и я. Участок мой - зелёный.
Над вечной зеленью - небесный балдахин.

Листву и хвою клонит бриз неугомонный,
и слышится капель, что падает с вершин,
шуршит, лепечет, продолжает литься.

Тот звук не описать - таков лишь он один.
Скажу попроще - неуёмная водица.

И я иду обозревать мои границы.

Marie Ponsot Real Estate
Kripplebush, New York

Having measuring all the edges and seen
the dry-ridge landmarks of the property,
the salesman sells it (whatever that means).
Lawyer search title, convey deeds, decree
(whatever that means) it belongs to me.

I search too. True titles of this place are: Green
(evergreen) and Sky (fluency, canopy).
Low among leaves and needles, winds careen
with rushed sounds of water - and cross the sky
lisping like water changing its ground.

These deeds are unconveyed, and simplify
beyond all measure into moving sound,

I wake to walk here, walk to learn my bounds.

Мари Понсо Последний довод
(С английского).

Весёлый розыгрыш, хотя на вкус солён.
С ватагой озорной, без мыслей об угрозе,
встав возле чужака в забавной позе,
так извернусь, что будет затенён.

Тот извиниться будет принуждён,
что рад бы чуть отпрянуть, если можно,
чтоб не ушиблась вдруг неосторожно,
не то, пока цела, откатит на газон.

И я, своей души сомненьями не муча,
сочла себя неуязвимою вполне.
Как рыба, что живёт на океанском дне,
ищу себе противников покруче.

Успех мой был всегда определён,
а злобный неприятель обречён:
le requin qui me mord s'empoisonne.

(С французского:
Акула, что меня куснёт, отравится).

Marie Ponsot    The Title's Last

Here's the best joke, tough its flavor is salt:
the bad company I've kept, the bad risks I've run
have left me standing (a la figure of fun
but) one at whose shadow some strangers halt.
I've been pole when some asked, so they could vault
supported high as they like, letting me drop
intact, and roll safe to a grassy stop.
We've gone our ways with pleasure and without fault,
they to the next race, I to the next use
poles are put to by the great competitors.

Self-schooled I've been fish, ocean floors
wrinkling my shadow, flashing free, loose,
in my long survival of all I've done -
for sharks that bite me eat death by poison,
le requin qui me mord s'empoisonne.

Мари Понсо Мы - одно.
(С английского).

Сердце, задира ! Я - в шоке, разбита.
Ты себя мнишь полновластным, как боги,
но в заточении - в клетке сокрыто,
нет в ней живому к свету дороги.
В стенки колотишься, плен ненавидя.
Что там с тобой, я не знаю толком.

Я тебе верю, но ты в обиде.
Глохну и слепну, как взвоешь волком.
Ты - узник, а склонен и сам к произволу.
Меня ты знаешь, но злишь, пугая.
Упрямо рвёшься петь только соло.
К чему намёки, что есть другая ?

Мы будем вместе. Верь и знай, дружок.
И радость явится - и подведёт итог.

Мarie Ponsot One Is One

Heart, you bully, you punk, I'm wrecked, I'm shocked
stiff. You ? - you still try to rule the world - though
I've got you: identified, starved, locked
in a cage you will not leave alive, no
matter how you hate it, pound its walls,
and thrill its corridors with messages.

Brute. Spy. I trusted you. Now you reel and brawl
in your cell but I'm deaf toy our rages,
your greed to go solo, your eloquent
threats of worse things you (knowing me) could do.
You scare me, bragging you're a double agent

since jailers are prisoners' prisoners too.
Think ! Reform ! Make us one. Join the rest of us,
and joy may come, and make its test of us.


Мари Понсо Раундстонская бухта
(C английского).

Ветер поднялся над морем туманным,
в месте, от пляжей родных удалённом,
где ни гуляк, ни песка, ни солнца -

утёсы и днём заслоняли солнце !
Лишь усмешка луны над туманом.
Я там бродила с непраздным лоном,

в пальто, ослеплённая капюшоном.
С давней поры я всё помню то солнце -
попытки его совладать с туманом.

Туман был накрыт капюшоном солнца.
Marie Ponsot Roundstone Cove*

The wind rises. The sea snarls in the fog
far from the attentive beaches of childhood -
no picnic, no striped chairs, no sand, no sun.

Here even by day cliffs obstruct the sun;
moonlight miles out mocks this abyss of fog.
I walk big-bellied, lost in motherhood,

hunched in a shell of coat, a blindered hood.
Alone a long time, I remember sun -
poor magic effort to undo the fog.

Fog hoods me. But the hood of fog is sun.


*Roundstone - круглый камень. Раундстонская бухта находится на западе Ирландии.
Привлекательное для туристов место.

Мари Понсо    Анализ
(С английского).

Возьмём объект, чтоб, вникнув, разобрать:
бассейн в горах, но лучше без артерий,
без всплесков, - и не с тем, чтобы нырять
в него без платья. Нет ! Ищи критерий.
Исследуй все причалы чередом,
проникни в тайны, камни все обмеряй,
пока поверхность не застынет льдом,
сияя блеском снеговых феерий.

Когда ж анализ расколотит лёд
и размельчит всю прочную систему,
так весь "бассейн", проснётся и вспоёт.
Твой мысленный резак раскроет тему.

Туман рассеется. Спускай на воду шитик
и вновь решай задачи, аналитик.

Marie Ponsot Analysis

Analysis prefers mountain lake
without tributaries to account for.
It can't stand random splashing, can't just take
its clothes off and jump in. Its designs score
by degrees: first in looks, till its seizes
the sense of the whole; then it stares some more,

Its bubbles flatten hard and rim the shore.

And now analysis cuts the ice to bits,
tens or the thousands, each a telling device
flashing "lake" in part-song true in how it fits
the cutter's visionary set for ice.

Patterns laps in a bliss of signal mist
which concludes in the swim of the analyst.

Мари Понсо   Естествоиспытатели в слезах,  не разобравшись
(С английского).

То был последний в мире дикий уголок:

ущелья, где теней не разгоняло солнце.
Мне нужно было изучить там всё до донца.
Рассудок мой там напоследок изнемог.

Куда б ни шла, всё сзади двигалось иначе:
менялись формы поведенья биомасс.
Хоть каждый шаг я совершала наудачу.
Когда ж себе сначала ставила задачу,
так позади был тот же самый результат:
кусты и муравьи тревожились вдоль трассы.
Причин не поняла, и в том моя беда:
пришла к придуманному мною объясненью,
так дикари, что навязали словопренье,
махнули - вроде: "Нет !" Хотя, возможно: "Да !"

Marie Ponsot Explorers Cry out Unheard

What I have in mind is the last wilderness.

I sweat to learn its heights of sun, scrub, ants,
its gashes full of shadows and odd plants,
as inch by inch its yields to my hard press.

And the way behind me changes as I advance.
If interdependence shapes the biomass,
though I plot me next step by pure chance
I can't go wrong. Even willful deviance
connect me to all the rest. The changing past
includes and can't excerpt me. Memory grants
just the nothing it knows, and my distress
drive me toward the imagined truths I stalk,
those savages. Warned by their haunting talk,
their gestures, I guess they mean no. Or yes.
1998 "The Bird Catcher".

Джейн Хиршфилд "Брусок и нож" и др. Цикл.

Джейн Хиршфилд  Брусок и нож.
(С английского).

В том угол тупится, а в этом заострён.
Теряют массу оба: брусок и нож.

А горести ведут к гипертрофии,
иначе к расширенью сердца
и к ослаблению сердечной мышцы.

Плакун-траву, когда без аромата,
не ставят в комнатах.
Невелика потеря.

Других потерь - захочешь - не опишешь...

Jane Hirshfield Stone and Knife

One angle blunts, another sharpens.
Loss also: stone & knife.

Some griefs augment the heart,
some stunt.

Scentless loosestrife,
rooms unwalked in,
these losses are small.

Others cannot be described at all.

Джейн Хиршфилд Вернулась после долгих странствий.
(С английского).

Проснулась -

Сквозь окна
слышу щебет местных птиц.

Сама садила розы,

не знаю, почему
они завяли:
ошиблась в чём-то,

не то тут окруженье изменилась,
ещё пока
причины не ясны.

Вот так вдруг стали синими тюльпаны
и красною земля в том стилизованном Измире,
который нарисован
на чашке и на вазе.

Jane Hirshfield Returned from Long Travels

not recognizing

the windows
the calls of the birds of this place

not even your own planted roses

not knowing if this
is exhaustion
or failure

or some changed existence
as yet

like the fields of red
and blue tulips of stylized Izmir

painted now onto a bowl
now onto a vase

Джейн Хиршфилд Добрый человек
(С английского).

Я продаю часы, оставленные дедом.
На красном золоте цветные точки,
но всё пойдёт на переплавку.
Их ход не восстановишь.
Пропала крышка.
Была цепочка -
и она пропала.
На циферблате цифры
рисованы искусной кистью.
Я трогаю завод,
затем кладу часы на стойку.
Добрейший человек берёт что принесла,
как будто отдала агенту Штази.
Он должен оценить мёд времени.

Jane Hirshfield The Kind Man    

I sold my grandfather's watch,
its rosy gold and stippled pattern
to be melted.

Movement unreparable.
Lid missing.
Chain—there must have been one—
Its numbers painted
with a single, expert bristle.
I touched the winding stem
before I passed it over the counter.
The kind man took it,
what I'd brought him as if to the Stasi.
He weighed the honey of time.

Джейн Хиршфилд Приглашение
(С английского).

С утра по почте
поступает приглашенье.

Ещё не сказано ни "Да", ни "Нет",
а руки
сразу - в рукавах пальто,

и на твоих ногах
единственные туфли,
пригодные для многодневной ездки.

Два неприметных малых оленёнка
пасутся за окном на солнце,
их бёдра в пятнах, чёрные копыта
напоминают чашки чая.

Вблизи забора лежат почти созревшие цуккини без присмотра.

Какой там город меж чернильных строчек
просвечивает в лёгоньком конверте:
не Краков, не Пекин, не Голуэй ?

Не открывается ли тот музейчик
за Филадельфией ?
А если так, то будет ли туда позднее поезд ?

Нежданная досадная помеха.

Момент диктует, чтобы званная персона
вернулась к шлёпанцам и банному халату,
к своим привычкам, к чашке с добрым кофе.

Пришедшее письмо
шуршит в руке,
теряет свой призывный аромат.

А приглашение - как сладкие духи,
как похищение ребёнка,
как соблазнительность супружеской измены,
как зов мечты.

Jane Hirshfield Invitation

An invitation arrives
in the morning mail.

Before you have said yes or no,
your arms
slip into its coat sleeves,

and on your feet,
the only shoes bearable
for many days' travel.

Unseen, the two small fawns
grazing in sun outside the window,
their freckled haunches
and hooves' black teaspoons.

Abandoned, the ripening zucchini inside the fence.

Krakow, Galway, Beijing—
how is a city folded so lightly
inside a half-ounce envelope and some ink?

That small museum outside Philadephia,
is it still open,
and if so, is there a later train?

The moment averts its eyes to this impoliteness.

It waits for its guest
to return to her bathrobe and slippers,
her cup of good coffee, her manners.

The morning paper,
rustling in hand,
gives off a present fragrance, however slight.

But invitation's perfume?—
Quick as a kidnap,
faithless as adultery,
fatal as hope.

Джейн Хиршфилд Удовлетворённость.
(С английского).

Я прожила на свете
подольше полусотни лет,
пока не услыхала шум
собравшихся ко сну
шестнадцати хохлатых красных кур
Нью-Хэмпширской породы.
Вечерний полумрак собрался
в комок, как носовой платок
в их чистеньком соломенном гнезде.
Но лишь пятнадцать кур
уселись сами на деревянной полке.
Одна, чьи перья были
белей, чем у других,
ещё осталась побродить снаружи,
вдали от общего ворчанья,
будто в шутку,
которого она и я почти не уловили.
Я говорю ей: "Осторожней ! Лисы схватят !"
Она сыскала в почве позднюю букашку,
чтоб ею закусить,
и начала затем клевать коротким клювом мой башмак.
Хватаю курицу - она сбежала.
Бежит по скату -
стараюсь не отстать.
Пугаю холодом, твержу ей про енотов,
грожу зажарить.
Она сыскала россыпь свежих зёрен.
Гляжу: а ноги у неё белы, чисты,
на вид - сильны.
Мы обежали весь курятник,
бежали долго.
Она была в восторге, я уже шаталась.
Её загнать смогла не я, а темнота.

Jane Hirshfield Contentment

I had lived on this earth
 more than fifty years
before hearing the sound
of sixteen New Hampshire Reds
settling in before sleep.
Dusk gathered
like a handkerchief
into a pouch
of clean straw.
But only fifteen
adjusted themselves
on the wooden couch.
One, with more white in her feathers
than the feathers of others,
still wandered outside,
away from the chuckling,
some quiet joke
neither she nor I quite heard.
"The foxes will have you," I told her.
She scratched the ground,
found a late insect to feast on,
set her clipped beak to peck at my shoe.
Reached for, she ran.
Ran from the ramp
I herded her toward as well.
I tried raccoons, then cold.
I tried stew.
She found a fresh seed.
Her legs were white and clean
and appeared very strong.
We ran around the coop
that way a long time,
she seeming delighted, I flapping.
Darkness, not I, brought her in.

Джейн Хиршфилд Трёхногий блюз.
(С английского).

Всегда того, что нам дано,
то слишком много, то слишком мало.
Почти готовое свершиться, не происходит.
И то, что можно потерять, утратится.
Вороны расклюют ваш сад.
Остатки порастут быльём.
У ваших кошек будет по три лапы,
мышам в дому настанет благодать.
Ваш муж достанется подруге.
Другая нарядится в ваше платье.
И всё пойдёт не так, как вы хотели.
Вам выпадет не то, что выбирали.
Придётся жить на скошенных полах,
под ветхою дырявой крышей.
Жизнь поднесёт вам как подарок
зауженную пару башмаков.
То, что почти произошло, не совершится.
Что может быть утрачено - исчезнет.

Jane Hirshfield Three-Legged Blues

Always you were given
one too many, one too few.
What almost happens, doesn't.
What might be lost, you'll lose.
The crows will eat your garden.
Weeds will get what's left.
Your cats will be three-legged,
your house's mice be blessed.
One friend will take your husband,
another wear your dress.
No, it isn't what you wanted.
It isn't what you'd choose.
Your floors have always slanted.
Your roof has paid its dues.
Life delivered you a present—
a too-small pair of shoes.
What almost happened, won't now.
What can be lost, you'll lose.

Джейн Хиршфилд Бездомная дверь
(С английского).

Я проходила
мимо дома.

Я проходила мимо
и услыхала плач.

Я проходила мимо
и услыхала плач.

Он прозвучал
как плач бездомной двери
в каком-то странном для меня ключе.

Jane Hirshfield  A Roomless Door

I walked
past a house

I walked past
a house
I heard weeping

I walked past
my father's
I heard weeping

It sounded
like (a roomless door),

a piano's 89th key

Джейн Хиршфилд  Яйцо я заморозила случайно.
Обдумывала собственную жизнь.
(С английского).

Яйцо я заморозила случайно.
Обдумывала собственную жизнь.
Но, тем не менее, согрела масло.
Скорлупку удалила без труда.
Внутри оно смотрелось
прозрачным и варёным.
Кладу его в кастрюлю.
Оно там тает. Белок,
сначала ставший жидким и бесцветным,
потом становится крутым
и ярким, как свежее бельё.
Желток хранит свои желтковые размеры.
Не спёкся, не растёкся
до окончанья варки.
Яйцо я съела, посолив и поперчив.
Оно поглочено моею жизнью, похожей на яйцо.
Вся жизнь, на вкус - как всякий приготовленный продукт,
овальный, нежный, годный для пирушки.

Jane Hirshfield The Egg Had Frozen, an Accident.
I thought of my life.

The egg had frozen, an accident.
I thought of my life.
I heated the butter anyhow.
The shell peeled easily,
inside it looked
both translucent and boiled.
I moved it around in the pan.
It melted, the whites
first clearing to liquid,
then turning solid
and white again like good laundry.
The yolk kept its yolk shape.
Not fried, not scrambled,
in the end it was cooked.
With pepper and salt, I ate it.
My life that resembled it ate it.
It tasted like any other wrecked thing,
eggish and tender, a banquet.

Джейн Хиршфилд Малюсенькая тайна.
(С английского).

Откройте дверь на подходящий срок -
дождётесь кошки.
Поставьте ей еды - она уж не уйдёт.
Потом, прохладными ночами,
когда вы захотите встать из кресла,
вы станете ей говорить: "Прости меня !"
От кошки этого: "Прости меня !" - вы не дождётесь,
как знаменитой формулы Эйнштейна,
как фразы Порции в четвёртом действии "Венецианского купца":
"The quality of mercy is not strained".
Что означает: "No one shows mercy beacause he has to",
и что по-русски значит, как то толкует Щепкина-Куперник:
"Не действует по принужденью милость".
А "милосердие" - такое слово отсутствует в кошачьем словаре.
Здесь, в мире очень много не сыщешь.
А кошка может в нём заполнить лишь маленькую норку.
Так вы всем телом не раз наклонитесь туда
всё вновь и вновь, лишь потому, что кошка - там.

Jane Hirshfield  A Small-Sized Mystery

Leave a door open long enough,
a cat will enter.
Leave food, it will stay.
Soon, on cold nights,
you’ll be saying “excuse me”
if you want to get out of your chair.
But one thing you’ll never hear from a cat
is “excuse me.”
Nor Einstein’s famous theorem.
Nor “The quality of mercy is not strained.”
In the dictionary of Cat, mercy is missing.
In this world where much is missing,
a cat fills only a cat-sized hole.
Yet your whole body turns toward it
again and again because it is there.

Джейн Хиршфилд  Бамбук
(С английского)

Всё то, что существует, желает сохраниться.
Удар бамбука по бамбуку,
и тот, спешит распространиться вдаль.
Но вы, что прожили - честолюбиво, беспокойно, в горе -
и откликались, если позовут: Уолтер ! Ширли ! Тим !
Хааво ! Тейша ! Карлос ! -
не думайте, что мир откуда вы ушли,
пребудет неизменным.

Jane Hirshfield  Bamboo

What exists wants to persist.
Even the knock of bamboo on bamboo
spilled outward continues.
And you who have lived—restless, ambitious, aggrieved.
Who have answered to Walter, to Shirley, to Tim.
to Carlos, to Teisha, to Haavo.
Do not think it unchanged, this world you are leaving.

Джейн Хиршфилд День огромен и др. Цикл

Джейн Хиршфилд День огромен и др
Владимир Корман
Джейн Хиршфилд День огромен
(С английского).

Как день огромен
до полудня !
Затем всё кончено.

Вчерашний влажный ветер
ещё вплетается в мою причёску.

Уже не знаю который час.

Его уж больше никогда не сыщешь,
зато легко утратить.

Jane Hirshfield Day Is Vast

A day is vast.
Until noon.
Then it’s over.

Yesterday’s pondwater
braided still wet in my hair.

I don’t know what time is.

You can’t ever find it.
But you can lose it.

Джейн Хиршфилд Мысль
(С английского).

Иные мысли
в нас вселяют
ответный жар,
подобно стенам -
ночами, летом.

В такой момент
возможно -

какое-то движенье.

За словом, вслед, - почти
незамечаемая дрожь.

И в левой кисти
долгий холодок,
а в правой кисти холодок
покажется, возможно,
нежнее и теплей.

Хоть абрикос
на этом месте.

Jane Hirshfield A Thought

Some thoughts
throw off
a backward heat
as walls might,
at night, in summer.

It could happen
this moment -

Some movement.

One word's almost
imperceptible shiver.

And what was
long cold
in your left palm,
long cold in your right palm,
might find itself
malleable, warmer.

An apricot
could be planted
in such a corner.

Джейн Хиршфилд Помпеи
(С английского).

Какoе множество домов
вдруг очутилось в живых Помпеях
навеки под завалом.

Причём губила не одна внезапность.
У смерти были разные причины.

Где был потерян ключ,
а где открыть замок была сплошная мука.
но смерть в жилища заявлялась и без стука.

Jane Hirshfield Pompeii

How many houses
become a living Pompeii,
undusted, unemptied.

Catastrophe is not only sudden.
Hearts stop in more ways than one.

Sometimes the house key is lost,
sometimes the lock.
Sometimes an ending means what did not knock.
Джейн Хиршфилд Критика чистого разума
(С английского).

Смешное зрелище: один доит козла,
другой подставил под скотину решето -
отметил Кант, сославшись на античного предтечу.
Мы вмиг смекнём, что решето здесь ни к чему.
Под девяносто лет старуха-лунатичка
всё утро ищет вымытый горшок и пуддинг
в комодном ящике последнего супруга.
Такое погодя становится привычкой,
но шутки узников Освенцима странны
и не смешны за лагерной колючкой.
Хоть зона ни при чём, но изменяет смысл.
Остроты смертников рождают состраданье.
Пусть разум - как вода вокруг камней, но камни стойки.
Скача за теннисным мячом, когда темно,
пёс станет сдерживать дыханье, чтоб слышать свист мяча.
Козёл в течение двух тысяч лет всё терпит -
в его чудных глазах не видно осужденья.

Jane Hirshfield Critique of Pure Reason

“Like one man milking a billy goat,
another holding a sieve beneath it,”
Kant wrote, quoting an unnamed ancient.
It takes a moment to notice the sieve doesn’t matter.
In her nineties, a woman begins to sleepwalk.
One morning finding pudding and a washed pot,
another the opened drawers of her late husband’s dresser.
After a while, anything becomes familiar,
though the Yiddish jokes of Auschwitz
stumbled and failed outside the barbed wire.
Perimeter is not meaning, but it changes meaning,
as wit increases distance and compassion erodes it.
Let reason flow like water around a stone, the stone remains.
A dog catching a tennis ball lobbed into darkness
holds her breath silent, to keep the descent in her ears.
The goat stands patient for two millennia,
watching without judgment from behind his strange eyes.

Джейн Хиршфилд Одна потеря прячется в другой.
(С английского).

Одна потеря
прячется в другой.
Как будто в оригами -
попала в сложенный листок бумаги.
Не смята.
Не потяжелела.
Рука надёжно держит.

Jane Hirshfield One Loss Folds Itself Inside Another
One loss
folds itself inside another.
It is like the origami
held inside a plain sheet of paper
Not creased yet.
Not yet more heavy.
The hand stays steady.

Джейн Хиршфилд Чемодан
(С английского).

С зарёй
одно ушко
пакует чемодан.
Укладывает дождь
и набирает листьев -
Тех, что летят
в пространстве.
Там есть коричневая птица.
В тумане
мутный ирис.
Неясная рука
махнёт ушку:
"Прощай !"

Jane Hirshfield Suitcase
Оne ear is going,
packing its suitcase
It is packing the rain.
It is taking some leaves.
Also that russeting bird
in the cloudying
blurred as a hand
waving goodbye

Джейн Хиршфилд Рука - затем, чтоб ею сотворить и удержать.
(С английского).

Рука - затем, чтоб ею сотворить и удержать,
а время всё вместит по назначенью - и хлеб, и камень,
и мальчика, что тычет пальцем в текст, чтобы помнить место.

Любимый, ты уж постарел; по твоему лицу
я представляю изменения в моём.
И там отражены и ход событий и немало жалоб

на хлёсткие деревья; на скачки облаков, на гонки
их с птицами, где птицы тянутся в хвосте:
  летят рядами, но скулы наши жёстче и ровней.
Я тычу пальцами в щеку, чтоб вспомнить эту чёткость.

Мы были цельной парой. А время, как и руки, нас удаляли
из будущего, что мы обретали.
И в будущем останется лишь то, что выпустили руки, не доделав.

Мы выстроили мост, которым шли, связавшись
ночными звуками и страстью.
Теперь на нашем месте звучат дешёвые совиные свистки.

Осиный рой перелетает, и ветер носит их бумажное гнездо.
Наш деревянный дом снести не так легко,
он стал чужим. Жизнь выстроена тем, что делает её и держит.
Мои стихи о том, чего слова не могут заменить.

Jane Hirshfield A Hand Is Shaped for What It Holds or Makes

A hand is shaped for what it holds or makes.
Time takes what's handed to it then - warm bread, a stone,
a child whose fingers touch the page to keep her place.

Beloved, grown old separately, your face
shows me the changes on my own.
I see the histories it holds, the argument it makes

against the thresh of trees, the racing clouds, the race
of birds and sky birds always lose:
the lines have ranged, but not the cheek's strong bone.
My finger touching there recall that place.

Once we were one. Then what time did, and hands, erased
us from the future we had owned.
For some, the future holds what hands release, not made.

We make a bridge. We walked it. Laced
night's sounds with passion.
Owls' pennywhistles, after, took our place.

Wasps leave their nest. Wind takes the papery case.
Our wooden house, less easily undone,
now houses others. A life is shaped by what it holds or makes.
I make these words for what they can't replace.

Джейн Хиршфилд Я бегала нагой под солнцем.
(С английского).

Я бегала нагой
под солнцем.
Кто смел бы осудить меня ?
Кто смел бы осудить ?

Была жара.

Я бегала нагой
под ливнем.
Кто смел бы осудить меня ?
Кто смел бы осудить ?

Вода бурлила.

Вот мне под шестьдесят.
День шёл к концу,
и грозно гром

А мне всё было мало.
"Греми, - кричала, - пуще !
Кто смел бы осудить меня ?
Кто смел бы осудить ?

Пред тем, случалось,

могли и осудить меня,
когда мне большего хотелось.
Jane Hirshfield I Ran Out Naked In The Sun

I ran out naked
 in the sun
 and who could blame me
 who could blame

the day was warm

 I ran out naked
in the rain
 and who could blame me
 who could blame

 the storm

 I leaned toward sixty
 that day almost done
 it thundered

 I wanted more I
 shouted More
 and who could blame me
 who could blame

 had been before

 could blame me
 that I wanted more

Джейн Хиршфилд Гибкий олень.
(С английского).

Укромное отверстие
между жгутов забора,
примерно восемнадцать дюймов.

Прижав рога к копытам сзади,
четыре фута вверх,
олень в прыжке как перелился.

И ни клочка из белой шерсти с брюха на заборе.

Не знаю, как олень преобразился
в струю, во что-то вроде водной арки.
Я никогда подобной зависти не знала.

Но не к оленю -

к той эластичности, с какой меня перескочила эта туша.

Jane Hirshfield The Supple Deer

The quiet opening
between fence strands
perhaps eighteen inches.

Antlers to hind hooves,
 four feet off the ground,
the deer poured through it.

No tuft of the coarse white belly hair left behind.

I don’t know how a stag turns
into a stream, an arc of water.
 I have never felt such accurate envy.

Not of the deer—

To be that porous, to have such largeness pass through me.

Джейн Хиршфилд Пусть жизнь твоя оглянется назад...
(С английского).

Пусть жизнь твоя оглянется назад,
когда-нибудь, в себя, в тебя. Что ж выскажет ?

От шпульки оторвётся клок цветастой ленты.
Вдруг вспыхнет синий завиток огня.
Посыплются дождём дубовая листва, лавровая листва, сверчки.

И жизнь тебя потащит, как это делала всегда,
десятком пальцев пары рук,
с прямым своим хребтом и рёбрами в разлёт,
с запрятанным вольнолюбивым сердцем,
которому необходимо, взамен, такое же твоё.
Ты отдала... Могла ли поступить иначе ?

Погруженная в воздух или в воду.
Поверженная в голод или страх.
Терзаясь любопытством даже в скуке.
Сбегая от тоски.

Вопрос: "Что ж будет дальше ?" -
цеплялся и к коленям и к лодыжкам,
звучал во вздохах, даже в плаче.
И будущее беспристрастно тащило за собой сильней магнитов,
какое б ни манило направленье.
У мира не было обратной стороны,
ни спрятанных углов, ни выбора, и никакой другой земли.

"Всё здесь !" - так жизнь тебе продиктовала.
"Лишь здесь - сказала жизнь - единственный твой дом".
"Да будет так !" - произнесла единственный приказ.

А был ли у тебя какой-то выбор ? Нет, просто ты

спала и просыпалась,
окружена была конями, окружена горами,
высокими домами с гидравликой внутри.
И было что-то собственно твоё -

не часто приходилось стоять на голове;
не часто принимала решения без страха;
не часто кем-то ты без меры помыкала;
не часто кем-то ты была угнетена.

"Ты - смертная, ты - не вечна" - так скажет жизнь,
как будто пробуя на вкус деликатес, не то завидуя.
Вот что услышишь от твоей бессмертной жизни, с ней прощаясь.

Jane Hirshfield When Your Life Looks Back

When your life looks back—
As it will, at itself, at you—what will it say?

Inch of colored ribbon cut from the spool.
Flame curl, blue-consuming the log it flares from.
Bay leaf. Oak leaf. Cricket. One among many.

Your life will carry you as it did always,
With ten fingers and both palms,
With horizontal ribs and upright spine,
With its filling and emptying heart,
That wanted only your own heart, emptying, filled, in return.
You gave it. What else could do?

Immersed in air or in water.
Immersed in hunger or anger.
Curious even when bored.
Longing even when running away.

"What will happen next?"—
the question hinged in your knees, your ankles,
in the in-breaths even of weeping.
Strongest of magnets, the future impartial drew you in.
Whatever direction you turned toward was face to face.
No back of the world existed,
No unseen corner, no test. No other earth to prepare for.

This, your life had said, its only pronoun.
Here, your life had said, its only house.
Let, your life had said, its only order.

And did you have a choice in this? You did—

Sleeping and waking,
the horses around you, the mountains around you,
The buildings with their tall, hydraulic shafts.
Those of your own kind around you—

A few times, you stood on your head.
A few times, you chose not to be frightened.
A few times, you held another beyond any measure.
A few times, you found yourself held beyond any measure.

Mortal, your life will say,
As if tasting something delicious, as if in envy.
Your immortal life will say this, as it is leaving.

Джейн Хиршфильд Дикая слива
(С английского).

Серая белка нюхает каждую сливу,
сперва одну, затем другую,
после пирует.

Так вот и мы проверяем себя,
перебирая в уме череду эпизодов.

Кто-то гордится, что жёлтые зубы прочны,
хотя уж давно схоронил всех детей.

На этом попавшемся белке деревце,
иные плоды зелены, а иные уже пожелтели.

У плодиков, что упали,
на кожице влажные ранки.

Как белка соскочит с ветки,
та тихо пружинит кверху,
как будто после раздумья.

Jane Hirshfield Wild Plum.

A gray squirrel tests each plum with his nose,
moving from one to another
until he feasts.

It is like watching the ego,
moving from story to story.

A man is proud of his strong brown teeth,
though all his children have died.

This tree the one he was given
its small, sustaining fruit, some green, some yellow.

Pits drop to the ground,
a little moistness clings in the scorings.

The left-behind branches
winch themselves silently upward,
as if released from long sorrow

Джейн Хиршфилд "Китай и др. Цикл.

Джейн Хиршфилд Китай и др
Джейн Хиршфилд Китай
(С английского)

Киты плывут
дорогами китов,
а гуси
по магнитным направленьям.
Для одоления большого расстоянья
потребна точность.
Но как же часто
направившись в Перу,
является в Китай.
Рулить не просто.
Необходимо по пути
сверяться с картами.

Jane Hirshfield  China

Whales follow
the whale-roads.
roads of magnetized air.
To go great distance,
exactitudes matter.
Yet how often
the heart
that set out for Peru
arrives in China.
Steering hard.
Consulting the charts
the whole journey.

Джейн Хиршфилд Эй, вор, входи !
(С английского).

Китайское молчание окошек перед входом,
они, как стража, что кивает всем гостям:
"Войдите !"

"Эй, вор, входи !" -
проход сквозь двери разрешён.

Огонь мечтает о своём большом пожаре.
Так при рождении; так и в любви -
твердят всё время до конца: "Входи, желанный !"
Jane Hirshfield Come, Thief

The mandarin silence of windows before their view,
like guards who nod to every visitor:

“Come, thief,”
the path to the doorway agrees.

A fire requires its own conflagration.
As birth does. As love does.
Saying to time to the end, "Dear one, enter."

Джейн Хиршфилд Размышленье под шум дождя.
(С английского).

Когда в конце концов утихнет
мой громкий холодильник,
и в то же время всё ещё тепло -
я слышу этот звук
и просыпаюсь.
Как будто кошка ночью чистит шкурку,
не то собака разевает
и закрывает пасть,
как делают по временам собаки
в своих раздумьях,
и, вроде, пробуют какую-то новинку.

Jane Hirshfield  Rain Thinking

When it is finally quiet -
the loud refrigerator
still at the same time the heat is -
I hear the sound
and awaken.
Like a cat cleaning herself in the night,
or a dog opening
and closing his mouth
the way they do at times
when thinking,
as if tasting something new.

Джейн Хиршфилд  Часовня
(С английского).

Луна творит свою холодную часовню,
раскалывает светом темноту.
Твердит: "Входите, кто с ушами и руками.
Не нужно даже обувь отряхивать от снега !"
Потом берётся за другие блоки и высекает
Киото, Перт, Владивосток, Пекин, Чикаго, -
и, большерукая, работает в молчанье вокруг тебя..
Так кошка ищет тихое местечко, где вовсе нет собак.

Jane Hirshfield Chapel

The moonlight builds its cold chapel
again out of piecemal darkness.
You who have ears and hands, it says, come in;
no need to stamp the snоw-weight from yor shoes.
It lifts another block and begins to chisel:
Kyoto, Vladivostok, Chicago, Beijing, Perth.
Huge-handed, working around you in silence,
as a cat will enter the silence where no dog lives.

Джейн Хиршфилд Тёмный час
(С английского).

Настал почти что чёрный час,
настал среди ночи и замурлыкал возле уха.
Поднялся выше бархат мхов
снаружи, под дождём.
Бескрайний час, безмерный час.
Открыв окно, он в нём выкрикивает собственное имя.

Jane Hirshfield The Dark Hour

The dark hour came
in the night and purred by my ear.
Outside, in rain,
the plush of the mosses stood higher.
Hour without end, without measure.
It opens the window and calls its own name in.

Джейн Хиршфилд  Вопрос
(С английского).

Я пыталась спросить у моих мертвецов,
и они мне ответили как всегда.
Обратилась к искателям-муравьям.

А секвойи качали
ветвями в медовом свету.
Лодки с пристани прятались друг за дружку.

Окна зданий блестели,
упрямо купаясь в воде.
Славный мерин дышал мне в руку.

И пришлось мне опять обратиться к тебе,
вечно плачущая печаль.
Посмотреть, как откроешь глаза. И ждать.

Jane Hirshfield  The Question

I tried to ask my dead -
they answered as always.
I tried to ask the black resourceful ants.

The redwoods swayed
in the honeys of branch-light.
The moored boats shuffled their hulls.

Across the water, the city's windows glittered,
a fastness.
The gelding's breath passed over and out of my hand.

And so I came to turn again to you,
my mineral sadness.
To look you eye to open eye. To wait.

Джейн Хиршфилд  Весь день в тяжёлом ожиданье.
(С английского).

Весь день в тяжёлом ожиданье.
"Будь постоянной" - повторяется в ушах,
как глас про выбор.

Как будто села с "Анною Карениной" в руках,
и это Левин, затяжной весной, читает и томится,
поскольку он не может спокойно пережить
того, что прочитал и перенёс.

Посадки и косьба не помогают.

В сердечных настроеньях -
ни обвинений, ни успокоенья.

Чертополох с солёным сеном поверх холодного гранита,
и кто-то из пернатых без удержу распелся для подружки.

Jane Hirshfield All Day the Difficult Waiting

All day the difficult waiting.
"Continuance" repeating itself inside the ears,
as if a verb, or choice.

As if Levin during his long spring in Anna Karenina -
reading and suffering
because he could not understand what he read or suffered.

Planting and mowing what was outside him.

The heart's actions
are neither the sentence nor its reprieve.

Salt hay and thistles, above the cold granite.
One bird singing back to another because it can't not.

Джейн Хиршфилд Моя удача.
(С английского).

Моя удача
лежала на дороге -
медяшка сверху,
медяшка снизу.
Они сияли,
а я шла мимо.
Я повернулась
и собрала.
Тряхнула чашкой
для подаяний,
довольно полной.
И там поставила,
чтоб вновь наполнить.
Я нагибалась
и разгибалась.
Медяшка снизу,
медяшка сверху -
меж небом
и землёй.
Осталась там и собирала
мою удачу.

Jane Hirshfield My Luck

My luck
lay in the road
copper side up
and copper side down
It shone
I passed it by
Iturned around
I picked it up
I shook
my beggar's cup
quite full
I left it there
to be refound
I bent down and
I unbent up
copper side down
copper side up
between the air
and ground
left there picked up
My luck

  Джейн Хиршфилд Искусственные показные выкрутасы
  (С английского, попытка интерпретации).
  Искусственные показные выкрутасы -
  в строю, в курилке,
  за столом.
  Всё вытворяемое
  совершает тело.
  Что можно прекратить,
  то прекращает тело.
  Безгрешные лодыжка и кулак,
  нога и локоть
  касаются безгрешных же хребта и плеч,
  груди и ануса и прочих мест.
  Язык при разговоре
  невинно лижет невинный воздух,
  давая приказание рукам,
  которые должны очистить персик.
  Невыносимо громкий ад
  живым огнём пытает
  ошеломлённый дух
  и бедра вместе с ним, и скулы.
  Но нет.
  Дурное озорство всё длится
  и кончится, когда диктатор-голова уляжется на пуховой подушке.

Jane Hirshfield The Inventive, Visible Hobbles.

The inventive, visible hobbles,
the cigarette, the battery,
the board.

What is done
is done through the body.
What can be stopped
is stopped with the body.

Yet innocent elbow and fist,
ankle and foot,
touch the innocent shoulders and spine,
anus and breasts of others.

An innocent tongue,
licking innocent air as it speaks,
gives orders to hands
that could be slipping the skin from a peach.

Loud beyond hearing,
a hell where physical flames
might interrogate an apprehendable spirit,
its thighbone and cheekbone.

But no.
The crime goes free.
It dies with the dictator's head on a downy pillow.

Джейн Хиршфилд  "Haofon Rece Swealg"
(С английского).

платформы с всякой дрянью,
ампициллин, напалм.

Потом, взамен всего,
изобретут иное - сверх нашего воображенья.

Замолкнут дизели,
паровые агрегаты
с ослиным рёвом.

Зато поэзию старинного Шумера
мы станем понимать легко -

великий гонор,
и рубку высочайших кедров -

не устареет лишь премудрость "Беовульфа":

изменятся приёмы производства,

"Весь дым поглотят небеса"

Jane Hirshfield  "Haofon Rece Swealg"

yellow trucks haulings garbage,
ampicellin, napalm.

These too will be
replaced by the-not-imagined.

The engines of diesel
will silence,
joining the engines of steam,
the brayings of mule.

And still the poetry of ancient Sumtria
will be understood with ease -

the cutting down of the tallest cedar -

and Beowulf's verdict yet hold:

Technologies alter.

Heaven swallows the smoke.

Джейн Хиршфилд Широколистный клён
над отражением в воде.
(С английского).

Для пса
важна и интересна любая новость, что приносит ветер.
А лодка в прошлогодних волнах не плывёт.

Почти что схваченная мысль, угасшая потом -
как ночью светлое окно в большой дали.

"А сколько нужно футов снятого молока,
чтобы накрыть фонарный столб ?" -
спросил у друга моего учитель.
"Так молния, при случае, хоть где достанет" -
ответил друг.

Внимательное сердце не утомится от таскания балласта.

В сибирском племени о важном
беседуют всегда метафорично:

там нам любезно скажут о богах: "Они завистливы, но глупы".

Озёрная вода, когда послушаешь, научит.
Малейший ветер теребит листву на ближнем клёне,
потом уносит листья  -

не знаю: на страданье, не то от муки прочь.
трудней ответить, на страданье, не то от муки прочь.

Jane Hirshfield Big-Leaf Maple Standing
over Its Own Reflection

For a dog,
no news the wind brings is without interest.
A boat's hull does not travel last year's waves.

A lit window at night in the distance:
idea almost graspable, finally not.

"How many feet of skim milk does it take
to shingle a lamppost ?"
my friend's teacher would ask him.
"Lightning, like luck, lands somewhere",
my friend would reply.

The feeling heart does not tire of carrying ballast.

The members of one Siberian tribe
spoke of good thing in metaphor only:

"The gods are jealous, but stupid", they kindly explained.

A lake-water's listing, this knowledge.
Small winds disturbed the leaves of a nearby maple,
then turned them away -
whether toward suffering or from it, harder to say.

Владимир Ягличич Раннее утро и другое. Цикл.

Владимир Ягличич   Раннее утро
(С сербского).

Дул ветер над житом,
в час утренний вьюжа:
под парнем убитым -
кровавая лужа.

Поток муравьиный
к посмертному пиру -
с жуками, лавиной -
пополз по мундиру.

Глаза  уже  тлели,
но вперились в небо,

блестя еле-еле

меж стеблями хлеба.

Я сник, как от боли.
На сердце тревога:
какого нам в поле
ждать чуда от Бога ?
Прво јутро
Житом струјну свежи
зрак јутарньи, први.
Мртав човек: лежи
у барици крви.
Тријумфују мрави
и бубице орне:
миле по постави
нове униформе.
Укочен му поглед
упија у блесак
дальи изнемогле
пале са небеса.
И зато ме плаше
зене ока тога:
што у житу нашем
ждију дивльег Бога?

Владимир Ягличич  Скорлупа
(С сербского).

Яйцо глядит в лицо мне триумфально
и панцирь свой пробить готово тотчас.
Какой напор копился изначально !
Зародыш рос, на том сосредоточась.

В терзаньях вижу, как все люди хрупки,
как копятся седины и морщины
и тают оболочки и скорлупки,
что нас оберегают от кончины.

Непрочность всех покровов обнаружив,
мы лишь грустим, переживая это...
Их ветер рвёт гораздо легче кружев,
чтоб мы скорей проклюнулись со света.

И всё-таки меня манит с рожденья
бессмертный мир - святая заморочка.
Стремление туда - как наважденье -
хоть глянуть сквозь земную оболочку.
Славодобитно гледа ме и јаје,
спремно да льуску у трену поломи.
О, каква сила! Страшна замена је
жуманце кад се у муhеньу здоми.
Како се паштим, сан у прошлост гньурам,
године бројим, боре, седе власи,
и где је опна, кошульа, льуштура
која је могла до сутра да спаси?
Свуда је, али да ли сам ньу хтео -
порозност такву? Треба да утувим:
скланьа се сама ко на ветру вео
ако свет други хоhу да прокльувим.
Још од заметка мамило ме, а ја
стално одлажем ту чежньу надльудску -
да вирнем тамо, у живот без краја,
најзад оснажен да пробијем льуску.

Владимир Ягличич  Зима
(С сербского).
В бесплодные дни, в окруженье
ко мне равнодушного мира,
уже без иллюзий и стресса,
у лютости зимней во власти,-
хотя везде застой движенья,-
без всякого ориентира,
шагаю в направленье леса.
Подъезды раскрывают пасти.
Да я и сам мечтаю, впрочем,
чтоб был каким-нибудь проглочен.

Хотя б сигналило мне что-то,
помимо зимнего свеченья !
За головой моей охота,
а мне, как будто, нет заботы.
Я не готов к сопротивленью.

Может быть, душа восстала б,
но признаюсь со смиреньем,
нет в ней злости или жалоб,
тяги нет уже к сраженьям
или долгим словопреньям
с недостойным окруженьем.

Нет ей смысла возноситься,
время спрятать тайный дар свой,
все задуманные шпицы,
и унять своё бунтарство.

Стало лишним это бремя,
и в душе теперь стремленье
чтоб пришло в итоге время
моего отдохновенья.

Будто в глазах глаукома
и их одолела дрёма:
снежный гнёт вокруг всё туже,
треск в стволах от лютой стужи.
Но как будто серьги виснут

там, где лёд теплом опрыснут,
и слышен бранчливый ор
каких-то чёртовых свор.

Научит ли нас кто-нибудь,
как нам под снегами заснуть,
чтоб встали потом - и я, и ты,
а льды пропали без вести
и ненависть - с ними вместе -
и нам поклонились цветы.
У дуге дане неплодности,
равнодушности, припаданьа
свету који се према нама
понаша као да нас нема,
у зиму тешке проходности,
дезилузија, ненаданьа,
корачао сам ка шумама,
гледао ждрело сваког трема
ко да бих хтео украј пута
и мене ждрело да прогута.
Тако сам, осим зимског сјаја,
губио сваки други мотив,
ко да о глави раде, а ја,
сем презира уз наслут краја,
не предузимам ништа против.

Можда се душа побуни,
но ако право зборимо,
и ньу празнина допуни:
не оста, да се боримо,
ничега, осим порива
да свет уступи горима.
Неhе се више узнети
у немиру и бунама
за закопаним, уклетим
благом, дубоко у нама.
Ослободжена бремена
пожеле све да промине,
и, после дуга времена,
најзад, на миру почине.

Шири се црном науком
као у оку глауком
мрльа снохватних гајева;
пуцкају стабла с крајева,
и каплье ледно бисерје,
ко да промене пример је,
док, уз поругу, шири плач
по свету врашки потукач.
Ко hе нас, кад, научити
под снеговима уснити,
пробудити се потоньи,
кад спадну ледни оклопи,
и сва се мржньа отопи,
и цвет нам себе поклони.

Владимир Ягличич    Антей
(С сербского).

Путь мой ясен, где ни буду.
Готов ли только сам в дорогу ?
Где есть земля, пройду повсюду,
и той земли безмерно много.

Какой счастливец, не знаю,
сбросит меня со склона.
Мне в помощь земля родная,
меня вскормившее лоно.

Шагну и взметённым прахом
радость вселю в каменья.
Вслед за чужим замахом
явлю свой пыл и уменье.

Стану шагать упорней,
смело и без оглядки.
Сплетутся земные корни,
чтоб не погрязли пятки.

Буду к цели стремиться
и не расстанусь с нею,
от гроз с дождём не бледнея.
Стану, как всходы пшеницы
под ними только сильнее.

Пред боем, соперник, ведай,
что лавры пожнёшь не скоро
и сможешь хвастать победой,
лишь отняв у меня опору.
Путаньа моја спремна је,
да ли сам за ньу спреман?
Свуд сам ја, јер свуд земльа је,
и земљи краја нема.
Ко може да ме натера
да сурвам се пред кратером?
Свуда је земльа-матера,
свуд ја, оснажен матером.
Кад закорачим, узвитлан
прах орадује груменье.
И достојни су усхита
та веза и уменье.
Кораци изборени
одасвуд стижу метама.
Када се споје корени
земни са босим петама.
Остаје мој циль једини:
од нье се не одвајати.
Ко зрна пуни вајати,
на киши и на ветрини
чврсто на земльи стајати.
Узалуд су вам шкргути:
тај ко ме жели срушити
мораhе ме отргнути
од землье, и угушити.

Владимир Ягличич     Лепестки
(С сербского).

На первый взгляд казалось: в поле пусто,
а там по ветру понеслись посланцы.
Во мне сплелись безрадостные чувства,
а те вокруг кружились, будто в танце.

С тенистых веток на лесной опушке
слетали лепестковые метели.
Я глянул на древесные верхушки:
там ангелы дремавшие сидели.

Те лепестки ложились на дороге
как утлый образец непостоянства -
лишь след духовный не затопчут ноги.
Он победит и время, и пространство.

Небесный идеал недосягаем.
Он наполняет нам глаза слезами.
Когда ж мы в голой скудности шагаем,
наш путь на миг осыпан лепестками.
Наизглед, само у польу празнина.
А полье - пуно ветрових теклиhа.
Самоhа дух ми нутрином развија.
Празан је простор пун незнаних биhа.
И засипа ме латима-трошкама
хлад гранат што се над мене наднео.
А укосим ли поглед ка крошньама -
на свакој један буновни анджео.
Нису то лати пале украј пута
веh след посмртни, што настаје, затим:
ко чудо које, скоро неприсутан,
изван простора и времена пратим.
И недосежност надльудске лепоте
сузама око понекад натруни,
простор оскудне нагости преотме
ма и на тренут, свет да употпуни.

Владимир Ягличич    Фотография
(С сербского).

Я вижу дом, белёный аккуратно,
и мать моя стоит перед крылечком.
Никто не может нас вернуть обратно:
она юна, а я был под сердечком.

Она смеётся. Теплота во взоре.
Вот в книге жизни новая страница.
Теперь смотрю, довольна ли, что вскоре,
хотя и в муках, сын её родится.

Её улыбки не сотрёшь на снимке.
Пусть фото сохранит её и навечно,
хотя из глаз при том текут слезинки.
Те тоже будут литься бесконечно.
И видим - мале куhе бели квадрат,
и излази на праг - ко? - мајка моја,
ништа не може да нас врати натраг,
тако је млада, још и не постојах.
Она се смеши, ньене очи топле
прозреше, намах, тајну постојаньа.
Мој поглед тамо труди се да допре
бол материнства где родженье саньа.
Нико тај осмех не може да узме.
Очи времена мутну скраму мотре.
Ал сливају се низ образе сузе,
и нико сузе не уме да отре.

Владимир Ягличич  Бессонница в понедельник, в три часа ночи.
(С сербского).

Я погружаюсь в бессонное время,
когда ещё спит половина мира
и стёрта граница меж нами всеми
в тёмной ночи мирового эфира.

Лишь космонавт, пролетая в небе,
видит в тот час, к своему изумленью,
алое платье зари на Гебе -
соединенье мечты и свершенья.

Мне ж не заснуть. Но не вижу цели
что-то постигнуть во всех пируэтах
звёзд и планет мировой карусели.
Я заблудился в её секретах.

Покуда ещё не взошло светило,
сёла темны и молчат столицы.
Вселенная спит. Набирается силы.
Только лишь мне одному не спится.

Чудом попав в мозговые глубины,
хвост, вроде рыбьего, вторгшийся в темя,
векам мешает скрывать картины,
что омрачают текущее время.

Нет толку в прозаических страницах.
Мне хочется о всём сказать без фальши -
сложу стихи, тогда смогу забыться.
Когда проснусь, пойму, что будет дальше.

В своих мечтах я вижу в нетерпенье,
как яркий свет зальёт и близь и дальность;
и лучшее, что есть в воображенье,
вдруг обратится в яркую реальность.
Несаница понеделька, у 3 сата изјутра
Јутарньи сати, сати несанице,
док одмара се пола човечанства,
док потрте су земальске границе
у безмер ноhи утканог пространства.
Тек космонаут, сад, кроз седмо небо,
сјединио је реалност са маштом,
привио нешто далеко и лепо,
саньиву Хебу с ружопрстим плаштом.
А мени - ни сна, ни утехе по тлу,
а ни на небу, зинулом над нама,
све док не назрем замајац у гротлу,
не саблазним се тајном над тајнама.
Такве немости у таму кульнуше
док се још није суднье озорило,
да ми се чини, осим моје душе,
све се на свету давно одморило.
Али у сржи дубине дамара
нешто ко репиh рибльи, сред темена,
одбија очи капком да затвара,
бескрајем мучи ненашег времена.
Опевати га - не помаже опис -
немогуhе је, а једино вреди.
То да постигнем, па да очи склопим
и отворим их у оно што следи.
А то што следи, можда и свет наш је,
само освежен у светлосној боји,
као причина достигнуте маште -
сан без ког стварност мени не постоји.

Владимир Ягличич    Крылатые свиньи.
(С сербского).

Мне приснилось среди подушек,
будто какой-то хитрец торовато
крыльями нынче снабжает хрюшек,
так что теперь эти твари крылаты.

Утром приснилось, а днём всё стадо
с хрюканьем взмыло хищною кликой,
сверху бросаясь на все преграды.
Мирная местность вдруг стала дикой.

В наших подворьях роются хари.
Крылья прибавили им сноровки.
Вовсе не люди, другие твари
взяли всю власть, и жён, и винтовки.

Люди, как вижу, тихи, что тени;
в страхе спасаясь, в душах восплакав,
смирно стоят, преклонив колени,
и обожают крылатых хряков.

Свиньи уже перестали плодиться
и не нуждаются в осемененье.
Пляшут, красуясь, как царь-девицы.
Не свиноматки, а перлы творенья.

Роются всюду, полны отваги,
все разжирели себе во здравье.
Крылатые свиньи, свиньи-летяги.
Стали - из сна - отвратительной явью.

Как вознесла вас здешняя нива,
жадно всё жрущие червоеды !
Как вы сумели пролезть, на диво,
в светочи мысли,в герои победы ?

Так размножайтесь. Пусть ваши потомки,
приободрённые добрым примером,
вынут носы из навозной соломки
и устремляются к высшим сферам.

Крилате свинье.
То уз мој јастук сан прианьа
да су се мудре руке латиле,
и направиле крила свиньама,
и да су свинье - окрилатиле.
Јутрос то усних, а данас ево
надлеhу небо, грокhу притом,
падају на тле семегньево
и диваль поста крај наш питом.
Крилате свинье у куhама нам
одомаћише своје ньушке,
биhа из света нехумана
отеше жезла, жене, пушке.
А льуди, у свим областима,
очито, главе спасавају:
клекоше као пред божанствима,
крилате свинье обожавају.
Ни да се припате на кркаче
плоджење више не подносе.
Крилате свинье неhе крмаче,
хоhе девице златокосе.
Рију, тове се, свуд признате
за циль постаньа, тако јешне!
Крилате свинье, свинье крилате
из ког сте сна у јаву прешле?
Ко то посвети на ледини
црвоједе и сваштоједе?
Свуда вас видим, ко једини
знак дубльег смисла и победе.
Зар hе за вама и прасиhи
докопати се сјајног двора?
Нико се никад неhе уздиhи
као свинье из нашег тора.

Владимир Ягличич  Конура
(С сербского).

Пёс громко гавкает, хотя привязан;
пусть не на нас - из-за своей недоли.
Я ж, не ропща, свою терпеть обязан.
Не смог избавиться от жалкой доли.

Быть может, цепь моя ещё потуже,
невидима, но крепче и короче.
Не дышится, не спится, мне всё хуже,
а воспротивиться не стало мочи.

Над массою людей нависла сила,
мы все под наблюденьем зорких камер.
Она нас как контрактом подчинила.
Под ней хоть кто окаменел и замер.

Я не вхожу ни с кем в жестокий диспут;
молчу, не лаю в муках самых лютых,
Как возле конуры, как будто втиснут
в железный плен в моих суровых путах.

Чтоб не жалел о невозможном счастье,
мне бросят кость (раздобрясь на минутку).
Я сыт. А если вдруг придёт ненастье,
поджавши хвост, залезу глубже в будку.

Нужны ль животным паспорта и званья ?
Что те важней, чем люди, - не вопрос.
При нам присущем самопочитанье,
псы выше нас разрядом. Что ж, я - пёс.

Ужаснее всего - считать успехом
приют и снисхождение к тебе,
зато не будет счёта неумехам,
что позавидуют такой судьбе.
Пас. Он лаје, али је на жици.
Да л на тебе, да л на живот псеhи.
Не измакох ни ја тој лудници,
коју нисам успео избеhи.
Можда ланац мој је мало теже
препознати, невидльив и опор.
Суровије и чвршhе ме веже,
а одавно и не пружам отпор.
Превелика моh над сваким створом,
устрожена надзором камера,
чине да се, као уговором,
окамени унапред намера.
Ни да ланем, ни судбину стару
да призовем, или сматрам среhом.
Веh с повоцем, или на улару,
да таворим пред куhицом псеhом.
Баце коску (потез вешт и скрит),
да не чезнем за животом оним.
А кад крене пльусак, тако сит
реп подвијем, унутра се склоним.
Требају ли стоци жиг и пасош?
Више права имају од нас.
Уз сву нашу надменост и раскош,
пас је више човек, а ја пас.
Још страшније: то је успех који
води се ко вишег друштва заклон.
Колико ньих, не знам да избројим,
завиде ми на судбини таквој.

Владимир Ягличич  Таинственный мир
(С сербского).

Я не строчу передовицы
про злободневные явленья -
пытаюсь разорвать границы
молчанья, смерти и забвенья.

Меня встречают хлебом-солью
первопроходцы вечной нивы,
взрастившие на том раздолье
все благородные порывы.

Не короли - творцы, поэты.
Они спросить меня готовы,
как я воспринял их заветы.
Они гуманны, но суровы.

Не мне лишь только уготован
пример, внушаемый нам с детства.
Нет меры, как я очарован
богатством славного наследства.

Считалось, страсть к мечте прекрасной
была для всех первейшей жаждой,
но, на поверку, цели ясной
готов служить отнюдь не каждый.

Та цель - вне рабства скудного удела.
Она - душевный взлёт и благодать.
То тайный свет. Сама судьба велела
стремиться к свету: жаждать и искать.
Тајни свет
Нисам пунио прве странице,
не заслужих интерес јавности.
Прелазио са преко границе
глувоhе, смрти и заборавности.
Тамо су мене дочекивали
хлебом и сольу невидни жительи..
Колико могаху, мени су дали,
као далеки хранительи.
Нико од ньих не беше владар,
и свак је волео льуде.
Али, јесам ли био кадар
да примим све што нуде?
И није било само моје
то што су они стекли.
Остах очаран што постоје
оним што су нам рекли.
То што рекоше ко да је закон
најлепшег што се снива.
Као да су позвали сваког -
свак се не одазива.
Јер ван је ропства ситног удеса
висина, дублье блиска ти.
Постоји тај свет тајни, чудесан,
стално га вальа искати.

Джейн Хиршфилд Осознание и др. Цикл.

Джейн Хиршфилд Осознание и др

Джейн Хиршфилд Осознание: Анализ.
(С английского).

Собака невозможно крупного размера
со шкурой цвета розового кварца легко вошла в мой сон.

Я роз с таким оттенком не видала,
но кварцевая вена бежала сверху до мохнатых лап.
Мне было ясно: она хотела, чтоб я шла вслед.
Однако же назад собака не глядела.

За ней открылась тень, затем свернулась.
Я шла, и будто, позади меня, воротные дощечки
смыкались тихо под своим же весом.

Но это не казалось необычным.
Мне представлялось, будто некий чтец, вдруг повернулся и ушёл,
прервав расказ,
и все деревья, каждый камень раскрылись в ясности их полных судеб.

Сон, как собака, убежал и странствовал уже не там -
ушёл в тот самый миг, когда всё-всё могло перемениться;
в миг осознания, что я желаю всё переменить.

Jane Hirshfield  Translucence: An Assay
A dog implausibly large,
with fur the color of rose-quartz, slipped through my sleep

I have never seen roses that color,
or a vein of quartz move through its fissure on soft-padded feet.
This was sure, though: what she wanted was for me to follow.

She did not look back.
A shadow opened then folded behind her.
I followed as if past a gate latch
sliding closed on its own silent weight.

It was not so very different, really
More as if the narrator had turned and departed,
abandoned the story,
and each tree, each stone, stood clear in its own full fate.

The dream, like the dog, went on, travelled elsewhere.
Passed by the moment when everything might have been changed.
Passed by the moment of knowing I wanted everything changed.

Джейн Хиршфилд Тень: Анализ.
(С английского)

Обычно, тень, ты в нас не возбуждаешь
каких-то мыслей.
Твоё значенье кажется нам малым.

К чему командовать, чтоб ты явилась,
когда ты тут как тут,
хотя тебя никто ещё не вспомнил ?

Ты появляешься не раньше и не позже,
Ты выбегаешь сразу, то спереди от нас, то сзади.
Команда, чтоб явилась "раньше" или "позже",
тебя могла бы только озадачить,
зато ты можешь быть поуже и пошире.

А в полдень ты хандришь,
как мне не раз казалось.

Со мной ты едешь в Краков, в Глазго и на Корфу.
Тебе там нравится ?
              Я никогда об этом не спросила.
Когда моя рука касается стола, так ты уже коснулась
и раньше и плотнее, и пробуешь скорей, чем мой язык,
ретсину с ароматом скипидара, и сельдь, и сыр.

Я часто вижу, как без колебаний
ты жертвуешь собой, подобно Анне
Карениной, когда она освобождалась от ей уже не нужных денег,,
готовясь в мыслях броситься под поезд.
Но, как в искусстве, ты эластична, артистична и не гибнешь.

Предчувствуешь ли ты хаос загробной жизни ?
Но ты качаешь головой, едва спрошу.
Мы обе думаем, что нет.
Но если я с Земли потом исчезну молча,
тогда и ты уйдёшь со мною вместе.

Я прочитала, будто бы в тебе
присутствуют мой гнев, мой страх и эгоизм.
В тебе присутствуют, я прочитала, мои упрятанные вожделенья.
Там дремлет, как ребёнок, некий монстр, без языка, без рук.
В обычном одиночестве твоём, я узнаю себя.

Когда бы не было тебя,
и я б ушла во тьму,

как каждый в прежней жизни
уходит, будучи замучен и забит,
и вновь не станет больше тем, что был,
хотя б его одели в чистую рубаху, другие брюки и другую обувь.

Для этого есть тень, как у меня самой,
нот вот о чём не говорят:
хотя без языка, без рук, но ты вредна.
Твоё бездействие - мой собственный провал, и он вплотную рядом.

Не дав мне ничего и ничего не взяв, ты учишь,
как будто мой удел важнее твоего.

Однако последний час жесток.
Ты, лёжа, протянувшись, и без упрёка льнущая ко всем,
ото всего, что ты пересекаешь, почти не отличима.

Jane Hirshfield Shadow: An Assay.

Mostly we do not think of, even see you,
for your powers at first seem few.

Why command "Heel", ask "Sit",
when before the thought is conceived,
you are already there ?

True that sometimes you run ahead, sometimes behind,
that early and late,
to you, must be words of the deepest poignance:
while inside them, you are larger than you were.

Middday drives you to reticence, sulking,
a silence
I've felt many times inside me as well.

You came with me to Krakow, Glasgow? Corfu.
Did you enjoy them ?
                I never asked.
Though however close my hand came to the table,
you were closer, touching before my tongue
the herring and cheeses, the turpentine-scented retsina.

Many times I have seen you sacrifice yourself
without hesitation,
disentangling yourself like Anna Karenina from her purse
before passing under the train wheels of her own thoughts.
Like art, though, you are resilient: you rose again.

Are you then afterlife, clutterless premonition ?
You shake your head as soon as I do -
no, we think not.
Whatever earth I will vanish silently into, you also will join.

You carry, I have read,
my rages, fears, and self-regard.
You carry, I have read, my unrevealed longings,
and the monster dreamed as a child, tongueless and armless.
Your ordinary loneliness I recognize too as my own.

When you do not exist,
I have gone with you into darkness,

as the self of a former life
goes into the self that was tortured and beaten
and does not emerge again as it was,
though given a clean shirt to leave in, given pants and new shoes.

For this too is shadow, and mine,
However unspoken:
Tough you are tongueless, and armless, you harm.
Your inaction my own deepest failure, close by my side.

You who take nothing, give nothing, give nothing, instruct me,
that my fate may weigh more than yours -

The hour is furious, late.
Your reach, horizontal, distant, leans almost forgiving,
almost indistinguishable from what it crosses.

Джейн Хиршфилд Сахар-левша.
(С английского).

В природе бывают хиральные молекулы - они (по своему строению) повёрнуты в одном или в другом направлении. Вполне естественно, что кто-нибудь задастся по этому поводу вопросом: может ли сахар, построенный как собственное зеркальное отображение, быть сладким, но пройти через тело незамеченным ? Некая золотая копь для диетчика. Я не знаю, почему (либо как) опыт провалился. Я думаю об одиночестве ( ? редкостности ? ; ? единственности ?) такого рукотворного (искусственного) вещества, которое вы могли - подобно призраку из фильма 50-х годов - держать в ваших руках и выпустить из них, как вечно отвергаемый жених, несмотря на блеск его кольца с кубическим цирконием ( = кольца с фианитом). Но такой сахар реален и где-нибудь существует. Он выглядит как сахар-левша для языка-левши.
Jane Hirshfield Left-Handed Sugar

In nature molecules are chiral - they turn in one
direction or the other. Naturally then, someone wondered:
might sugar, built to mirror itself, be sweet,
but pass through the body unnoticed ? A dieter's gold
mine. I don't know why the experiment failed, or how.
I think of the loneliness of that man-made substance,
like a ghost in a '50s movie you could pass your hand
through, or some suitor always rejected despite the
sparkle of his cubic zirconia ring. Yet this sugar is
real, and somewhere exists. It looks for a left-handed

Джейн Хиршфилд Вещи кажутся прочными
(С английского).

На вид они прочны.
Дома, деревья, тягачи - и даже стул.
И стол.

Не ждёте, что сломаются.
Но, нет, их рушат молоток,
война, пила, толчок из-под земли.

И Троя, вслед за Троей, вслед предыдущей, все были будто бы стойки
в глазах живущих рядом и внутри.
Стояли прочно девять Трой,
и каждая рассыпалась под новой.

Когда затопит землю, огненные муравьи
бросают прочный муравейник,
сплетают ноги, образуя некий плот, плывут и выживают,
обосновавшись на новом месте.

Ты крепок, жизнь твоя стремится
сплетать и дальше руки с другой, в очах которой блеск и капли добрых слёз,
с той жизнью, что грохочет медными щитами, взлетая с кедров Порт Орфорда*,
с той жизнью, что походит на игру.

ТУК-ТУК. Кто там ?
А кто ты ?

Такой вопрос, и первый, и последний.

Кто ж ты, надевший, наконец семейную пижаму;
кто, наконец, почти задушен в поцелуях;
казавшийся столь неприступным ?
Я не поверю, что твои уста когда-то прекратят вопросы.

Jane Hirshfield  Thing seem strong

Thing seem strong.
Houses, trees, trucks - a chair, even.
A table.

You don't expect one to break.
No, it takes a hammer to break one,
a war, a saw, an earthquake.

Troy after Troy after Troy seemed strong
to those living around and in them.
Nine Troys were strong,
each trembling under the other.

When the ground floods
and the fire ants their strong city,
they link legs and form a raft, and float, and live,
and begin again elsewhere.

Strong, your life's wish
to continue linking arms with life's eye blink, life's tear well,
life's hammering of copper sheets and planning of Port Oxford cedar,
life's joke of the knock-knock.

KNOCK-KNOCK. Who's there ?
I am who ?

That first and last question.

Who once dressed in footed pajamas,
who once was smothered in kisses.
Who seemed so strong
I could not imagine your mouth would ever come to stop asking.
"The New Yorker", 5 сентября 2016.

*Порт Орфорд - маленький живописный прибрежный городок в штате Орегон.

Владимир Ягличич "Благословенный вечер" и другое. Цикл.

Владимир Ягличич Благословенный вечер
(С сербского).

Бежали тени, меж собою споря.
Где гуще тень, не разглядеть ни зги.
Но выплыл месяц в голубом просторе -
стал громче стрёкот разной мелюзги.

Без месяца, пожалуй, было б тяжко.
В сплошной игре теней казалось мне,
что это грустный муж в пустую чашку
льёт чёрный кофе умершей жене.

Спокойней, сердце ! Что за небылица !
Смешались воедино явь и сон.
Вот так пьянчуга, как с утра проспится,
вдруг вспомнит юность - ту, что пропил он.

Гляди вперёд и верь в предназначенье.
Не нужно ждать лишь смерти и утрат.
Учись у трав их верному терпенью
и заслужи свой вечный вертоград.

Мы - не одни. Есть вечный спутник - время.
Нам нужно впредь идти своим путём:
взрастить давно посеянное семя,
крепить семью и украшать свой дом.

Мы в прочной спайке. Это не напрасно.
И пусть уйдём, как прошлогодний снег.
Но цель одна, и всем должно быть ясно:
то, что творим, останется навек.

У вечери благе

Ко протера польем сенке наге,
месечином плаву даль оплиhе?
Што навикох у вечери благе
са ливада да слушам попиhе?

У звезду би месец да упузи,
немогуhе збива се у польу,
а сен сени, умрлој супрузи
муж долива још кафе у шольу.

Тише, тише, срце, не сеири,
у теби се јава са сном кошка,
пијаница тако се не мири
да је младост неповратно прошла.

Загледај се у то што предстоји,
што зовемо непрецизно смрт,
па ко билье што живот престоји,
ти заслужи недосежни врт.

Нисмо сами. То промиче време.
Друкче живот остаде на свом.
Што је прошло да постане семе,
и за семе преорани дом.

Ми смо она идеална спрега,
збир атома са намером тајном,
пролазнији и од ланьског снега
да живимо трајније у трајном.

Владимир Ягличич Крещение
(С сербского).

Отцу Филимону.

Я окрестился, чтоб иконы,
раз расквитался с Сатаной,
теперь смотрели благосклонно,
став мне защитною стеной.
Я обратился к иерею.
Я крест лобзал и образок.
Я каялся и стал смирнее,
чем близкий к смерти голубок.
На чуб мне сноп из брызг пролился.
Священник спел немного фраз,
и купол храма кверху взвился -
на краткий миг в святой тот час.
Я вновь рождён, расставшись с бывшим.
Хочу сказать: "Прощай !" - спеша.
И всё же, в страхе пред Всевышним,
дрожит грешившая душа.

Оцу Филимону

Крстих се. Да ме не прокуну
иконе, златом саткане.
Окренух се на Запад, пльунух
одричуhи се Сатане.
Придже ми строги искушеник
да крстиh свети польубим.
Све тиши бесмо, и скрушени,
ко умируhи голуби.
А кад ми водом влас ошкропи,
отпева речи умесне,
свод се, ко реза, на трен отклопи
за часе ове удесне.
Тако се родих. Джутньом кушах
заборавити мирско "збогом".
Ал памтила је грехе душа
у страху свом пред Богом.

Владимир Ягличич Светляк
(С сербского).

Ночь. Совсем темно, но вдруг,
искрами из-под кресала,
что-то в кронах лип вокруг
то мелькнуло, то пропало.
Будто в летней тишине
разжигает ночью пламя
некий тайный гость извне
суетливыми руками.
Это, силясь к нам войти,
Смерть, где ни попало,
расставляет по пути 
всем приметные сигналы.
Смерть, Рожденье - нужен знак
о внезапной перемене...
Или твой фонарь, Светляк,
просто славит царство тени ?

Овлада тамно, ипак.
би сјај, ал веh га неста.
За ноhном крошньом липа
утрну игра блеска.
Можда том казном лета,
без нас, тужно заспалих,
некоме hе ван света
на длану ноh да запали!
Смрт је на путевима
остала, бди за нас.
Наизменично, свима
треперав путоказ.
Смрhу - да л сјај се стиче
кроз живот угашени?
Или твој феньер, свиче,
слави припадност сени?

Владимир Ягличич Предупреждение
(С сербского).

Мы топим в речке кухонные плиты
и лом машин: резину, корпуса.
Ущелья всякой рухлядью забиты.
Загажены овраги и леса.

То, выставив клыки, из преисподней
мерзейший рот, всё гложущий, возник;
и череду библейских кар сегодня
на нас обрушил адский наш двойник.

Весь этот мусор, ставши мутью ржавой,
идёт по трубам в наши города,
и в зеркале своём наш вид нездравый
показывает грязная вода.

Мы лес рубили, корни корчевали.
Не стало скреп - так оползни в горах.
И черепки в потоках - как медали
за битвы, где мы претерпели крах.

Просохнет грунт - возьмёмся за работу
с сознаньем (чтоб не вышел ералаш,
чтоб проявились стойкость и охота),
что мир - наш сад. Пусть смертен он, но наш !

В нём наши кровь и соль, как в нём ни трудно.
Храни ж его по самый смертный час -
пусть будет чистым, и старайся обоюдно,
как он хранит и бережёт всех нас.

Ми смо бацали у речна корита
шут, изанджале шпорете и гуме,
школьке аута - пунеhи досита
ралье каньона, падине и шуме,

и не видеhи да то бездан наш је
зинуо - ждрелом из мрачних ходника.
Библијске неволье које су нас снашле,
то је побуна пакленог двојника.

То сав тај отпад, отурен и кальав,
што на градове и села се точи,
бујица нама враhа, кад их вальа,
да с огледалом прави лик суочи.

Секли смо шуме, затрли коренье -
сад клизе горе, мутнеж без корена.
Црепови вире из воде - орденье
битке за дом. А битка - изгубльена.

Кад се просуши тле, и крене градньа,
опет, у духу (ти што зидаш, знаш),
неhе узалуд бити сва пострадньа
појмиш ли свет ко врт, смртан - ал наш.

И ма колико тудж свет, со и крв си
ньегова, док не куцне задньи час
у обострано испуньеној сврси -
чувај га да он, чист, поштеди нас.

Владимир Ягличич Привилегия.
(С сербского).

Момиру Войводичу*

Прежде враги нас конями топтали.
Гнусно глумились во время застолья.
Резали жилы. Четвертовали.
Потешались, сажая на колья.

Вот и нынче грозят отовсюду:
Запад с удавкой, Восток с изуверством.
Мир обращается в битые груды.
Не знаем, как справиться с новым зверством.

Уже нас бомбили, травили в погоне.
Нечем дышать. Бесконечны потери.
Выход лишь только прильнуть к иконе,
душу спасать в православной вере.

Нас собирают в отдельное стадо,
в тесный загон при тоскливом погосте.
Грустно запели горные гряды -
ждут, что сложу там усталые кости.

Слушаю песню. - Но пусть, как в сказке,
вдруг отвлечёт от всего, что было:
вспомню тепло материнской ласки.
Может быть, снова вернутся силы.

Сколько веков мы терпели недолю.
Сколько мы вынесли зла и ущерба !
Но не сломились бодрость и воля.
Всё претерпеть - привилегия серба.

Момиру Војводиhу*

Док черече ме коньма на репове,
да рашчетворен пронаджем ослона
данком у крви крваре препоне,
бије чекиh да дублье продре колац,

док удружене сувласно надиру
Европа с омчом, Азија с преверством,
с поразним ратом, ил у горем миру
док не знам како подносити зверство,

док бомбардују, хајкају, изгоне,
не дају даху кроз носнице здравльа -
шта друго него - прозору иконе,
надисати се слатког православльа?

Док нас сагоне као у крдима
у географски тор на светском журу,
ја удальену песму за брдима
чујем како се ближи мом костуру,

и уз ньу могу, ко у древној бајци,
да се разбрижим, ко ватрица планем,
вратим се земльи као доброј мајци -
уз ньу обновльен опет да устанем.

У једном за три льудска века кошкан,
не свијам кичму, теретом је грбим:
изнад је смрти што живота кошта
да сам повлашhен родженьем ко Србин.

*Моймир Войводич (1939-2014) - известный сербский поэт, автор более двадцати поэтических сборников. Работал преподавателем сербского языка и литературы. Более 44 лет жил в Подгорице (Черногория). Его стихи переводились на русский язык Иваном Приймой,
Н.Дерябиной, вошли в "Антологию сербской поэзии", изданную в России.

Владимир Ягличич Ангел-хранитель
(С сербского).

Порой, как ливень зальёт дорогу,
остановлюсь в пути под навесом
да поразмыслю тогда немного
и на встречных смотрю с интересом.

И пристал вдруг с расспросами кто-то,
ждавший, видно, меня неустанно:
"Расскажи мне, глупец, про заботы,
что волнуют тебя постоянно".

Правда, со школы думал, кем стану,
о девицах, семье, о карьере.
Всё понапрасну: мечты и планы
не оправдались в достойной мере.

И не жалею. Свет мой желанный !
Послан ты, верно, мне на подмогу.
Ангел-хранитель мой богоданный !
Хоть я и грешен, суди нестрого.

Я не отвёл от небес зеницы.
Жизнь не вечна и уж виден мне край.
Дашь ли ты мне из холодной гробницы
право войти в вожделенный рай ?

Понекад, кад пльусак заспе плочник,
застанем под случајничком стрехом,
и помислим, сад очи у очи
предстоји ми сусрет - не с утехом.

Неко чека да пред мене ступи -
одувек ме за овај трен чека -
да ме пита, о чему си, глупи
несреhниче, бринуо за века?

Бринуо сам о школи, о друштву,
девојкама, породици, деци,
а ниједну жельу своју сушту
не испуних сасвим - и сам реци.

И не жалим! Ти само урани,
не оклевај, на заповест Бога.
Анджеле у тврдој дежурани
да л задужен за мене грешнога.

Ал од тебе не окретах лице!
Јер и више забрижих пред крај:
хоhеш ли ме из хладне гробнице
пустити у обеhани рај?

Владимир Ягличич    Смоквы
(С сербского).

Плоды упали вниз, на грунт, на пол террас.
Разбухли, побурев, и обнажили зёрна.
Все в кучах. Ясный день ещё неспешно гас,
но мгла и облака, нахлынувши проворно;
покорные ветрам, накрыли гребни гор.
Как грянул грозный шквал, не стало смысла в споре;
и ветви не спасли, их гнул лихой напор -
нерадостный исход, но всё-таки не горе.
Ведь смокв не уберечь. Они и так готовы,
едва-едва созрев, упасть под ноги нам.
И ни к чему жалеть, что ветер часто лют:
на ветках через год плоды родятся снова.
Ветра - не без ума и не вредят корням.
Но мудро ль рвать плоды, что вскоре опадут ?

Одувао је ветар плодове. На тераси,
распрсли, семенасти, беспомоhно се они
групишу, умрльани. Дан - сјај се још не гаси,
само се магла, горе, са облацима, гони,

по врсима голети кријуhи ветру траг.
Олуја је промакла, помлативши плодове,
али су гране мирне, и сада, скоро благ,
губитак без значаја, мада му не одоле,

одлута некуд, нов слом неког биhа да тражи.
Нешто се увек кида. Не само где је танье.
С ништавилом се опет жива твар тако зида.

Сретнеш ли ветар ти му мудрост не обеснажи -
он ретко чупа корен, ко опстајно иманье.
Ал плод који hе и сам отпасти - зашто кида

Владимир Ягличич  Ошибка
(Перевод с сербского).

Я в нашем стареньком селенье
дышу с трудом. В итоге судя,
обречено всё поколенье
и более того - все люди.
Такое прежде мне не снилось.
Где суд, что в этом разберётся ?
Во власти наглость утвердилась.
Везде шпионство, хамство, скотство.
Представьте славное то лето.
Кляните солнечную зорьку,
когда решился я на это,
из-за чего мне нынче горько.
То было роковой ошибкой.
Свершил позорную промашку.
Теперь, без права на улыбку,
мне даже жить на свете тяжко.
Но пусть растущее потомство,
всё зная и мужая дальше,
приняв от нас в наследство дом свой,
живёт в нём впредь без лжи и фальши.
У сеоцу моме старом
не верујем - још се дише.
Пропали смо као народ,
као льуди још и више.
За шта нисам ни марио
издиhи hе суд ил жири,
нитковлук се зацарио,
на све стране хулье, жбири.
Узмите ми и то лето,
и дан овај божји бео,
извргните руглу све то
за шта сам се држат хтео.
Учиних те својом, спреман
жиг да примим, судньа грешко,
па сад више права немам
чак ни да ми буде тешко...
Само пород те пропасти
што се туджим још не гизда -
хоhе ли и он дорасти
да слаже, да своје изда?

Владимир Ягличич  Заброшенные дома
(С сербского).

Обросшие травой, осев среди кирпичных груд,
без остекления в окошках,
с дворами, полными змеиных лежбищ, -
они в центральных городских кварталах
пророчат босоногим визитёром
о том, что может приключиться дальше.
И те, опешив перед этим чудом в пустырях,
там видят,- в близости от множества обычных
многоэтажных, но безликих зданий, -
богатую возможность забавных приключений.
Сюда заходят только дети или воры
и лазят в кучах битой черепицы,
среди поломанных автомобилей,
среди предупреждений о проломах в стенах
да сквозь репейник и бурьян.
Я - как в посольстве дикости,
мне слышится тоска исчезнувших хозяев.
Здесь торжество безлюдья,
представленное в тесном пятачке.
Дышать здесь нечем.
Спешу отсюда прочь в невесть какое, но жильё.
Никто из мимо проходящих
не хочет ничего сказать.
Все знают, в чём тут дело, поэтому молчат.
Быть может так и нужно себя вести
у запустевшего святого места.
Напуштене куhе
Затравльене, нахерене, са гомилама
цигала, без прозорских стакала,
у двориштима крцатим змијским леглима,
оне у центру града
навешhују оно што се мора догодити,
посетиоца босих ногу,
засталог у чуду, на песку.
Сада, још, то је изобилье
изостало из униформе вишеспратница,
могуhност за авантуру.
Ко би, сем дечје ноге и ноге лопова,
овде се вуцарао, меджу брдашцима црепа,
кршевинама аутомобила,
таблама које мреже празнину зидова,
бурјаном и репушином?
Амбасада дивльине,
туга ишчезлих укуhана,
тријумф безльудице,
стекоше се на простору толико малом
да губим ваздух,
да журим одавде у ма какав дом,
први пут схватајуhи магију пустих места.
Нико од пролазника
не жели ништа да каже
а сви су упуhени, јер hутке пролазе,
како се, вальда, вальа
крај бившег светилишта.

Владимир Ягличич  Богу
(С сербского).

Я ее устал вздымать твоё святое знамя,
не прятался в тени от беспощадной битвы;
не затевал бесед с премудрыми умами -
всегда предпочитал лишь песни и молитвы.

Я шёл в мечтах к реке, мял травы вдоль дороги,
входил в вечерний лес, когда деревья хмуры;
подозревал, что снег, летящий мне под ноги -
то прах с Твоей седой обильной шевелюры,

что льют весной в дождях твои святые слёзы,
что осенью бегут, как лошади в постромках,
потоки, что ревут, звенят и шлют угрозы,
как будто то Рахиль рыдает о потомках.

Извечно Ты, как маг, среди пустынь над бездной,
сражаешься, борясь с враждебной злою силой.
Я слышу громкий вой и жуткий лязг железный.
Гром давних слов Твоих грозит врагу могилой.

Неуж Ты промолчишь, не давши утешенья
всем, кто в нужде согбен под непосильным грузом ?
Ведь я могу помочь лишь благостным кажденьем
и услаждая слух, покуда предан Музам.

Я вник в Христов завет, я чту его деянья.
Обдумывал в тиши азы его ученья;
уверовал в Тебя, в Твоё существованье.
Услышал и отверг все жалкие сомненья.

Я греюсь у костров последнего прощанья
с любимыми людьми: то сёстры или братья.
Чтоб ни сказал, в ответ звучит лишь поруганье.
Пою Тебе псалмы - кругом одни проклятья.

В усмешках грязных шлюх, в глазах умалишённых
мерцает Страшный Суд с его ужасной жутью.
Гляжу на муравьёв в их тысячных колоннах -
все подвиги святых предстали баламутью.

В познаньях мудрецов есть дьявольская лживость.
Иной судебный спор - сраженье хитрых гадин.
Перед Тобой Ничто земная справедливость:
я - преданней Тебе, когда Ты беспощаден.

Что ж ? Дальше, как дикарь, смирюсь с исчезновеньем
и пропаду в огне истёртым полимпсестом.
Пусть гимнами Тебе звучат мои творенья
под звон колоколов и в унисон челестам.

Блажен был каждый миг без тяготящей боли
от всех телесных нужд и лишних вожделений.
И Ты тогда смотрел, как будто мне мирволя,
не видя всех моих неважных прегрешений.

По прихоти судьбы ничтожество способно
преступно завладеть желанным жезлом мира.
Когда насильник нас, подмяв, замучит злобно,
душе один лишь путь - отлёт в простор эфира.

Я - слишком мал, я - прах, но прилагал все средства,
чтоб мир Твой был всегда счастливою державой;
надеясь на тебя, хранил твоё наследство.
Я жил как верный сын, гордясь отцовской славой.

Я - слишком мал, я - прах, но, как и все, с ответом
явлюсь, в конце концов, на суд Твой непредвзятый,
сам по себе, один, но, будучи поэтом,
как преданный Тебе предстатель и глашатай.

Я - слишком мал. С того ль в рассудке одиноком
всегда к мирским грехам мерцает снисхожденье,
покуда смотришь Ты своим небесным оком,
безмолвно осветив всю Жизнь со дня рожденья.
Ја се не наносих свих Твојих застава,
још ниједну важну не разминух битку.
Довольно далеко бејах од расправа
философа. Слушах песму и молитву.
Да, ја гледах реку, траву поред пута,
шуму у вечернье часе кад утоне.
Слутих: прах се с Твоје седине перута
кад снег окрилаhен премрежи сутоне,
и да Твојих суза слап бризне с пролеhа
ил с јесени сипи, чим крене, решена,
она топла киша, што невольно сеhа
на рахильске сузе крај дечјих лешева.
И ко што се маг над пустињском бездани
са демонским неким привидженьем рве,
ослушкивах жудно у светлој незнани
ехо Твоје речи животворне, прве.
Зар hе плач удова, писку сирочади,
уместо утехе, hутньа да прелије?
А ја не знам друго до да их окадим
версима убоге Музије келије.
Ловио сам немушт језик Твога Христа,
још више тишину - ал чему и до кад?
Постах занемели сведок Твога бивства
и уједно крунски, умируhи доказ.
Грејао ми руке пламен одлазака
ближньих и вольених, сестара и браhе.
Мисао ми беше увек проказана
док Ти певах псалме, поругама праhен.
У погледу луде, смеху проститутке,
назрех пристижуhи дан последньи - судньи,
у миленьу бубе, и лету гугутке,
праведнички подвиг - овде узалудни.
Згаженог генија, успон лукавога
знах с мудрачким миром уз шкргут да примам.
Шта је земна правда пред силином Бога?
Лишиш ли ме свега - знак је да те има.
Па нек, дијак, ступим кроз непостојанье,
ко у ведар огань палимсест пребрисан.
Химна Теби беше предсмртно појанье
с чежньом да векујеш у том што написах.
Благ трен беше кад се душа одлепила
од потреба тела, уза раздрешена.
Прогледах кроз прсте сва Твоја слепила
ко што ти hеш, можда, моја сагрешеньа.
И нек је, страшнијим удесом воджена,
усхтела празнина жезло овог света -
биhе свака душа, невольно роджена,
бар удостојена свог последньег лета.
Ништа сам. Ал држах у слабој мишици
света Твог и Твоје вишнье достојанье.
Био си без права наде ме лишити
у своје очинство, моје постојанье.
Ништа сам. Прах. Трунка. Ал бех у средини
космоса, достојан Страшног суда Твога.
Потајним правданьем песник још једини
непотпуном свету надомести Бога.
Ништа сам. Да л зато у мом челу тајиш
опроштајну льубав за срам овог света?
Дотад, свевидеhим, плавим оком сјајиш
да обасјаш немо мој крај, мој почетак?

Стихи из периодики-6. Цикл.

А.Е.Сталлингс Новая колыбельная для бессонных
(С английского).

Сон ! Не жди, услышь совет.
Видишь - дёрнула плечом.
Глянь - кольца на пальце нет.
Ты остался ни при чём.

Видишь - дёрнула плечом,
сбросив покрывало.
Ты остался ни при чём.
Кавалера поменяла.

Сбросив покрывало,
в темноте и без одежд.
Кавалера поменяла.
Не лелей надежд.

В темноте и без одежд.
Понял ли намёк ?
Не лелей надежд -
ты теперь далёк.

Понял ли намёк ?
Уж не жди, услышь совет.
Ты теперь далёк,
и кольца на пальце нет.

A.E.Stallings Another Lullaby for Insomniacs

Sleep, she will not linger:
She turns her moon-cold shoulder.
With no ring on her finger,
You cannot hope to hold her.

She turns her moon-cold shoulder
And tosses off the cover.
You cannot hope to hold her:
She has another lover.

She tosses off the cover
And lays the darkness bare.
She has another lover.
Her heart is otherwhere.

She lays the darkness bare.
You slowly realize
Her heart is otherwhere.
There's distance in her eyes.

You slowly realize
That she will never linger,
With distance in her eyes
And no ring on her finger

А.Е.Сталлингс Улов
(С английского).

Кто-то возник между нами.
Никак не заснёт один.
Он выплыл к нам, как рыбка, -
прямо из глубин.

Если он голоден, будет
по-человечьи кричать.
Каждую ночь он хнычет,
лёгши в нашу кровать.

Ручки-ножки свисают,
не может поднять головы.
Он, как морское чудо,
вышел из донной травы.

В сырости лёжа, плачет,
скинув промокший плед.
Лежит меж женой и мужем.
Места любовникам нет.

Раскинется между нами.
Мы сомкнёмся в кольцо.
Румянится, согреваясь,
круглится рыбье лицо.

Нам повезло с уловом.
Мы бодро лелеем свой клад.
Боюсь, у него, однако,
навряд ли появится брат.

A.E.Stallings The Catch

Something has come between us —
It will not sleep.
Every night it rises like a fish
Out of the deep.

It cries with a human voice,
It aches to be fed.
Every night we heave it weeping
Into our bed,

With its heavy head lolled back,
Its limbs hanging down,
Like a mer-creature fetched up
From the weeds of the drowned.

Damp in the tidal dark, it whimpers,
Tossing the cover,
Separating husband from wife,
Lover from lover.

It settles in the interstice,
It spreads out its arms,
While its cool underwater face
Sharpens and warms:

This is the third thing that makes
Father and mother,
The fierce love of our fashioning
That will have no brother.

Коди Уокер Колыбельная
(С английского).

"Детка, ты ещё так мал.
Я бы так тебе сказал:
от придумок вроде сказки
у тебя мигают глазки.

Налево - вдогон.
Догнали: вот и он:
Санта Клаус в маске".

Направо - обратно - уклон.
Бух ! Стук ! - И трепет -
невысказанный лепет:

"Ты - отец, я - твой сынок.
Ты - светящий огонёк.
Ты учи меня, учи.
Я ловлю твои лучи !"
Cody Walker Cradle Song

You’re just a baby,
And as such, may be
Susceptible to lies
(And wonder, and surprise):

Left is hither,
Hither is yon,
Santa Claus has a Santa mask on;

Right is backwards,
Backwards is broken;
Baby’s first words go unspoken:

You’re just a dad —
Spark-lit and sad —
And I’m you, in training,
And I’m gaining.

"New York Times Magazine", 7 октября 2016 г.

Коди Уокер - преподаватель английского языка в Мичиганском университете.
Стихотворение взято из его второго сборника стихов "The Self-Styled No-Child".
(Лёгкие стишки нараспев с простенькими рифмами, случайно выбранными словами и с
неожиданной концовкой).

А.Е.Сталлингс Корабль-призрак
(С английского).

Он гуляет в замкнутом море,
ржавый, в ранах от встречи с рифом.
А надпись кириллицей "Горе"
будто роднит его с мифом.

Он курсирует не по звёздам,
без сонара с истошным звоном -
Тот прибор для него не создан.
Так что ходит вольным гоном.

Не ждут корабля стоянки
Нет руля, секстанта и лага.
Нет часов и не бьют там склянки.
Он ходит всегда без флага.

Он чужд любому государству.
Его отечество - во мгле.
Захочет выгрузить товар свой -
не сыщет места на земле.

  A.E.Stallings The Ghost Ship

  She plies an inland sea. Dull
  With rust, scarred by a jagged reef.
  In Cyrillic, on her hull
  Is lettered, Grief.

  The dim stars do not signify;
  No sonar with its eerie ping
  Sounds the depths—she travels by
  Dead reckoning.

  At her heart is a stopped clock.
  In her wake, the hours drag.
  There is no port where she can dock,
  She flies no flag,

  Has no allegiance to a state,
  No registry, no harbor berth,
  Nowhere to discharge her freight
  Upon the earth.

А.Е.Сталлингс Рыбная ловля
(С английского).

Отец и дочь однажды скучным летом
пришли удить, и мутная вода
бежала и светилась, как слюда,
а солнце жгло и обдавало светом.
Так дочь была рассеяна при этом -
не то, что было в прошлые года.
Отец жалел, зазвав её туда,
но та прислушалась к его советам:
удить в тени, где целый день подряд

вся рыба возится; пускает струйки,
найдя в траве местечко без тревог.
Не видно лески. Радужно блестят
из-под воды лишь пёстрые чешуйки,
а жизнь и гибель свиты в узелок.

A.E.Stallings Fishings

The two of them stood in the middle water,
The current slipping away, quick and cold,
The sun slow at his zenith, sweating gold,
Once, in some sullen summer of father and daughter.
Maybe he regretted he had brought her —
She'd rather have been elsewhere, her look told —
Perhaps a year ago, but now too old.
Still, she remembered lessons he had taught her:
To cast towards shadows, where the sunlight fails
And fishes shelter in the undergrowth.
And when the unseen strikes, how all else pales
Beside the bright-dark struggle, the rainbow wroth,
Life and death weighed in the shining scales,
The invisible line pulled taut that links them both.

А.Е.Сталлингс Игрушка на верёвке
(С английского).

Сжала ты в руке шнурок,
вслед тебе любимчик твой:
цок-ток, цок-ток -
и качает головой.

Хвост в движенье, он упруг.
Все колёсики стучат.
Хоть и бьёт по пяткам друг,
ни к чему смотреть назад.

Потащила без опаски -
друг свалился. Круг был крут.
Отскребла ошмётки краски.
Ради друга - что за труд ?

Побежала в быстрый скок,
не подумав о дружке.
Грустно сгорбился дружок
на коротеньком шнурке.

В день торговой суеты
кто-то взял его за грош.
Кто-то ! Кто же как не ты ? -
Вот повсюду и везёшь.

A.E.Stallings The Pull Toy

You squeezed its leash in your fist,
It followed where you led:
Tick, tock, tick, tock,
Nodding its wooden head.

Wagging a tail on a spring,
Its wheels gearing lackety-clack,
Dogging your heels the length of the house,
Though you seldom glanced back.

It didn’t mind being dragged
When it toppled on its side
Scraping its coat of primary colors:
Love has no pride.

But now that you run and climb
And leap, it has no hope
Of keeping up, so it sits, hunched
At the end of its short rope

And dreams of a rummage sale
Where it’s snapped up for a song,
And of somebody—somebody just like you —
Stringing it along.

Карл Шапиро* Птицы.
(С английского).

О них твердят: вольнолюбивы,
что все ловки, быстры, игривы,
щебечут там и тут,
воркуют, гнёзда вьют -
и все красивы.
Но песнопевцы - в заблужденье,
любя их за полёт, за кувырки да пенье.

Как беспощадна их порода,
когда ныряют с небосвода
на всё, что живо !
Я б не сказал про их мотивы,
что то Свобода.
И песнопевцы - в заблужденье,
любя их за полёт, за кувырки да пенье.

Karl Shapiro* The Birds

Wrong about birds. I cannot call
That swift, enslaved, mechanical
Come and go, come and go,
Build and feed and mate and grow
Beautiful, the poets are wrong
To love you for your turn and wheel and glide and song.

Beast of the wind, wolf of the tree,
Heart with the gunner's history,
Rise and fall, rise and fall,
Heart of the heart I cannot call
Liberty, the poets are wrong
To love you for your turn and wheel and glide and song.

Карл Шапиро (1913-2000) - известный американский поэт.

Фредерик Зайдель Город
(С английского).

Когда вблизи машина парковалась,
собака, смирно сидя,
залаяла в обиде.
Ведь брошенной на привязи осталась.

Визжала тонко,
и звук летел, как хлопья снега, будто лепестки,
в конец, где на ремне страдала от тоски
такая же другая собачонка.

Кто ж из людей там в городе терпел,
тот лай, что был тревожней, чем клаксон;
не вник, чем ужас был внушён;
и не сочувствовал, и не жалел ?

Frederick Seidel Сity

Right now, a dog tied up in the street is barking
With the grief of being left,
A dog bereft.
Right now, a car is parking.

The dog emits
Petals of a barking flower and barking flakes of snow
That float upward from the street below
To where another victim sits:

Who listens to the whole city
And the dog honking like a car alarm,
And doesn’t mean the dog any harm,
And doesn’t feel any pity.

Фредерик Зайдель Мужчина в постели со мной...
(С английского).

Мужчина, что со мной в постели утром, то я сам.
Нью-Йорк не против брачных уз такого рода,
но верность вяжет по рукам и по ногам,
и оба мы хотим сейчас развода.

Под вечер стал бы человеком, вхожим в свет.
Внимал бы поздравлениям елейным,
крутился б лебедем, был в пух и прах одет
и до подагры нахлестался б там портвейном.

Подагра действует с коварством,
суставы губит и противится лекарствам.
Так, даже управляя государством,
ты должен обратиться к хирургии.

Желаю выглядеть как дух, прозрачней всех,
чтоб не винили ни в каком дурном изъяне.
Увы ! Мой тёмный чуб - как выкрашенный мех
на сморщенной паршивой обезьяне.

На отдых я б всегда летал без страха.
Мой президентский борт скучал бы на земле.
Зато в дни выборов нёс голову на плаху,
чтоб сохранялась в Белом Доме на столе.

Страна в надежнейших руках, без чепухи.
Сам президент подписывает билли.
Я, между прочим, так пишу стихи:
без головы - и руки отрубили.

Frederick Seidel The man in bed with me...

The man in bed with me this morning is myself, is me,
The sort of same-sex marriage New York State allows.
Both men believe in infidelity.
Both wish they could annul their marriage vows.

This afternoon I will become the Evening Man,
Who does the things most people only dream about.
He swims around his women like a swan, and spreads his fan.
You can’t drink that much port and not have gout.

In point of fact, it is arthritis.
His drinking elbow aches, and he admits to this.
To be a candidate for higher office,
You have to practice drastic openness.

You have to practice looking like thin air
When you become the way you do not want to be,
An ancient head of ungrayed dark brown hair
That looks like dyed fur on a wrinkled monkey.

Of course, the real vacation we will take is where we’re always headed.
Presidents have Air Force One to fly them there.
I run for office just to get my dark brown hair beheaded.
I wake up on a slab, beheaded, in a White House somewhere.

Evening Man sits signing bills in the Oval Office headless —
Every poem I write starts or ends like this.
His hands have been chopped off. He signs bills with the mess.
The country is in good hands. It ends like this.

Владимир Ягличич "Открытка из Топлицы" и другое. Цикл.

Владимир Ягличич   Открытка из Топлицы

(С сербского).

Раде Драинац - родом из Трбуне

(Топличский округ, вблизи от Блице).

Здесь, став на пороге, как на трибуне,

каждый поэт этой честью гордится.

Тут всё богатство - жито с плодами,

всё обновляется каждым летом.

Брёвна и каменный пол под нами -

в полной гармонии с солнечным светом.

Нынче здесь в чистом дворовом заплоте

ветки плодами увешаны снова.

Вижу отсюда - как птица в полёте,

чем его жизнь и красна, и сурова.

Если б не жил он в долгой разлуке,

если бы жил, как привык сначала,

мог бы услышать родные звуки -

звуки,  которых душе не хватало.

Если б, рождаясь в бедной отчизне,

мчались к нему материнские зовы,

может быть, он не ушёл бы из жизни,

став после смерти живее живого.

Каждой весною здесь влаги много.

Всё расцветает, будто бы к свадьбе.

Ждёт его верно под плахой порога

только змея - сторожиха усадьбы.

Разгледница из Топлице

Родна кућа у селу Трбуњу,
у Топлици Радета Драинца.
Могао сам и не ући у њу:
дом убогог сељака, нашинца,

богатог са семена и плода
што занавља, кад нас све убија,
уз склад брвна и каменог пода
симетрију сунца док упија.

У дворишта чистој кутијици
где су опет стабла прородила,
огледа се, ко у оку птици,
сва будућност, драга и немила.

Да се овде остало, међ брежјем,
уз отачке и детиње тајне,
можда би се могле чути нежне
речи, данас тако недостајне -

како пире кроз летвице с плота,
у гугуту из мајчина зова -
засањаног могућег живота
ког завреди жудна душа ова.

Процветаће с пролећа ледина,
док је грли влага неизмерна,
чуваркућо под прагом, једина
жива душо што остајеш верна!


Раде Драинац - литературный псевдоним известного сербского поэта Родойко Йовановича

(1899-1943).  В своём творчестве он был последователем французских поэтов Аполлинра и

Сандрара. Он автор многих поэтических сборников. Жил и несколько лет работал музыкантом (скрипачом), во Франции. В начале Второй Мировой был на фронте, примыкал к коммунистам, был арестован четниками. Умер в госпитале от туберкулёза. В его честь в

Сербии учреждена ежегодная поэтическая награда - бронзовая статуэтка, устраиваются праздники в родной деревне "Драинчевы книжные встречи", где поэты читают стихи с порога его родного крестьянского домика. Эти стихи Владимира Ягличича были приурочены к такому празднику. В 2003 г. Владимир Ягличич был награждён такой памятной статуэткой за книгу  стихов "Перед ночью".

Змея, которая упоминается в стихотворении, - это фольклорное мифическое существо,

нечто вроде русского домового.

Владимир Ягличич Благодарность
(С сербского).

Быть может, нас не очень-то любили,
но всё же жизнь не так была грозна,
и в небесах над нами крылья плыли;
зимой нас чаровала белизна.
В обычной скудности и канители
нас мог увлечь несбыточный сюжет
и ночью наша кровь вскипала в теле,
а поутру нас остужал рассвет.

Закон важней всех прочих - доброта.
Растём и любим. Значит нам ценнее
в любом омлете видеть добрый свет...
... в улыбках разглядеть небесные уста.
Где ж взять слова, чтоб ярче и вернее
сказать о том, чему забвенья нет ?

Можда нас нису довольно волели,
али је, ипак, и милости било,
и јануар је знао да обели,
и да, над крошньом, оцрта се крило.
И нуткали су и чег нема, јесу,
из сиромаштва и библијског скоро,
да се разграна крв по овом месу,
и, што заноhи, избуди се, зором.

Тражимо правду, а милости треба
за стасаванье, льубльенье, рашhенье,
за свако јаје пржено на око...
...сваки је осмех земни језик неба
и немам речи што тако дубоко
сегну за нечим што је за памhенье.

Владимир Ягличич Окраина
(С сербского).

Край города, совсем другое окруженье.
Асфальт кончается. Земля под каблуком
Здесь радостно цветут зелёные растенья.
Теперь иди вперёд пешком.
Здесь ты для солнца не отличен от жука.
Но ты всегда в мечте познать своё светило.
Жук может прянуть ввысь в желудке голубка.
И ты вот так взлетишь. (А думал - не под силу !).

На ободима града починье други свет.
Асфалта понестане, стазе постану мекше.
Сва природа је светли зелени преокрет.
Одатле мораш пешке.
За сунце ниси, можда, више него ли буба.
Али си покушао и сунце да разумеш.
Буба пронадже, најзад, грло каквог голуба:
тако hеш полетети (а мишльаше не умеш).

Владимир Ягличич Выдвижной ящик
(С сербского).

Ящики алчны: скупо и с лаской,
будто стяжав дорогие презенты,
станут дрожать над бумажной связкой,
будь то хоть письма, хоть документы.

Многие тексты, что бредят оглаской,
в ящичном чреве дождутся момента
их отвержения с визгом и встряской.
Это знакомые всем инциденты.

(Вариант: В жизни есть горькие ингредиенты).
Вот, что ни рукопись, - в ящике где-то.
Ждут, чтоб их кто-то обтёр от пыли;
выложил там, где достаточно света.

Что это будет за славный час ?
Мы ни при чём, и у нас не спросили,
и никогда не зависит от нас.

Оне су на глад грла свога свикле,
Свака досије свој, веh, скровит, склепта:
картотеке и дебеле фасцикле,
албуме, писма, лажна документа.

Тамо, у мраку ждрела су поникле
судбине многе, од оног момента
кад рукописа одбијених крик је
заглушен, уши да нам не омета.

Сви смо упали у неку фијоку,
чекамо длан да мрак прашине збрише,
и бит изнесе светлошhу у оку.

Али када hе приспети тај час -
са нама ко да нема везу више,
и не зависи, никада, од нас.

Владимир Ягличич Вечер
(С сербского).

Вот зимний вечер и, похоже,
мне лучше и важней, о Боже,

избыть дневное утомленье
и лечь в свою постель в смиренье,

найти Элизиум во снах,
не каясь ни в каких грехах,

не вспоминать - по старым бедам -
что днём столкнусь со страшным бредом.

Всё скопище родных сюжетов -
непостижимый мир секретов.

К сокрытой золотой казне
я прикоснусь лишь в вечном сне.

О Боже, тихо зимско вече,
кад знам да нема ништа прече,

до из умора у мир преhи,
и спокојно под јорган леhи,

отиснути се морем саньа
у Елизијум, без кајаньа,

да никад у том сну не спознам
да будженье је мора грозна,

а изгубльен свет - завичај ми,
пун недостижних неких тајни,

које hу таhи, благо златно,
тек кад му одем, неповратно.

Владимир Ягличич Рухлядь
(С сербского).

Как едешь в Чачак или же в Кралево,
увидишь будто древние руины -
там кладбища направо и налево:
стоят рядком разбитые машины.

Они - как разворошенные хлевы.
С них сняты дверцы, крыши, стёкла, шины.
Хоть пой там похоронные напевы
над свалкой искорёженной резины.

Кому-то снились мостики над бездной,
весёлая езда без остановки
вдоль по шоссе под шелест лип и верб -

остался только корпус бесполезный;
обломки, чтобы сбыть их по дешёвке,
да встряска нервов, травмы и ущерб.

Уз друм кральевски, и уз друм чачански,
паркинзи: а на ньима олупине.
Школьке аута накрцане плански,
после судара остале трупине.

Без врата, крова, ко уджер цигански,
једна до друге сабране руине...
Овде се стварност указа без маски,
уз надмоh бушне немоhи гумине.

Хтедоше мостом преко сваког кланца,
ал циль је овде - чекају да неко
купи половни хладньак, или фар.

И не слутише, из фабричког гланца,
да сан с почетка пута је далеко,
ближи - удеса непоправльив квар.

Владимир Ягличич Леса
(С сербского).

Мой мёртвый брат бредёт в живых лесах.
На рубках здесь мы изводили силы.
Уж многих близких нет. И лишь в мечтах
есть трасса, что нас прежде единила.

Теперь леса со мною не в ладах.
Прибрав всех мёртвых в тёмные могилы,
они потом и мой схоронят прах...
Так и судьба всю даль в тумане скрыла.

Друзья, родня, далёкие предтечи,
чьи тени здесь до нынешнего дня !
Теперь простор принадлежит лесам.

Под шумом крон я жажду с вами встречи.
Вы мне близки и мучите меня.
Близки настолько, что дивлюсь и сам.

Кроз живу шуму мој мртви брат лута,
ко некад, кад смо обарали стабла.
Изгубили смо ближње. Нигде пута
који расуте, сем у уму, сабра.

Је ли та шума и на мене љута
кад већ умрле у свој посед нагна,
па би све моје гладно да прогута,
као даљине које гута магла?

Другови, својта, сенке што нас муче -
од човечанства, дисалог до јуче,
непроходне су већ израсле шуме!

Жеђ за сусретом шумама ме вуче,
и не знам како да објасним друкче
ту блискост коју једва да разумем.

Владимир Ягличич    Вьюга
(С сербского).

Вьюга - без ума, лишь злоба,
ярость степи и чащобы !
У неё забота, чтобы
навалить вокруг сугробы.

Вьюга - дьявольская сила.
Гонит нас залезть в берлогу.
Всякий раз, как путь закрыла,
нужно нам менять дорогу.

Издеваясь надо всеми,
вьюга нам кричит в запале:
"Где блуждали вы всё время ?
Где приют себе сыскали ?"

Разгулявшись на просторе,
вьюга тешит дикий норов,
строит в бешеном напоре
мир, чтоб слушался без споров.

Что и как, понять нам трудно.
Впрочем, вывод вспомнить просто:
если буря топит судно,
то спасает лишь упорство.

Как вьюга сама смирится,
кончатся страх и рыданья.
Вновь просветлеют все лица -
и мы продолжим блужданье.


Этот вывод - в назиданье.
Как буран заснёт в прохладце,
в путь пойдём без колебанья,
научившись не бояться).

Меhава, јар без памети,
наизглед. Али, примети:
скупльени снежни намети
на скупльи дар су принети.

Растура, витла, замеhе,
ньен исполин је на нас льут:
друкче облике намеhе,
тражити, опет, вальа пут.

Меhава сву ноh пакосно
пита зашто смо hутали,
не да ли смо, веh зашто смо,
и колико, залутали?

Вртложи се над ледином,
и гризу бесни уједи,
у залудном, ал једином,
напору свет да уреди.

На тренутак се учини
да сав смисао ловимо:
изгубльен брод на пучини,
снагом отпора пловимо.

Ал неста бес, и риданье,
и лепо видиш, изјутра:
ми на странпуту и далье,
а ньу самлело, изнутра.

Владимир Ягличич Возможности
(С сербского).

Юнцы, девицы, где ж те менестрели ?
Нет антологий, где б сверкал их дар.
Они не шли пешком, они летели,
как будто дьявол распалял в них жар.

Боясь любой опасной канители,
кто похитрей старался жить без свар,
а те рвались ценою жизни к цели -
и всё ушло, как прошлогодний пар.

Мы были осторожней, не кипели;
не расточали алкогольных чар.
Мы береглись и прятали в портфели
любой опасный взрывчатый товар.

Они сгорели - мы стареем, тлея.
А, выжив, те сияли бы светлее.

Они дечаци, девојке - да л маре
антологије за ньихов дар склонит?
Ишли су, сваки медж ньима обдарен,
не пешке - летом, ко враг да их гони.

Шта се десило? Да се не остваре
на путу којег лукавко се клони,
зар, изабравши да ко ми не старе,
застали, смрт су изабрали они?

Зар пронаджоше циль у нечем другом
што не сежемо ми, упорни, спори,
ми, с биолошки навршеним дугом,
признати, можда зато од ньих гори?

Да л могли су да светле јачим сјајем,
и дати више него ја што дајем?

Владимир Ягличич Мальчик-утопленник
(С сербского).

О двенадцатилетнем сиротке.

Никто не хватился. Среди недели,
всплывши в воде, он внезапно возник.
Спасатели к жизни вернуть хотели -
а он не очнулся даже на миг.

Над ласковой гладью пронёсся кулик.
Жабы скакали. Кувшинки желтели,
к озеру жался высокий тростник.
Мальчик качался, как в колыбели.
Утопльени дечак

За дванаестогодишньака из Дома сирочади

Нашли су тело спасиоци, али
нису дечака спасли. Не зараньа
он - тихо плута по језеру. Жали
обалски трстик, уз жабу с локваньа

Сироче. Грешка приликом ствараньа.
Сад, вест с медија. Никоме не фали.
Льубави није било, ни стараньа,
ал можда су га заволели вали.

Владимир Ягличич Поддержка
(С сербского).

Хоть был поддержан не во всём,
но я питался добрым хлебом.
Мечтал, идти своим путём.
Подрос, окреп и бредил небом.
Учили быть скромней - я дерзко
стремился прянуть в небеса,
а мне, смеясь, твердили веско:
сначала возведи леса !
Считали - выбор мой без блеска,
не поощряли мой порыв,
потом настойчиво и резко
тянули вниз - не усмирив.
А что я стою в самом деле
враги лишь разглядеть сумели.
* * *
Jа сам те јео, добри хлебе,
у нади да hу бити јак.
Јер не имадох иза себе
ни родительски ослон чак.
Један од ретких надалеко
који путова преко неба –
од льуди имах само прекор
да не поступам како треба.
Јер ценили су више декор,
са истим смеhем протицали
и ближньи су ме шапом меком
и нехотице спотицали.
А шта све могу, или кушам –
то схватио је само душман.

Владимир Ягличич Здание
(С сербского).

Мне нужно войти в ту крепость -
думать о том нелепость.
Крепость тверда, как скалы -
вплоть до неба достала.
Ворота подобны пасти,
рвущей гостей на части.
Кто-то кричит мне свыше,
в надежде, что я расслышу.
Родные рвутся из плена -
дрожь сотрясает стены.
Учат, хоть ждёт их плаха,
биться и гибнуть без страха.

Треба да уджем у ту зграду
и да оставим сваку наду.

А није зграда, више стенье,
што се ка самом небу пенье.

А нису врата, пре је чельуст,
где зуби оштри тела мельу.

Само се сенке озго чују,
ко да ми нешто довикују.

Не чујем, али слути вид
да још прожима дрхтај зид.

То зову, машу, сви ми наши
да се пред смрhу не уплашим.

"Синтез" и другое


Скопом собравшись, берендеи
пришли к премудрому Халдею:
"Спаси нас, мудрый добродей !
Каналы душит элодея.
Нет больше пользы от ладей -
переловили всех сельдей.
В лесах иссякли орхидеи.
Редеют стаи лебедей.
Хлеба иссохли без дождей.
Нет больше диких лошадей.
Томимся от очередей.
Одни становятся "пудей

да, кстати, и  "держи-мордей",
другие что ни год худее.
Меж нас размножились злодеи,
хитрюги и прелюбодеи,
но нет рачительных судей,
а на подмостках лицедеи.
Нет больше правды у вождей.
А у писак в башках спондеи.
Так ты, чей череп в семь пядей,
яви нам добрую идею -
премудрый синтез всех идей,
что станет рдеть в умах людей
и греть сердца нам, не скудея".
И вот Авдей, Гордей, Фаддей
и с ними бедный Чикильдей

и любопытная Медея -

внимают словесам Халдея:

"Я знаю тридцать три идеи.

Я автор многих из идей.

Коль просите, так порадею

и сколько надобно содею".

И тут вступился Фарадей:

"Да у меня их сто бадей -

с наукой сверенных идей !"

Оборотившись к Угедею,

вскипел драчливый Субедей.

Тот возмущённо вскрикнул: "Где я ? -
Халдей - коварный лиходей.
Одну из всех своих идей

отдал он тотчас Берендею,

с другою сжился Иудей,

а с третьей дети Зеведея.

Все вместе  мутят тьму людей.

Свой бог за каждой из идей.
Немея - за одну идею,
другой сочувствует Пандея.
И гибнут полчища людей,
воюя за свои идеи.

Несметной армией владея,
Вандал сжигает Иудея,
обоих гробит берендей.

От дикой музыки балдея,
от неуёмства молодея,
подъемлет стяг свой Холидэй.
Ему противится Вандея,
и кровь течёт, на камне рдея.
Ищи меж трупов, где Авдей,
и где Гордей, и где Фаддей,
а где увечный Чикильдей,

и уцелела ли Медея.
А кто ж виновник бед ? - Халдей,
родивший вредные идеи.
Как быть?  Скорей воздеть Халдея

на крест, и не жалеть гвоздей.
Лишь сила - беспорочная идея
и торжество и синтез всех идей".

С тех пор, как заповедал Угедей,
царят такие вожаки, как Субедей,
и нынче наверху потомки Субедея.
(Хотя у многих из людей
порой ещё на золото "надея",

и глохнет речь потомков Зеведея).


У города Самтредиа -
особенный чертёж.
Самтредиа - не Ош,
не то что модный Порторож;
да и Рион - не Черемош.
Там быт не то чтобы хорош,
но с бытом прочих мест не схож.
И, если там комедия,
затем трагикомедия
да чуть ли не трагедия -
то радость всем масс-медиа.

Жених на свадьбе был пригож:
блистал от плеши до галош,
на нём был несравненный клёш.
На милой выделялась брошь
из давнего наследия.
Шёл бал, резвилась молодёжь.
Шумел безумолчный галдёж,
В шуршании шелков и кож
шёл упоительный балдёж.
И были в той комедии
вставные интермедии.
Кладут на скатерть из рогож
копчёных рыб и тыкву "сквош",
несут наваристый кулёш,
дают свежайшую бриошь.
От пойла в душах жар и дрожь.
Но пир не всякому в терпёж.
Кому-то был не впрок кутёж.
Кого-то там увлёк картёж,
возникли споры и делёж...
Среди застольников - скулёж.
Иной бывал к невесте вхож -
теперь не подойдёшь.
Жених учуял в тостах ложь,
обиду и презлой травёж.
Он вздумал учинить правёж:
вдруг ощетинился, как ёж,
и в руку взял кухонный нож.
При всех - и при масс-медиа -
предстал хмельным Редедею.
Невеста вскрикнула: "Не трожь !
Не забывай, что леди я !"
А тот ей метит прямо в брошь.
Друзья вопят: "Не укокошь !...
Представь весь ужас разных рож !

Спасла лишь ортопедия,
а после логопедия.

В чём суть такой трагедии,
не сразу разберёшь.
Читай стихи Эредиа.
Вникай в энциклопедии -
и после сам итожь.
Но душу лучше не тревожь:
мужей и жён в Самтредиа,
друзей с тех пор в Самтредиа,
водой не разольёшь.

Стихи из периодики-5. Цикл.

А.Е.Сталлингс Промашка
(С английского).

Ладонь раскрыла. Бриз пронёсся вскачь,
и семена мои умчались прочь.
Не разбросала их, не закопала.
Промашка вышла с самого начала.

Совсем пустяк. Ошиблась невзначай,
а семена все скрылись от очей.
Заботы проявила слишком мало.
И, где они рассеялись, не знала.

Потом печаль ушла из головы.
Весной цвело обилие травы.
И что ни одуванчик, взор волнуя, -
расцвёл - отцвёл - вдруг взрыв - и в рассыпную.

A.E.Stallings The Mistake

The mistake was light and easy in my hand,
A seed meant to be borne upon the wind.
I did not have to bury it or throw,
Just open up my hand and let it go.

The mistake was dry and small and without weight,
A breeze quickly snatched it from my sight,
And even had I wanted to prevent,
Nobody could tell me where it went.

I did not think on the mistake again,
Until the spring came, soft, and full of rain,
And in the yard such dandelions grew
That bloomed and closed, and opened up, and blew.

 Леонард Коэн Наметь свой путь
(С английского).

Наметь свой путь сквозь торжища и капища в руинах.
Твержу себе: ищи лишь суть в преданиях старинных.
Наметь свой путь - минуй Дворцы, где чуешь смрад гниенья.
И мысли сам: за годом год, и каждый месяц, и день за днём.

Управься с сердцем. Ветхую догматику забудь.
Не веруй в Вековечное Добро и Мудрый Путь.
Отринь продажную любовь, где ложь и омерзенье.
И мысли сам: за годом год, и каждый месяц, и день за днём.

Наметь тропу сквозь цепь страданий: она на деле
реальней ослеплявшей нас Космической Модели.
Не дознавайся, есть ли Бог, иль это измышленье.
И мысли сам: за годом год, и каждый месяц, и день за днём.

Каменья шепчут и сейчас, как умер бедолага,
чтоб снять с людей грехи, мы ж мрём за мелочные блага.
Так кайся. Не предай тот подвиг стыдному забвенью.
И мысли сам: за годом год, и каждый месяц, и день за днём.

Наметь свой путь и сердце ! Жаль, что просьба наудачу.
Тебе никак не разрешить столь трудную задачу,
ведь знаешь, что осуждено, чтоб вечно быть мишенью.
Но чутким будь: за годом год, и каждый месяц, и день за днём.
Leonard Cohen Steer Your Way

Steer your way through the ruins of the Altar and the Mall
Steer your way through the fables of Creation and the Fall
Steer your way past the Palaces that rise above the rot
Year by year
Month by month
Day by day
Thought by thought

Steer your heart past the Truth you believed in yesterday
Such as Fundamental Goodness and the Wisdom of the way
Steer your heart, precious heart, past the women whom you bought
Year by year
Month by month
Day by day
Thought by thought

Steer your path through the pain that is far more real than you
That has smashed the Cosmic Model, that hat blinded every View
And please don't make me go there, through there be a God or not
Year by year
Month by month
Day by day
Thought by thought

They whisper still, the injured stones, the blunted mountains weep
As he died to make men holy, let us die to make things cheap
And say the Mea Culpa, which you've gradually forgot
Year by year
Month by month
Day by day
Thought by thought

Steer your way, O my heart, though I have no right to ask
To the one who was never never equal to the task
Who knows he's been convicted, who knows he will be shot
Year by year
Month by month
Day by day
Thought by thought
"The New Yorker" June 20, 2016

А.Е.Сталлингс Школа из грёз.
(С английского).

Время - вскачь. Стрелки - вскок.
Белым мелом полон свет.
Скоро будет звонок,
но не верен ответ.

Твой ответ - не ответ !
Больше нечего ждать.
И пугающий цвет
измарает тетрадь.

А у листьев - балет.
Те летят, те дрожат.
Угасающий свет
предвещает закат.

Ход последних минут
приближающих стыд.
А учитель уж тут
и о чём-то твердит.

Сверху шифер небес.
В небе облачный бег.
А задача - тёмный лес.
Поищи-ка там игрек !

Брось-ка дайм или цент.
Аккуратнее брось.
Глянет вверх президент -
может, быть, и сошлось.

Но расчёты трудны,
и не стало уж сил.
Кровь - чем вены полны -
вроде красных чернил.

Alicia E.Stallings The School of Dreams

It is an afternoon
With chalk dust in the light.
The dusk is coming soon
And the answer is not right.

The answer is not right
And the bell is going to ring,
And red ink, like a blight,
Has tainted everything:

The leaves upon the trees,
The leaves that fall and rest,
The light, that by degrees,
Is failing in the west,

Everything will burn
With a shade of shame,
Because it is your turn,
Because you hear your name,

And cannot solve for y.
Minutes go to waste,
The slate blank as a sky,
Imperfectly erased.

The bell is going to chime.
There's nothing you can do
But to flip a dime
Between false and true.

The problem still remains
It isn't what you think.
Failure's in your veins,
Red as any ink.

А.Е.Сталлингс Портрет грифа, дорожного убийцы.
(С английского).

Известно, Смерть, забавы ради,
умеет ждать - и не в накладе.
Гриф, прилетев как монгольфьер,
сел возле жертвы на барьер.
Там сбитый опоссум ещё был жив.
Мы встали глянуть: гриф, вскочив,
в лианах скрылся, чуть вдали,
и явно ждал, чтоб мы ушли.
Не выставлялся напоказ,
Сжал плечи, длинным пальцем тряс.
Трепал окрестным птицам нервы.
Покоя нет - кругом стервятники.

A.E.Stallings Watching the Vulture at the Road Kill

You know Death by his leisure—take
The time we saw the vulture make
His slow, hot-air-balloon descent
To a possum smashed beside the pavement.
We stopped the car to watch. Too close.
He bounced his moon-walk bounce and rose
With a shrug up to the kudzu sleeve
Of a pine, to wait for us to leave.
What else can afford to linger?
The eagle has his trigger-finger,
Quails and doves their shell-shocked nerves—
There is no peace but scavengers.

Роберт Л.Хасс Стансы про утрo в горах
(С английского).

Ищу в полях цветы Тысячелистник
корнями пронизал сухую землю.
Ищу кипрей. Он покапризней.

Цветов полно. Тысячелистник бел.
В кипрее - блеск и яркий пурпур;
так женщины под вечер кладут его на губы.

Прозрачная вода ручья струится по камням.
В нём ищет пищу пара белых ржанок.
В ручье есть поворот с песчаною косой.

Такой небесной синевы не купишь
ни в Самарканде, где торгуют шёлком,
ни всюду - от Венеции и до Сиани.

Не говорю: её не существует.
Совсем не так. Затем и эти стансы.
Послушаешь их как-то ночью - и невольно

подмаешь, что можешь под хмельком,
на рынке, утром, попивая чай,
увидеть въявь обломки безупречнейшей лазури.

Robert L.Hass Stanzas for a Sierra Morning

Looking for wildflowers, the white yarrow
With its deep roots for this dry place
And fireweed which likes disturbed ground.

There were lots of them, bright white yarrow
And the fireweed was the brilliant magenta
Some women put on their lips for summer evenings.

The water of the creek ran clear over creekstones
And a pair of dove-white plovers fished the rills
A sandbar made in one of the turnings of the creek.

You couldn’t have bought the sky’s blue.
Not in the silk markets of Samarkand. Not
In any market between Xian and Venice.

Which doesn’t mean that it doesn’t exist.
Isn’t that, after all, what a stanza is for,
So that after a night of listening, unwillingly,

To yourself think, you can walk, slightly hungover,
Through some morning market, sipping tea,
An eye out for that scrap of immaculate azure.

Роберт Хасс (род.1941) - американский поэт, живёт в Сан-Франциско, преподаёт в
университете. Поэт-лауреат в 1995-1997 гг., лауреат Пулитцеровской премии в 2008
году. Отдельные его стихи были переведены на русский язык Глебом Шульпяковым и
Валентином Емелиным.

А.Е.Сталлингс Открытка из Греции
(С английского).

Проснулсь, и глаза полезли из орбит,
а с крутизны, что дождь полил дотоле,
открылась синь, слепящая до боли.
Вот-вот авто свершит космический курбет.
Там огражденье вдоль дороги не стоит,
лишь лес реклам торчит, глаза мозоля.
То здесь, то там - везде - какой-то храм.
Античные мертвы, а в прочих - фимиам:
посвящены спешившим на дороге
и утонувшим в синей круговерти.
Мы врезались в оливу при разбеге
и, чудом уцелевши в спурте,
стремились жаться потесней друг к другу -
во власти всех стихий и страха смерти.

A.E.Stallings A Postcard from Greece

Hatched from sleep, as we slipped out of orbit
Round a clothespin curve new-watered with the rain,
I saw the sea, the sky, as bright as pain,
That outer space through which we were to plummet.
No guardrails hemmed the road, no way to stop it,
The only warning, here and there, a shrine:
Some tended still, some antique and forgotten,
Empty of oil, but all were consecrated
To those who lost their wild race with the road
And sliced the tedious sea once, like a knife.
Somehow we struck an olive tree instead.
Our car stopped on the cliff's brow. Suddenly safe,
We clung together, shade to pagan shade,
Surprised by sunlight, air, this afterlife.

А.Е.Сталлингс   Согласно греческой пословице

(С английского).

Нет ничего более постоянного, чем временное решение.

"Мы очень ненадолго здесь" - вот вечный мой ответ.
"На парочку годков" - сочла двенадцать лет назад.
Решённому на краткий срок потом предела нет.

Берём складные стулья - садимся за обед.
Заткнула битое стекло. Экраны не горят.
"Мы очень ненадолго здесь" - вот вечный мой ответ.

Не брали лишнего с собой, как ехали сюда.
Но много ящиков ещё не вскрытыми стоят.
Решённое на краткий срок продлилось навсегда.

Мне было скучно. Ты твердил, что ностальгия - бред,
что грусть моя - как хлорпикрин. В них тот же аромат.
"Мы очень ненадолго здесь" - сказала я в ответ.

В чулане - мусорный завал. Мы терпим: "Не беда !"
Конверты пухнут от счетов. В шкафах бумажный склад.
Решение на краткий срок продлилось навсегда.

Двенадцать лет любой обед без праздничных бесед !
Забыли свадебный фарфор: "Дойдет - мол - череда !"
И вот твержу сейчас всегда на всякий спрос в ответ:
"Решение на краткий срок продлится навсегда".

A.E. Stallings   After a Greek Proverb

Ουδέν μονιμότερον του προσωρινού

We’re here for the time being, I answer to the query —
Just for a couple of years, we said, a dozen years back.
Nothing is more permanent than the temporary.

We dine sitting on folding chairs—they were cheap but cheery.
We’ve taped the broken window pane. tv’s still out of whack.
We’re here for the time being, I answer to the query.

When we crossed the water, we only brought what we could carry,
But there are always boxes that you never do unpack.
Nothing is more permanent than the temporary.

Sometimes when I’m feeling weepy, you propose a theory:
Nostalgia and tear gas have the same acrid smack.
We’re here for the time being, I answer to the query —

We stash bones in the closet when we don’t have time to bury,
Stuff receipts in envelopes, file papers in a stack.
Nothing is more permanent than the temporary.

Twelve years now and we’re still eating off the ordinary:
We left our wedding china behind, afraid that it might crack.
We’re here for the time being, we answer to the query,
But nothing is more permanent than the temporary.

A.E.Сталлингс Крапива
(С английского).

Март: ростки ретиво прут
из земли на божий суд,
будто вера вон из пут.

Все как вестники весны -
столь сюрпризно нежны,
что слегка смущены.

Извиняясь, шлют приветы
зелёному свету
и крепнут к лету.

Собираются впредь
грубеть и матереть,
стать хлеще, чем плеть.

В итоге крапива
отважно, всем на диво,
расселяется живо.

С травами - в лад, не в лад,

то друг, то супостат,

то субъект - то предикат.

A.E.Stallings Nettles

March: pinked leaflets sprout
from nooks and chinks, peeking out
like shy faith from doubt,

like spring from winter.
Surprising still, how tender
they start, and render,

with pale green pardons,
vacant lots, sudden gardens,
till summer hardens

his hot argument,
and gentleness is spent, spent,
nor will dust relent.

Then the nettles wedged
by pots on the window ledge
lash out like a grudge

at blind blunders—herb,
like hate or love, barb by barb,
grown from noun to verb.

A.E.Сталлингс Семейная реликвия
(С английского).

На Новый год достала
зеркальце, что дотоле
было за океаном,
и повесила в холле.

Фамильный наш сувенир -
и одного лишь ради,
чтоб стал он виден всем,
его сыскала в клади.

В безрассудные ночи,
и в каждый идущий час,
и в любой сезон года,
пусть будет оно при нас.

Ровно на уровне глаз
повесила на стене.
Хоть даже не прелестна -
пусть честно доложит мне.

Где висело зеркало,
беды случались не раз.
След их с тех пор навечно -
в святилище хрупких глаз.

В нём образы всей родни,
ушедшей вон из жизни.
Их юность - в гладком стекле.
В нём плач о каждой тризне.

Прочь из забвения мчит,
что ни пора или срок,
то мутнее, то ярче
с экрана светлый поток.

Вновь возникают кадры -
и всякий, как взмах крылом.
Камешком через плечо
в нём весточка о былом.

A.E.Stallings Heirloom

New Year’s, I fetched a mirror
Heavy, dark, and small,
Across the grey-scale ocean,
And hung it in the hall—

A lesser family souvenir
Nobody would miss,
Swaddled in a carry-on
And carried on to this,

Across the random zones
Of time, into the year,
Into the headlong night.
(It’s always later here.)

I’ve hung it on the wall,
Eye-level, so I can chance
On truth, unflattering,
And meet an honest glance.

The rooms that it has held
In the chapel of its eye,
In houses lost to banks or flood
In a century gone by,

And the visages of kin
Long cancelled, have slid across
This surface, with no ripple
Dilating life or loss,

A stream of oblivion
Pours through its portal, bright
And changeable, or dark
And still—by day or night,

Forgetting, frame by frame,
Moment by moment cast
Like a black stone over the shoulder
Into the backward past.

А.Е.Сталлингс Логика волшебной сказки
(С английского).

Сказка велит героине суметь
бороду выдрать козлу-людоеду
и одержать над драконом победу,
вызнав, где тот добывает снедь;
учит, как серный поток одолеть
в утлой лодчонке по ведьмину следу;
учит быть зоркой: придя в беседу:
принца под маской средь всех разглядеть.

Учит вытряхивать из рукава
всё, что потребно для колдовства;
плащ-невидимку иметь сверх платья.
Учит: "Владей муравьиной ратью,
выйди за чудище и не страдай.
Первенца-сына роди и отдай !"

A.E.Stallings Fairy-tale Logic

Fairy tales are full of impossible tasks:
Gather the chin hairs of a man-eating goat,
Or cross a sulphuric lake in a leaky boat,
Select the prince from a row of identical masks,
Tiptoe up to a dragon where it basks
And snatch its bone; count dust specks, mote by mote,
Or learn the phone directory by rote.
Always it’s impossible what someone asks —

You have to fight magic with magic. You have to believe
That you have something impossible up your sleeve,
The language of snakes, perhaps, an invisible cloak,
An army of ants at your beck, or a lethal joke,
The will to do whatever must be done:
Marry a monster. Hand over your firstborn son.

Владимир Ягличич "Выбор" и другое. Цикл.

Владимир Ягличич Выбор
(С сербского).

Всё чаще слышишь: смерть и там и тут,
а чья, когда и где, - ей безразлично.
Её к нам будто за руку ведут,
и мы должны быть к этому привычны.

Мозгуй, смекай, а вряд ли мы готовы
сказать по поводу грядущих драм,
что легче выбрать: то ли смерть другого,
не то пускай войдёт сначала к нам.
О смрти

Учестала, чујеш да је била свукуд,
Залази, не бира льуде, место, трен.
У посете неко води је за руку
да се навикнемо на долазак ньен.

И никако знати, у мозганьу дугом,
да ли то пристиже олакшања час:
да ли лакше бива кад долази другом,
или hе да лакне кад приспе по нас.

Владимир Ягличич Перемены
(С сербского).

Иней блестел, а растаял - и нет,
где б ни искрился первоначально.
Что подсказал нам этот сюжет ?
То, что исчезло, - тоже реально.

Было вчера, а сегодня - не факт.
Существовало, имело тело.
Дальше давно предусмотренный акт:
было предметно - и паром взлетело.

Инье се топи, чак се и не труди
да траје у свом облику јутарньем.
Шта да из тога учимо, ми, льуди?
Слике стварности све су пре но стварне.

Што јуче беше, данас веh га није.
Озаконьено - веh се не спроводи.
И смишльено је, ко зна кад раније,
физичког тела да нас ослободи.

Владимир Ягличич Борьба
(С сербского).

За нами только выжженное поле.
В нас гордость, а вокруг мертво и серо.
Мы все молились, будучи в неволе,
неволя кончилась - не стало веры.

Чтоб вновь нам не грозила преисподня,
в борьбе мы шли по гибельным дорогам.
Я не из тех, не верящих сегодня,
но мучит сон, что мы забыты богом.

За нама, често, роди мртво полье:
остану гордост и површност само:
помолимо се, жарко, за неволье,
а без неволье - све заборавльамо

Али је била стаза нам престрога,
у борби бездан да се не обнавльа.
Нисам ја онај ко не зна за Бога,
ал сан ме мори - Бог нас заборавльа.

Владимир Ягличич Снегопад
(С сербского).

Ждала ль ты, Сербия, отрады ? -
Ты приглянулась небесам.
Плоды большого снегопада
достались сгорбленным холмам.

Снег послан кстати - как награда.
Вдали святой безгрешный храм.
Бог шлёт венчальные награды
всем одиноким мертвецам.

Укрой - сегодня это просто -
своих бездомных работяг,
живущих в страхе в мире злобы,
рождённых в муках - для погоста !
Мы отдохнём хотя бы так:
в гробах, закопанных в сугробы.
На тебе паде снег, Србијо,
венча се земльа, црна сва,
под ньим се сваки брег згрбио -
да усни жаром белог сна.
Пахульа, свака: о трпньи, о
дальини - оној изван зла.
Венчаницом је опскрбио
Бог неудате раке с тла.

Скриј снеговима своје роблье
прогнано да га страва здоми
с куhом ни дахом загрејаном.
Роджење - мука, па - на гроблье.
Одмарамо се - нико ко ми
у раци снегом завејаној.

Владимир Ягличич Червь
(С сербского).

Ты здесь вещал речисто -
перемени-ка ипостась,
и в доме станет чисто,
как выметут всю грязь.
Живи без лжи и свиста,
молчи и не проказь:
на горе монархиста,
с позором пал твой князь.
Наш здравый смысл во всём,
за что мы биться смеем,
ты клял своим стихом,
а не был бы червём,
так взмыл бы в небо змеем
и жёг бы нас огнём.

Кад исцрвульаш, глисто,
и живот би, у ма чем -
и блато је нечисто
двор златан, неомрачен.
И ти би на свет присто,
царствијем сунца зачет,
песниче, монархисто
чији је монарх збачен.
Поредак, и реч прва
са смислом што потреса,
сваким стихом да плане.
Ал не би ли тог црва
узнео врх небеса
змај огньен да постане?

Владимир Ягличич Балкон
(С сербского).

Хотелось свежести. Манила ясность.
Луна катилась золотым мячом,
и всё вокруг приобрело контрастность -
мир всплыл из тьмы, обласканный лучом.

В глазах двоилось: где Земля, где Вега.
Меня в два разных мира понесло.
Один был вроде прочного ковчега.
Другой вставал на лёгкое крыло.

Я - в центре. Я - на острове-балконе.
Два мира. Каждый чем-то удручён.
И, что ни миг, любой в ином уклоне.
Мне б в третий - что надёжней укреплён.

Прошёлся кто-то, внешне схожий с тенью.
Глаза слабы: хоть верь им, хоть не верь.
Но это не случайное мгновенье -
вдали открылась спрятанная дверь.

Изашао сам у ноh, на свежину.
Усијао се месец златном лоптом
и укинуо свету неоштрину
бдити у тмини потопльеним копном.

Сад све се може двојити од землье
и постојати лебдиво у оба
света: један је као ковчег спремльен,
други крилима израстати проба.

У центру: сам, на острву, балкону;
светови, сваки смрhу унесреhен;
нагнут, на страну и ову и ону
бивам, да бих се приклонио треhем.

Тамо је неко прошао; да л сен?
Или ме очи, слабеhи, варају;
ил се, у овај неслучајни трен,
cва скрита врата кроз зрак отварају.

Владимир Ягличич Родные души
(С сербского).

Мой дух проник в различные миры,
но я служу до нынешней поры
всего вернее дорогому краю,
привычному по кровному родству,
любимому, хотя, где ни живу,
его я вовсе лучшим не считаю.

Земля - как скуповатая черница,
зато милы ребяческие лица,
свеченье голубых и карих глаз.
Порой мелькают лица и не наши -
как яблочки свежи и даже краше -
но что-то не в чести они у нас.

Как быть, душа ? Повсюду дикари,
простые внешне, хитрые внутри.
Со зла опять грозят кому-то братцы.
Для них подчас все средства хороши.
Нет мыслей о спасении души.
Кто ж их поймёт ? С кем в этом разобраться ?
Живео сам у више светова,
па зашто се душа заветова
да тек овом верност не оспори?
Навикла је на блискост у крви,
као да је потоньи и први
овај што је, можда, од свих гори.

На ту земльу, црницу алаву,
на ту децу, плаву и гараву,
на гласове, слике и симболе.
Хоhе као и свака туджинка,
да отежа ко зрела будимка,
иако је ту баш и не воле.

Куд hеш, душо, с овима, с дивльима,
с лукавима, шатро наивнима,
где ти сваки злослути ил прети!
Овде где сви тек пролазност хоhе,
фуhкајуhи на спасенье? То hе
само слична душа разумети.

Владимир Ягличич Сливы
(С сербского).

Если б как-то стал я сливой,
удостоился той чести;
если б статный и красивый
вырос вдруг в случайном месте,
так гайдук, дивясь немало,
мог бы молвить: "Было пусто,
а теперь здесь слива стала
и листвой покрыта густо".
Дети начали б веселье,
суеверный был бы в шоке.
Я б стоял, глядел в ущелье,
отражался бы в потоке.

Будь во мне та синь да алость
на сплошной парче зелёной,
так она бы развевалась
будто стяг дивизионный.
Я б кидал плоды повсюду,
как приятные гостинцы
окружающему люду
и для местного зверинца.
Не жалел бы самых спелых,
самых крупных да послаще
для юнцов и престарелых,
лишь бы шли ко мне почаще.

Мне б плодовую послушность,
жизнестойкость, добродушность.
Мне б округлость - ту же форму
с полосой меж половинок.
Я б легко сносил все штормы:
под дождями бы не вымок,
не страдал бы под ветрами.
Я б не сетовал на скучность:
только б солнечными днями,
укрывая пташек тенью,
чутким сердцем - не ушами -
вечно слушал птичье пенье.
И ко мне сошлись бы сами
толпы люда из селенья.

Если б кучу ранней сливы
загрузить решили в бочку,
я б, возможно, терпеливо
перенёс ту заморочку.
Сок мой стал бы средством первым
для лечения болезней.
Слабым мышцам, слабым нервам
вряд ли будет что полезней.
Грех предать его забвенью
и не грех налить по чарке,
то, в чём сила от рожденья,
а, впридачу, и от варки.

Если б мог запеть я громко,
стань я деревом с гортанью,
я бы дальнему потомку
пел под вечер в назиданье,
чтобы крепким был юнаком,
пусть за Сербию сразится,
и всю жизнь поставит на кон,
если Судный День случится.
Пусть в Отчизне прекратится
вся вражда и злое пламя.
Пусть и парни и девицы
в ней смежаются устами.

Как придёт пора расстаться,
хоть и нет к тому охоты,
я раздам свои богатства,
чтоб навеки лечь в болото.
Всё отдам - любые глыбы.
Распрощаюсь с этой сферой.
Всем подряд скажу спасибо.
Мерю всё единой мерой.
Рад бы жить ещё лет двадцать...
У реки. В своей отчизне.
Если б мне и всем вам, братцы...
Доброй жатвы. Cладкой жизни.

Пел бы слаще, не с тоскою,
став к мятежникам построже,
и предался бы покою,
что и мне и всем дороже. -
Лишь покой легко и сразу
нам дарит земные блага,
прогоняя вон заразу
славным соком винограда. -
Насаждал бы всюду розы.
Распахал бы снова нивы.
Ночевать бы шёл под лозы.
Петь ходил бы в сад под сливы.

Да је мени ошльивити
у шльивару с обла брега.
Не могу се не дивити
где пониче - из ничега!
Да ме бере хајдукова
рука: она зна дивльину,
раст немоте; и звукова;
цену мира; и силину.
Да ме гледа дечје око.
У девојчин длан да станем.
У јутрима, над пролоком,
заньихано да осванем.

Да је мени то плавило
са мальастом измаглицом
што се ко стег разавило
над поделом, над границом:
раширио род бих свуда
где је топлих льудских шака,
изнад овог преког суда,
изнад овог звериньака.
Збијао бих у редове,
раджао бих крупне плоде,
све унуке и дедове
провео кроз недоходе.

Да је мени та облушност
предвојена преко поле.
Та стрпльива добродушност,
добродушност и послушност
да надгледам златно полье.
Да опстајем устук туче
на ветрини, на кишама,
за сутрашньи дан под лучем
да зрим свето и узнето
као песма утишана
што се чује - не уветом,
тек срцима кад се споје:
под твојим бих, под дрветом,
збрао рода непреброје.

Да је мени, шльиво рана,
сред буради да превирем,
ја бих ужас смртног дана
дочекао, можда! - смирен,
нерава и мишки слабих
да ме сами бол прочисти:
послужио льудима бих,
био, можда, од користи,
и упамhен како вальа:
месец, два, ил оних дана
док се трава не повальа -
од купльеньа до казана.

Да је мени грлу неком
реч налити, песма бити,
и потомку свом далеком
пред починак послужити,
као гутльај што се струси:
да се Србльи манье паште,
да ме јунак тврд окуси
пред судньи дан, или наште,
да полечим земне больке,
даднем да се јаче усни,
све у момка и девојке
примичуhи усну усни.

Да је мени нестајати
кад ми додже време за то,
што имадох другом дати,
па у родно, па у блато;
то немадох не жалити,
што искусих шеhерити,
за зло свако захвалити -
другом мером не мерити.
Да је мени долинама.
Поред река. Преко ньива.
Да је мени. Да је нама.
Слатког рода. Здрава. Жива.

Ја бих сладже запевао,
не бринуо пред бунама,
најзад мирно себе дао
оном скупльем, том у нама,
што залечи у тренуту
односеhи земна блага,
што дах цели у беуту
и сласт цеди са виньага.
Уснио бих сан ливада,
забраздио по ньивама,
ноhио сред винограда,
запевао медж шливама.

Владимир Ягличич Стена
(С сербского).

На десять жизней горя и заботы -
не часто я их стряхиваю ныне
и выгляжу, как капля в паутине,
присев на солнце где-то у заплота.

Не оценён. О славе уж не брежу.
Припёрт к невидимой стене.
Почём наш мир, осведомляюсь реже:
ведь нет ни пары в портмоне.
* * *
Све редже да се одахне на меджи
брига, набраних за десет живота,
сам на осоју, крај незнаног плота,
ко капльица у пауковој преджи.

Зид и не видим, ни ценьен, ни читан,
а уз дувар ме притера.
Све редже пошто свет опет да питам
а у джепу - ни филера.

Примечание от автора.
Это стихотворение о том, что когда-то, в молодости, тяжёлый неблагодарный мир
воспринимался легко. Не хватало очень многого, но всё-таки можно было спросить:
"Какова цена этого мира ?". Прошли годы и годы, и те же люди припёрты к стене, которая им даже и не видна.

Владимир Ягличич Глашатай
(С сербского).

  "Tout, au monde, existe pour aboutir a un livre".

Иди ко всем с весёлой вестью.
Не будь занудным торопыгой.

(Вар. Не бей речами как мотыгой)
Порадуй всех стихом и песней:
мир должен завершиться книгой.

Порой убийца слёзы льёт
над жертвою, у изголовья.
Бывает, что голубка вьёт
над дикой пропастью гнездовье.

Бывает вражий стан не взят,
и кровь лишь зря лилась рекою,
но души павших там солдат
теперь блаженствуют в покое.

Бывают примиренья без обид.
Бывает, в сердце тает льдина -
и Каин Авеля щадит,
и Авраам не режет сына.

Иди ж ко всем с весёлой вестью.
Но вот такой ли я глашатай ?
Мы после потолкуем вместе -
хотя бы перед скорбной датой.


Дајте радосних вести,
дуго смо веh без ньих,
из васцеле повести
роди се један стих.

Каткад на вршку ножа
згнезди се голубица,
над жртвама, безбожан,
засузи и убица.

И нигде царских златника,
други збирају ловоре,
али се душе ратника
под надгробијем одморе.

И зјапну широм врата,
и цвилне шарком тмина,
и Каин штеди брата,
и Аврам не да сина.

Дајте радосних вести,
ил ја сам гласник тај?
Једном hемо се срести,
макар за опроштај.

Владимир Ягличич Перед наймом
(С сербского).

Несчастный город, где повсюду увольненья.
Одна вакансия - сто бьющихся, как звери.
А место и не даст за муки возмещенья -
одни гроши, как тронный пик в карьере.
Рвут дружбу меж собой единые когда-то.
У нас теперь в чести злобнейшее витийство.
Брат в дом не позовёт родного брата.
Нам весело, когда вокруг самоубийства.
Меня чуждаются знакомые при встрече,
как будто им грозит опасность заразиться.
Боятся говорить и расточать улыбки.
Боятся вслушаться в нечаянные речи.
И всё это не то, чем мог бы мир гордиться,
но всех нас приведёт к трагической ошибке.
Пред запосленье

Ништа остало није у овом бедном граду,
у коме ньих стотиньак желе на једно место,
а и то, једно, добар изговор за неправду,
жалосна бедна пара, а као да је престо.
И духом сјединьени, ми постадосмо туджи,
и гледамо се тајно са презиром и злобом,
нико у дом свој брату више не каже "уджи",
ведри нас кад ко пуцньем заврши сам са собом.
Колико ньих од мене окреhе јавно главу,
и као да сам кужан дрхтури од сусрета,
и плаши се да, можда, не ланем нешто тешко,
а та тежина није оно што пружа славу,
нити нас чини больим у јами овог света,
само те увеhава, непоправльива грешко.

Стихи из периодики-4. Цикл.

Бетси М.Хьюг Урок балета
(С английского)

Отлив оставил мелкий водоём.
Я вижу там малюсенькую крачку.
На лапках с перепонками, пешком,
она там балансирует враскачку.
У берега, от глубей вдалеке,
гибка, смела да в пёрышки одета,
она - как балерина на песке -
танцует па из дерзкого балета.
Бис ! Браво ! Как она увлечена !
В восторге от затишья и в прохладце,
забыла все опасности сполна.
Недолог час - придётся ей спасаться.
В тревогах, иногда, мы все - как птицы.
Рецепт простой - забыться и кружиться...

Betsy M.Hughes Ballet Lesson

The flow has ebbed and left a tidal pool.
A little tern wades in with webbed feet
So delicate they wobble in the cool
But keep the balance of this athlete.
She moves her slender body, takes the stance
Of ballerina on the sandy floor,
Performs her birdlike steps in daring dance
Just inches from the deeper waters’ shore.
Encore! Petite danseuse with such esprit
That you forget the dangers of the flood,
The predators that spoil your fantasy,
The squalls and all that make you quickly scud.
Oh graceful swallow, from you may we learn
Through time and tide to turn and turn and turn.

Бетси М.Хьюг Вторжение в тишину
(С английского).

Счастливо продолжались дни за днями.
Блеснула осень: щегольской листвой,
обильными прекрасными плодами.
Спокойствие ткалось над головой,
как удивлявшее меня плетенье...
И вдруг ужасный ястребиный крик.
Опасный гость, мелькнувший, как виденье,
стремглав, с небес пикируя, возник.
Глазастый хищник поднапряг все силы,
расставил когти - видел цель в кустах.
А я, как оскорблённая, следила:
смешались восхищение и страх.
Хорош был ястреб, выглядел отлично;
и  день был тих, а кончился трагично.
Betsy M.Hughes Interruption

A golden silence reigns — a holy time
When on this autumn day of burnished leaves
And fruitful harvest in its perfect prime,
The quiet permeates the air and weaves
A web of wonder in my soul. But then!
Such sudden piercing, penetrating scream!
A handsome hawk appears within my ken
And, swooping down, it interrupts my dream.
This keen-eyed predator is on the hunt,
So swift to strike with strong and seizing claw
That my complacency is an affront,
I must respond respectfully with awe.
For there is beauty in this bird of prey,
In nature’s moment, drama for the day.

Бетси М.Хьюгс Руны
(С английского).

Тот камень я сыскала без труда.
Он был такой один, заметный, ладный.
Он поманил меня со дна пруда.
Сверкал. Был круглый, гладкий и прохладный.
Корягу вынес на берег поток.
Рябая отбелённая уродка
напоминала чей-то хоботок.
Но всё же привлекла и та находка.
А камень перламутрово сиял.
Как глаз с непостижимым выраженьем,
глядел в лицо и будто заклинал.
Он о судьбе вещал мне со значеньем.
Меня пленяли форма и дизайн
да знаки, преисполненные тайн.

The reason why I pocketed this stone:
It beckoned from the bottom of a pool,
A shallow in the lake — It was alone,
My own — I felt it round and smooth and cool.
Another day I found a driftwood piece,
An ugly form which waves rejected, beached.
This long proboscis was a strange caprice;
Exposed to sun, the nose was pocked and bleached.
My favorite souvenir might be this shell
Upon whose enigmatic face an eye
Stares up at me inscrutably. Its spell
Has fateful powers known to signify.
Inspired, I worship texture, shape, design;
Inscribed are notes of nature’s underline.

Бетси М.Хьюгс Орнитеология
(С английского).

Представь себе огромный небосклон,
где птицы смело мчатся в атмосфере,
а воздух там настолько разрежён,
что, опьянев, летят тому не веря.
Представь, как люди, глядя в высоту,
живя в беде и в тягостных заботах,
лелеют в душах вечную мечту,
чтоб, как и птицы, воспарить в высотах.
Заправочную станцию представь -
с закачкою подъёмного эфира
из музыки, чтоб всё свершилось въявь
и мы бы поднялись в обитель мира.
Есть музыка такая: пенье птиц -
оно царит везде и без границ.

Betsy M.Hughes Ornitheology

Imagine an immensity of sky,
A station — high! — where birds fill up on air,
On atmosphere so rarefied they fly
Inebriated with the truths they dare.
Imagine our propensity on earth,
Location where we humans toil below,
To feuding, hopelessness, and woe, a dearth
Of inspiration which might help us grow.
Imagine that refueling takes place:
Creation underneath some feather-fleece
Of music we can, pumped to full, embrace,
Uplifting, winging to a world of peace.
Believe that harmony exists — Birdsong!
The miracle was in us all along.

А.Е.Сталлингс О кардиналах
(С английского).

Подружка кардинала
убитая лежала,
вся серенькая, красный нос.
Мне жаль до слёз.

Напарник в меланхолии
сидит в ветвях магнолии.
Он алый, будто огонёк,
весь - как цветок.

Он там свистал сначала,
супруга снизу промышляла.
Сам был приманчив, как весна,
она - скромна.

Не зря он был приметен.
Предмет весьма конкретен:
он на себя переводил
кошачий пыл.

(Она себе избрала
столь любящего кардинала,
что просто поражал подруг
такой супруг).

В наш двор летают птицы,
чтоб вдоволь угоститься.
К кормушкам, тут как тут,
и кошки льнут.

На запах и на шум
явился опоссум.
Труп птички он прибрал.
Удрал и кардинал.

Не впрок пошло гостеприимство.
Он зол. Мы всё же не стыдимся.
Другие птицы всё летят
и не винят.

A.S.Stallings A Cardinal Numbers

Mrs. Cardinal is dead:
All that remains—a beak of red,
And, fanned across the pavement slab,
Feathers, drab.

Remember how we saw her mate
In the magnolia tree of late,
Glowing, in the faded hour,
A scarlet flower,

And knew, from his nagging sound,
His wife foraged on the ground,
As camouflaged, as he (to us)

One of us remarked, with laughter,
It was her safety he looked after,
On the watch, from where he sat,
For dog or cat

(For being lately married we
Thought we had the monopoly,
Nor guessed a bird so glorious

Of course, the reason that birds flocked
To us: we kept the feeder stocked.
And there are cats (why mince words)
Where there are birds.

A 'possum came when dusk was grey,
And so tidied the corpse away,
While Mr. Cardinal at dawn
Carried on,

As if to say, he doesn't blame us,
Our hospitality is famous.
If other birds still want to visit,
Whose fault is it?

 А.Е.Сталлингс    Утешение для Тамары
по поводу разбитого старинного горшка.
(С английского).

В археологии тупая я, Тамара.
Мне всё равно, что та, что эта пыль.
Но что-то значит вековая быль:
землетрясения, потопы, грозы, свары.

Предмет в руках сломался лишь в итоге.
Виновны гравитация и рок.
А, может быть, гончар изделье пережёг.
Возможно, треснуло от тряски по дороге.

Пульс крови в пальцах глиняным скорлупкам
казался музыкой: забылся черепок -
решил, что он бутон, а не горшок.
Хотел раскрыться - оказался хрупким.

A.E.Stallings Consolation for Tamar
on the occasion of her breaking
an ancient pot

You know I am no archeologist, Tamar,
And that to me it is all one dust or another.
Still, it must mean something to survive the weather
Of the Ages—earthquake, flood, and war—

Only to shatter in your very hands.
Perhaps it was gravity, or maybe fated—
Although I wonder if it had not waited
Those years in drawers, aeons in distant lands,

And in your fingers' music, just a little
Was emboldened by your blood, and so forgot
That it was not a rosebud, but a pot,
And, trying to unfold for you, was brittle.

А.Е.Сталлингс   Дафна
(С английского).

О некромант, певец, поэт !
Я больше не бегу. Стань здесь.
Преследователь, вот ответ:

не трать напрасно сил.
Кровь музыкой твоей полна
и превратилась в хлорофилл.

Теперь я лавром стала.
Нашла подземные ручьи
и оперлась на скалы.

Не нужно больше пищи.
Свет глаз твоих теперь мой корм,
и нет нужды в жилище.

Теперь притронься к коже.
Там нынче древесина,
но тем я и пригожа.

Теперь и сдаться - не беда.
Ты жарко глянешь - я дрожу,
но выбор сделан навсегда.

A.E.Stallings Daphne

Poet, Singer, Necromancer —
I cease to run. I halt you here,
Pursuer, with an answer:

Do what you will.
What blood you've set to music I
Can change to chlorophyll,

And root myself, and with my toes
Wind to subterranean streams.
Through solid rock my strength now grows.

Such now am I, I cease to eat,
But feed on flashes from your eyes;
Light, to my new cells, is meat.

Find then, when you seize my arm
That xylem thickens in my skin
And there are splinters in my charm.

I may give in; I do not lose.
Your hot stare cannot stop my shivering,
With delight, if I so choose.

А.Е.Сталлингс Как я слушала вой обезьян возле
центра изучения приматов*

Для них погода холодна.
Полно цикад. Июнь - сырой.
Здесь реже полная луна.
Хотят из Джорджии домой.

Я все тона любых вибраций
слыхала, стоя у ворот,
вытьё любых мохнатых наций:
здесь обезьяны всех пород.

Всю ночь мелевший небосвод
лил свет потоками вокруг.
Еноты пробовали вброд
добраться до своих подруг.

На лапках - вроде наших ног -
включились опоссумы в кросс,
и кое-кто взаправду смог
бегом спастись из-под колёс.

Ужасный гвалт меня терзал,
долбил мой мозг. Глубиномером
мне послужил пивной бокал -
спаслась лишь эдаким манером.

Хотелось знать, а есть ли средство,
устроить с узниками связь,
но вся охрана по соседству
вспылила б, крепко осердясь,

что неизвестно чей агент,
употребивши алкоголь,
вторгается в эксперимент,
гадая, что же в нём за соль.

Высасывай хоть из перста.
Шум поезда, сова, вертушка...
В ответ не слышно ни черта:
ни прямо в умный мозг, ни в ушко.

Listening to the Monkeys of
the Nearby Yerkes Regional
Primate Research Center.

Humidity has made them homesick,
This thick, cicada-d Georgia June.
The heat is ancient and nostalgic,
Familiar is the doubling moon.

Upon my stoop I hear their calling,
Their long, lugubrious ululations,
In languages, rising, falling,
Of a thousand monkey nations.

The night is shallowed-out with lamp-gloss,
That streets may rise like tricky rivers
Raccoons think they can ford across
To join their families or lovers;

Or 'possums, with their human feet,
Who also cross, and see as stars
The kind lights swooping down to greet
Them from the swift, oncoming cars.

The night is hollowed-out with fear —
These voices, the bathometer,
This somewhere-past-the-second beer
Helps me but to hardly bear —

I want to call before they stop,
To bridge our two captivities,
But I would wake my neighbors up
Who frown on such proclivities

Of poets or of indigents
Abusing words or alcohol,
Confusing the experiments,
To ask the meaning of it all...

No answer comes, no answer comes —
But owls, air-conditioning, trains,
The silence of opposing thumbs,
Superior and sober brains.

*Yerkes National Primate Research Center,
университет Эмори (Emory), город Атланта, штат Джорждия.

А.Е.Сталлингс Машины скорбят по умершим людям.
(С английского).

Нам горько без тепла их грубых рук,
что заправляли нас и заводили,
хотя порой, как чистили от пыли,
бранили нас и с нами всё вокруг.

Разбитых, нас и пнуть могли, как псов,
а после, разобрав до шестерёнок,
лечили, как любимых собачонок.
Мы крепли под шумок их бодрых слов.

Как заупрямимся - так понуканье.
Они нам подбавляли огонька,
как будят неохочего дружка.
Мы чуяли их жаркое дыханье.

Увы ! Они исчезли навсегда.
Никто не грузит нас, не шлёт в погоню.
Мы - будто одуванчики в газоне.
Мы - будто лилии среди пруда.

Нет ни похвал, ни бранного словца.
Мы - как в аду, лишь взглянешь на погоду.
Бесхозные ! Как знать, кому в угоду.
Начнём сгнивать, проржавев, до конца.

A.E. Stallings
The Machines Mourn the Passing of People

We miss the warmth of their clumsy hands,
The oil of their fingers, the cleansing of use
That warded off dust, and the warm abuse
Lavished upon us as reprimands.

We were kicked like dogs when we were broken,
But we did not whimper. We gritted our cogs—
An honor it was to be treated as dogs,
To incur such warm words roughly spoken,

The way that they pleaded with us if we balked—
"Come on, come on" in a hoarse whisper
As they would urge a reluctant lover—
The feel of their warm breath when they talked!

How could we guess they would ever be gone?
We are shorn now of tasks, and the lovely work—
Not toiling, not spinning—like lilies that shirk—
Like the brash dandelions that savage the lawn.

The air now is silent of curses or praise.
Jilted, abandoned to hells of what weather,
Left to our own devices forever,
We watch the sun rust at the end of its days.


Я в думах о грядущем дне.
Всё предстоящее темно,
и есть сомнение во мне:
как знать, какое будет дно ?
С тревогой ожидаю дня рождения.
Гляжу в созвездье Льва.
Совета жду от голубого Регула,
и в предвкушении предупреждения
кружится голова:
мне ж столько лет ещё покамест не было.
Томат в застолье ягодой назвали.
А справедливо ли ? - Едва ли.
Иначе было б правильней и метче
именовать к  вареньем кетчуп.
Нет ! Алкоголь - не средство от тоски.
Тоскуя, не горланят песен,
не пляшут трепаки и гопаки.
Один глоток - и быт уже не пресен.
Вино мы пьём с благою целью:
не от тоски, а для веселья.
Поплачь над повестью
о сделках с совестью.
На сделки с нею не иди.
Не отягчай себя обузой -
якшайся с Музой,
и хоть чуди, хоть не чуди.
У вышестоящих товарищей
есть гонор, не всем подобающий.
У нижестоящих господ
есть лестный и хитрый подход,
порою весьма помогающий.
Так мир и живёт !
Не жаль ни пиццы, ни девицы,
иной готов хоть что отдать,
чтоб подешевле откупиться
и, хвост поджав, скорей удрать.
Прошу не всучивать что лучше.
Я не стремлюсь к тому с тоской.
Мне дорог - и намного пуще -
давно обжитый мной покой.
Тот рай, что для избранницы отраден,
мне ведом, а устраивать не стану,
отнюдь не потому, что жаден:
он просто мне не по карману.
А подойдёт без цели вожделенной -
пообещаю пол вселенной.
Вдвоём с любимым попугаем
мы позабавим каждый штат.
Мы с ним с трамплина излагаем,
как мудр наш душка-кандидат.
Соперник трезв и свят, как херувим.
Я - пьяный в дым - качаюсь рядом,
жую бифштекс, обмазан шоколадом,
сулю подачку плюс интим.
Кто крутит миллионами
и на коне в Отчизне,
тому и за кордонами -
амбре весёлой жизни.
Кому Святая Троица
у нас благоволит,
и в Африке устроится
и будет знаменит.
Проходит день - приятно, неприятно,
пусть скушен был, пусть шёл отлично,
пусть это мне небезразлично -
но он уходит безвозвратно.
В конце концов понять пора,
и здесь, и там, и в Мексике, и в Польше,
доброжелателей тем больше,
чем больше у тебя добра.
Взглянул в рецепт, в хитросплетение дизайна.
Какая скоропись ! Как зрение ни трать,
и за три дня тех строк не разобрать -
то соблюдение врачебной тайны.
Осёл отмучался и сдох,
он был ободран и развёрст.
Таков конец его судьбы понурой.
Зато вокруг, на много вёрст,
всегда большой переполох,
как загрохочет барабанной шкурой.
В ракушке больше нет жильца,
но, всем ветрам и волнам вторя,
в ней постоянно, без конца,
в любой дали всё плещет море.
Пока тебя не замела позёмка,
в своей душе и в чувствах не криви:
не разменяй единственной любви
на два - на три обглоданных обломка.
Не стань посмешищем в глазах потомка.

Смакуя мудрости вождей,
от их свершений в изумлении,
несметный сонм простых людей
им изъявляет восхищение.
Опять дурные времена -
опять не полная луна,
ущербная, двурогая;
и требует починки.
Но я её не трогаю:
погаснет - нащеплю лучинки.
Все люди любят фейерверки;
скучают, время зря губя.
А ты не годен даже для примерки,
для пробы, испытания и сверки;
ты площе бросовой фанерки,
когда ничто не прянет из тебя,
как чёртик из волшебной табакерки.
Нам вечно тыкают вальяжные чинуши,
бесстыдно выставляя туши.
Что выльется из этих бочек,
когда их ткнут перстом разочек ?
Простую водку пьёт лишь голь.
Аристократы - стопроцентный алкоголь.
Я видел гения
с наградой на груди
за дивное произведение,
но в грусти и в сомнении:
ведь не для всякого
маячит впереди
бессмертие Булгакова.
Факт горестный и веский:
он даже и не Достоевский.
Мы обсуждали нас волнующий сюжет,
не находя ни в чём согласия,
а обсуждаемый предмет
не претерпел ни малой катавасии.
Остерегись безудержно желать
и крепче затверди пословицу:
обидишь алчным оком благодать -
тогда тебе не поздоровится.
Отрицающий верность пошляк и шутник,
не достойный особенно чести,
не заслужит безжалостной мести:
у него лишь отсохнет язык.

Cоседи, зарясь на Курилы,
в своём воинственном восторге
кричат: "Отдайте !" - что есть силы.
А я, припомнив гибель Зорге,
им не прощу его могилы.
Считают, что они нам братья
и что не в них причина свар,
а там вселенский Бабий Яр,
а там нацисты в Прикарпатье.

Их самостийники в жупанах

решили быть с Россией врозь.

На их озлобленных майданах

немало крови пролилось.

С монет их, с марок, с  их купюр

пренагло смотрят изуверы:

парад Мазеп, парад Петлюр,

там и Шухевич и Бандера.

В своём грядущем,
на новинки дошлом,
щепы налущим
и вздохнём о прошлом.
Представь себе такую сценку:
Дракула обернулся к нам лицом,
назвав себя и другом и отцом -
мы лезем в ужасе на стенку.
Глупец страшится лагерей и зон,
ссылается на мрачные примеры.
А там у нас резвились пионеры.
В зелёных зонах мы ложились на газон,
и всюду бодро пел для нас Кобзон.
Не будь в скабрёзностях полезности,
так Губерман бы цвёл в любезности.
Куда мы денемся от гнуса ?
Как быть, когда нас жрут москиты ?
Бесчислены и плодовиты -
съедят тунгуса и зулуса.
Смакующие казни зрители
отвратнее, чем исполнители.
Раздавленные, будто блохи,
постигли всё величие эпохи.
У носорогов слабенькое зрение,
но тем они опасней в наступлении.
Блестит, звенит не только то, что ценно;
но что смердит, то мерзость несомненно.
Провозглашают власть народа.
Кричат: "Да здравствует свобода !"
Но вот вопрос: над кем та власть ?
Кому всё это будет всласть ?
Допустим, скажем Патагония
страдает духом и физически,
лежит и мучится в агонии -
так я страдаю эстетически.
Цветут жасмин и недотрога.
Они воздушны и прекрасны.
А вот воздушная тревога
скорей бездушна и ужасна.
Зазор меж двух больших эпох -
провал куда ужасней карста.
В него летят, как жухлый мох
и нации и государства.
То жарко, как в аду;
то стужа, как в аду.
Уже нет мочи -
хоть утопись в пруду.
А Губерман в свою дуду
сказал бы это всё короче.
Невежды умников не чтут -
плюют в ехидные их лица,
и, если сразу не убьют,
как зачинателей всех смут,
когда их в лагерь не запрут,
так выдворяют в заграницу.
Услышав недоверчиво,
что нужен Франции король,
насмешливый Де Голль
послал фантаста к Черчиллю.

Сложил ладони раструбом.

Встревожился и с трепетом

слежу за хищным ястребом

над беззащитным стрепетом.
Чтоб стала жизнь не так черна,
на землю пала пелена;

как мягкий кучерявый хлопок,
легла на лес и склоны сопок;
легла шатром из полотна,
как будто сотканным из льна;
легла накидкою из шёлка.
И вздорность мира приумолкла...
То, в ожиданье злого дня, -
готовый саван для меня.
Но, может быть, снега похожи
на лилии на брачном ложе.
Ведь их послали небеса -
в них есть бессмертная краса.
Они - как праздничная скатерть.
Они - как ландышевый цвет,
что лёг на храмовую паперть,
как то, чего милее нет.
То, вспомнив обо мне, ребёнке,
мне небо снова шлёт пелёнки.
Дай руку - я тону.
Сто метров глубина,
когда не двести.
Пойдём, любовь моя, ко дну.
Достичь до дна
надёжней вместе.

49    Молитвы
Один купчина возмечтал
открыть кабак поближе к храму
и на заёмный капитал
осуществил свою программу.
Но поп оповестил квартал,
что нужно богу помолиться,
чтоб нечестивца покарал,
подъяв могучую десницу.
Народ, молясь на образа,
был со священником в согласье.
Разверзлась лютая гроза.
Кабак спалён был в одночасье.
Купец - в долгах, под игом ссуд,
в неодолимом возмущенье,
идёт с немалым иском в суд
и вымогает возмещенье.
Он упрекает прихожан
за их намеренья лихие.
Священник, став за горожан,
винит во всём одну стихию.
Судья, среди тяжебных битв,
вникает, молча,  в сущность пренья:

жлоб видит действенность молитв,
а поп не верует в моленья.
Мысль зародилась во мраке.
Часто от мыслей лишь горе:
соль просыпается - к ссоре,
я просыпаюсь - к драке.

Октябрь 2016-го.

Немало было разъярённых Октябрей,

когда истошный дым размётывал Борей.
Земля - то ласковей, то более сурова.
Картофель зацветал то белым, то лилово;
и, к удивленью мудрого Кремля,
то щедро всех кормил, то в доме - ни куля.
Мы сортируем годы по эпохам.
Когда-то тешились и репой, и горохом.
Жевали сладкие зелёные стручки.
Тянулись борозды от дома до реки.
У северных широт великого Союза,
не вызревая, зеленела кукуруза.
Подсолнух шляпками тянулся до небес.
Синел весёлый лён, манил грибами лес.
Гречишные поля краснели, как ковры,
и горожане на уборках жгли костры,
а не томились в офисах без дела,
поскольку сельская когорта всё скудела.
Ах, сколько было незабвенных лет:
то космос, то балет, то в кухне масла нет.
Распался тесный круг согласных наций,
потом пошёл бедлам приватизаций...
И вот явился в мир невиданный Октябрь !
Нарви шиповника - уста себе нафабрь.
В нём целых пять суббот -
отдохновенье без забот.
Потом пять воскресений -
дни безмятежных поздних пробуждений.
Не месяц, а особенный презент:
часы для снов и для просмотра старых лент.
Зато не радость для ленивого народа -
пять понедельников. Им это не в угоду.
Итак: каков Октябрь - находка знатоков.
Такого не было в течение веков.

52  Путь к райской горе.
Божий сын с креста созерцал
совершенно иные позиции,
но по свету прошёл, как пал,
смертоноснейший пыл инквизиции.

Карл Маркс сочинил "Капитал",
мудрый лоб размышлением мучая,
и с наследством своим дошагал
до ГУЛАГа и до Кампучии.

Как прекрасен грядущий удел,
где героев возрадуют гурии
после гнусных кровавых дел,
полыхающих нынешней бурею.

Владимир Ягличич Маг и другое. Цикл.

Владимир Ягличич Маг.
(С сербского).

Непостижное дело.
В очах залётные искры.
Здесь у него лишь тело,
а дух отсюда - не близко.

Бродит под месяцем где-то.
Чёртовы петли нижет
в серой тени от веток.
Песок ему - до лодыжек.

Среди городского гвалта
и пробок среди движенья
он слышит грозные залпы,
замучен вечной мигренью.

Для видео-игр у девчушек
и мальчиков есть планшеты -
он вертит, вместо игрушек,
вокруг мизинца планеты.

Он видит очи в высотах,
в зорях - лики Христовы,
в женских чревах - как в гротах -
боги рождаются снова.

В чём смысл его чародейства ?
Как в снеге - секрета нет.
В нём ни добра, ни злодейства.
Он грешен, как весь наш свет.

Бродит. Слышны междометья.
Слёзы блестят в ресницах.
В мозгу - грядущие столетья,
а сам им даже не приснится.

Несхватльиво је Дело.
Око искри откриhем.
Ту му је само тело.
Негде је другде биhем.

Пустиньом црта круг.
А песак му до чланака.
Уштап джаволски дуг,
сива сен изданака.

Градска је врева - потпуна.
Закрченье, сирене.
Он чује одјек плотуна,
и муче га мигрене.

На компјутеру - игрице.
И дечје главе, занете.
Он врти, као чигрице,
о малом прсту, планете.

Звезде су очи нечије.
ора је лице ускрслог.
А матернице - пеhине
Богу дивльем, неочврслом.

О чему зборе враджбине?
Прашак, бео ко смет?
Пребира, споро, једначине,
грешан колико свет.

Броји. И речи премеhе.
Што сузе крупне рони?
Гледа столеhе следеhе.
Ньега не виде они.

Владимир Ягличич Радиосвязь
(С сербского).

Ночь. В какофонию шума с отвагой
чёткие тихие звуки впорхнули,
как будто обдали солёной влагой,
пробились и новую жизнь вдохнули
сюда, где лютует смерть нелюбезно,
с дикою силой над павшими воя...
Ночь. Небо - как мост, под которым бездна
и беспредел правосудного боя.
Ночь. Голоса. Трепетанье. Тревога.
Чьи-то неясные мне сообщенья -
сквозь все препоны - что мутят мой разум.
Что же я слышу ? Не голос ли Бога ?
Чьё это нежное прикосновенье ?
С кем я сегодня по радио связан ?
Сараево. 1987 год.
Радио веза

Ноh, непознати, гласови, ноh, продор
у сплет светова, блиски, трошни звуци
са прапочетка, кад су сланом водом
допрли довде, живот раджајуhи
луди облици смрти непрестане,
праhени моhном орльавом губитка,
ноh, мост на небу надвија бездане,
рушен и граджен да се правда битка,
ноh, зов, гласови што шуште, мрморе,
доносеhи ми заумне поруке
да кренем преко невидне границе.
Је ли то божји глас, прозор отворен
у други свет, и благи додир руке
што место моје налази станице?
Сарајево, 1987.

Владимир Ягличич Прогулка
(С сербского).

С чего я зашагал, как в заморочке ?
Дул южный ветер с самого утра.
В стерне был белый снег, как будто квочки
пригрелись стайкой в шубках из пера.

Мечтал унять пожар без проволочки.
Между людьми война. Беда стара.
Не мёрзнут же ! Ведь есть сорочки,
и шапки, и носки, и джемпера !

Пора уже построить город божий,
где б горизонт сиял, как чудный рай;
построить тёплый мир, с мечтою схожий;
и в нём подать на стол горячий чай.
И я б твердил жене тогда всё то же:
восславим жизнь и вечно мирный край !


Шта мами корак на шетњу по снегу?
Југом омекша пресурово копно.
Стрњем ко беле коке да се легу,
под перјем, схватиш, мора да је топло.

Древном се мером свако време мери.
И зашто очас народи зарате,

када на свету постоје џемпери,
унтруци, капе, вунене чарапе?

Град би на страну града божјег прећи.
Посветио се видик сав у сјај,
сад душу света не може порећи.
Пре но постави на сто пушни чај,
дође ти драгој жени опет рећи:
нов живот, опрост, благослов ми дај!

Владимир Ягличич    Могущество
(С сербского).

Господь по мощи не сравним с людьми.
Я послан им сражаться со зверьми,
чтоб об меня они точили зубы
без никакой пощады - как им любо -
чтоб плоть мою они сдирали впрок,
пока меня совсем не свалят с ног,
объеденного вовсе, до скелета,
и он бы не влезал в сраженье это.
Получит прах, не надобный зверям,
но чище глины, что извёл он сам.

Велики је Господ, сила немерива,
пустио ме да се кольем са зверима,
да на мени, рабу, очньаке изоштре,
без дана милоште, поштеде и поште,
да кидају месо, спреда, страга, сбока,
док полужив вапим, ужаснута ока,
да се до потоньег олакшаньа леша
у бој безизгледни никад не умеша;
кад ме докосури нечист непозната,
да ме врати чишhе вајаног, од блата.

Владимир Ягличич   Выпускной вечер
(С сербского).

Весь класс выпускников бездумно рад,
все, будто дети, веселятся вволю,
а ветер шевелит на бранном поле
отрубленные головы солдат.

Мой выпуск был немало лет назад.
Я снова вышел в майский сад при школе,
но чувствую в своей душе разлад,
а в сердце отголоски давней боли.

Грущу, и вспомнил юность в одночасье:
надежду, что нас ждёт лишь благодать,-
и ветер мне внушал тогда напевно,
как дорого всеобщее согласье;
о том, что люди не должны терять
всё то, что нынче губят ежедневно.

Матурско вече

А матуранти - пију. Веселе се.
Не знају, деца, о животу ништа.
Мисле - слобода. Дотле, са попришта
закотрльане главе ветар тресе.

Ја ослушкујем глас ньихов, занесен.
Док вртложи се, и врх мајског лишћа -
не од природе све ближа ми јесен -
веh самотности ноh, без приклоништа.

И ја сам некад певао с том надом,
о исти ваздух оштрио сам зубе.
Да л веровати - чуваhе, изнутра,
у плахом добу заједништва младог
оно што льуди не смеју да губе
а што се губи сваког новог јутра.

Владимир Ягличич Святилище
(С сербского).

Скамья, и человек присел устало;
а вскоре прозвучал фазаний крик,
и тотчас тишина его впитала.
Растаяв, он в чащобе леса сник.
Гуляки там прошли, ища привала.
Их след исчез почти что в тот же миг.
Тут как одна ладонь весь мир вобрала;
раскроется - в ней будет только пшик.

Нам небо обещает благодать
и вознесенье следом за успеньем.
Пока живём, мы будем уповать -
(Да будет так и нынче и вовек !), -
что улетим к заоблачным селеньям.
Куда ж придёт в итоге человек ?

Вариант - вместо шести последних строк:

Есть мненье, что должно войти в расчёт:
пусть человек представит на мгновенье,
что вот он мёртв - мертвей нельзя - и ждёт,
что пробудится (Как мечтал весь век !)
и попадёт в святое окруженье. -
Но будет ли там нужен человек ?

Човек је тамо седео. На клупи.
У једном трену крикнуо је фазан.
Тај крик тишина парка ведро упи.
Али и скривен, ипак је исказан.
Окрајком шуме проджоше мангупи.
У гротлу тамном веh се губи стаза.
Ко да у моhни длан свет неко скупи.
Ал отворив га, длан остаде празан.

Са стране, дакле, има сила нека.
И онда кад се човеку причини
да, више мртав од свих мртвих, чека
буджење (дај нам данас, и за довек!):
веh сутрадан, сав крајолик личи ми
на светилиште. Али, где је човек?

Владимир Ягличич Повеление
(С сербского).

Очнувшись, будто слышу повеленье
и будто движусь робко и устало -
под принужденьем с мига пробужденья,
хотя душа сама того желала.

Мы долго были под древесной тенью,
что надвое эпоху разделяла:
сегодня непроглядное затменье,
а прежде яркий свет струился ало.

Мы долго толковали об отчизне,
об упразднённом, прежде дорогом,
где было и согласие, и счастье.
Но всё уже в давно ушедшей жизни,
и в мире, и во времени другом.
И это воротить не в нашей власти.

Кад год се пренем, ко да слушам налог,
и затрчкарам кораком несмелим.
Под мораньем смо, од будженьа самог,
тако је мало оног што смо хтели.

А седели смо под крошньама, сталог
заједно с нама, стабла које дели
време на дела два - једно црни талог
и друго, које мирна светлост прели.

Да, седели смо, и причали дуго
о нечем, данас неважном, тад суштом,
надомак давног сагласја, ил среhе.

Ал ко да беше то у неком другом
животу, или свету, ил немуштом
добу ког нико сад дозвати неhе.

Владимир Ягличич Девчушка
(С сербского).

Саше Еленковичу*

Ненависть - страшное слово,
так ты поэтому сказал: "Друг друга мы не терпим".
Я ж абсолютно не желаю, чтобы кто-то говорил так обо мне,
пока ещё я здесь, среди людей.
Имею право на защиту. Скажу об этом сам.
Представьте: как-то в детстве потемнело, был ливень,
и улица - не улица уже, а речка без моста.
А на меня с опаскою глядит насквозь промокшее дитя.
Девчушка пряталась со мной в подъезде, в ей вовсе незнакомом доме
(чтоб только переждать ненастье).
Мы простояли, может быть, минут с десяток;
молчали, как на новом континенте,
где вдруг свела случайность двух незнакомцев.
(Да так некстати и надолго !).
Листву побило градом.
На подоконнике сидели боязливо,
вертя свои головки, голубки;
хватали клювиками сумасшедший воздух.
А лужи смирно подставлялись под удары
летящих с неба жидких пулек... Вдалеке
пробился из-за туч румянец. Эпоха изменилась.
Я был ребёнком. Оба были лишь детьми.
И я сказал: "Не бойся !"
Я был ещё сильней напуган.

Саши Јеленковиhу*

Мржньа, та одвеh јака реч:
зато си, можда, рекао, да се не волимо.
Али, у моје име нико не би требало да говори,
бар док још сам овде, меджу вама:
освојих право погубно: понешто и сам реhи.
Рецимо, пада киша. Провала облака, јуче,
улицу претварала је, залуд, у реку без моста.
Погледало ме, неповерльиво, једно прокисло дете,
девојчица скривена у улазу моје, ньој непознате зграде,
(док невреме не продже);
и стајасмо, десетак минута, заједно,
без речи, на новом континенту,
зближени непогодом, како животом нисмо
(ох, тако много времена!).
Лишhе разлиста град,
голубови на симсу плашно
протиньаху главичорке,
испитујуhи кльуновима полудели ваздух,
барице женски у себе примаху поготке
небеских канулих метака: а у дальини
назирала се румен: достојан крај епохе.
Ја сам то дете. Та деца ми смо.
И рекох: "Не бој се".
Преплашен више.

*Владимир Ягличич и Саша Еленкович - поэты одного поколения. Еленкович сказал как-то другу В.Ягличича: "Я и он друг друга не терпим". Стихотворение - ответ: мы - как дети, а детям не нужна ненависть.

Владимир Ягличич Гамсун*
(С сербского).

Повсюду упрекали,
давали предписанья,
вернуться предлагали
к здоровому сознанью.

Во всём меня стесняли
с угрозами и бранью.
Советов надавали,
дивясь непониманью:

Со рвеньем и в запале
давали мне маршрутку.
Вернуться предлагали
к здоровому рассудку.

Сурово осуждали,
во всём стесняя жутко.
Советов надавали,
дивясь мне не на шутку:)

чтоб шёл к неясной цели,
взяв чуждый груз на плечи,
смирившись с критикой тупой.

Я ж, видя еле-еле,
не слыша бранной речи,
бреду заросшею тропой.

Ко ме све није кудио,
и намицао намет,
ко ми све није нудио
да се узмем у памет!

Суд ми је многи судио
кратио корак, сапет,
ко ми се није чудио,
давао трезвен савет:

на смер мој пут да сабије,
да кльаштри приче, стихове,
тудж ми утрпа нарамак.

Свет видећи све слабије,
глуваh за речи ньихове,
луньам зараслим стазама.

*Кнут Гамсун (Knut Hamsun) - литературный псевдоним Кнуда Педерсена (Knud Pedersen, 1859-1952). Это знаменитый норвежский писатель, автор 30 романов и другой прозы, драматург, поэт. Его стихи переводили Блок и Бальмонт. Он широко
издавался в России при любых политических режимах и издаётся до сих пор. Стал
лауреатом Нобелевской премии в 1920 году. Его идеал - деспот, вроде жестокого и преступного Чезаре Борджиа. О нём пишут как о писателе, "заблудившемся в лабиринтах эпохи". Свою нобелевскую медаль в 1943 году он вручил Геббельсу. Он
был пропагандистом немецкой культуры. На первых порах поддержал коллаборационистский режим Видкуна Квислинга в оккупированной немцами Норвегии.
Затем, увидев жестокость и преступность этого режима, в личной беседе с Гитлером
просил его убрать Квислинга, чем привёл собеседника в ярость. Это не помешало Гамсуну написать в некрологе Гитлера, что тот был "борцом за права народов". После войны Гамсуна судили и оштрафовали. Он не был помещён в тюрьму лишь в связи преклонным возрастом. В это время он уже терял зрение и слух. Последний рассказ Гамсуна называется "По заросшим тропам" - "Paa gjengrodde Stier". Этот рассказ упомянут в стихотворении Владимира Ягличича. Смысл этого стихотворения не связан со взглядами и страстями Гамсуна. Подчёркивается только то, что Гамсун, хотя уже почти оглохший и ослепший, до конца жизни отстаивал свою свободу духовного выбора.

Владимир Ягличич Пригород
(С сербского).

Шумят машины с автострады,
сирены "скорой" лезут в уши.
В окрестном гуле - эхо ада,
гнетущее любые уши.

Воронье карканье повсюду
да уличные потасовки.
В таверне пьют и бьют посуду,
и пёс тоскует на верёвке.

Я в лес иду, как шёл и прежде,
где вон не гонят, тыча в спину.
Я в окрыляющей надежде
найти желанную картину.

Ищу осинку, чтоб дрожала
в осенних красках в час заката,
такую, о каких, бывало,
слагали классики кантаты.

Но в сумерках, как всем известно,
не сразу сыщешь что желанно.
А пригород - такое место,
где перемены постоянно.

Иду, слагаю клоки строчек
в мечте, что вместе станут песней.
Мне кажется, на фоне прочих,
что эта будет всех чудесней.

Здесь вся душа моя покорна
уединению лесному.
Отрекшись от всего, что вздорно,
я мир весь вижу по другому.

Вернусь домой, а лес обучит
забыть духовные эрзацы.
Вернусь домой... И что-то мучит.
А что за прок мне возвращаться ?

Брундају аутомобили,
хитне помоhи зле сирене:
ехо су паклен заробили
да вргну душе несмирене,

и, гране ломеh, вране креште,
сваде се крици на улици
док из кафане звуци треште,
и урла псето на узици.

И идеш некуд, куда било,
где не вијају и не гоне,
где, ако не постоји крило.
постоји привид слике склоне

која дрхтури на јасици,
кроз септембарски смирај. Да ли
описаху тај мир класици?
Бар колико и они - фали.

На месту си где све се меньа.
Нико не може да те надже
у самотности сутоньеньа
које још зову и предграджем.

Ту збираш песме, тамно расут
на растрешену помисао,
са увереньем, тихим, да су
најболье што си написао.

Иште сва душа то, одлуком
чистоhе духа, самства дугог:
да одмахнеш на сав свет руком
и видиш свет ко нешто друго.

И кад се вратиш, и ти друкчи,
други hеш мисли ток пратити.
И кад се вратиш... Шта те мучи?
Можда се неhеш ни вратити.

Владимир Ягличич Дезинсекция
(С сербского).

Специалист у нас работал споро.
Одетый в форму, видный был знаток -
внёс пару труб и хитрые приборы.
Проверил в кухне каждый уголок.

Там пировали тараканьи своры:
захватчикам любая пища впрок.
А как спасаться бросились обжоры -
где яд не брал, там ноготь мой помог.                                                      

Такая живность ловко и с задором
вселяется и в щели и в лари
да предаётся воровскому пиру.

Так кто ж покончит с этаким напором,
как нечисть выберет себе квартиру
не где-нибудь, а у меня внутри ?

Појавио се човек на вратима.
У униформи: одмах схватиш: зналац.
Са две-три цеви и апаратима.
Дезинсекција. Професионалац.

Крај шпорета се гамад запатила.
У свом сам стану, предуго, ньин талац.
Владари рупа беже у јатима -
где неhе отров - гньечи их мој палац.

Како се само размножише, лако
наджоше шупльа места у кухиньи,
навальујуhи на остатке хране?

И ко hе да их тамани, и како,
кад се у наше хранльиве шупльине
неуставльиво медж кости настане?

Стихи из периодики-3. Цикл.

Хейли Лейтхаузер* В моей последней прошлой жизни
(С английского).

В былые времена со мной жила жена.
Мой серый с белым дом смотрел на море.
Лес вдохновлял. Река ж текла на гОре.

Огонь гнал страх, но сталь была нужна.
Ближайший город - отражался в море.
Мне нравилась, что смуглая жена

жила в заботах и со мной не споря -
изящный силуэт, а сзади море.
Лес вдохновлял. Река несла лишь гОре.

Зелёный призрак прятался в дозоре.
С утёсов эхо убегало в море...
И вновь всё будет: смуглая жена,

в саду - крапивник, в небесах - луна.
дневные ветерки, что дразнят море;
любимый лес и та река - на гОре...

Жил, как в саду, со мной была жена.
На приступ шло и отступало море.
Сменялись зори, ветры, времена.
Лес вдохновлял. Река несла лишь гОре.
Hailey Leithauser* In My Last Past Life

In my last past life I had a nut brown wife,
a gray and white house looking over the sea,
a forest for love and a river for grief,

a lantern for hope, for courage a knife,
a city for distance, lights spread on the sea.
In my last past life I had a brown wife

subtle and busy and contented and brief,
(she stood in the dusk silhouette with the sea)
a forest and love and a river, and grief

was a ghost hidden green in the leaves,
an echo off cliffs that bound back the sea.
In my life it would last, my past and my wife,

the wren in the garden, the moon on the roof,
day winds that flirted and teased at the sea,
the forest that loved and the river that grieved

the life that was garden and day wind and thief
(each sunrise and sundown the turn of the sea)
the life that I had, and my nut brown wife,
a forest for love, a still river for grief.

"Southwest Review", 2013. Dallas

*Hailey Leithauser is the author of "Swoop", which won the Poetry Foundation's 2012 Emily Dickinson First Book Award and will be published by Graywolf Press in the fall of 2013. Recent and upcoming journal publications include Gettysburg Review, Poetry, River Styx, and TriQuarterly Online.

Оригинал переведённого стихотворения  включён в сборник лучших американских стихов

2014 г.

Джон Милтон О его слепоте*
(С английского).

Я в тяжких думах: свет в глазах иссяк.
Отныне я в арктической зиме.
Талант мой при смерти, я - как в тюрьме.
Он бесполезен. Если бы не мрак,
служил бы Господу. - Не знаю как.
Беседую с Создателем в уме:
"В чём высший смысл держать трудяг во тьме ?
Я зря спросил - наивно, как простак.
Терпение даёт ответ: "Господь
не ждёт даров, не требует услуг.
Пусть лучше каждый, не ропща, несёт
то бремя, что легло на дух и плоть,
тех, кто спешит, напрягшись от потуг;
и тех, кто ждёт, не торопя исход.

John Milton On His Blindness*

When I consider how my light is spent
Ere half my days in this dark world and wide,
And that one talent which is death to hide
Lodg'd with me useless, though my soul more bent
To serve therewith my Maker, and present
My true account, lest he returning chide,
"Doth God exact day-labour, light denied?"
I fondly ask. But Patience, to prevent
That murmur, soon replies: "God doth not need
Either man's work or his own gifts: who best
Bear his mild yoke, they serve him best. His state
Is kingly; thousands at his bidding speed
And post o'er land and ocean without rest:
They also serve who only stand and wait."
"Epoch Times" 14 апреля 2016

Это стихотворение известно в нескольких переводах на русский язык, в том числе в
переводах С.Я.Маршака и Ю.Корнеева.

Бернадетта Майер* В ожидании Дэйва, Меган и Иссы
(С английского).
Вокруг меня
должно быть и тепло, и солнечно;
на деле - только стужа и угрозы;
пугают перемены.
Какой-то кризис в банковской системе
Афганистана; о сирийском президенте
твердят, что умер, а в Японии теперь
используют на атомных объектах стариков,
поскольку вред, грозящий их здоровью,
есть меньшее из зол. Никто нигде не может
перерабатывать опасные отходы.
Датчане их собрались хоронить, чтоб никому
потом не раскопать, а полигон
покроют специальными шипами.
        На небе хмуро,
вдруг задул зловещий ветер.
Дождусь, ведь всё же просветлело...
Ох, нет ! Опять темнеет.

Bernadette Mayer Waiting for Dave, Megan and Issa

Where am I
It’s supposed to be hot and sunny
But it’s cool and threatening
Threatening to be changeable
There’s a crisis in the banking system
Of Afghanistan, some people think the president
Of Syria is dead and in Japan old people will
Take over the work at the threatened nuclear power
Plants so the jeopardizing of their health
Will matter less, in years I guess, nobody
Has figured out what to do with nuclear waste
In Denmark it’s to be buried and so nobody
In future times will unearth it, the whole
Area will be covered with faux thorns
              Now it is overcast
There’s an ominous wind blowing
Wait, everything’s looking a little brighter
Oh, no, it’s darkening
"The New York Times Magazine" 24 апреля 2016.

*Бернадетта Майер - родилась в Бруклине, Нью-Йорк, в 1945 г. Она - авангардная писательница, автор нескольких поэтических сборников, где оригинально соединяет
стихи, прозу и фотографии; она же - издательница, преподавательница поэтического мастерства. Б.Майер связана с нью-йоркской поэтической школой, увлечённой исследованием взаимодействия повседневной жизни и поэтического воображения. Стихи Б.Майер часто имеют дневниковый характер, в них писательница ищет равновесие между давлением внешней реальности и своей внутренней духовной жизнью. В данном случае поэтессе не удаётся, к сожалению, создать для себя пространство, свободное от общечеловеческих глобальных забот.

Андреа Коэн    Как учатся облака ?
(С английского).

Как учатся они
быть облаками ?

как Констебл*, - смотря -

наверняка отбросив ощущенье
земной поверхности.

"Лишь созерцая небо", - он сказал
свею сотнею эскизов. Вспомни

Великую династию Валленда**,
бесстрашную над бездной. Облака

научены лететь, не глядя вниз.
Andrea Cohen Сloud Study

How do clouds
learn to be clouds?

They study what
Constable* - seeing them -

saw: awe for sure,
but also a falling

away from any sense
of earthly surface. Zero

horizon. "Skying", he called
his hundred sketches. Think

of the Great Wallendas** stretching
netless above gorges: a cloud

learns not to look doon.
"New Yorker", 25 апреля 2016

*Джон Констебл (1776-1837) - английский художник-романтик, знаменитый пейзажист.
*Валленда (Карл, Ник и другие) - всемирно известная династия цирковых акробатов, воздушных гимнастов, эквилибристов, каскадёров, канатоходцев.

Эрика Доусон Глубокий сон с волшебной сказкой
(С английского).

Я била Спящую Красавицу - да так,
что киска опрокинулась в терновник.
Потом и Принц понюхал мой кулак.
"Лжецы ! - кричу им. - Ты и твой любовник !"

Я проклинаю тот столетний сон.
Ругаю птиц, что вылупили глазки
и завели галдёж со всех сторон.
Для любящих не надобно огласки.

Любуюсь вслед за мной бегущим псом.
Он - рыжий и всё время скалит зубы.
И тут я просыпаюсь с торжеством
над соней, мной поверженною грубо.

Надеюсь: что-то лучшее придёт,
в глазах же мутно, и немеет рот.
Erica Dawson Slow-Wave Sleep with a Fairy Tale

I knocked out Sleeping Beauty, fucking cocked
Her on the jaw. She fell into the brier.
Pussy. I found her prince. I up and socked
Him, too. I called each one of them a liar.

I damned the spindle’s hundred years of sleep
Because I rarely sleep. I cursed the birds
Who took their heads from out beneath their heap
Of wings. When lovers look, they need no words.

And when a hound came running after me,
A Redbone with a smile bearing its teeth
So white, I woke up with the majesty
Of princesses who lie there underneath

A spell of something better still to come.
My eyes were blurry, my mouth dry and dumb.
From "Tupelo Quarterly".

Стихотворение включено в сборник "The Best American Poetry 2015".
Эрика Доусон - американская поэтесса, афроамериканка. Автор двух сборников стихов: "The Small Blades Hurt",2014, и "Big Eyed Afraid", 2007.
Её стихи неоднократно включались в сборники лучших американских стихов. Родилась
в штате Мэриленд, училась в ряде университетов. Работает в университете города
Тампа, штат Флорида.

А.Е. Сталлингс Актеон
(Пересказ. С английского).

Твои три гончих - как сестрички.
Ты взял почти слепых щенят,
придумал для малюток клички.
Любовно слушал, как визжат.

Антея - прыткая, как порох,
затейливая Филомель,
и Хлоя - денег был бы ворох
за них, случись такая цель.

Вся троица на борзых лапах
в лесу по следу мчит вперёд.
Её влечёт звериный запах -
строжайший окрик не вернёт.

Ты ими хвастался бывало,
а нынче был ужасный день:
вся свора зверя раздирала,
и погибал лесной олень.

Тебе в сезон без них не любо ?
Тогда не зря растил тех злюк,
хотя порой щенячьи зубы
вонзались в плоть кормящих рук.
By A.E.Stallings Actaeon

The hounds, you know them all by name.
You fostered them from purblind whelps
At their dam’s teats, and you have come
To know the music of their yelps:

High-strung Anthee, the brindled bitch,
The blue-tick coated Philomel,
And freckled Chloe, who would fetch
A pretty price if you would sell—

All fleet of foot, and swift to scent,
Inexorable once on the track,
Like angry words you might have meant,
But do not mean, and can’t take back.

There was a time when you would brag
How they would bay and rend apart
The hopeless belling from a stag.
You falter now for the foundered hart.

Desires you nursed of a winter night—
Did you know then why you bred them—
Whose needling milk-teeth used to bite
The master’s hand that leashed and fed them?

Алисия Элсбет Сталлингс - поэтесса, переводчица. Род. в 1968 г. в городе Декатур,
штат Джорджия. Училась в классическом университете в Джорджии и в Оксфорде.
Живёт в Афинах (Греция). Её стихи публиковались в сборниках лучшей американской
поэзии в 1994 и 2000 гг. Неоднократна отмечена почётными поэтическими наградами.
Автор сборников: "Archaic Smile", 1999; "Hapax", 2008; "Olives", 2012. Перевела в стихах книгу Лукреция "De rerum natura".

Бетси М.Хьюг Апрельская земля
(С английского).

Под нами спят и в жирной почве скрыты
все семена и луковички трав.
Земля апрельской влагою полита.
Дождь будит жизнь, проворно заплескав.
В такие дни под грунтом возбужденье.
Ростки, как будто между ними связь,
надеются в счастливом предвкушенье,
что выйдут вдруг из мрака, не боясь.
И каждый стебель роет лаз к сиянью:
сквозь перегной, суглинок и золу -
к ярчайшему свеченью мирозданья,
к весеннему пыланью и теплу.
Раскрыв бутон, тот стебель тешит вежды
тем, кто в земле, - он шлёт им луч надежды.

Betsy M.Hughes April Earth

Beneath us sleeps a secret, patient world
Of fertile earth and plantings — bulbs and seeds
In moistened soil, safely tucked and curled,
Receiving rains sufficient to their needs.
The ground is soundless. Underneath, the mood
Is active waiting, purposeful, and pure —
Anticipation cooled with quietude
Until a sure emergence is secure.
Then urgent stems must make their run to light,
They push through pathways in the loam, upswing —
Up! Up! — toward a place where all is bright,
They burst into the warmth and fire of spring.
New shoots from tubers, bulging buds give scope
To subterranean harbingers of hope!
"Epoch Times", 21-27 апреля 2016 г.

Бетси Хьюг - американская поэтесса. Её специализация - стихи классической формы.
Преподаёт английскую литературу в The Miami Valley School. Неоднократно отмечена
почётными поэтическими наградами. Печатается в журналах и антологиях. В 2014 г.
издан её сборник стихов "Breaking Weather".

Брайан Мак Кейб    Весенняя Танка
(С английского).

Вот пришла Весна.
Будут снежные хлопья.
Следом явятся
к нам предвестники Солнца -
нарциссы, как в Новый Год.

Brian Mc Cabe   Spring Tanka

Now Spring time is here
Snow drops of white will appear
Behind them will come
Yellow harbingers of sun
Daffodils of the New Year
"Epoch Times", 21-27 апреля 2016 г.

Брайан Мак Кейб - ирландский пенсионер, публикует свои стихи и заметки в разных
газетах и журналах.

Петер Агнос    В Центральном парке цветут вишни.
(С английского).

Их в парке многие ряды -
расцветших вишен у воды.
В их бело-розовом цветенье
весенний день - на загляденье.

Мне ж нынче семь десятков лет,
и многих сверстников уж нет.
Превыcил средний показатель
лет на пять... Страстный созерцатель !

Мне б даже и за сотню лет
не надоел вишнёвый цвет.
И вишенки мне шепчут в ухо:
"Крепи с годами бодрость духа !"

Peter Agnos The Cherry Blooms in Central Park

In Central Park the cherries now
Are hung with blooms along the slough,
And stand around the reservoir,
Pink and white Spring avatars.

Now of my three-score years and ten
I’ve outlived many better men;
I’m over-the average hill by five….
I wonder why I’m still alive.

To gaze at cherry trees in bloom
One hundred years seems little room–
Maybe one will whisper in my ear
The meaning of the changing year.
"The Epoch Times", 21-27 апреля 2016 г.

Петер Агнос - поэт, живущий на Манхэттене, West 90. Его дом смотрит на Гудзон.

Петер Агнос Коричневая собака пыталась пересечь Шестую-стрит.
(С английского).

Старался было бурый пёс
перебежать дорожку.
Тут Форд его ударил в нос
и раздавил в лепёшку.

Ему уже не пересечь
какой-то магистрали,
и с жирной костью не прилечь,
да и вздохнёт едва ли.
Гав-гав ! Ай-ай !

Ему у почтальонских ног
вертеться не придётся,
слюнявя брошенный листок,
когда пришла б охотца.

Ему уже не предстоит
поплыть на остров Кони.
Он вслед толпе не побежит
в бессмысленной погоне.
Гав-гав ! Ай-ай !

Не нужно пищи и питья,
ко всем лизаться сдуру.
Закончен фарс его житья.
Уж не взъерошит шкуру.

Старался было бурый пёс
перебежать дорожку.
Тут Форд его ударил в нос
и раздавил в лепёшку.
Гав-гав ! Ай-ай !

Peter Agnos   The Brown Dog Tried to Cross Sixth Street

The brown dog tried to cross Sixth Street
on his little padded feet;
A Ford hit him! Squashed him flat_____.
So for that dog: that was that.

He’ll never cross Sixth Street again.
He’ll cross no streets at all.
He’ll gnaw no more on chicken bones
nor pee against the wall.

He’ll no more on a lamb-chop chew,
Nor trip the mailman’s feet.
Nor drool on the New York Review,
Nor squat on Seventh Street.

He’ll swim no more off Coney Isle,
Nor jog in Central Park,
Nor scan the crowd for a wayward smile
Nor at policemen bark.

He’ll never wag his tail again;
He’s finished with life’s farce.
He’ll no more shake his grungy mane,
Nor lick a puppy’s arse.

The brown dog tried to cross Sixth Street
on his little padded feet;
A Ford hit him! Squashed him flat_____.
So for that dog: that was that.

Лорна Дэвис Первый день весны
(С английского).

Весна пришла дождливым серым днём,
но всходы лезли кверху напролом,
нарциссы грели золотым огнём.
Так день уже не мучал стынью.

Зима мне надоела уж давно.
Я пристально смотрела сквозь окно.
Вдруг птичья стайка села на гумно -
и кончилось моё унынье.

Смотрю на небеса издалека,
а серость проясняется слегка.
Уходят грозовые облака -
и всё залито морем света.

Смотрю в окно на гряды, на цветы.
Зима разжала жадные персты.
Весна живит деревья и кусты.
Все ветки росами одеты.

С окном рассталась. К двери подошла.
Вот я в саду, ожившем от тепла.
Ах, как же я зимой изнемогла !
Под солнцем я - как в позолотце.

Смотрю: иные ветви зелены.
Свежо и пахнет чистотой весны.
Её приметы явственно видны.
В весенний день легко живётся !

Lorna Davis The First Day of Spring

The first day of spring started rainy and cold,
But new greens were sprouting, defiant and bold,
And daffodils nodded their bright heads of gold,
To make the day not quite as dreary.

As I, winter-weary, looked out though the glass
And wondered if ever this winter would pass,
A rainbow of songbirds alit on the grass
And watching them, soon I grew cheery.

On closer inspection, I noticed the gray
Was lighter, and brighter indeed was the day,
As the storm clouds were parting and drifting away,
And sunlight began to break through.

And then, as I watched, winter’s grip on the world
Was loosened, as though its cold fingers uncurled,
And outside my window the spring was unfurled
In a glittering light on the dew.

Taking leave of my window, I stepped to the door,
And into the garden I went, seeking more
Of the warmth that all winter I’d been longing for,
And out in the sunlight I stood.

The air was still cool, but it smelled fresh and clean,
And the tips of the branches were all dipped in green.
Wherever I looked, signs of spring could be seen,
And on such days – oh yes – life is good!
"Epoch Times", 21-27 апреля 2016 г.

Лорна Дэвис - опытная и искушённая американская поэтесса. Уже не работает.
Пенионерка. Живёт в Калифорнии.

Владимир Ягличич Оскома и другое. Цикл.

Владимир Ягличич Оскома
(С сербского).

Бывает, что на улице девица,
проходит мимо в горе и слезах.
Мне даже ночью начинает сниться:
идёт, и влага копится в глазах.

Что ж с ней за казус или непорядок ?
Неужто встретилась с большой бедой ?
Быть может, лишь оскомистый осадок,
и он уйдёт с солёною водой ?

Вот зимний вечер был уж недалече.
Я шёл своим, она другим путём.
К чему мне было вспоминать о встрече ?
Я - стар; спешил вернуться в тёплый дом.

Ко всем суровый - и в большом и в малом -
видавший слёзы, кровь, жару и лёд,
с чего же снится мне под одеялом,
как мимо та, несчастная, идёт ?

Душа гадает, что там за причина -
как птица мчит над пропастью без дна:
не то от хворей родичей кручина;
не то девица зря оскорблена.

Скандал в семье ? Любовное крушенье ?
Как знать, что может молодость смутить ?
Пусть случай прост, но ей принять решенье -
почти что выбор: быть или не быть.

Лежал в постели высохшим скелетом.
Не спал и мучился почти всю ночь:
увидел слёзы - и смолчал при этом.
Сумел ли в жизни хоть кому помочь ?

Любя себя, даём ли что-то людям ?
И есть ли в наших душах благодать ?
Неужто на своём пути забудем
всех тех, кому приходится страдать ?

А что мы можем ? - Добрый мир не руша,
знать твёрдо, где достойная стезя
и чистить от оскомы наши души,
поскольку для себя лишь жить нельзя.

Кад продже, тако, улицом девојче
очију пуних суза, покрај мене.,
и кад у ноh се сузе не преточе -
не лину, мада дупке наливене,

то, дакле није плач, веh нешто теже,
што тек за дане будуhе навире,
и сад се као талог тешки слеже,
крене па стане, букне па замире.

То трен је био. Свак на путу свом,
кад се ноh зимска пред починак гусне,
кад старчиh ко ја, чезне згрејан дом -
не мисли много на случајни сусрет.

Тврд према себи и сваком - не плачем.
Зној, крв и сузе - све веh давно видех.
Па зашто онда и под прекривачем,
зурим - крај мене, неутешна, иде?

Ко птице које над безданом лебде
бескорисна су крила наше грижнье:
да ли је льуди увредише негде,
ил јавише јој о болести ближньег?

Несреhна льубав? Ил куhа несложна?
Ко зна за младо биhе шта је мучно?
Баналност само за остале, можда,
а за ньу - бити ил не бити: кльучно.

Лећи ко проштац - старачки посао,
ал ево пред сан мучи, до поноhи:
и ја сам, глуво, крај нье тек прошао:
јесам ли иком био од помоhи?

Шта учинисмо себи, шта за друге?
Зар смо лешеви живи, льуди бивши?
Идемо, слепи, низ улице дуге
свет патнье льудске и не приметивши.

А шта можемо? Слушали смо налог
сопственог пута, среhно ил зловольно.
Ал откуд души накупдльен тај талог?
Зашто човеку то није довольно?

Владимир Ягличич Сходство
(С сербского).

Танцуют под гитару, играют в домино.
В кофейнях - тары-бары, про спорт, про курсы йоги.
Здесь верят картам таро да бесам заодно.
Красавицы кокетливы, мужчины - козероги.

В почёте золотой телец. У всех в чести вино,
подружки да дружки, футбольные итоги;
и ценит каждый швец и жнец свой бизнес, казино,
партийные дела и средства от изжоги.

О важном лишь шепнут. (Вдруг слушает шпион !).
Все схожи тут. Над ними кнут. Все в вечном опасенье.
Таков статут всех тех дельцов, кто духом не силён.
А смельчаки, чья речь вольна, всегда в уединенье.

Они играју домине, а ови уче плесове,
жене су лепе кокоте, мушки личе на јарчеве,
отварају тароте призивајуhи бесове,
одлазе на курс јоге, на кафицу и трачеве.
Кланьају златном телету, имају своје странке,
своје биртије, пиhа, драге и льубезнике,
своје мале фудбале, партијске састанке,
коцкарнице, уносне послиhе и државне празнике,
истине у пола гласа (плаше се, чуhе уходе),
прате спорт, кадровске промене нова друштвена правила...
Слична судбина зближи несавршене духове,
да би оне најјаче самотним оставила.

Владимир Ягличич   Неореализм
(С сербского).

Киноискусство проторило путь к народу.

Пятидесятые года, двадцатый век.
Отец мой, неженатый парень, покинув кинозал,
был очарован тем искусством,
а взор был переполнен Сильваною Мангано.
(Частенько мне, десятилетия спустя,
в деньки, когда, к примеру, ждал меня экзамен, он говорил:
"Что ж не идёшь в кино развеять напряженье ?"
В том, между прочим, он видел назначение искусства).

В семидесятых, как-то раз, отец сказал мне с удивленьем:
"Там некто отыскал для денег тайник в клозете, среди фекалий !" -
речь шла про фильм "Уродливые, грязные и злые".
Отец не смог постичь метафору о том, что деньги нечисты,
что надлежащее им место там - в клозете.
Хотя, возможно, эта мысль трудна и выше
пределов понимания людей.

Однако же отец был очарован тем искусством,
нашедшим путь к народу
и показавшим, что деньги - просто грязь.

Должно быть, неореализм мне люб
от убеждения, что вклад его в киноискусство
в двадцатом веке был огромным.
Впрямь, для меня "Дорога", фильм Феллини - прекраснейший из всех,
а итальянцы - лучше прочих голливудских мастеров;
могу их сопоставить с художниками Ренессанса.
Неужто фильмы - лишь подвижные картины ?
Они идут от визуальных церковных образцов;
они в себя вобрали весь трагизм людских страданий,
всю горечь приземлённой правды,
от чьей невыносимости не скрыться.

Когда я вижу люд, живущий в бедности,
среди верёвок с сохнущим бельём и в тесноте;
людей в полях,
страдающих вседневно в борьбе, чтоб выжить,
когда вся грусть из сердца льётся в песнях,
среди всегдашней гонки,
я вспоминаю мать с отцом, что вышли в жизнь с пустою ложкой
и в памяти храня умерших предков,
простых полунагих крестьян.
Я вижу юношу на выходе из кинозала,
чей взор был переполнен Сильваною Мангано.
И парень вдруг забыл все страхи и волненье -
вот то и стало пониманьем и оценкою искусства
в канун грядущих неизбежных битв.

Так, беспокойные в начале жизни,
каким-то чудом обретали силу, все-все:
юнец (мой будущий отец), Витторио, Сильвана и Джульетта -
и сбрасывали напряженье, непостижимо как -
как будто то искусство в себе таило волшебство.

У наших близких было мало того, что на земле в цене,
но иногда они придавленность смиряли
и ждали, что наступит новый день;
и верили, что не умрут,
хотя дышала смерть в загривок.
Была ли связь меж тем искусством и судьбой ?
Не бью в литавры, но теснее связи я не знаю.

Уметност покретних слика, допрла до народа.

Године педесете, двадесетога века.
Мој отац, још младиh неоженьен, излази из биоскопске сале,
очаран уметношhу таквом,
пуних Силване Мангано.
(Често ми је, деценијама касније,
Ну нарочито тешке дане, пред испите рецимо, говорио:
„Зашто не одеш у биоскоп, заборавиш моранье“?
И то је, схватих, ньегова дефиниција уметности).

Једном ми је, средином седамдесетих, отац рекао, задивльен:
"А чича сакрио паре у клозету, медж фекалије!" -
мислеhи на филм „Ружни, прльави, зли“.
Можда није разумео метафору нечистости новца
који у клозету право место тражи,
ал јесте - да има нешто више од оног
што човек схватити може.

И то беше сва његова очараност уметношhу,
оном, допрлом до народа
дочаралом колика је новац гадост.

Да ли зато волим неорелизам
до увереньа да је у уметности филмској
двадесетога века највише дао?
Да ли зато Фелинијеву "Улицу" за филм над филмовима држим?
Па и највеhи холивудски мајстори су Талијани -
доводим то у везу с умеhима Ренесансе:
нису ли филм тек слике - покретне слике,
поникле на визуелној божанској култури,
обогаhене сиротиньством льудског постраданьа,
суровошhу истине земальске
од чије нетрпельивости узмака нема?

Кад видим прост пук који, у немаштини,
медж вешом на конопима, у загушеним становима,
на польима,
у свакодневној борби за голи живот,
запева тужну песму из срца
снагом читаве расе,
видим оца и мајку - с једном су кашиком у живот кренули,
праhени брижним погледом помрлих предака,
сельака без игде ичега,
видим оног младиhа који излази из биоскопа,
с очима пуним Силване Мангано,
младиhа који моранье заборави -
што је сва дефиниција уметности
пред биткама неумитним.

Тако немирни за живота,
сви су чудесно упокојени -
тај младиh, (будуhи отац мој), Силвана, Джулијета, Виторио,
смирени мораньем друкчим,
недохватни као и уметност ова - од уметности виша.

Не поседоваху сапутници наши много шта земальски вредно,
али су, понекад, заборавльали моранье,
нови дан чекали
као да никад умрети неhе
иако смрт им је дисала за врат.
Дефиниција уметности, или судбине?
Не кажем да је добра - больу не знам.

В стихотворении названы:
Сильвана Мангано (1930-1989) - актриса, жена продюсера Дино де Лаурентиса (1919-2010). Играла главную роль в фильме Джузеппе де Сантиса "Горький рис" - "Riso amaro". (Фильм 1949 г.).
Этторе Скола (1931-2016)- режиссёр, сценарист, продюсер, монтажёр и актёр; и его фильм "Отвратительные, грязные, злые" - "Brutti sporchi e cattivi". (Фильм 1976 г.).
Федерико Феллини (1920-1993) - режиссёр; и его фильм "Улица" (повидимому речь идёт о фильме "Дорога" - "La Strada"). (Фильм 1954 г.).
Джульетта Мазина (1921-1994) - актриса, супруга Федерико Феллини. Играла роль Джельсомины в фильме "Дорога".
Витторио Гассман (1922-2000) - актёр и режиссёр. Исполнял роль уголовника в фильме "Горький рис".
Знаменитые итальянцы из Голливуда. В частности имеются в виду:
Леонардо ди Каприо (род. в 1974 г.) -актёр, продюсер;
Лайза Минелли (род. в 1946 г.)- актриса, певица;
Мартин Чарльз Скорсезе (род. в 1946 г.) - режиссёр, продюсер, актёр, сценарист;
Френсис Форд Коппола (род. в 1939 г.) - режиссёр, сценарист, продюсер
(и его дочь София Коппола (род. в 1971 г.) - режиссёр, актриса)...

Владимир Ягличич Другие
(С сербского).

Другие доводят меня не раз
до крайнего изнеможенья,
и целую ночь не смыкаю я глаз,
и сон не даёт забвенья.

С другими дружа, я часто бывал
в безвыходном положенье:
я быстро терял и большой капитал
и скудные сбереженья.

Один чужак скроил мне мой колпак,
из-за других тонули галеоны,
что было мне ужасно так,
как Ватерлоо для Наполеона.

Так почему ж в чести вы у меня
и вами горд обычно без сомненья;
и в наших спорах, вас ценя,
не побеждён, признавши пораженье ?

Как глупый поп, любя вас всех,
вам отпускаю прегрешенья.
Горюю, увидав ваш неуспех,
как будто сам в дурацком положенье.

Ложусь над пропастью мостком.
Кричу вам, чтоб спешили в сечу,
то: "Жмите, черти, напролом !";
то: "Я отход вам обеспечу !"

А шёл бы на меня напор,
так я бы улыбался виновато.
Стараясь не задеть и кончить спор,
я б утешал другого, будто брата.

От едких терний и от ваших стрел
всё тело в язвах, жженье в каждой ране,
но, вместо драки, я б хотел
миролюбиво протянуть к вам длани.

Как жить с другими ? - Всё, друзья, - для вас !
Я посвящу вам труд и вдохновенье,
плоды ума, весь песенный запас -
от всей души, без капли сожаленья.


Други су мене довели довде,
до самотарства на граници
још једне ноhи коју пробдех
у непрестаној несаници.

Другима ја сам захвалан за то
што крај са крајем крпим
джепова бушних, што ме злато
неhе - знам тек да трпим.

Неко ми други капу кроји,
због других моје ладже тону.
О, други, ви сте мени што и
Ватерло Наполеону.

Па зашто онда вама хрлим,
као да више вредите?
Братски вас тражим, волим, грлим,
пуштам да победите?

Као свештеник луди грехе
праштам вам, ужежене.
Штавише, жалим неуспехе
ваше, као сопствене.

Често премостим собом кратер
(напор тај, да л пратите?):
Од „идите у вражју матер“,
до „опет ми се вратите!“.

А када здушно на мене кренете,
ко вечно крив се смешим -
да се увредно не пренете,
још вас, льуте, и тешим.

Ваше стрелице, отровне бодлье
по телу ми ко чиреви.
Ал за вас руке у врело подне
дижем, покретом смиреним.

Како живети са другима?
Кад узму све, да не марим:
и тако све што вредног имам
другима вальа да подарим.

Владимир Ягличич    Дорога, лес...
(С сербского).

Тропа в лесу под ливнем с высоты.
Безумцы здесь с утра в привычной роли.
Поэты ищут жёлтые цветы
надёжно скрытой в чаще лакфиоли.

Век стал иным. Сменяет одеянье.
Среди кувшинок жабам - благодать.
Зубовный стук в зазвякавшем молчанье.
Я понял вдруг, что мне несдобровать.

И что же ? - Вновь проснулся как творец.
Пою, вняв отзвукам исконной речи.
Их разбудил во мне лесной скворец,
чей голос - эхо вековой предтечи.

Дождь - это женственность в канун венчанья,
что льётся в алчный мир, где муть и пыль.
И я пришёл в то утро к пониманью,
как речь вошла впервые в жизнь и в быль.


Пут, шума, јутро, провала под небом,
усеци дебла, низ ньих поток катла,
луда и песник сада ишту шебој
који ничија рука није такла.

Жабе су среhне поседом локваньа.
Смена је доба. Свет меньа одеhу.
Цвокоhу зуби. Тишина одзваньа
и поста јасно као дан: умреhу!

Па шта? Ја певам, надахнути творац,
у мени спава ехо прве речи
с којом јединство наговести чворак
чији клик схвата део биhа вечит.

У киши женство пред венчанье капа
по свету, дуго жедном и прашньивом.
С капима, с јутром, с том се речи стапам,
тако је првог дана нико живот.

Владимир Ягличич Дзен*
(С сербского).

Дом у дороги в сельской благодати.
Тружусь в саду, напрасно дней не тратя.

Сложив свой инвентарь, омою ноги.
Дом у дороги - царские чертоги.

Под вечер я во всём подстать царю
и месяцем с небес вас одарю.

Могуhност: куhа крај друма, на селу.
Рильанье баште, у старом оделу.

Блато с чизама, чишhенье алата,
куhа крај друма - царева палата.

Гледаш, с вечери, некрунисан цар,
коме би месец однео на дар.

*Дзен - глубокая сосредоточенность, медитация, созерцание, нирвана, просветление
на основе буддийского мистицизма.

Владимир Ягличич Рассвет
(С сербского).

Ветры, как кнутья, хлещут в стены,
будто бы кости о камень бьют.
Ночь пушинкой летит со сцены -
звёзды лишь знают её маршрут.

Верно рыбы сейчас из пены
прыгают в воздух, будто из пут.
В окнах - синь. И ночи на смену
зёрна рассвета в далях растут.

Ты спишь. Мне ложе жёстче жести.
В мечтах - простор, голубизна.
Мне трудно улежать на месте.

Как минет ночь, где я без сна,
часть жизни прочь уйдёт без вести -
сотрётся, будто в палимпсесте.


Куhни зид бичем ветар шиба,
кости о камен чагарају,
а ноh се као перце биба -
куд плови само звезде знају.

Час је свануhа, када риба
рипи из воде, к првом сјају,
кад зрак се ломи и угиба
и саньа клица у бескрају.

Ти спаваш још, а ја сам престар
да грлим јутра младу плавет.
Постельом тражим хладна места.

Део нас - свитак палимсеста -
сном запечаhен, оста навек
у ноhи која тек што неста.

Владимир Ягличич О кротах
(С сербского).

В усадьбе я по распорядку
стригу газон д,ля красоты,
стараюсь выровнять площадку,
но мне препятствуют кроты.

Иллюзия, что мне всецело
вручён во власть земной лоскут -
в земле хозяйничают смело
ещё и те, что в ней живут, -

что роют длинные туннели,
где каждый, выбрав тёмный склеп,
живёт без смысла и без цели
и ко всему иному слеп.

Во тьме, выходит, - власть иная.
Хоть я силён под солнцем, днём,
но те живут спокойно, зная,
что я - владыка не во всём.

А в чём зверюшки эти прытки ? -
Не надивлюсь на тех провор:
ночами строят пирамидки -
выталкивают грунт из нор.

А может быть, что, вроде тигров,
и даже яростней и злей,
терзают трупы, клоки вырвав,
и гниль сжирают с их костей.

Но нет ! Поклёп и заблужденье:
земля и без того жирна.
Там черви, сочные коренья,
немало мёртвого зерна.

Земля всех примет - без изъятья,
навек избавит от досад,
любому распахнёт объятья,
но в гости к ней никто не рад.

Со смертью ждёт нас превращенье:
из нас родится некий злак
для нам не ведомой потребы.
А мы - в мечтах о воскресенье
и верим, что и выйдет так.
Но ждёт нас не земля, а небо.

Умрём - так выбор не за нами.
Лежать в земле - не благодать,
хоть тронет плуг, хоть рвут зубами.
Не краше полынья и пламя.
Решил на лавке загорать,
деля лучи и впредь с кротами.
Поводом кртица

То би требало да је травньак,
да улепшава плац са баштом,
кошен до гланца и уравньан -
ал не дају ти оне баш то:

илузију да владаш барем
парчетом землье - увек тудже!
Сушта власт землье чека на ред:
влада тај који у ньу удже,

ко је прокопа, прешав медже,
крчи тунеле самства дугог,
бесмисленост свог пута предже
слеп остајуhи за све друго.

Дакле, поземна власт постоји?
Да л владари из сенке знају:
више су дан и сунце твоји,
иако ти не припадају.

То ноhно биhе куда иде?
Изрони, преконоh, из дубине,
и диже мале пирамиде
од глине - своје задужбине.

Попут подземног неког тигра,
сеје страх свуда куда продже,
и костима се мртвих игра,
и труло месо са ньих глодже.

А земльа - масна, плодна, чиста,
и зашто да се из нье да оде:
пуна хранльивих влажних глиста,
сочног кореньа, слатке воде.

Земльа, зрнима мртвим штедра,
где год да крочиш свуд те скуhи.
Спремно отвара зев и недра,
ал нико у ньу радо уhи.

Јер испод землье смрт нас меньа,
из нас је билье тек родило
за дальу неку употребу...
Уз обеhанье васкрсеньа
и кажу да се догодило
ал не у земльи, веh на небу.

Секутиhи, ил тврдо рало,
кроз доньи свет, леш у ступици,
мрак без иједне друге боје...
И кад је тако, дај још мало
зубатог сунца на клупици
па нек и није само моје.

Владимир Ягличич   Жажда
(С сербского).

Меня влечёт неудержимо
в наш монастырь - к живой воде,
что с городскою несравнима.
Такой не отыскать нигде.

Там всё святое, всё родное.
Я - с сыном, ёмкости при нас.
Из родника, что скрыт от зноя,
берём мы воду про запас.

Дорога вьётся до погоста
среди деревьев и оград,
а люди там лежат не просто -
предупреждая нас лежат;

твердят о прежнем славном мире,
напоминают на потом,
что кладбища растут всё шире,
но нет уж тех, что жили в нём.

Каких на родине исчадий
я ни видал года назад.
Вот там я был с покойным дядей.
Здесь встретился покойный брат.

А вдруг отец там на пороге
и выйдет бабушка опять,
когда я появлюсь с дороги, -
и будет там очаг пылать ?

Поведал сыну мысли эти,
чтоб не ушли они, как дым.
Всё гибнет в нашем утлом свете,
коль не рассказано другим.

Словам наружу выйти надо,
чтоб наша речь была слышна.
И мёртвые, должно быть, рады,
когда звучат их имена.

Я всех сильней скорблю от горя,
что край родимый запустел
и там лютуют смерть и хвори,
и неизвестно, где предел.

Бодрит одна вода живая,
её святая чистота.
Когда там в храме я бываю,
так пью в притворе у креста.

Вози ме син, до манастира,
у сусрет живој води.
Све чешhе такву бирам,
јер градска ми не годи.

Повезли смо бидоне, флаше,
с водом, на чесми скритој
да захватимо нечег нашег,
и здравог и честитог.

Промичу стабла и ограде,
кривудав пут се спушта
крај гробльа, за нама што остаде
ко опомена сушта.

Празна нас места тек помире
с некадашньошhу дивних.
Ко да се светом гробльа шире,
без льуди, некад живих.

Завичај, строгост, лицем у лице,
где зна ме сваки атом.
Овде сам био с покојним стрицем,
тамо с покојним братом.

Отац hе опет на праг стати
кад вратимо се натраг.
И бака hе ме дочекати,
и у шпорету ватра...

И ја говорим сину све то,
да се не обневажи -
све мине крхким нашим светом
сем остало у кажи.

Ко да ме саме речи моле
да их не гутам немо:
то наши мртви, вальда, воле
кад их се споменемо.

Нико од ньих, ко ја, не преза
од пустог родног краја
где ни са смрhу наша веза
не кида се до краја.

Уз сваки гутльај живе воде,
уз златни крст припрате,
тако нас увек сретну овде,
и увек нас испрате.

Владимир Ягличич Шумит ручей
(С сербского).

Шумит в своём задоре
ручей среди весны.
Ему что ночь, что зори;
смешал и жизнь, и сны.
Не зря вострю я уши:
никто не даст ответ,
куда уходят души;
где те, кого уж нет.
Чертовская потеха:
в гробницах стук костей,
как будто это эхо
невнятных мне вестей.
С рассветом об усопших
расскажет мне эфир:
что делают,как ропщут,
уйдя в загробный мир.

Гргольи, жубори,
распролеhен поток,
спаја ноh у гори
сневид са животом.
Ал сну се отима
дојав: куд се вије
душа? За онима
којих више није?
Чуј, то роморанке
костију из рака
испод коре танке
броје бат корака.
Гле, јав обзор бртви
долазеhем веку
шта нам раде мртви
у крају далеку.

Владимир Ягличич Прогулки в поле и другое. Цикл.

Владмиир Ягличич Прогулки в поле
(С сербского).

Бывает так, что разговор совсем наскучил -
и обращаюсь к добрым безголосым существам,
к садовым пугалам на вернисаже чучел:
тела из тыквы и одеты в рваный хлам.

И полный ягод куст малины греет душу.
Он - будто мне сродни и прикасался до лица.
Пленяла щедрость безрассудной дикой груши,
что всем свои плоды дарила до конца.

Я брёл в полуденной жаре, был неприкаян.
До Солнца, думалось, дотянешься рукой.
Навстречу мне не вышел с камнем Каин.
Лишь пыльная трава. Угрозы никакой.

А кто бы одолел, когда б столкнулся с ним ?
Мелькнула птичья тень и тронула мне темя.
Возникла мысль, что кем-то тайно я любим,
с кем я встречался в незапамятное время.
Излазак у полье

Сад, јер су речи льудске медж нама изостале,
већ више се hутльивој дарежльивости прикланьам
твари бесловесних. Свидеше ми се поставке
польских страшила са дроньама и тиквама.

Сад схватам жбун пун бобица кад ми се лицу примакне,
ко да би нешто да има са мном о врелом подневу,
и чему суманута штедрост крушке дивльаке,
која је све што има изнела, други да поберу.

Небо је надохват скоро, сунце топлину зрачи
и уз мене је ваздух и пут што травке праши.
Ако изаджох самцит то можда само значи
да се Каин не ближи за камен да се маши.

Сусретльивости таквој ко може да одоли?
Сенком прелетне птице што продже преко темена
радује ми се неко ко да ме кришом воли
а нисам га видео дуго, предуго времена.

Владимир Ягличич    Воспоминания
(С сербского).

Глядеть на это было жутко.
Поэт Васильев раз домой,
где жил он с первою женой,
привёл с панели проститутку.
Когда с Алтаузеном бился,
так громче после отличился,
но и на этот раз - не в шутку -
пришлось платить большой ценой.
Свидетель гадкой сцены Липкин
о ней поведал без улыбки.

Презрев, что было наяву
и всевозможную молву,
воображение зову:
немного изменю канву.

Стыдясь, что вздумал об измене,
Васильев выдал гостье мзду,
упал пред нею на колени
и, каясь, молвил, как в бреду:
"Прости меня !" - Он зарыдал,
смутясь от глупого финала,
не доведя задумки до конца.
(Теперь его страшил скандал,
но спутнице вполне хватало
его смятённого лица).

Она ушла, а он - в страданье,
в тоске пленялся станом гибким,
в типично русском покаянье.
(Такой в стране менталитет.
У классиков к гулящим - пиетет)...
Но всё иначе рассказал нам Липкин.

Услышав от жены упрёк
и разглядевши уличное чудо,
Васильев расстегнул свой кошелёк
и крикнул гостье: "Вот поди отсюда !"

Зачем же Липкин, чтоб избегнуть фальши,
не сжёг своих отравленных страниц ?
Не разберу, кого теперь мне жальче:
Васильева, жену, беднейшей из девиц ?

А мог бы в ней узнать сестрицу
и породниться сердцем и умом !
Так и над ним могли б не поглумиться
и в двадцать семь не расстрелять потом.

Вся жизнь могла б давить не так весомо,
чтоб слабый духом доглядел свой сон,
и многое текло бы по другому,
да только благодать текла со всех сторон.

Не стоит лгать. Воспоминанья зыбки -
как зрелища о дрязгах и трухе;
и было б лучше, например, чтоб Липкин
не вспоминал о разной чепухе.
Мне мило то, что б душу ублажало,
что было б ароматнее духов.
И, верно, лучше б с самого начала
не затевать столь тягостных стихов.

Изгледа да је једном приликом
Павел Васильев својој куhи
где је живео, са првом женом,
довео проститутку.
Још се није плашио никог,
Није се потуко с Алтаузеном,
нити је знао у том тренутку
а ће у мемоаре ући
које, словцима читким,
записа Семјон Липкин.

Цео тај случај немио
можда бих занемарио
да се овакав десио
могуhи сценарио:

Унапред плати за чин гнусни,
Васильев, ал, уздрхтавши,
допусти реhи својој усни
још и на колена павши:
- Опрости! - И пред њньом зарида,
збуньеном, због плаhеног
ал необавльеног посла.
(Стиже га навала стида.
А ньој је лица му напаhеног,
сигурно, веh било доста.)

И отишла је до краја не
схвативши га, ходом гипким.
Типично руско покајанье!
Ја читах руских класика речи -
да се пред проституткама клечи.
Ал друкче записа Липкин.

Када га супруга прекори,
Васильев шврльну, брже-болье,
новац, и проститутки прозбори:
„Марш наполье!“

О, зашто Липкин није спалио
такве странице, рад виших цильева?
Не знам кога бих пре ожалио:
проститутку, супругу, ил Васильева?

Могао ју је окумити,
зарад судбине ньене бедне.
И - могли су га не убити,
тридесет седме.

Могао је манье свет да кошта
слабог човека, да сан свој досније.
Могло је друкчије бити штошта,
могло се живети милосније.

Не сме се лагати, знам, и типски
писати холивудске сапунице.
Ал могао је Јеврејин Липкин
не сетити се сваке ситнице.

Хтео бих нешто што милује,
што блажи светске вихоре...
И можда болье било је
избеhи - и ове стихове.

В заметках "Литературные забавы", в 1934-35 гг. опубликованных в "Правде" и в "Известиях", М.Горький написал:
Жалуются, что поэт Павел Васильев хулиганит хуже, чем хулиганил Сергей Есенин. Но в то время, как одни порицают хулигана, — другие восхищаются его даровитостью, “широтой натуры”, его “кондовой мужицкой силищей” и т.д. Но порицающие ничего не делают для того, чтоб обеззаразить свою среду от присутствия в ней хулигана, хотя ясно, что, если он действительно является заразным началом, его следует как-то изолировать. А те, которые восхищаются талантом П. Васильева, не делают никаких попыток, чтоб перевоспитать его. Вывод отсюда ясен: и те и другие одинаково социально пассивны, и те и другие по существу своему равнодушно “взирают” на порчу литературных нравов, на отравление молодежи хулиганством, хотя от хулиганства до фашизма расстояние “короче воробьиного носа”.
У молодого Семёна Липкина и Павла Васильева были вполне дружеские отношения.
Липкина, как и многих, поражала и восхищала необычайно яркая поэтическая одарённость друга, этому в основном и посвящены его воспоминания о погубленном поэте, но в воспоминаниях Липкина есть несколько строк о случае, который произошёл у Липкина на глазах. Разнузданное поведение, пьянство, загулы, ссоры, фобии нисколько не украшали облик поэта и лишь способствовали его преждевременной гибели.

Владимир Ягличич Клад
(С сербского).

В земле зарытое богатство:
в шкатулке ценные цехины.
Вокруг - зыбучая трясина.
Века попыток докопаться.

Где ж клад ? Отыскивают карты.
Фальшивки покупают с риском.
Нет меры жадному азарту -
но клад покамест не отыскан.

Богатство прячется надёжно.
О нём слагают небылицы.
Оно - сверкающий манок !

Почти нашли - наткнуться можно.
Но диво, как умеет скрыться,
хоть до него всего вершок.
Закопано благо

Тихује под земльом, непознато.
У шкриньи - царски дукати.
Свуд наоколо - глиб и блато,
векови, окати, рукати.

И не виде га. Лажу мапе
пустолова, на продају.
Обманьују им жудне шапе,
ал скровиште - не одају.

Вредност се сама не излаже.
Она је сјај из митске приче,
полуостварльив снохват.

Пролазе изнад нье, и траже,
жудеhи блага - и измиче
мада скоро на дохват.

Владимир Ягличич Поединок
(С сербского).

Прошу его сперва, чтоб не зудел -
и так уж голова болит от дел.

Всё ни к чему. Ни тишины, ни мира.
Не устаёт, шпыняет злой придира.

Во всех речах скрывается упрёк.
Что б я ни делал, всё ему не в прок.

Как будто пальцем бьёт - наносит раны
по нервам из зеркального экрана.

Другим такого права я не дам,
а он - затейник самых лютых драм.

Я хмурюсь. Напрягаюсь до предела.
Вскипает кровь. Вот брызнет вон из тела.

Как будто Ад набрасывает тень.
И нет спасения. И меркнет день.

И не похвалит ради ободренья:
одни наскоки, только осужденье.

И так проходят год за годом вслед.
Мы всё дерёмся. Примиренья нет.

С чего дуэль ? И думать бесполезно,
но только вижу: между нами бездна.

Мне по ночам мешал заснуть раздор,
но часто самже затевал тот спор.

И лишь в могиле кончится сраженье:
война с самим собой, без примиренья.

Најпре кажем да не зановета,
веh је глава болно заузета.

Али чему, зна - веh приговара.
изговоре укольица стара.

Изговоре? Не, скрите кривице
немилосно сипа ми у лице.

Ко да ме у живац рука такла
с оне стране огледалног стакла.

Све што нико други не сме да ми
каже, он hе - у крвавој драми.

Лице ми се веh унапред мршти:
биhе крви, тако да све пршти!

Ко сен дошла ту са светом оним -
немам кудa од нье да се склоним.

И никада похвале бар декор:
тек замерке, осуде и прекор.

Крвимо се, ево, годинама,
а никакве помирбе медж нама.

Чему раздор, одавно и не знам,
ал знам да је меджу нама бездан.

Од трвеньа не могу да тренем -
тим пре јер га први заподенем.

Утихнуhе тек у гробу двобој
непомирльив, льут - са самим собом.

Владимир Ягличич    Сообщение из библиотеки
(С сербского).

Всё пишешь, между тем библиотека
битком набита вплоть до потолка,
и участь новой книги нелегка:
как втиснут где-то, так уже калека.
На полках книги сжаты, как брикет.
Как дождь, так в помещении не сухо.
Когда подмокнет яркий факел духа,
искать огня в нём больше смысла нет.
За фонды отвечает директриса.
За деньги служит. Знает наперёд:
любую книгу - текст и переплёт -
 всё плесень съест, сгрызут жучки и крысы.
Идут года, дожди текут рекой.
Но те, что духом правды воспылали,
пусть выступают в выставочном зале:
где можно тронуть истину рукой.
Извештај из библиотеке

Ти пишеш, али сва библиотека
препуна веh је, од дна па до врха,
и није била заједничка сврха,
она се негде осамито чека.
На полицама више нема места,
и ко да киша по кньигама, каплье,
као да тули невидльиве баклье,
у духу који беше, али неста...
Библиотечки фонд. И директорка.
Она ту ради за новац. Свако би.
Па нека каплье. Трули, све, у коби,
и златотиск, и збирка танкокорка.
Све прокишньава у борби за ситнеж,
у притульеном изложбеном холу,
као приправно за истину голу,
близу, да можеш дланом да је пипнеш.

Владимир Ягличич Камень
(С сербского).

Все мы - актёры и актрисы -
равны у Бога на эстраде.
При том не позабыли Мисы,
что побирался Христа ради.
С чего же ? А с того, что Стамен-
каменотёс, стараньями своими,
своим коштом, поставил камень
и высек там на память имя.
При жизни Миса не был сытым,
а нынче сел, как будто пожиная
в застолье травном с аппетитом
плоды чужого урожая.
Желаю всем живым, чтоб снилось:
вот кончатся земные муки -
и тут, радея, явят милость
такие ж мастерские руки.

Господе, теби сви су
једнаки, то сам чуо.
Ипак, просјака Мису
ко би још споменуо,
да није клесар Стамен,
због чега? Враг би знао,
о трошку свом, у камен
име му урезао.
Миса је ту засео
за софру од павити.
Није се, жив, најео.
Ни земльу не засити.
Кад продже земна мука
чекаhе, дотад живи,
нека мајсторска рука
да им се смилостиви.

Владимир Ягличич   Храм
(С сербского).

Теряюсь в городе. Стремлюсь к простору -
к деревьям-воинам и скромным травам.
Мне хочется рукой, в любую пору,
касаться там, в лесу, к стволам шершавым.
Весна рождает щедрое богатство,
и пчёлы мчатся за цветочным мёдом.
И не случайно, я и сам по-братски
радушно встречен всем лесным народом.
Там, на опушке с нежною травою,
я обретусь, как в настоящем храме,
склонясь благоговейно головою,
с молитвенно простёртыми руками.
И если б я уже успел упрямо
прожить всю жизнь, как мне мечталось, честно,
так не ушёл бы из лесного храма
и там почил навеки и безвестно.

Ја без ширине польске дишем тешко,
ја се ван шуме улицама губим.
Цвеhе монашко, дрвеhе витешко
дотичем овим длановима грубим.
Нашле су место травке давним збегом,
ту стигле пчеле за медом ливадским.
Нисам случајем обрео се, него
припавши нечем што ме прима братски.
Да hу у храму дивном се обрести,
свим духом ми се намеhе прониhи -
и молитвено у незнаној чести
склопити руке, и главом пониhи.
И да је правде, да сам ојачао
снагом да живим то што дублье снивам,
не бих се из тог храма ни враhао,
ту би требало, незнан, да почивам.

Владимир Ягличич Пчела
(С сербского).

Лето не в радость. Будто в пустыне,
хочется скрыться где-то под тенью.
Брызнула, треснув, пухлая дыня.
А на лугу - никакого спасенья.

На солнцепёке тяжко и скверно.
Я задыхаюсь. Воздух - как пламя.
Здесь меня слышит только люцерна.
Я от жары защищаюсь стихами.

Вдруг полегчало. Я стал спокоен
и присмирела вся раздражимость.
Всякие муки сняла как рукою
необратимая невозмутимость.

Всё ещё длится дорога земная.
Я - как пчела. Ей всюду хоромы.
Пчёлы слетают с цветка, не зная,
где и зачем примчатся к другому.

Није ми овог лета доста,
ове тортуре сунца. Ево,
прска из врежа буцмаст бостан.
А до ливаде води превој.
Тамо, у зноју, сав задихан,
полажем рачун детелини.
И пре но пукне брана стиха
он ври у даху, у врелини.
Прија ми духу то спокојство,
та непомичност безизгледна.
Изгубих све. Ал то је својство
једина драма, коби вредна.
Напуштам овај свет, не сада,
одувек. Као она пчела
што оде с булке, да никада
не дозна шта је и куд хтела.

Перевод не получил безусловной авторизации.
Отзыв автора, Владимира Ягличича:
"Спасибо,... в переводе утрачено многое из метафизического.
(В оригинале) говорится о том, что и в знойный день человек, несмотря на "тортуру (пытку) солнца", может найти отдохновение в этом тепле, когда повсюду есть поэзия и музыка, и прежде всего отдохновение в стихотворчестве, в сочинении песен. Но человек не забивает при том, что в таком природном окружении "потерял все" и что только эта позиция "наготы" перед природой, стоит жизни, в которой (в итоге) мы должны всё потерять. И тогда человек представляет себе пчелу и думает: вот би уйти так, как она улетает с цветка, инстинктивно, без осознания, куда бы она хотела. Наша жизнь - куда бы мы ни пошли - ухождение из мира.
(Другая) тоже важная идея: "отдаю отчёт клеверу" (в переводе - люцерне), потому что, в конце концов, из нас вырастет трава, и нужно быть достойными этого, а не земных государей и их ценностей. Может быть, в оригинале не всё сказано полно и ясно, как было бы нужно, а Вы, как переводчик, всегда отдаете первенство конкретним картинам, а не метафизическим идеям, и я это понимаю".

Владимир Ягличич Пентхаус
(С сербского)

Тот эзотерик жил на верхотуре,
в высотном доме, под стеклянной крышей.
Согласно не простой своей натуре,
он счёл большой чердак удачной нишей.
Там страстно нежил он цветы и лозы,
кусты и овощи для пропитанья.
Благоухали лилии и розы,
и окрылилось всё существованье.
Он почву под посев готовил дома,
набиравши в роще бедную, сухую,
сам доводил до качеств чернозёма.
Весь этот труд не пропадал впустую.
Он с виду был таким, как все соседи, -
на службе день до вечера радея,
любезно примыкал к любой беседе.
Никто не узнавал в нём чародея.
Его ж влекла не прихоть и не мода,
прекрасное ценил он больше хлеба.
Он жил мечтой возвышенного рода -
хотелось дотянуться вплоть до неба.
Вид с небоскрёба: снизу копошенье,
там муравьи, там суетно и сиро.
И кажется, что в гордом возвышенье
ты больше не из низменного мира.

На висинама градског небодера
у свом потровльу под дебелим стаклом
тај езотерик наставльа да тера
своје: нешто га изнутра подстакло.
Он овде гаји цвеhе, сади шиблье,
притке с поврhем, и разводи гранье.
Лика питомог уз стабльике дивлье
окрилаhује земно постојанье.
Залива земльу масну из саксија
донету горе из шумских предела.
И, кад под сунцем црница засија,
чини се да је труда завредела.
Зато се чини да је више врачар
но станар који станарину плаhа,
льубазни сусед, незлобиви трачар,
који се радним даном с посла враhа.
То није каприц, ни једино мода -
да узнесеност примиш ко потребу.
Схватиш, он живи у висини ко да
становати је хтео ближе небу.
Поглед одозго: врвеж мрава истих,
не вратити се, да може, никада.
У илузији да је изнад свих ньих -
да доньем свету веh и не припада.

Владимир Ягличич Дом на холме
(С сербского).

Там гомонят скворцы друг с другом
и тени ходят строгим цугом.
В густом саду вблизи дорожки
остался след от лёгкой ножки.
Мы целовались без оглядки,
а зори золотили грядки
и холм, и дом на нём счастливый
над грустной после жатвы нивой.
Пёс громко лаял у порога -
наш пыл вводил его в тревогу,
как сядем мы - в руке рука -
при свете радио-жучка.
У нас там как подарок с неба
бывал запас вина и хлеба...
Пред сном мы вечно видим сценки -
танцующую тень на стенке
и вновь село: ночная темень там
и тот же дом, тоскующий по нам.
Кућа на брегу

Ту, где смо били, брборе чворци,
промичу сенке, у поворци.
Постоји у воhньаку, при крају пута,
путоказ стопа, нежно-рутав.
Польубац зажарен: још hе, усијан,
да се зазлати понад бусија
и брег, на коме куhа снива
мајчинску тугу обраних ньива.
Лајави чувар, на прагу, брине
за наших тела две дивльине.
Радија жижак собицом пламти,
чврсто ме бедро стеже и памти.
На столу комад неба унет
с хлебом и вином, крај фуруне.
Мрешкави сан нам склапа зене,
док славе га, по зиду, сене.
Ту где смо били, над селом тама,
самује куhа, чезне за нама.

Новая лирика-2

Новая лирика-2


Я жаждал света впереди.
Пленён был Градским и Высоцким,
духовно наслаждался Бродским,
и жар пылал в моей груди.

Смотрел вокруг - смущала тьма.
Чистейший порох устремлений
дымил в реальности явлений.
В мозгах царила кутерьма.

Читал обильные стихи,
не часто млея от восторгов.
Лишь пару бодрых строк надёргав,
тупел от прочей чепухи.

Иные славные творцы
частенько затевали дрязги,
блуждали в мире, как пеласги,
и заливались как певцы.

Что ж ! Певчий мир меня пленял.
Вся эта звонкая орава
была достойна громкой славы.
Им вторил стадион и зал.

И мудрым словом, и дрянцой
будили целую державу
Ким, Визбор, Танич, Окуджава,
и Галич, и Тальков, и Цой.

Взбодрённый словом той гурьбы
народ вздымался до свершений.
Певцы - порой - в пылу сражений
 себе о скалы били лбы.

Имена из Леты

Бульдогами истерзанные мопсы,
искусанные мопсами бульдоги.
Наполеон - и тот не уберёгся,
а победитель умер в Таганроге.

И редко кто в бореньях не ожёгся.
Все пирамиды - зимние берлоги,
где прячутся Рамзесы и Хеопсы.
Их всех вытряхивают вон в итоге,

но обсуждают Тациты и Гоббсы.
Народ глядит на стиранные тоги,
как на борцовки чемпионов бокса.
В мечтах глупцов опять земные боги.

А море поглощает реки крови.
Песчаные барханы наготове
укрыть нагромождения развалин.
Но то и дело в простодушном зове
народных толп мечта о птицелове,
который жадно крал птенцов из спален.


Господь не даст мне впасть в большой обман,
пусть даже числюсь мелким стрекулистом,
но был мне дар со дня рожденья дан
и вписан в формуляр канцеляристом:
моя фамилия с концом на -МАН.

Фамилия - не лучше всех других,
но, нужно думать, и не многим хуже.
Её я не сменил; за кличкой не притих,
хотя отец был родовит не дюже,
а даже числился среди совсем чужих.

В стране шёл государственный гоп-стоп.
В нехватке были горняки и лесорубы,
и мой отец попался, как в потоп.
Запели горны, затрубили трубы,
и стал писать доносы каждый жлоб.

Но благостная власть не тронула меня,
позволила носить отцово имя,
с издетства на свободе сохраня;
не обошла щедротами своими
с пяти годков до нынешнего дня.

Я рос, пока на фронте был мой брат.
Судьба меня и в голодухе сохранила.
Ходил под алым транспарантом на парад.
Вовек не отыскал отцовскую могилу.
Пришла отписка: он - не виноват.

Уж в возрасте иду в писательский союз.
Спросил там робко: "К вам нельзя ли ?
Мол, мысли и слова всё льются через шлюз".
Но зря спросил. Меня туда не брали.
"Фамилия - не та", - сказал какой-то туз.

Там, видно, им уже давненько надоел
довесок Германов и Гандельсманов.
Там многих, посреди патриотичных дел,
пугал злой дух подвохов и обманов
от всяких, кто бывал не по приказу смел.

Глава Союза был как бдительный чекист.
Ну, что ж ! Пишу отныне в Интернете,
что я от всякой групповщины чист.
Меня ж и тут согнать желают в нети.
Для ряда певунов я с ними не хорист.

Поэт в России

Поэты, как твердят,
в России - не поэты:
громады из громад,
снопы живого света.

Поэт - не человек:
небесное явленье -
и украшает век
сияньем вдохновенья.

Иной его куплет
как песенка поётся.
Любой его сонет -
как плеск воды в колодце.

Те песни хороши,
вблизи и в отдаленье,
для сердца и души
они - как птичье пенье.

Поэт не лоботряс
под божьим коромыслом -
и трёп его и пляс
всегда с глубоким смыслом.

Порой поэт в тоске:
заеден летом гнусом.
Вся жизнь на волоске,
но не бывает трусом.

Поэт - и бодрый хват,
и жрец замысловатый,
частенько он усат
и борода лопатой.

Порой поэт плешив,
но, если метит в барды,
то ходит, распушив
густые бакенбарды.

Поэт - то Дон Жуан,
то пламенный Петрарка.
У ног - изрядный жбан.
В руках - большая чарка.

Поэт - сатир, силен,
соблазн любых гаремов,
берущий души в плен
приманкой сладких джемов.

За шпильки эпиграмм
смутьян всегда в опале,
но в милости у дам -
и те не раз спасали.

Но кто-то - не поэт:
одна лишь только маска -
обманный силуэт
и шутовская пляска.

А истый виршеплёт
храбрится не на шутку
и чёрт-те что поёт
без всякого рассудка.

В России он - пророк
и сотрясатель тронов,
не бог, так полубог
и выше фараонов.

А раз не трус, не тля
и враг жестокой власти,
за то ему - петля
и всякие напасти.

Поэт как хлёсткий кнут
свистит на зло тиранам.
Такому не дадут
бухтеть по ресторанам.

И местный властный сброд
всегда отыщет метод,
чтоб сгинул виршеплёт
с земли - не тот, так этот.    

Едва иной смельчак
поссорится с султаном.
Так барда ждёт кунак
с заряженным наганом.

За грех - один конец.
Обязан жить в боязни
не только наш храбрец:
на Юге - тоже казни.                                                                
Радужность зарева
в каждом пожаре          
в дыме и в гари
выльется в марево.

Сполохи пламени,
трепет костровый
с кровью багровой -
как колер знамени.

Нотки трагедии,
мало покоя
в образах Гойи,
в строчках Эредии.

Ужас истории,
след окаянства.
В дебрях пространства -

Грозные шествия,
жуткие взрывы,
злые призывы,
дикие бедствия.

Лихо геройствуя,
и кровопийцы
рушат спокойствие.

Чёрные гении -
как геростраты -
пачкают даты
в злом упоении.

Речи каноников,
клич муэдзина
движут лавины
пеших и конников.

Каста правителей,
вдруг перессорясь
и раззадорясь,
гробит воителей.

После угроханным
авторам свары
будут фанфары
в пышности пОхорон.

Жаль - не заранее !
Было б милее
класть в мавзолеи
их за мечтания.

(Подражание Блейку).

Взор твой - ярче снежных гор,
в плен берёт, взглянув в упор.
Кто творец ? Кому подстать
столь прекрасное создать ?

В вышине иль в глубине
родилось оно в огне ?
Что за крылья донесли
это чудо до Земли ?

Иль могучая рука
пронесла сквозь облака
этот образ, эту стать,
чьё призванье - чаровать ?

Восторгаться или клясть
всю магическую власть,
воплощённую в тебе ?
Млеть в восторге ? Ныть в журьбе ?

Что за горн в тебя вселил
твой неугасимый пыл ?
Кем зажжён сердечный жар,
что тобой получен в дар ?

Взор, пылающий огнём !
Ты не дашь забыться сном.
Взор, горящий день и ночь !
Ты манишь и гонишь прочь.

То ли ты зовущий Рай:
мол, гори и не сгорай !?
То ли Ад тебя родил
в ночь, чернее всех чернил ?
Трава у камня.

Трава колыхалась у камня.
Был жаркий мучительный день -
и что-то шептала она мне:
мечтала запрятаться в тень.

В том солнце, что жизнь подарило,
доставив нам свет и тепло,
таится двоякая сила:
оно и растило и жгло.

Любовь - наш восторг и отрада -
и счастье, и горе несёт.
В ней все панацеи и яды.
В ней взлёт наш и наш эшафот.

Всё смерено, всё равновесно:
спокойствие и круговерть.
В сплетении связаны тесно
рождение наше и смерть.


Весной хозяин дачи
сгребал лежалый мох
да сеял наудачу -
а весь посев усох.

Увидел, чуть не плача;
издал тяжёлый вздох
и думал: "Не иначе:
какой-то злой подвох".

Для неженок был плох
суровый, слишком жгучий
и беспощадный год,
и выжил только род,
привычный и могучий, -
один чертополох.

Стихи из периодики -2. Цикл

Клайв Джеймс* Прилёт горлицы.
(С английского).

Вот ночь уже пришла. Но так и надо.
Пусть будет, как о том пропел Гомер:
взамен всех Райских кущ и Ада, -
лишь тишина.
Тут горлица из неких дальних сфер,
как вихрь, спустилась в сад по семена.

Мой сад всё то, что горлице желанно,
всё то, что нужно ей, преподнесёт.
Со мной совсем не так: на сердце рана.
Я тщусь, но зря
в мечте - прожить ещё хотя бы год
и вновь увидеть краски сентября.

Перед кончиной Федра говорила,
что Смерть, похитив спектр семи цветов,
его рассеяла и подменила
на злой гротеск.
Мне тоже мнится: саван мой готов,
но то не тьма, а нестерпимый блеск.

Как горлица умчит - прощай обедня !
Я сочиню последние слова
и прекращу все песенки и бредни,
но лишь потом:
увидев, как слетает вниз листва,
уйду, но настоявши на своём.

Clive James*  Visitation of the Dove

Night is at hand already: it is well
That we yield to the night. So Homer sings,
As if there were no Heaven and no Hell,
But only peace.
The gray dove comes down in a storm of wings
Into my garden where seeds never cease

To be supplied as if life fits a plan
Where needs are catered to. One need is not:
I do not wish to leave y