Константин Еремеев


ЕГЭ. Часть вторая

Потомки стонущих могил,
заката бурь энтузиазма –
мы дети тех, кто пережил
век крови, подлости, маразма.

Шёл поколения отряд,
мечту красивую взлелеяв –
непрекращавшийся парад
ударных строек, юбилеев.

Во лжи выветривался дух
всемирового квази-братства,
цвело махрово, но не вслух
коммунистическое блядство,

где ежегодный хоровод
патриотизма дрожжевого
перерождался в недород
душевной стойкости и слова.

Сменился век, а с ним и путь –
формат иных идеологий,
но обывательская суть –
всё тот же червячок убогий.

Пестрит компьютера экран
в сетях проклятьями и матом,
но не повстанец с автоматом
пленил нас, а родной диван.

Когда не любится страна,
враги становятся милее, –
мечта судьбой обожжена
и в пароксизме разум тлеет.

Бредём кто в лес кто по дрова,
похерив все альтернативы
и в меркантильные порывы
роняем громкие слова.

Наш паровоз вперёд летит,
и тормозов заело кнопку,
а кочегар во тьме пути
угля подкидывает в топку.

И вроде виден свет в конце
извечно мрачного тоннеля,
но нет улыбки на лице.
И песни нет у менестреля.


Патрик Каванах. Человеку, идущему за бороной

Теперь бразды свои ослабь,
Зерно относит ветром вдаль –
Зерно летит в апреля хлябь,
Как в вечность звёзд летит печаль.

Как Тора истины заряд,
Хранит энергию зерно,
И ты поверь, ведя коня,
Что Бог-Отец твой – хлебный сноп.

Забудь парней с того холма,
Забудь, что сын их говорил
Судьба не станет ликовать,
Коль борона лишилась сил.

Забудь и мнение червя,
Копыт и плуга острия,
Ведь лошадь движется твоя
Сквозь мглу начала Бытия.


-------------------------------------


Patrick Kavanagh. To the Man After the Harrow


Now leave the check-reins slack,
The seed is flying far today –
The seed like stars against the black
Eternity of April clay.

This seed is potent as the seed
Of knowledge in the Hebrew Book,
So drive your horses in the creed
Of God the Father as a stook.

Forget the men on Brady’s hill.
Forget what Brady’s boy may say,
For destiny will not fulfil
Unless you let the harrow play.

Forget the worm’s opinion too
Of hooves and pointed harrow-pins,
For you are driving your horses through
The mist where Genesis beings.



ЕГЭ. Часть первая

Как ныне вещи мрачные века.

Славянские языческие оргии

Объяла православия река

И символ победителя Георгия.

 

На золотом безмолвии икон

Святые лики молят о смирении,

В себя вбирая тяготы и стон

Божественною силой откровения.

 

Но в каждом сердце тихо дремлет скиф,

Россия – не Европа и не Азия.

Несёт свою судьбу народ-сизиф

Сквозь муки, униженья, безобразия.

 

О чём ты, чудо-птица всё поёшь,

не нас ли в жар бросало, лихорадило?

Сума-тюрьма-петля-свобода-нож...

Но смысла в этих символах не найдено.

 

Горела Русь в неистовом огне –

Свершались подлости, рубились головы.

Кипя внутри и защищаясь вне

Рождалась сталь из горечи и олова.

 

Такая видно русская судьба –

Идти своим путём, своею правдою.

И всякий раз, стирая кровь со лба,

России быть великою и правою.


Дальше звёзд

За пределом сознанья

В неизвестных мирах

Наших жизней метанье

Превращается в прах.

Наших тел манекены

Перепичканы злом,

К счастью все они тленны

И уходят на слом.

И лишь маленькой искрой

Оторвётся душа,

Звонкой згой серебристой

Полетит не спеша.

Упадёт на ромашку,

Превратится в росу,

Тот цветок, что когда-то

Я тебе принесу.



Человек в окне

Человек в окне
ходит – занят своими делами.
Тусклый свет. На стене
календарь, рядом зеркало в раме.
За окном темно.
Тёплый вечер становится ночью.
И висит окно
в небытьи, меж труб водосточных.

Не моя страна
стала мне заповедным домом
Не моя вина,
что я стал по судьбе ведомым.
Я построил мост
между двух островов планеты,
но ни West ни Ost
за него не дают монеты.

Мы не верим им,
а они всё играют с нами.
И на том стоим
с разведёнными полюсами.
Головой в косяк
И роняя за словом слово...
Вот и будет так
До пришествия, до второго.

Человек в окне
говорит по-английски в спешке
о чужой войне,
и о том, что все люди – пешки.
Календарный день
пережит, значит, перевёрнут.
В зазеркальи тень
тех, кто был здесь когда-то вздёрнут.

Я читал стихи
для людей, будто резал вены, –
иль они глухи,
иль боятся стихов, как скверны.
С неба свет бежит –
красноватой планеты Марса.
Если есть там жизнь,
я б наверное там остался.

Хоть на час уснуть –
окунуться в глубокий морок,
но сознанья ртуть,
как в термометре прёт под сорок.
Перевод стихов –
недо-взаимо-пониманье –
не велик улов,
но и золото – не молчанье.

Человек в окне
Улыбается мне и машет.
Что же нам нужней,
Мы и сами себе не скажем.
На холодный снег
моей памяти розы кинут;
уходить не грех,
но страшней not to be continued.


Фотографировать - не жизнь...

Фотографировать – не жизнь,
а убегающую память,
где подсознанья миражи
с тобою не рискнут лукавить.

На лицах прошлого живёт
никем не найденное счастье.
Оно не предъявляет счёт,
но и не держит за запястье.

Оно осталось где-то там,
в полуистёртых снах бумажных,
где каждый думал, что однажды
он всё поймёт и сможет сам.

Навечно замерли года
в тонах состарившихся сепий.
Что может быть теперь нелепей
желанья вновь попасть туда,

где, потускневшая вдали,
застыла юность беззаботно,
и вспоминается охотно
почти чужая C'est la vie.

Фотографический альбом
под слоем времени и пыли.
Мы все – оставшиеся в нём –
когда-то в этом мире жили.


Познание

Поменять не друзей, –
города, адреса, времена,
обрекая судьбу
на чужие, далёкие дали,
на загробную жизнь с элементами дивного сна
и при жизни познать
благодать этой многой печали.

Панацею найти
вряд ли времени хватит и сил,
констатировав то,
что сложилась ни шатко ни валко –
и под горочку катится – жизнь в направленьи могил.
Там и будет итог:
бросит тряпочку с гаечкой сталкер,

закачается куст,
разволнуясь на нервном ветру́.
Путь – беспечный на вид –
заблокирует чуткое сердце.
И мелькнёт наважденьем твой ласковый взгляд поутру,
из потерь и обид
возродив вдохновенье инерций.


Патрику Каванаху

Вот так, поторопишься к Джойсу,
сдавая багаж в самолёт,
а сердце шепнёт, - успокойся,
не он тебя в Дублине ждёт.

Тут воздух Большого Канала
хранит откровений секрет,
где время водой убежало,
и всё ж неизвестен ответ.

Но острым, уверенным слогом
как плугом врезаясь в пласты,
пронзительно, тихо и много
сказал, незамеченный, ты.

О, я бы с тобою поспорил
о тонкостях струн у души.
Ирландское счастье и горе
живут в Монахана тиши.

Случайная встреча. И Дублин
наполнил мне радостью дни, –
горчит, словно мальт, что пригублен.
И русскому в чём-то сродни.


Патрик Каванах. Пилигримы

Коленопреклонённые, они стояли у источника святого –
Молились жизни, жизни, жизни той, которая и есть всему причина:
Той жизни, что крестьянину даёт земли – держать коней и для другого,
Той жизни, что когда-нибудь пошлёт для девушки здорового мужчину.

Я видел их, карабкавшихся ввысь, к святой горе от самого подножья,
То было знанье, знанье, знанье их – их смысла жизни, следованья цели:
То самое, что позволяет знать, почём продать коров сегодня можно,
То знание, что в поле может дать способность видеть акр, – и те умели.

Я видел их – лежащих на камнях пылающих, горящих, раскалённых,
То было видение – озаренья взрыв, которого они так страстно ждали:
Знать час, когда кобыла на сносях и вскоре разрешится жеребёнком,
Бездельника увидеть средь толпы работников, что только что наняли.

Я видел их – с коленями в крови, ползущих вверх в отчаяньи паденья –
Любовь, любовь, любовь они нашли – она была им высшим откровеньем:
Любовь зеленоглазого Христа, шагающего летними полями
Туда, где пу́гала – подобия креста – среди турнепса на земле стояли.

-----------------------------------------------------------------------------------

Patrick Kavanagh. Pilgrims  

I saw them kneeling by the holy well –
It was for life, life, life they prayed:
Life that for a farmer is land enough to keep two horses,
Life that is a healthy husband to a maid.

I saw them climbing the holy mountain –
It was the knowledge, knowledge, knowledge of life they pursued:
Knowledge that is in knowing what fair to sell the cattle in,
Knowledge that is in being able to cart an acre from a field.

I saw them lying on the burning stones –
It was vision, vision, vision they desired:
Vision that is forecasting a mare’s hour of foaling,
Vision that is catching the idler, newly hired.

I saw them kneeling, climbing and prostrate –
It was love, love, love they found:
Love that is Christ green walking from the summer headlands
To His scarecrow cross in the turnip-ground.


Речь

                                                                      Польской речью сердца не обидишь, 
                                                                      по-литовски водочки налей... 
                                                                     Вспомним, как загнали в гетто идиш, 
                                                                     и по-русски плакал соловей... 
                                                                                                             Юрий Кобрин 

 

Но, казалось, понял всё и сам бы.
Улетев за тридевять земель,
сердце пульс отстукивает ямбом, –
парусник души попал на мель.
Жизнь прельстит навязчивою дрянью,
о которой, вроде бы, мечтал.
Но не прилагается к сознанью
запасного мира филиал.  
Не от составителя, конечно,
всевозможных русских словарей, –
речь, как тайнодышащее Нечто
прорастает фибрами в хорей.  

Этой речью пугана Европа,

ей же очарована вослед, –

Может Аввакума Протопопа

расспросить, какой её секрет?

Надышавшись этими словами
вместе с материнским молоком,
Здесь поймёшь, что происходит с нами
переосмысление.com.  
Происходит рано или поздно –
падает, как на́ голову снег.
Будто детства августовским звёздам
вновь пришлось твоих коснуться век.


Где ж она, славянская натура?
В чьих чужих краях растворена?
Смотрит вдаль то ласково, то хмуро,
словно эмигрантская жена.
Слёзы льются внутрь. Их не увидишь.
Речь моя – моя епитимья.
Только как перевести на идиш
русский плач ночного соловья?                            


Клоун

                          Юрию Никулину
Коснувшись носа «на удачу»
И фото сделав на бегу,
Я, камеру обратно пряча,
Не улыбнуться не могу.

Ты здесь стоишь, золотоносый,
Напротив цирка, на Цветном,
И в бронзе не заметна проседь,
Которая придёт потом.

А нос не даром золотится:
Его гайдаевский Балбес
В золотоносные страницы
Шутейно навсегда залез.

Идут года. И мы – потомки,
Коль так вот свидеться пришлось,
Рукой, свободной от котомки
«На счастье» трогаем твой нос.


Шифровка Штандартенфюрера (широкий формат)

Шнеллер! - кричат автоматчики людям.
Штрассе закрыл полицейский расчёт;
Шнапс на столе и селёдка на блюде,
Штирлиц картошку в камине печёт.

Штрудель и чай подаёт фрау Заурих
Шуберта Габи играет грустя;
Шмотки и рация в двух чемоданах,
Штирлиц подчёркнуто вежлив в гостях.

Шифр телеграммы у Эрвина Кина,
Шепчет радистка по-русски слова,
Шеленберг с Мюллером курят в гостинной,
Штирлиц закатывает рукава.

Шлак сделал всё, как и должно мужчинам.
Шайзе! Провал. Плейшнер падает вниз.
Шелест берёз под веснним Берлином,
Шум журавлиный… волнующий бриз...


Иосиф Бродский (акростих.06)

И, конечно, всё бросив,
Оставляя судьбе
Сотни тысяч вопросов, 
Исчезая в Нигде –
Филигранно – в Себе.

Беспокойный мальчишка,
Расскажи что-нибудь
О зачитанной книжке
Да любви, что сквозь грудь,
Сквозь года и сквозь страны, –
Кто уж вспомнит теперь;
И зажившие раны
Йодом пахнут, поверь.


Пустота... сны...

Тебе не видеть, не страдать
Моими снами.
Они – пугливое зверьё
Чащоб полночья.
Лежит молчания печать
Поодаль с нами,
И ускользают сны во тьму,
Как многоточья.
Бредут стихами прошлых зим
Запутав память,
Где мы печаль свою храним
И страх оставить
Свои желанья не у дел
И, не свершив их,
Уйти на век в другой предел –
Для молчаливых.


Весна - легкодышащая ханжа

Когда весна выходит из капели –
из мутного – под капельницей сна
в знобящий март и дальше – в пар апреля –
к земному прорастанию зерна.
Её качает – слабую от счастья –
Рождённую, рождающую вновь,
Где воскрешенье через сопричастье
в сердцах живущих пестует любовь.
Ручьями в землю – вглубь отходят воды,
на реках с болью лопается лёд,
и пьяный дрозд уже слагает оды, –
о чём ещё не знает, но поёт.

***
Весна – легкодышащая ханжа!
По склонам зеленеющим спускаясь,
как удаётся ей на кнопочки нажать
и запустить души благую завязь?
Кто дал ей эту нежность, эту власть?
В каких глубинах таинства природы,
зовущие нас надышаться всласть
мгновеньями очнувшегося года?
Она умеет за собой увлечь,
её призыву внемлет всё живое.
И солнца свет спадая с её плеч
плывёт эфиром в море голубое.
Весна по кубкам снова разольёт
напиток из распахнутого неба,
и вот она – торжественная треба:
мир снова этим хмелем напоён!


Патрик Каванах. Ночь

Выйду в ночь откровения,
Там где братство монашеских плеч,
Где звучат песнопения
В величавом мерцании свеч.

В облачении мистики
Мне видения мантии-ночи нести.
Тем, кто молится искренне,
Веры тлевшей огонь снова дай обрести.


--------------------------------------


Patrick Kavanagh. Night


Out into the night I go
Into the black friary
Where the monks are chanting low
In candle-dim solemnity

I, the mystic habit, wear,
And upon my shoulders
Night's dream-mantle. O let prayers
Arouse the slow faith-fire that smoulders.





Судьба

А нам цветы, мечи и свечи,

а нам любовь, война и смерть.

Наш Бог так искренне доверчив

и призывает нас терпеть.

А мы всё видим, но не зрячи,

а мы всё слышим, но глухи́.

И колокол на церкви плачет,

и плачут души и стихи.

 

А колокол гудит и стонет,

как будто прикусил язык,

и его голос в хоре тонет

таких же праведных калик.

Но безучастен всяк и каждый,

велик их мир, числа им несть.

Они очнутся все однажды

и возвестят благую весть.

 

Её полёт подхватят птицы –

развеяв морок тяжких снов.

И море солнечной пшеницы,

и храмов сорок сороков

сольются светлым перезвоном

под синим куполом небес

и обретая силу в оном

произнесут: «Христос воскрес!»

 

И херувимы, возликуя,

Господню милость воспоют.

И Бог незримым поцелуем

разбудит Родину мою.                          


Veritas

Это всё уже не для забав:

перевалит жизнь за бугорочек,

и, на небо голову задрав,

ищешь смысл в мерцаньи блеклых точек.

 

- Приезжай пить водку, – говорят, –

запросто – прямым, першащим текстом.

Только этот муторный обряд,

так выходит, исповеди вместо.

 

Будто ты на кончике иглы,

медленно сочащейся эфиром,

и твоих сомнений кандалы

растворяет стопка из сапфира.

 

Мы всего не скажем всё равно –

до конца покаяться не сможем.

В мрак ночи распахнуто окно –

ОН оттуда слушает нас тоже.


Патрик Каванах. Быть мёртвым

Быть мёртвым – значит веру потерять

В шедевры, что возникнут завтра в мире;

Изгнанник – кто их в трусости отринет,

Кто думает, движенья больше нет,

И всё, что было сделано – конец.

Опять он правит, что доказано, по новой,

И вирши переписывает снова,

Не уставая о своих успехах лгать:

Десяток книжек, тиснутых – на полке.

Но знаешь ты, никто не любит тебя тут

За то, что сделал ты. И может, только

За то, что ты бы сделать мог, начнут.

Возможно с горечью ты веру принимаешь –

Ту, над которой ты смеялся молодым,

Хотя, смеялся или нет, ты сам не знаешь,

Но это точно для тебя был просто дым.


----------------------------------------------


Patrick Kavanagh. To be Dead


To be dead is to stop believing in
The masterpieces we will begin tomorrow;
To be an exile is to be a coward,
To know that growth has stopped,
That whatever is done is the end;
Correct the proofs over and over,
Rewrite old poems again and again,
Tell lies to yourself about your achievement:
Ten printed books on the shelves.
Though you know that no one loves you for
What you have done,
But for what you might do.
And you perhaps take up religion bitterly
Which you laughed at in your youth,
Well, not actually laughed,
But it wasn't your kind of truth.


Шнурок Гагарина

Походкой бравой приближаясь на доклад
Под тысячами взглядов, объективов
Идёт герой. Все замерли! – глядят:
Шнурок летает, и вот-вот ботинок...

Ах!... Ну, конечно, космонавт не доглядел –
Такая мелочь и нелепая досада.
Зато он был один! среди небесных тел
И говорил оттуда, – Всё идёт, как надо...


Он всё прошёл – безукоризненно – как Бог.
И мы с улыбкой смотрим кинодокументы.

Кто развязать посмел Гагарину шнурок?
А может пафосом Создатель пренебрёг,
Очеловечив тем величие момента.


Разный космос

Пришиваю звёздочки на небо,

полирую тусклую луну,

расскажу космическую небыль

про одну волшебную страну.

Там живут не люди, а герои:

каждый – чуть копнёшь – и космонавт,

и под эту сказку мы с тобою

примем по 50 на брудершафт...

Полетит в космические бездны

наша неразборчивая речь,

а сосед Михалыч – вечно трезвый,

будет наши подвиги стеречь.

Сядет рядом, скрутит папироску,

пустит паровозом синий дым

и в костёр подкладывая доски

будет слушать, что мы говорим.

А у нас извечная дилемма:

мир и одиночество души –

смуглая мечта из Ипанемы,

и печаль забытая в глуши.

Четырёхнедельная небритость,

крепкий хват натруженной руки,

сердцу дорогая необжитость

и на боссу-нову башмаки.

А поскольку Там ни разу не был

и не видел антилопы Гну,

пришиваю звёздочки на небо,

полирую тусклую луну.



Довлатов (акростих.05)

Дежавю – Заповедник души.

От чего же случается с нами

Взрыв сознанья в гнетущей тиши –

Ленинград, разведённый мостами?

Анатомия жизненных Зон:

Тихий Таллин – ещё не загранка,

Он ушёл в Ремесло, словно в сон,

В Чемодане журнал Иностранка.


Дороги

                                                       

                       "Поехали по небу, мама..."

                                                                                                Д. Новиков.                  

 

Вот оно, блаженство пилигрима –

тёплые, не хлопотные зимы,

дни мелькают, жизнь проходит мимо,

и за всё взимается налог.

 

Вот и мы, идущие наощупь,

жизнь свою стираем и полощем –

всё мечтаем сделать её проще

и не знаем, слышит ли нас Бог.

 

Было так всегда, и так и будет:

от беды, от боли, страшных судеб,

уезжают в неизвестность люди

из краёв родительских берлог.

 

Жизнь звала с распахнутою дверью.

Дальше ехать некуда, поверь мне.

Всё не так уж плохо, и теперь я

вижу, что я смог, а что не смог.

 

Знаешь, мы когда-нибудь поедем

снова к нашим соснам и медведям.

Только не рассказывай соседям –

все эти печали не для них.

 

Там в краю берёзового ситца

в прошлом словно в детстве заблудиться.

Снова увидать родные лица,

те, которых нет уже в живых.

 

Счастье превратилось в амнезию.

Что ж ты с нами сделала, Россия?!

Мы твоею милостью – другие –

блудные, наивные сыны.

 

Выпьем веселящего нас мёда.

Примет нас в купель свою природа.

В плен возьмёт нас родины свобода –

вечность заколдованной страны...

 

-----------------------------------------

http://www.svoboda.org/a/28409997.html



Дым костров

Я вижу мальчика, на дереве сидящего

И яблоки бросающего вниз.

Но он из прошлого, а я из настоящего,

И это всё - лишь памяти каприз.

 

Он улыбается, и вьются его волосы,

А снизу ему дед грозит рукой,

И узнаваемы их оба голоса

В том времени, ушедшем на покой.

 

И дым костров опять слезит глаза́ мои.

И запах осени из детства прошлых лет

Опять мне лжёт, что всё осталось за́ морем.

Но знаю я, что этого там нет.

 

Там есть земля, покрытая бурьянами,

Могильный камень на семи ветрах.

И стая птиц, с их ариями пьяными

Не потревожит моих предков прах.


Патрик Каванах. Святость

Поэтом став, не торговать душой,

Влюблённым быть и отвергать всех женщин;

Удел святых – иронии двойной –

Агония небес, зажатых в клещи.


-----------------------------------------


Patrick Kavanagh. Sanctity


To be a poet and not know the trade,
To be a lover and repel all women;
Twin ironies by which great saints are made,
The agonising pincer-jaws of heaven.


Про зависть

В достопамятных спорах вагонных

мы искали сермяжную суть.

Слово «зависть» преследует оных –

в ком та зависть не может уснуть.

Это всё озлоблённая карма,

но она, видит Бог, отболит.

Не оставили камня на камне

на истории русской земли.

 

Всяк кроил на своё усмотренье

русских смут незавидный пример.

Так ушла в небытье всепрощенья

боль фантомная Эс-Эс-Эс-Эр.

И, порой, не от доброго сердца –

не природное это родство –

недоверчивый взгляд иноверца

на славянской души колдовство.

 

Как росла этой накипи завязь

помнят кладбища горестных дней.

Недоверие вылилось в зависть

и пошли они молча за ней.

Приходили тевтоны и шляхта

алча власти и русских земель.

Бонапарт вдоль Смоленского тракта

видел «зависть» матрён и емель...

 

Было время и злоба кипела

реки крови лили́сь по земле.

Не завидуй ни красным ни белым, –

это чувство в остывшей золе.

Память спит на холмах в Сталинграде

незавидной геройской судьбой.

И под Курском, и в мёрзлой Блокаде,

где, увы, мы не жили с тобой.

 

По советским пройтись закоулкам –

видишь зависть крадётся, как тать.

В магазине пустынном и гулком

ни купить ничего, ни продать.

Но романтики делали выбор

не за джинсы, а в пользу души

И светил нам, как солнышко, Визбор,

и Высоцкий «взрывался» в тиши.

 

Да, болело! И было не сладко.

Да, обидно, и голодно – да!

Но Есенина строчки в тетрадке

не забудет душа никогда.

Ни в одной из великих монархий

столько крови не впитано в жизнь.

Спят тревожно её олигархи –

видят зависти той миражи.

...

Не преступнее прочих пороков

этот к чувствам причисленный грех,

жгущий душу до смертного срока, –

и лишь там примиряющий всех.



мельчайшее

небесная ширь с бесконечностью тьмы

глубины и мощь океана

наводит на мысль что какие же мы

нано-


Патрик Каванах. Птице

Певец-язычник, ты

такой же как и я.

Теряем бога мы

с тобой в закате дня.

 

Мы родственны когда

Качает ветер песнь,

Плывущую с холма

В озёр зелёных взвесь.

 

Мечтать, пока вся грусть

Детей Земли плывёт,

Моля всем сердцем, пусть

Всевышний нас найдёт.


---------------------------------


Patrick Kavanagh. To a Blackbird


O pagan poet, you

And I are one

In this – we lose our god

At set of sun.

 

And we are kindred when

The hill wind shakes

Sweet song like blossoms on

The calm green lakes.

 

We dream while Earth’s sad children

Go slowly by

Pleading for our conversion

With the Most High.


Васнецов (акростих.04)

В лесу осеннем на холодном камне

Алёнушка грустящая. Она мне              

Случайно взглядом душу обожгла

Напевностью родимого тепла...    

Единственной и неизбежной сутью

Царит печаль, где русский мир в тебе –

Один стоит, как Витязь на распутье,

Внимая предначертанной судьбе.




Разминуться реально

Схожу с ума на пятой остановке.

Нет сил стоять и хочется присесть,

Пропит и глобус и нательный крест,

Но нет в автобусе свободных мест.

За окнами мелькают заголовки

Гламурных магазинных распродаж,

Которые берут на абордаж,

И, счастье глупое схватив, бегут

И лгут себе, бездарно лгут...

 

Рачители духовных интерлюдий,

Замызгавшие нужные слова –

Мы проживаем – не расти трава,

Но очень любопытствуем сперва,

Что день грядущий принесёт на блюде.

Лишь чуть заметен ханжеский каприз.

Автобус, вечно падающий вниз –

Летящий факел... барабан на шее.

Тем круче – чем быстрей и веселее.

Земля, на пять минут остановись!

 

Под хлопанье ракетниц и петард

По стаканАм разлит двойной стандарт.

Ну вот и праздник, что ни говори:

Часть не-со-гласных отменили дикари.

Залог победы – белый леопард.

...Все споры разгораются внутри,

И маслом вниз ложится бутерброд,

И море слёз мы переходим вброд,

И никакой сюда автобус не придёт.

Сгори, моя звезда, скорей сгори...



Окуджава (акростих.03)

Опадают слова, словно капли дождя благодатно,

К небесам устремясь виноградный поднялся росток.

Утекают года, и не будет движенья обратно:

Догорает закат, и опять озаряет восток.

Жизнь земная идёт и опять по апрелю дежурить,      

А потом на троллейбусе старом уплыть в синеву.              

Вашей Музы Лиричество, вспомню весну не одну ведь,  

А иначе зачем на земле этой грешной живу...



Киты

Катерок прогулочный бороздит залив,

Гид на верхней палубе очень говорлив –

Беспокойный юноша развлекает нас.

Мы в такой посудине в жизни – в первый раз.

 

На носу, как водится, шум и суета –

Люди, будто молятся – ищут все кита.

Фото, теле камеры дулами торчат,

Катерок качается – девочки пищат.

 

На волнах качелимся: вверх – и сразу вниз,

Небо в море вылилось – синий вокализ.

Горизонт раздвинулся – встал наискосок,

Сердце от волнения пулей бьёт в висок.

 

Эх, волна здоровая, - вот он душ морской!

Так и причастились мы, милая, с тобой.

Кто-то в трюме мается – заболел, обмяк, –

Море потешается, – видно – не моряк.

 

Я сижу у поручня, слева рядом ты.

Всё, приплыли! Вот они – серые киты!


Андерсен (акростих.02)

Ах, Августин, мой милый, что с тобою?

Не может быть, что всё уже прошло.

Дюймовочке быть вечно молодою

Единственной, пожалуй, суждено.

Разбито сердце стойкого солдата,

С ним смерть найдёт танцовщица в огне.

Едва ли сказка сбудется когда-то,

Но верится в неё тебе и мне.


Патрик Каванах. Поэт

Я скован зимою

окрест –

От света, от смеха, от танцев –

Арест.

 

Подобно монаху

в клети́

Копирую се́рдца чудные

пути.

 

Ведь мир, что снаружи –

вся дрожь

Не больше чем флирт синих стёкол.

И всё ж!

 

Будь мухой я зимней

иль синим стеклом,

Пусть пишет монах в темноте

за столом.


-------------------------------


Patrick Kavanagh. Poet


Winter enclosed me,

I am fenced,

The light, the laugh, the dance

Against.

 

I am like a monk

In a grey cell

Copying out my soul’s

Queer miracle.

 

What goes on out there

In the light

Is less than a blue-bottle’s flirtation.

Yet spite!

 

I would be a blue-bottle

Or a house-fly

And let the monk, the task,

In darkness lie.


Февральская эротика (японский календарь)

Весна придёт! – Налей и вмажь! Чернила ей по барабану, И алкогольный антураж, И гимн гранёному стакану. Мы винный навестим, of course, Покуда лирика не в теме. Такая жизнь – такое время. И жалко то лишь, что поврозь. Но на скамейке – западло: Там чей-то строгий голос скажет: - Опять ханыг тех принесло, Звони, пускай их всех повяжут. А может лучше у тебя Присядем за столом на хате? За эту жизнь, как есть, любя С тобой мы в пятницу накатим. Поставь на стол одну свечу Салат какой-нибудь, тефтели И позвони, я прилечу, Ведь не чернила ж пить, в сам-деле? На откидном календаре эротика зимы в капели – февральской девушки колье под воском плавилось на теле.


Пикассо (акростих.01)

Падение, застывшее навечно –

Игра фантазий, формы и души:

Клони́тся девочка – приподнято предплечье, –

Акробатических иллюзий витражи

Соединяют статику с движеньем.

Скупой пейзаж рождает восхищенье,

Оправдывая тягостную жизнь.


Воск

Но что же делать нам?

Отскакивать, как мячик

От суетливой лжи и страха темноты,

Который исподволь присутствует – маячит,

И прячем веру мы в сведённые персты.

 

И осенив себя

крестом – руки щепотью –

Мы плавим низ свечи, как собственную плоть

И проливая воск – затвердеваем плотью –

Воспряв огнём души, что дарит нам Господь.

 

Жизнь догорит свечой.

Зима укроет снегом

Забытые кресты на кладбищах полей.

Ну а пока живём, мы предаёмся бегу,

И каждую весну встречаем журавлей...


Раздвигая облака

Кто-то ездит по круизам,

Собирая соль морей.

Я ж сижу – дождём пронизан, –

Не пускает Монтерей,

Чьи прохладные объятья

Так комфортно хороши.

Не желаю покидать я

Глушь блаженную души.

Мне его уединённость

Хладнокровная близка, –

Самонеопределённость

И капризная тоска.

Переменчивость погоды –

Мимолётностей обман, –

Вёсны тянутся полгода,

Уходя на час в туман.

И выходит из тумана

Серебристый месяц-нож,

Но не встретишь хулигана,

Даже если очень ждёшь.

Далеко остались в прошлом

Хулиганы и друзья.

Жизнь смешалась с чем-то пошлым,

И ничто вернуть нельзя.

И летает одиноко,

Раздвигая облака,

Птица, словно божье око,

Что взирает свысока.


Зяблик

Мы пускали лодочки весной,

было это весело и глупо,

мать звала нас к ужину домой,

наливая нам грибного супа.

 

Как же не хотелось уходить –

отпускать бегущие потоки,

словно в их журчаньи были строки

жизни, что нельзя остановить.

 

Увлекала бурная вода

за собою детство, как кораблик,

и уже свистел на ветке зяблик,

и ещё не верилось тогда,

 

что однажды через много лет

вот такой же вешнею порою

я вернусь домой, и дверь открою,

и пойму, что ничего уж нет:

 

ни ушедшей в прошлое весны,

ни тебя, ни матери, ни супа.

Только зяблик с плачущей сосны

всё щебечет радостно и глупо.


Патрик Каванах. Вспоминая отца

Я видел многих стариков,

Что мне отца напоминали.

Он через смерть познал любовь,

Когда мы все снопы собрали.

 

Один мужчина с Гарднер-стрит,

Споткнувшись о бордюр невинно,

Смотрел, хоть взгляд и был прикрыт,

Во мне вдруг узнавая сына.

 

Когда-то, помню, музыкант

В Бэйсуотере* и не иначе

На скрипке, всё сбивая такт,

Меня вот так же озадачил.

 

Я видел многих стариков,

Когда октябрь пестрили даты,

И каждый был сказать готов, –

Я был твоим отцом когда-то.

 

*Бэйсуотер – район Лондона.


--------------------------------------------------


Patrick Kavanagh.  Memory of my Father


Every old man I see

Reminds me of my father

When he had fallen in love with death

One time when sheaves were gathered.

 

That man I saw in Gardiner Street

Stumble on the kerb was one,

He stared at me half-eyed,

I might have been his son.

 

And I remember the musician

Faltering over his fiddle

In Bayswater, London.

He too set me the riddle.

 

Every old man I see

In October-coloured weather

Seems to say to me

"I was once your father."


К Проводникам

Нет, милый Шуберт –

Франц наивный,

Не так всё будет на земле.

Сгорят дома, поля и нивы,

И будет музыка в золе...

 

Нет, гордый Людвиг Ван Бетховен,

Не ода «К радости» твоя

объединит, а матч «Эйндховен» –

«Бавария» - Das stimmt, ja, ja.

 

О, Дюрер, нет –

Мой светлый Альбрехт,

Гравюры тонкие твои

Оставлены в высоких альпах

Ушедших нравов и любви.

 

И снова нет, дражайший Гёте –

Мыслитель, музы ловелас,

Не Вам владеть сознаньем масс.

Когда искусство на излёте,

 

Но счастье в том, что вы живёте

Хотя бы в нескольких из нас.


Поэзия

***

Поэзия, как форма политеса

есть всепрощенье исторической обиды.

Ныряют призраками в мартовские Иды

потомки Пушкина на родине Дантеса.

 

***

Поэзия – как форма терапии.

Сходите к Борьке Рыжему, – найдите  

в кварталах дальных очи голубые,

и фотографию на кладбище в граните.

 

***

Поэзия – как форма состязанья:

сходились Маяковский и Есенин,

сгорая в слове страсти и желанья,

ушли и без причастья и прощенья.

 

***

Поэзия, как форма откровений –

нелёгкая, но целостная правда,

где, может быть, один росток весенний

вдохнёт надежду будущему саду.

 

***

Поэзия, как форма эпигонства, –

кому, как ни себе бы осмотреться.

И эго отдохнёт от пустозвонства,

и рядом чьё-нибудь услышит сердце.

 

***

Поэзия, как форма выпендрёжа, –

бывает и такое. Жалко лиру.

В таки моментах хоть побрить бы рожу,

чтоб не стыдиться по честному миру.

 

***

Поэзия – как форма выживанья

практически ни кем не подтвердилась.

Душа промчалась вешней, гулкой ранью

и кровью, будто лирикой, умылась.......


***

Поэзия, как форма суицида, –

Купите томик Бродского – стреляйтесь.

Уносят из рутин в антиреальность

Слова и звуки трепетного вида.

Слова и звуки – времени машина –

Молитва, нацарапанная в столбик,

Кодированный имидж, скрытый облик,

Оргазма достигающий мужчина.

Поэзия – ластя́щаяся сука

Измученная похотью весенней.

Поэзия – безденежье, разруха,

Нелепость жизни, горечность веселий.

Бессонница, гуляющая кошка,

Болезни жар, мучительная жажда.

Когда-нибудь отдавшись ей однажды,

Уже не выйдет – чувствовать «немножко».

Поэзия – как очень редкий вирус,

Что носит человеческая особь, –

И верно, что не каждый это вынес,

Срабатывая сердце до износа.


Happy belated POETRY day to everyone! С днём ПОЭЗИИ всех!


В поисках света

Утренняя серая прохлада,

за окном камланье голубей.

Что ещё тебе от жизни надо?

Свет какого имени милей?

Знаешь, не найти заветной рощи.

Всё равно пытливая душа

будет рваться, – слышишь, уже ропщет,

воздухом юоновским дыша.

Где ей, вечно ищущей, отрада?

В привкусах каких полутонов –

зимних вьюг, капели, листопада –

врубелевских, нестеровских снов?

И порой не по сезону вьюга

в сердце вдруг займётся – и, пускай –

уносясь за о́бразами юга

в Апеннинский, светом льющий, край.

В сущности совсем не так уж важно

будет ли, прольётся ль этот свет, –

юноша с картины Караваджо

грустным взглядом зачеркнёт ответ.

Надышаться временем Джорджоне,

в итальянской полночи прилечь

и услышать в собственном же стоне

певчую загадочную речь.

А она, поверишь ли, о том же:

где он, тот исходный свет души?

Ты его искать отныне должен.

Пробуй, ошибайся,

но пиши...


20.03.2017.


Пределы

Вот так понемногу, по капле

вода не оставит следа

ни марта, ни камня на камне,

ни жизни разбитого льда.

И нас понесёт по дорогам

в весенний, туманный рассвет

шофёр на маршрутке убогой

которому имени нет.

 

И так бы оно и случилось, –

темнел умирающий снег,

и чья-то незримая сила

наш пульс запускала в разбег.

И верили: всё – несерьёзно,

и жили смеясь и шутя.

А жизни жестокая проза

топила нас словно кутят.

 

И мы, уплывая в пределы

досель неизвестных миров,

смотрели на мир этот белый

сквозь серость предмартовских снов,

где купол светлел, ускользая

от сумрака наших аскез,

из обетованного рая

отёчных весенних небес.


Патрик Каванах. Йейтс

Йейтс, для тебя это было легко, быть открытым,

В шестьдесят (как и Грэйвс) и имея любовей 60.

Ты был тонок вполне, никогда не гонял – был эстетом –

Знал, твою осторожность грехи уже не развратят.

И в моей голове всё не сложится что-то простое

Для живущих стихов, за которых что только не дашь.

Мне начхать на Чикаго. Я к подобным собраньям слепой и

Не хочу говорить об учёных, что пестуют фальшь.

Я, конечно не слеп. И глаза мои всё ещё в силе,

И представить легко, я ведь знаю, что есть и у нас

Пареньки, типа средней руки продавца Бена Кили,

Скажем так, литератора, в общем, от силы на час.

Знаешь, Йейтс, для тебя так чертовски легко и надёжно,

Где большими домами, сословием ты защищён.

И вещать без конца о годах старой публики можно

Под крылом тусклых муз царства викторианских времён.


-------------------------------------------------------------------


Patrick Kavanagh. Yeats


Yeats, it was very easy for you to be frank,

With your sixty years and loves (like Robert Graves).

It was thin and, in fact, you have never put the tank

On a race. Ah! cautios man whom no sin depraves.

And it won’t add up, at least in my mind,

To what it takes in the living poetry stakes.

I don’t care what Chicago thinks: I am blind

To college lecturers and the breed of fakes:

I mean to say I’m not blind really,

I have my eyes wide open, as you may imagine,

And I am aware of our own boys, such as Ben Kiely,

Buying and selling literature on the margin.

Yes, Yeats, it was damn easy for you, protected

By the middle classes and the Big Houses,

To talk about the sixty-year-old public protected

Man sheltered by the dim Victorian Muses.




Патрик Каванах. Оставь их в покое

Ты зря так ненависть не жги

И хлопать дверью нечего:

Будь терпелив. И подожди

Увидишь, время лечит.

 

Газетных психопатов вой

Что каждый день беснуют,

И графоманов, что толпой

поэта атакуют.

 

Пройдёт истерик визг и крик,

Хвалебных од обойма.

Они, поверь, зайдя в тупик,

Презренья недостойны.


--------------------------------


Patrick Kavanagh. Leave them Alone


There’s nothing happening that you hate

That’s really worthwhile slamming:

Be patient. If you only wait

You’ll see time gently damming.

 

Newspaper bedlamites who raised

Each day the devil’s howl,

Versifiers who had seized

The poet’s begging bowl.

 

The whole hysterical passing show

The hour apotheosized

Into a cul-de-sac will go

And be not even despised.




Другие

... Но те, кто плакали весной

от обретённой аллергии,

а может от любви земной?

а может быть... они ДРУГИЕ?...

Да мало ли каких невзгод

поднакопилось за столетья,

и сыпью высыпал народ

под флагов разные соцветья.

Причины этих вешних бурь,

как внешних страшных проявлений –

святая ложь, слепая дурь

и бред заблудших поколений.

Распался хрупкий симбиоз,

в котором жили эти люди

и болью выплаканных слёз

им День Победы ныне будет.

Но покрасневшие глаза

не видят истинной причины,

лекарство «против», но не «за»

готовит жизнь для Украины.

Кровит печаль семи скорбей

по золоту иконостаса,

и молча падает Андрей

к ногам родителя, Тараса.

Помиловать нельзя казнить...

Мы в нашем Прошлом умираем,

и пустота нам мнится Раем,

и рвётся в Будущее нить.


Секрет

В голове моей тысячи вальсов

Прозвучали с мальчишеских лет,

Я играл их на кончиках пальцев,

И неслись они ветру вослед.

 

Звуки мира в меня проникали,

Растворялись, сливаясь во мне,

Становясь каждый день родниками,

Изнутри выплывали вовне.

 

Я прослушивал сотни симфоний

Проходя по аллеям весной,

И пейзаж городских какофоний

Подпевал мне фальшивой струной.

 

И о том, что душа моя пела

Знал лишь ветер да старый сосед,

Но какое ему было дело

До мальчишки двенадцати лет.


Мой друг играет на валторне...

Мой друг играет на валторне

В далёкой суетной Москве.

Что может быть смешней и вздорней

Индифферентней и тлетворней,

И вместе с тем, увы, грустней...

 

Засунув руку в тусклый ра́струб

Он тянет партию свою –

Судьбу несбывшихся пиастров,

И фатализм экклезиастов,

И многодетную семью...

 

Спектакль в Театре оперетты

Сам по себе отчасти фарс,

Где все немного Риголетты, –

Нарядно-терпко разодеты –

Смешны и в профиль и в анфас...

 

Концерт окончен. Ночь просторна.

Плесни-по-сто и пей-до-дна, –

На дне стакана спит Луна.

В футляр уложена валторна, –

Она хозяину покорна,

Она по гроб ему верна.


Новый день

Навстречу солнцу! Только бы успеть...

Рассвет сочится дымчатым туманом.

Над сонным лесом проступает медь,

И воздух утренний мерещится кальяном.

 

Вот здесь, за поворотом на холме

День окрылится над землёй и морем.

И радость вспыхнет гелием в уме, –

Он будет не единожды повторен!




Стихи разбросаны по улицам...

Стихи разбросаны по улицам

и мокнут в парке под дождём.

Они смеются или хмурятся,

подчас заигрывая с нами.

 

Но мы, измученные прозою,

свой крест куда-то всё несём.

А этот мир, для счастья созданный,

нам снится призрачными снами.


Осколок витража

Столь интересен, вязок разговор,
но на тебя, боюсь, меня не хватит.
Прости. Я ощущаю, как некстати
свернувшийся в клубок извечный спор

о драме наших жизней и сует,

о тщетности попыток и усилий.

Но кажется, мы как-то упустили

момент, где правда проливает свет

 

на логику развития событий.
И мы, порой, немыслимо слепы́,
уходим с предначертанной тропы,
не совершив назначенных открытий.

 

Заманчиво-запутавшийся мир

шельмует, как напёрсточник на рынке.

Мы платим за наивность по-старинке,

тускнея в пустоте своих квартир.

 

Так радужный осколок витража,

отталкивая солнечные блики,

себя считает искренне великим,

слегка в руках Создателя дрожа.


Косово

Меланхоличный, серый дождь

снимает боль и лечит раны.

Но тем лечение и странно,

что этой муки снова ждёшь.

Она живее всех живых –

звучат так явственно аккорды,

так ощутимо царство мёртвых,

и мир предательский так тих.

...

С годами выветрится страх.

Когда-то станет он счастливым,

но привкус выгоревшей сливы

застынет на его губах.

...

И вот теперь совсем один,

и храм его врагом разрушен,

и сам он здесь уже не нужен, –

и не любим, и нелюдим:

из близких нету никого,

Мир в ощущениях расколот,

А он, как есть – и серб и молод,

и плачет Родина его.


Падение

Когда бы не извечная тщета

Достичь успокоенья и комфорта,

Мы так и не узнали б ни черта,

О том, что все метания ни к чёрту.

 

Убийственна природа суеты –

Она засасывает исподволь и душит.

В её плену измученные души

Не замечают бездну пустоты.

 

Оглянешься о близости трубя,

А рядом ни друзей нет, ни знакомых.

И рухнет ночью небо на тебя,

А звёзды превратятся в насекомых.


Pilgrimage

                                                                                ... всем, оставившим Россию телом и душой


Говори по-русски, не стесняйся.

Всех ошибок, сделанных тобой –

на один запой святого пьянства

Богом отведённою судьбой.

 

Хватит на безумную комету,

а не только на огни Москвы.

На фонтаны рая, что по свету

второпях искали тщетно вы.

 

Это вас, которые бежали

вышедшей волной из берегов –

сердце, утоли его печали –

не дождался праведный Иов.

 

В поисках изысканного блага,

отвергая истинную блажь,

стерпит всё покорная бумага

что на ней напишет карандаш.

 

Хорошо ли, плохо ли заточен –

проведёт по сердцу остриём.

Я и сам люблю себя не очень

уходя из мира каждым днём.

 

Чушь – все эти радости земные,

не о том сегодня говори.

Все подонки – самые родные, –

самый подлый враг живёт внутри.

 

Выбирай любое из наречий,

в темя иероглиф наколи,

всё равно ты был уже отмечен

русской кармой Mатери-Земли.

 

А за что же, спросишь, наказанье? –

Тишиной останется ответ.

Сколько того золота в молчаньи, –

может и в помине его нет.



Теплеет. Замри - отомри...

Теплеет. Замри – отомри,

Ненужное, вздорное выкинь.

Смотри, как весной фонари

Её освещают улики.

Едва пробудившись от сна,

Запутав, как водится, сроки,

Линяет под снегом весна,

Его превращая в потоки.

И этих ручьёв перелив –

Тонюсенький, первый, чуть слышный,

Становится так говорлив,

Что глохнут берёзы и вишни,

И тонут…

            И ты вместе с ней

Теряешь рассудок и ясность.

А солнце – король фонарей –

Твою освящает причастность.

Иди же, дыши и живи

И в пятнах проталин парящих

Почувствуй дыханье любви

Весенней –

такой настоящей.


Глубинное

Они повстречались случайно

и, в общем-то, не на земле.

Их встреча была, словно тайна

в бескрайней и сумрачной мгле.

 

И с самого первого взгляда,

её поражаясь красе,

он понял, она – то, что надо,

она не такая, как все.

 

Он был по-нордически ласков,

готов вместе с ней утонуть.

И ей не почудилась сказкой

его исполинская суть.

 

С тех пор пролетело не мало

и лет, и печалей земных,

но нет ни следа, ни сигнала

от этих безумцев двоих.

 

Вода океана сокрыла

их странный, казалось, союз.

Влекла их незримая сила

природных и атомных уз.

 

Не зная, где ложь в этой были,

сонар беспокойный не спит, –

всё ищет куда-же уплыли

подводная лодка и кит.


Патрик Каванах. Пахарь

Передо мной лежит прекрасен

Зелёный луг,

И чёрным цветом землю красит

Мой верный плуг.

 

Я рад. Средь чаек серебристых

И воронья.

О чём-то радостном и чистом

Мечтаю я.

 

Со мною бродит безмятежность –

Легка без мук.

Подобие экстаза нежность –

Молитвы звук.

 

Как блёстки звёзд на небе тёмном –

В земле у ног.

Ликуй, душа! И сердце словно

Услышал Бог!



Patrick Kavanagh. Ploughman


I turn the lea-green down

Gaily now,

And paint the meadow brown

With my plough.

 

I dream with silvery gull

And brazen crow.

A thing that is beautiful

I may know.

 

Tranquillity walks with me

And no care.

O, the quiet ecstasy

Like a prayer.

 

I find a star-lovely art

In a dark sod.

Joy that is timeless! O heart

That knows God!


1929-38


Патрик Каванах. Октябрь.

О листва желтоликая, ты создаёшь для меня

Равновесие мира, парящего выше времён.

Мне не нужно разгадывать Вечность застывшего дня

Пока я городской отдалённой аллеей пленён.

И прохлада, и ласковый бриз в этот замерший час,

И пейзажей границы такие же все, как тогда –

В дни, где юность разбила мне сердце. Но знаю сейчас

Я о чём-то, что будет моим. И моим – навсегда.

Я хочу вдоль твоих сонных улиц бесцельно гулять

И молить лишь о том, что земля посылает нам в дар.

Моей жизни Октябрь будет вечно блаженно сиять,

Как замеченный мною лисы рыже-огненный жар.

Человек для озимой пшеницы взрыхляет поля,

И мои девятнадцать уже ощущает земля.



Patrick Kavanagh. October.


O Leafy yellowness you create for me
A world that was and now is poised above time.
I do not need to puzzle out Eternity
As I walk the arboreal street on the edge of a town,
The breeze too, even the temperature
And pattern of movement is precisely the same
As broke my heart for youth passing. Now I am sure
Of something. Something will be mine wherever I am.
I want to throw myself on the public street without caring
For anything but the praying that the earth offers.
It is October over all my life and the light is staring
As it caught me once in a plantation by the fox covered.
A man is ploughing ground for winter wheat
And my nineteen years weigh heavily on my feet.


1956-59


Наши реки (памяти Н. Рубцова)

Плыть по реке на неспешащем судне –

Что может быть приятней и теплей?

Доверить бегу волн года и судьбы

И дух речной увидеть, как елей.

 

Простым матросом, а не капитаном –

Работать днями в саже и в поту.

А вечерами становиться пьяным

От водной глади, стоя на борту.

 

Меж берегов спускаться по теченью

В туманы утра, в розовый закат,

И предаваться внутреннему пенью,

И знать, что нет судьбе пути назад.

 

Бороться с непогодой и стихией.

И женщину любимую свою

Не забывать, и ждать – писать стихи ей,

И в письмах повторять «Я вас люблю...»

 

Слова срываясь с губ подобны птицам –

Летят, чтоб возвратиться через год.

И встреча неизбежно состоится,

Как, впрочем, и прощанье и уход.

 

Плыть в никуда с дымящей папироской.

Нехитрый ужин с другом разогреть.

И этот мир, на первый взгляд неброский

Любить.

               И не бояться умереть.


Телефон утонул...

Телефон утонул – ускользнул из руки,

И теперь по ночам раздаются звонки –

Мне огромная рыба звонит из реки

И пускает свои пузыри.

 

Но не слышен её рыбий голос нигде,

А она всё звонит, – может кто-то в беде?

И кричу я в ответ этой рыбе в воде:

«Говори, говори, говори!»

 

Но в одну из ночей – SMS-ка со дна:

Плавники вместо букв, чешуёй имена,

А последней строкою накрыла волна,

И посыпались луны в глаза.

 

Заиграли рингтоны Созвездия Рыб,

На дисплее пророс Гиацинтовый гриб,

И когда, наконец, я от крика охрип…

Я проснулся.

     Шумела гроза.


Фотопейзаж

Дня уходящего имидж

вмёрз будто лист в колею,

вытащищь камеру – снимешь,

кадр переключишь в preview;

 

город пригнулся от ветра, –

вот он шалун-разгуляй,

и не дождаться ответа –

время застыло stand by;

 

скоро завьюжит, закружит,

выстелит белый палас,

день отражается в луже

стянутой стужей save as;

 

вряд-ли уже потеплеет,

с солнцем играется лёд,

люди идут по аллее

руки в перчатки insert;

 

спрашивай сколько угодно

скоро-ль весна и рассвет,

нынче озябшим быть модно –

станешь в апреле свободный –

сделаешь полный reset.


Среди нелепостей и прочих несуразиц

Я оставляю право за собой

на эту жизнь в цепочке превращений,      

на первый вдох и на последний выдох,

 

но остаюсь с единственной – тобой –

душою

и молю о всепрощеньи

в далёких и печальных атлантидах.

 

И ты меня прости за всю любовь,

которой мы горели в этой жизни,

за слёзы наших радостей земных.

         

И мне, прошу, теперь не прекословь

и отпусти, как птицу, укоризну

танцующим движеньем рук твоих.

 

Для нас не существует бега лет,

он перешёл в другое измеренье –

в бескрайнюю заоблачную высь,

 

где тает в сердце сумасшедший цвет

весеннего дыхания сирени.

И мы с тобой ещё не родились.


Песнь пчелы

Я пчела.

Лето жжёт. Лето бесит нас.

И летим мы жужжа и брюзжа.

И спасение наше – Медовый спас,

Наше жало острее ножа.

 

Мы голодные, жадные мессеры,

Мы лютуем с утра до темна.

Нам не так, как вам кажется, весело –

Наша жизнь коротка. И – одна.

 

Мы корпим.

Мы не просто со-трудники, –

Мы ловцы вкусовых жемчугов.

Мы ныряем в янтарных сот рудники,

Оставляя там капельки снов.

 

В нашем доме сокровище-золото!

И мы все, как один за него

Отдадим свои буйные головы.

Жизни мёд! – он ведь стоит того.

 

А когда мы умрём этой осенью –

Кто – от холода, кто – от тоски,

Пчеловод с чуть заметною проседью

Нашим мёдом набьёт рюкзаки.

...

Лето умерло. Землю всю залило,

Над осенними ульями дым.

Всё же жаль, я его не ужалила, –

Я за мёд посчиталась бы с ним.


Трамвай звенит и огибает угол...

Трамвай звенит и огибает угол,

Посуда дребезжит в стенном шкафу.

Соседский кот срывается – напуган –

И рыжий хвост уносится в строфу

Стремглав и дальше пулей по карнизам,

Оставив позади себя испуг,

Что передался голубям дремавшим, сизым,

И те крылами строк вспорхнули вдруг.

И, поднимаясь из дворового квадрата,

Твой взор магически тянули за собой,

Где неба серый цвет, что был когда-то

В далёком прошлом неизменно голубой.