Константин Еремеев


31 – ... – 13 *


Я выйду за полночь на самый край земли,

где нету слов, и тишина – есть справедливость.

Где Матерь Божия, печали утолив,

вернёт душе моей надежду, аки милость.

 

Но отрезвление пронзает, как свинец.

И взрыв шахида – есть пощёчина Post-Mortem,

как аритмия неприкаянных сердец,

шрапнелью рвущих в лоскуты мою аорту.

 

Тончайшим контуром растущая луна

из тьмы протискиваясь вспарывает небо.

Я жив, и значит, я не заплатил сполна,

а только нажил чепухи и ширпотреба.

 

А ты не веришь и отчаянно кричишь,

о том, что миром эликсир безумья выпит.

Как! – умирать – и видеть ласковый Париж?

Как! – улетать – навечно в сказочный Египет?

 


* 31 октября – катастрофа А321 над Синайским полуостровом;

13 ноября – теракты в Париже


Письмо отцу


Прости, я не приеду снова.

Опять откладывает жизнь

нечастых встреч желанный повод

и грёз наивных миражи.

 

Прости. Но всё уже случилось,

и наши судьбы далеки.

Уже нет смысла, тщетно силясь,

сближать их, делая звонки.

 

Прости, но путь, что выбран нами

был пройден некогда сполна.

И мы за всё в ответе сами,

ведь в этом наша лишь вина.

 

Нас будет мучить ожиданье, –

так искупаем мы грехи.

Но эти псевдо-наказанья,

поверь, пока ещё легки.



Фимиам на па́ру

А вот и домик, двухэтажный,

где наш герой уединился.

Нет, он не изгнан был однажды,

а просто сам себе приснился.

 

И в этом сне он видит старый –

забытый сон: в подъезде тёмном

сидят патлатые с гитарой

и эту жизнь: «Да, сука, чтоб нам...»

 

Вперёд мотнуть на лет, так, сорок,

и нет страны, но лишь пространство,

где новый мир, как тяжкий морок

и вечый кризис постоянства, –

 

Дождались! Вот и новый демос,

и на протестах горло ссохлось,

а связь времён куда-то делась,

оставив лишь сипатый охлос.

 

Вести с отчизной разговоры,

в полшаге за её пределом –

неторопливого задора

никчёмное, по сути, дело.

 

Садись на поезд Таллин – Питер,

В конце-концов, ты не Овидий.

Кирилица привычных литер

там как и раньше не в обиде.

 

А в тех краях, где кипарисы,

ты хоть немного, но москалик,

махни за Глеба и Бориса

стакан душистого мескаля.

 

Махни, махни – он крепче водки –

и выдыхай пары над миром

от Лиссабона до Находки

простым славянским командиром.

 

(необязательное послесловие)

 

Чу?... Что, там снова чей-то голос?

с неподражаемым акцентом, -

какая, на хрен, Кемска волость?!...

а с ней Донбас и Крым зачем-то?..

 

Мир собирается по крохам.

 

- А вам не будет, сударь, много-с?

- Не будет.

 

Слово ищет вздоха,

как осознанья ищет Логос.

 


знакомое до боли забытое


По пятницам в ближайшем парке

играют джаз и буги-вуги;

под конопляные огарки

тусят кенты и их подруги.

Конец недели. Можно громко

врубить гитары и «отъехать»;

метёт июньская позёмка

клубы развязанного смеха.

На сцене бэнд играет регги,

и голос, как у Боба Марли

поёт о белом, сладком снеге,

засушенном в седую марлю.

Поёт о мире в этом мире,

поёт и сам того не знает,

что дважды два всегда четыре,

а где-то «птичка вылетает».

Фотограф щёлкает, кивая, –

какая разница, что снято?

Фонарь? Аптека? Street ночная?

Мы тоже были там когда-то...

Искали дурь, сосали пиво

в похожем пятничном закате;

И всё прошло так торопливо –

на Невском... или на Арбате...

...

По вечерам над кабаками

тлетворный дух исходит соком;

поэт стихи читает даме

в краю и времени далёком.

Плывёт луна, себе мерещась

во тьму заброшенным софитом.

А память утекает в вечность,

усталым днём.

     Уже забытым.



Простой ответ


Найти свою звезду в безмолвном небе,

ладонью тронуть ниточку луча.

Она откроет путь к созвездью Лебедь,

где можно будет искренне молчать.

 

И мы от сих – искушены судьбою –

летим себе... как мотыльки на свет,

который был включён для нас с тобою,

назад каких-то миллионы лет.

 

Скажи мой друг, зачем мы так беспечны,

осознавая, что обречены?

Мы посягаем мысленно на Вечность

и исчезаем, «не начав войны».

 

И будет нашим чаяньям, возможно,

один простой ответ – пока не зрим, –

как истина, окутанная ложью

в туманах наших полусонных зим.



Патрик Каванах. Холмы Монахана


О, Холмы Монаха́на,

Вы создали меня, как я есть –

Пареньком, безразличным к высотам небес

Эверестского сана.

 

Моя родина – суть,

У неё сотни малых голов,

Но для гения нет среди них ни пространств, ни основ.

 

Я такой из-за вас – полуобморочный хлебопашец

В сапогах, за трудами изношенных вдрызг,

Из-за вас я стал нищ, и теперь – воспрошающий песен –

я трусливо сжимаюсь от грома и брызг.

 

И родись я в молчащих предгорьях Морна, как вскрик,

Или даже в Форкхилле рождаясь,

Я б всегда в уголочки души тихим эхом проник,

На рассвете, как смех повторяясь.

 

Я б вскарабкаться мог, чтобы славу паденья познать –

Ощущая крушенье зенита, –

О, холмы Монахана, если вам предписанье стоять,

Моя жизнь будет также открыта.


--------------------------------------------


Patrick Kavanagh. Monaghan Hills


(О,) Monaghan Hills,

You have made me the sort of man I am,

A fellow who can never care a damn

For Everest(ic) thrills.

 

The country of my mind

Has a hundred little heads,

On none of which foot-room for genius.

 

Because of you I am a half-fainted ploughman,

Shallow furrows at my heels,

Because of you I am a beggar of song

And a coward in thunder.

 

If I had been born among the Mournes,

Even in Forkhill,

I might have had echo-corners in my soul

Repeating the dawn laughter.

 

I might have climbed to know the glory

Of toppling from the roof of seeing –

O Monaghan hills, when is writ your story,

A carbon-copy will unfold my being.



Когда вернусь


После стольких тревог и безжалостных будней,

после тысяч потерь, ураганов и бурь,

сердце вдруг окунулось – будто став безрассудней –

в повстречавшихся глаз твоих небо-лазурь.

 

Кто бы раньше сказал – ни за что б не поверил –

синеокая грусть стала жизнью моей.

Распахну я все окна и открою все двери –

Пусть насытится дом синим ветром полей.

 

Далеко-далеко... И ни чем не измерить, –

Ни любовь расстояньем, ни временем – боль.

И болеть, видно, мне этим небом и верить

В красоту куполов и земли этой соль.



Вибрации


В итоге сердце на износ,

Эфир банален и замызган,

Ладонь с лица стирает брызги

От лет бегущих, как от слёз.

 

Над головой плывут звонки

И опускаются под кожу.

Но отвечать – себе дороже,

Когда реально не с руки.

 

Дисплей высвечивает суть,

Душа снимает сообщенье,

Которое не даст уснуть,

Как безмятежность всепрощенью.



Патрик Каванах. Свобода


Отведи же меня на вершину высокой горы,

На Олимп – без торжеств – чей раскатистый смех всё бездонней,

Где никто не озлоблен, не пленник сатиры-игры

О создании смертном – живом – на высокой колонне.


--------------------------------------------------


Patrick Kavanagh. Freedom


Take me to the top of the high hill,

Mount Olympus, laughter-roaring, unsolemn,

Where no one is angry and satirical

About a mortal creature on a tall column.



Экзюпери (акростих.09)


Это сказка о маленьком принце.

Когда он посещал нашу землю,

Залетая на небо, как птица –

Ювелир южных россыпей звёзд.

Почему он остался на небе? –

Ему видно оттуда, как дремлют

Роза сердца его в тихой неге

И лиса, распушившая хвост.



Патрик Каванах. Золотые часы


Гравюра на часах:

Дом на холме в тумане,

И дальше в небесах

феерия в фонтане.

 

На корпусе внутри

две двойки, две четвёрки

Был продан Элджин Натл...

Ей, видимо, в Нью-Йорке.

 

Две даты на ремонт:

В 14-ом первый, и в 18-ом второй.

О, нервы! Хватало ей забот –

 

Тончайших стрелок сталь

С отливом в тёмно-синий,

Колёсика баланс

Средь драгоценных линий.

 

Изящный механизм,

Отсчитывая время,

Считает за одно гроши мои и бремя.


--------------------------------------------


Patrick Kavanagh. Gold Watch


Engraved on the case,

House and mountain

And a far mist

Rising from faery fountain.

 

On inner case,

No. 2244

Elgin Nath…

Sold by a guy in a New York store.

 

Dates of repairs,

1914, M. Y., 1918 H. J.,

She has had her own cares.

 

Slender hands

Of blue steel,

And within the precious

Platinum balance wheel.

 

Delicate mechanism

Counting out in her counting-house

My pennies of time.

 


до выеденного яйца


Какой уж тут, к лешему, подвиг –

полжизни прошло стороной.

И где этой жизни исходник?

В забытой какой кладовой?

Потерян и ключ и надежды,

Замок, что насквозь проржавел

висит укоризною между

когда-то трепещущих дел.

 

По кругу ли, суть, по спирали

мы бродим с рассвета до тьмы,

находим в прожитом едва ли –

намёк – ни сумы, ни тюрьмы.

И тешим своё Альтер-эго

в преддверьи грядущей зимы

красивой печалью и снегом –

... такие наивные – мы.

 

Уже ни спиваться не модно,

ни в петлю по дури залезть.

И всё, вроде, богоугодно,

а жизнь, как тлетворная лесть,

всё манит куда-то без смысла,

как-будто таит до конца

всё то, чему сбылось не сбыться,

до выеденного яйца.



Без сожалений. Паниковский (edited)

Припадая на одно колено

впрыгнуть в уходящий «дилижанс»...

...

Но теперь такие перемены

и вокруг, и на сердце у нас.

 

Нет, вы поезжайте и спросите,

кем он был в иные времена.

Помнит ли о лейтенанте Шмидте

что-нибудь великая страна?

 

Ты займи у молодости счастья

дней, когда вставали на крыло.

всё, что раньше было в нашей власти -

всё, увы, давно произошло.

 

Что ж вы, Шура, пи́лите всё гири,

как всегда поверив в этот бред?

Он сегодня правит в нашем мире,

и пока альтернативы нет.

 

Где тот день, никто уже не скажет.

Покосился крест, герой поник

и вздохнул, стыдясь немного даже:

Жаль беднягу, – добрый был старик.

 

Только не поверь, что стал капризней.

Привкус бузины ли как-то кисл?

Книги наших уходящих жизней

обретают новый, горький смысл.


Послевкусие. Остап Бендер


В чём же эта вежливость и точность
королей, дарящих янтари?
Нежную мечту отправить почтой
с «яблочками райскими» внутри.  
Чемодан, обтянутый рогожей, –
получи подарок, Наркомфин!
Боль ожога утолить не может
холод, в прошлом тронувшихся льдин.
Но, постойте, он же перепутал! –
гордость свою выслал не туда.
В жизни всё решают две минуты.
После – молча тянутся года.
Сколько вам для счастья нужно, Шура?
Не поможет, сколько бы не дай.
Вот она босотская натура,
вот он беспризорный вечно край.
Выходкою взбалмошной, по-царски
был очарователен порыв, –
в шубе утопив рыжьё и цацки
он пошёл на Запад – на прорыв.

Расставанье не содержит ГОСТа.

Жест, лишённый всяческой игры.

Это по-английски очень просто, –

В русском мире – рушатся миры.
Только не случится хэппи-энда
у героя авантюры той.
Управдом пройдётся мимо стенда
вслед за голубой своей мечтой.



Патрик Каванах. Превыше мирского


И тогда я увидел тех диких гусей,

В треугольнике ровном летящих к полям в Инчикоре,

Эти крылья, я знал, превзойдут крылья войн, тяжесть горя.

Как простая мечта превосходит неискренность дней.

 

Говорил я, не бойся, душа, мир фальшив,

Это время в бедламе грохочет, как вёдра пустые,

Это будешь ведь ты, кто побед возвестит позывные.

Те ж, кто поднялся к Богу – ушли, славный путь завершив.


---------------------------------------------------------


Patrick Kavanagh. Beyond the Headlines


Then I saw the wild geese flying

In fair formation to their bases in Inchicore,

And I knew that these wings would outwear the wings of war,

And a man’s simple thoughts outlive the day’s loud lying.

 

Don’t fear, don’t’ fear, I said to my soul:

The Bedlam of Time is an empty bucket rattled,

‘Tis you who will say in the end who best battled.

Only they who fly home to God have flown at all.


Трубочисты, разомните ваши кисти...

                                                                            Был трубочист - стал трубадур.

                                                                                                                                 В. Литвинов.

 

Трубочисты, разомните ваши кисти!

Вам пора начистить трубы для музы́к

и сыграть на этих трубах песни истин,

чтобы до-мажор в сердца людей проник.

И сыграть на ваших трубах песни истин,

утоляющие жажду, как родник.

 

Пусть томпак сверкает солнечным пожаром

и сердца трубят, влюбляясь и горя,

ведь поёте вы сердцами не задаром, –

вам зачтётся этой музыки заря!

В этом городе понурившемся, старом

лиры снова пусть о чувствах говорят.

 

Спойте песни наших судеб, наших вёсен,

наших лет беспечность и тревоги зим,

растворяясь в листопаде, спойте осень, –

нам без вас так неприкаянно одним.

Трубочисты-трубадуры, спойте осень,

и о том, как этот мир неповторим!



Trivia


По ухабам бескрайних полей

жигулей трёшка серая мчится.

...

Мы не стали ни грамма смелей,

наблюдая, что в мире творится.

Катит камень Сизиф-скарабей,

печень жрёт Прометееву птица.

Кровь истории создана литься:

на копье Пересвет, Челубей...

Выпей, Гоголь, и снова налей,

глядя в троек бесовские лица.

В дым отечества вкрался ментол,

с краснотой Беломора водица,

на столе, как всегда недосол,

и страна что-то не разродится.

...

Три дороги от камня в степи

и куда ни пойдёшь, всё терпи.

Троеперстием перекреститься –

на судьбу и на хлеб наскрести,

солнца луч зажимая в горсти.

Укрепи, образумь, защити...

...

Трёшка серая дальше пылит,

гаснет солнца кровавый софит.



Не только попса

                                                                                       «...простая боль, спасающая мир».

                                                                                                                               В. Пеньков

 

Порыв к прекрасному врастает пошло в рубель,

мутируя в сиреневый туман.

И косит бабки, словно бошки рубит

не Стенька Разин, а Андрей - «братан».

 

А розы белые замёрзнут по-любому,

шипы исколют руки, душу – бред.

И в девичьих признаньях Шатунову

блеснёт слезою жёлтый звон монет.

 

Но будет вербное прощенье-воскресенье,

когда уйдёт январь и с ним зима.

Весна, как карма, просит очищенья,

Любовь лишает смысла и ума.

 

Над миром кружится печальный чёрный демон,

не находя причину мук своих.

Он собственным бессилием разгневан

на вечности бессменных часовых.



Трамвай Желание


Не все ещё свойства материи

Известны на этой земле,

Потери души в бухгалтерии

Сойдутся в заветном нуле.

Вскочить на ходу в убегающий

Вагончик – и выдохнуть грусть, -

Вези! – я не знаю, куда ещё,

Я с Nовым по-свойски сольюсь.

И пусть эйфория вишнёвая

Немного дурманит вояж,

На всякое хамство в основу я

Найду мимикрии кураж.

Куда б мы ни шли и ни ехали,

В какой не стремились бы рай,

Мирясь с подсознанья помехами

Везёт нас всё тот же трамвай.



Патрик Каванах. Далёкий сад


Тот длинный сад был полон золотистых яблок,

Меж двух дорог зажат: железной и простой,

Где скотный двор следами куриц окарябан,

Тогда мы пенса не имели за душой.

 

Ботинки старые – крылатые сандалии, –

Через забор колючий в детский мир небес,

А вёдра ржавые, в которые стучали

Мы, когда взрослые вели своих невест.

 

Флаг из одежды, что на полюсе был поднят

Был также знаменем у принца во дворце.

Никто из нас тогда и не хотел быть понят,

И солнце гасло с удивленьем на лице.

 

А сад был полон спелых яблок золотистых,

На Кэррик поезд шёл и нам напоминал,

Что мы бессмертны, пока что-то не случится,

Пока в желаньях наших фрукт не вызревал,

 

Или мечтая про далёкий, сытый Кендлфорд,

Где над деревней с магазинами с мукой

Несутся гонщики в газетные отчёты

Намёком выпивки, в которой есть покой.

 

Когда садилось солнце низко за Драмкаттон,

И новолунья пальчик чуть касался звёзд,

Мы понимали, как случился Божий Атом,

И что поёт в кустах боярышника дрозд.

 

Тот милый сад был полон золотистых яблок,

И дом стоял на полпути, где замер день,

В который мы с тобой уехали в Драмкаттон –

Туда, где солнце растворяет грусти тень.

 

11.07.2016.


---------------------------------------------


Patrick Kavanagh. The Long Garden


It was the garden of the golden apples,

A long garden between a railway and the road,

In the sow’s rooting where the hen scratches

We dipped our finger in the pockets of God.

 

In the thistly hedge old boots were flying sandals

By which we travelled through the childhood skies,

Old buckets rusty-holed with half-hung handles

Were drums to play when old men married wives.

 

The pole that lifted the clothes-line in the middle

Was the flag-pole on a prince’s palace when

We looked at it through fingers crossed to riddle

In evening sunlight miracles for men.

 

It was the garden of the golden apples,

And when the Carrick train went by we knew

That we could never die till something happened,

Like wishing for a fruit that never grew,

 

Or wanting to be up on Candlefort

Above the village with its shops and mill.

The racing cyclists’ gasp-gapped reports

Hinted of pubs where life can drink his fill.

 

And when the sun went down into Drumcatton

And the New Moon by its little finger swung

From the telegraph wires, we knew how God had happened

And what the blackbird in the whitethorn sang.

 

It was the garden of the golden apples,

The half-way house where we had stopped a day

Before we took the west road to Drumcatton

Where the sun was always setting on the play.


1939 - 46

 


... и полетит коровкой божею


На океан туман опустится,

залив окутывая ласково,

а ты, как бабочка-капустница,

порхаешь с негою октябрьскою.

 

Не так, когда в осенней хмари ты –

в душевной слякоти, распутице,

где дни стоят, дождями залиты,

а жизнь твоя клубочком крутится.

 

Судьба с клубком играет кошкою –

его раскручивая походя

погладит лапой, как ладошкою

и отшвырнёт, куда ни попадя.

 

Родишься, вырастешь, окажешься,

где и макара нет с телятами

и будешь радоваться заживо

годам с мелькающими датами.

 

Но будет день, когда ты охая

откроешь дверь, зайдёшь в прихожую,

и тут душа вдруг станет лёгкою

и полетит коровкой божею.



Либералисмус фауны всея

Много непонятного, Гораций,

нам ещё природа припасла

в свете поздних всех инсинуаций,

коим, как известно, нет числа.

 

Люди на планете этой чудной –

чей-то «от небес» эксперимент;

и когда бывает слишком людно

происходит local «happy end».

 

Но послушай, друг мой, что там люди, –

фауна безумствует порой,

и узнать, что с миром этим будет

нам, увы, не суждено с тобой.

 

На далёкой льдистой Антарктиде

происходит жуть, на первый взгляд, –

изуверства жизни в чистом виде, –

и куда «Создатели» глядят?

 

С алчностью бездушных исполинов,

сколько уж не знаю зим и лет,

котики насилуют пингвинов,

а потом съедают на обед...

 

http://lenta.ru/news/2014/11/18/sealspenguins/


Аd interim - Временно


Летит космическая пыль

огнём речей Савонаролы,

и шлейф пророчеств длиннополый

простёрся на столетья миль.

 

Как странно, – судеб падших звёзд

не жаль. Но их паденья отсвет

художниками будет о́тснят

и преломи́тся бегом слёз.

 

Мечта – испуганная птица.

Лишь взглядом ты её задень –

за миг длинною в век, за день

сгорит – исчезнет – растворится.

 

Но где-то здесь, в глуши земной,

глаза в глаза случится встреча,

где скоротечность канет в вечность

став неизбежною зимой.

 

Темнеет солнечная медь,

сгущая матрицу пространства, –

сквозь ожиданье мессианства

пытаясь время разглядеть.

 


Синдром окна


(размышления по дороге из Стокгольма в Санкт-Петербург)


Не может быть весело в Швеции, –

Там всё до того хорошо:

Дома с аккуратными дверцами,

И Карлсоны там с малышом.

По чистым, воспитанным улицам

Ухоженный ходит народ,

И небо там вежливо хмурится

И дождь аккуратно идёт.

А шведы! – такие культурные:

Их шведский характер, их стол,

Их семьи (тройные) амурные

И с орденом шведский посол, –

Ну просто само обаяние!

Учись, россиянин, теперь.

Не зря же нам Пётр по преданию

Окно прорубил.

                        Но не дверь.

С тех пор мы и смотрим и лазаем

Туда, где совсем хорошо,

И всякою разной заразою

Мы свой набиваем мешок.

С серьёзными строгими лицами

Мы едем славянской ордой

Сближая себя с заграницами –

Делясь их прогрессом с собой.

На шведский порядок и качество

Мы любим с улыбкой смотреть,

А им нашей жизни чудачества

В любом измерении – смерть.

Они себя чувствуют вольными,

Свободной Европы людьми,

Горды тетрапаком, и вольвами,

И прочим – чего ни возьми.

И мы всё берём по-немножечку, –

Какой же ты милый, Стокгольм!

Европы на память, «хоть ложечку», –

Но наша судьба не с тобой.

Ведь отпуск когда-то кончается,

И сервис по-шведски first class.

Пусть шведы себе улыбаются,

Но всё ж веселее у нас!

Кого б я в Стокгольме ни спрашивал,

Все наши твердили одно:

Тут здорово всё – не по нашему,

Но это «не наше кино».

Мы, суть, до конца не опознаны, –

Ты взглядом Россию окинь.

У нас даже праздники – слёзные.

Навеки и присно. Аминь.


Сентябрь, 2012.


Патрик Каванах. Мудрость глаз

Приди она ко мне опять, тогда б я был

Мудрее к женской суете, что под вуалью,

Симфонью, слушая глазами, я б открыл

Из человеческой единственно печали.

Я б вынес всё без сожаления и мук,

Без равнодушия, мольбы или проклятий,

Коль был бы схвачен этой силой ветра вдруг

До глубины рассудка в плен её объятий.

Из двух иллюзий я бы отдал первый приз

Глазам с губами. – Эти горные овечки

Лишь мягко щиплют чуть. О, сердце, твой каприз

Юнцу подсказка на все десять. Как беспечны

Мои глаза, что зрят любовь и провиденье,

Но шепчет челюсть обезьянья божьи откровенья.


-----------------------------------------------

Patrick Kavanagh. Eye Wisdom


If she should come to me again I'd be
wise to the veiléd vanities of woman,
I'd listen with my eyes to symphony
sculptured purely from affliction human,
I'd stand without the gates of pity-pain
on greenless earth, without curse or care
or prayer, if she should rapture me again
The might of mind would flood the wind of her.
From two illusions I would pick the winner - 
lips and eyes - . The hill-goats that nibble
with wobbly lips. O heart, this to a beginn[er]
is a tip as good as ten. No trouble
my eyes know the love-prophecy, my jaw
ape-babble a god-truth in a beggared ca[]


Не скрылась из вида подкожно...


Не скрылась из вида подкожно,

не впрок отложилась (бы) – пусть.

Но жизнь испещрённая в пошлость

сбивает дыханье и пульс.

Подступит ничтожная жалость,

и стыдно признаться-то ей

о времени, что оказалось

рассыпано зёрнами дней.

Рассыпано - брошено всуе

и выцвело болью утрат.

Давай, моя грусть, потанцуем;

в попытке движенья назад

одно лишь отчаянье смерти –

пустое желанье спастись,

но судеб порывистый ветер

туда отрезает пути.

И что остаётся? Чуть веры

в осмысленность тающих дней

последней любви, как и первой,

когда вспоминаешь о ней, –

о девочке милой, чьё имя

шепталось под блики костра.

Казалось, мы были другими

не далее, как вчера.



В отдохновеньи

В стихах неровного дыханья

Скользи и падай, умоляю,

Но следуй слову,

Что составляет в мирозданьи,

Мой друг, я это точно знаю,

Его основу.

 

Слова – связующие нити

Рождают радугу материй

И звуки смысла,

Который не объеденить, и

Он был бы скоро уж утерян –

Поверь мы в числа.

 

Прости, что недопонимая,

Ты в эти звуки веришь свято,

Как в озаренье,

Где за волной бежит другая.

И сердце падает куда-то

В отдохновеньи.



Мимолётности детства (реминисценция)

                                                                                    «Рифмуя вишню и айву»

                                                                                                         Н. Лобанов

Есть утешение стихами,

когда прошедшего не жаль,

когда с души тяжёлый камень

спадает в лёгкую печаль.

 

Глаза откроешь – солнце в шляпе,

зажмуришь – облако в штанах;

то февралей чернильных слякоть,

то водосточных флейт труба.

 

Проснёшься, – дождь строчит на окнах

стихотворенье чьих-то слёз.

И серый кот на лавке мокнет,

уткнувшись в негу вешних грёз.

 

И всё бы сладко и клубнично, –

рифмуешь морс и эскимо;

как в детстве, пойманный с поличным

ты школу прогулял в кино.

 

Проснёшься так – и нету детства,

оно растаяло, как дым.

А время то, что по соседству,

тебя вдруг сделало седым...



Патрик Каванах. Строки, написанные на лавочке у Большого канала в Дублине

(Воздвигнутой в память о миссис Дермонт О’Брайен)

 

Увековечь же мою память, где вода,

Вода канала – по возможности спокойна,

И зеленеет в сердце лета. Брат, тогда

Увековечишь мою память ты достойно,

Где ниагарский грохот мог заворожить

Сидящих одаль средь июльского безмолвья.

Никто из них не будет прозой говорить,

Поскольку им Парнас души открылся новью.

Там с извиненьем мимо лебедь проплывёт,

Чудесный свет лучами сквозь мосты пройдёт,

Смотри, скорей! Баржа с товаром из Атая*

И прочих дальних городков, где миф живёт.

Увековечь не стелой для героев мой уход,

А просто лавочкой, где можно сесть, гуляя.

 

*Атай – небольшой город в Ирландии.


---------------------------------------------------


Patrick Kavanagh. Lines Written on a Seat on the Grand Canal, Dublin


'Erected to the memory of Mrs. Dermot O'Brien'

 

O commemorate me where there is water,

Canal water, preferably, so stilly

Greeny at the heart of summer. Brother

Commemorate me thus beautifully

Where by a lock niagarously roars

The falls for those who sit in the tremendous silence

Of mid-July. No one will speak in prose

Who finds his way to these Parnassian islands.

A swan goes by head low with many apologies,

Fantastic light looks through the eyes of bridges -

And look! a barge comes bringing from Athy

And other far-flung towns mythologies.

O commemorate me with no hero-courageous

Tomb - just a canal-bank seat for the passer-by.



... и к неожиданью ответа


Бегут мои дни, моя жизнь в никуда.

Мгновенья летят превращаясь в года.

И снова теряется где-то

в осенней апатии лето.

Но осень приходит не зря и не вдруг.

Она остужает от жара разлук,

она приучает к терпению мук,

к привычности тусклого света

и к не ожиданью ответа.

 

С утра подгоняют заботы, дела,

которые вечно, как сажа бела.

Но всё этот вздор и пустое,

пока твоё сердце со мною.

Пусть сменит дождливую осень зима,

в которой без снега мы сходим с ума.

Но если ты рядом со мною,

зима обернётся весною.

 

И так в круговерти реалий и снов,

от таянья льдов и до дыма костров

пусть пишутся повести наши

углём, акварелью, гуашью...

И пусть в никуда устремляется жизнь,

и пусть рассыпаются все миражи.

Мы здесь повстречались однажды,

а всё остальное не важно.



Прогулка


Листва густая пьёт седой туман.

Мир тихо дремлет под его покровом.

День растворился в состояньи невесомом –

Он вял, и не́мощен, и будто бы чуть пьян.

 

Дождь не созрел. Но моросящий воздух

Щекочет кожу мокрым холодком.

И капелька скользит воротником,

Касаясь шеи ощущением промозглым.

 

Всё так.

Идти, и съёжившись в пальто,

Плутать тропинками родных, досужих мыслей.

А день... к блаженным дням своим причисли.

И пусть о нём не ведает никто.



Рахманинов (акростих.08)


Родные берега растаяли вдали,

Америка дала приют в своём плену.

Хотелось позабыть отчаянье земли,

Мечталось всё вернуть – и юность и страну.

А родина лилась из музыки на свет,

На клавишах любовь одушевлялась в звук,

И не было сильней признаний, да и нет, –

Напев родной земли, и гениальность рук.

Одной судьбы полёт – неповторимый свет.

Валгалла* приняла твой прах и твой секрет.

 

 

*Валгалла (Valhalla) - небольшое поселение (community) под Нью-Йорком.

https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9A%D0%B5%D0%BD%D1%81%D0%B8%D0%BA%D0%BE 


Патрик Каванах. Потанцуй с Китти Стоблинг

Нет, нет, я знаю, как я был невзрачен, проезжая

Через цветастую страну, где был всего одним лишь

Предметом на картине – имя, звук – не обожаем.

Богам так скучен – недосуг, хотя им страстно внемлешь.

Краса, кто описал её? Был миф один когда-то,

И хоть он был – сплошная ложь, работал он исправно:

Летели рифмы над холмом, деревья, как солдаты

По кряжам вслед за ними шли, крутящими забавно

Коленца пред толпой людей с тоской на постных лицах.

Танцуя с Китти Стоблинг я не смог быть в адеквате,

Безбожно потеряв контроль. Они ж боялись злиться –

Всё спотыкались за спиной мальчишки-на-подхвате –

Сигналя мне. Я был польщён. И благодарен взглядом,

Что вы вернули мне юродство, иль что-то где-то рядом.


-------------------------------------------------------------------


Patrick Kavanagh. Come Dance with Kitty Stobling


No, no, no, I know I was not important as I moved

Through the colourful country, I was but a single

Item in the picture, the name, not the beloved.

O tedious man with whom no gods commingle.

Beauty, who has described beauty? Once upon a time

I had a myth that was a lie but it served:

Trees walking across the crest of hills and my rhyme

Cavorting on mile-high stilts and the unnerved

Crowds looking up with terror in their rational faces.

O dance with Kitty Stobling I outrageously

Cried out-of-sense to them, while their timorous paces

Stumbled behind Jove's page boy paging me.

I had a very pleasant journey, thank you sincerely

For giving me my madness back, or nearly.



Памяти Иосифа Бродского

Венецию снега укрыли в эту зиму,

О родине опять напомнив пилигриму.

Ты остров свой нашёл – похожий на «Василий»

Теперь он скован льдом сомнений и бессилий.

 

Под снежной пеленой твой прах на Сан-Микеле,

Ты выбрал, что хотел, что запретить не смели.

Он стал твоей судьбой, твоей альтернативой,

Где ветер голубой, по-южному ретивый.

 

За тысячами вёрст приют, погост и тризна,

Метафизически – везде твоя отчизна.

Усталые глаза, опущенные плечи,

Но всё, что ты сказал – бесценная часть речи.

 

У жизни есть конец – как правило он тяжек:

Тернист его венец, и нет душе поблажек.

Печали наших дней... Зачем-то мы храним их

На набережной – нас – неисцелимых.


Январь, 2012


Вдали друг от друга...

                                                                                       Жанке.

Вдали друг от друга

На тысячи вёрст –

Разорванность круга,

Рассеянность звёзд.

 

Опущены руки,

Закрыты глаза.

Усталость разлуки,

Бессмысленность зла.

 

Деревьев качанье

В квадрате окна, –

Вино, как прощанье

Допито до дна.

 

Осенняя ветка –

Багряная грусть.

В ладонях монетка,  

Вернусь – не вернусь.

 

Росток ожиданья

Полит и согрет

Предчувствием ранним

И мудростью лет.

 

Мне чудится снова

Касанье руки

Нектаром медовым,

Прохладой реки.

 

Безумные вихри

Надежд и тревог.

Опомнись! Не их ли

Ты выдумать мог?

 

Откуда ж она,

Эта радость глубин,

Что ты не одна,

И что я не один…



Патрик Каванах. Звезда


Как красив был вдали

Вспышки умерший свет,

Что звездой нарекли –

Лучше имени нет.

 

Приглядись, посмотри,

Пока тает туман, –

Пустоту сохранил

Серый призрак холма.

 

Так я стоя и ждал

На краю у земли –

К Серафиму взывал

Вскинув руки свои.


------------------------------


Patrick Kavanagh. A Star

 

Beauty was that

Far vanished flame,
Call it a star
Wanting better name.

And gaze and gaze
Vaguely until
Nothing is left

Save a grey ghost-hill.

 

Here wait I
On the world's rim
Stretching out hands
To Seraphim.



Проснувшийся стишок


Утро проникает под глаза

Престидижитаторским рассветом,

Проступает псевдо-бирюза

В воздухе ещё не разогретом.

Свет колдует образами вскользь,

Северным сиянием мерцая,

То сводя их вместе, то поврозь,

На секунды лишь разъединяя.

Словно симпатических чернил

Сна остатки тают пробуждаясь.

Кто-то за стеной заговорил.

Всё. Уже не сплю, как ни стараюсь.



Небесный Суд


Когда придёт моя пора

предстать, как есть, пред ясны очи,

я вспомню точно, что вчера

ещё грешил - и даже очень.

Не давит грудь. Глаза сухи.

И тело требует расплаты.

За все телесные грехи

душа, по сути, виновата.

 

Суду Небесному приснюсь,

пока ещё ему не предан,

пока земная боль и грусть

не стала ханжеством и бредом.

Придут свидетели из снов

и обнажат – и снимут кожу,

а там – яснее всяких слов –

покоя сектор не положен.

 

Так тело мучает себя,

не видя выхода иного.

И обостренья ноября

зима души укроет снова.

Но где же ты, мой белый снег,

сойди иллюзией прощенья.

И пусть потом весенний бег

смывает наши прегрешенья.



Патрик Каванах. Листья травы


Когда я был мал и спустя много лет уже после,

Меня убедили, поэзия слишком худа,

Тосклива, не ва́жна, достойна лишь смеха в две го́рсти,

С конторой размером с булавку. А больше куда?

И не удивительно, что моя мать так стенала

Смотря на сынка-идиота, любимого ей;

Он не понимал, что пред ним в самом деле лежала –

Наполнена жизнью – земля, как величье царей.

Он вторгся сквозь тайную дверь, что ведёт на вершины,

Не зная, что в этом и есть наслажденье и смысл;

По зову его собрались миллионы травинок,

Твердя, мы вот только Уитмена подняли ввысь.

И в Дублине годы спустя они в летнюю тьму

Сквозь камни аллей бакалавра взывали к нему.


--------------------------------------------------------


Patrick Kavanagh. Leaves of Grass


When I was growing up and for many years after

I was led to believe that poems were thin,

Dreary, irrelevant, well out of the draught of laughter,

With headquarters the size of the head of a pin.

I do not wonder now that my mother moaned

To see her beloved son an idiot boy;

He could not see what was before his eyes, the ground

Tumultuous with living, infinite as Cleopatra’s variety.

He hit upon the secret door that leads to the heaven

Of human satisfaction, a purpose, and did not know it;

An army of grass blades were at his call, million on million

Kept saying to him, we nearly made Whitman a poet.

Years after in Dublin in summer past midnight o’clock

They called to him vainly from kerbstones on Bachelor’s Walk.



не из Лермонтова


Исписанный листок. Окурок за борт брошен.

Плывёт по морю строк один челнок хороший.

На нём скиталец рифм планирует по карте

Отправиться в Коринф в эпическом азарте.

Оттуда, как мистраль, как чудо-юдо рыба

Умчать в другую даль – на томные Карибы…

-Коктейль Palais Royal? – Простой попить воды бы.

Там скучно максималь... - Ну, знаешь, - либо-либо...

 

Метнуть бы там икры, да засолить по-царски

И поменять дары – российские – на цацки.

Но нету дела им – приспешникам, «пигмеям»,

И плачет Херувим, – имеем – что имеем...

Тошнит от фуагры. Где спирит корабляцкий?!

И тянет из дыры на волю дух моряцкий.

Не признанный никем – не принят – не понятен,

Как призрак-Полифем, как тайна чёрных пятен.

 

Беззубый и хромой заика одноглазый

К тому же, боже мой, с запущенной проказой.

Такого бы под пресс, и никаких «спасибо»

-Куда он, нафиг, лез. Топите его, ибо...

Ну вот и разошлись – круги по-над водою.

Копейка – его жисть, и я того же стою.

Куда ж тебя несёт, мой одинокий парус?

Но словно идиот я по миру мытарюсь.

 

p.s.

Иссохли как-то вдруг каштаны и корица,

И абрикос в урюк когда-то превратится.

Но всё по чесноку, замётано – без мазы.

Убить свою тоску! – Я киллеру заказан.



Антидопинг (heavy metal)


Штангист, поверь, наступит день такой,

когда ты свою штангу не поднимешь,

а просто, ослабевшею рукой,

её, погладив, ласково обнимешь.


Прижмёшься грудью к чёрному блину

в прощальном хладнокровном ритуале.

И две слезы на мёртвую луну

скользнут в пустом, заброшеном подвале.


Они, упав на вороной металл

пройдут сквозь сталь, как лезвие сквозь масло.

А ты поймёшь, как сильно ты устал.

И как всё тщетно. Глупо. И напрасно.



Патрик Каванах. После мая

O, май! И каждый жалкий феникс рад

Трясти цветною тряпкой вместо крыл;

И всем на грубость школьную плевать –

Плывёт в шальных мечтах училкин пыл.

В два дня сирень задорно зацвела,

Затем поблекла чуть, от славы утомясь,

И кони вновь поджали удила,

В молчании покладистом смирясь.

 

Свет на холмах игрив, неуловим –

Мистерия? обман? – всё может быть.

Но говорят, тот свет был божий нимб,

Что зрел Адам, пытаясь яблоко вкусить.

Желанный май прошёл. Теперь, поэт,

Мурлычь июню глупому сонет.


-----------------------------------------------


Patrick Kavanagh. After May


May came, and every shabby phoenix flapped

A coloured rag in lieu of shining wings;

In school bad manners spat and went unslapped –

Schoolmistress Fancy dreamt of other things.

The lilac blossomed for a day or two

Gaily, and then grew weary of her fame.

Plough-horses out on grass could now pursue

The pleasures of very mute and tame.

 

A light that might be mystic or a fraud

Played on far hills beyond all common sight,

And some men said that it was Adam’s God

As Adam saw before the Apple-bite.

Sweet May is gone, and now must poets croon

The praise of a rather stupid June.



Безадресно от океана до океана

Выбрал путь заведомо не близкий,

прыгнул не в столыпинский вагон

и, взглянув в окно на Сан Франциско,

откупорил местный самогон.

 

Холодит мне душу этот виски,

кола замурованная льдом,

вечный “cool” и “fun” калифорнийский

и на всё натянутый кондом.

 

Только не сворачивай в Лас-Вегас,

я сегодня неприлично пуст.

Пусть бурбон ошпарит глотку негой

и спасёт от пластиковых чувств.

 

И не надо песен. Не просите.

Слушайте дыхание пути.

Я лизну с текилой Salt Lake City,

ты уж меня, Господи, прости.

 

Мчится над картофельным Айдахо

поезд, словно посланный в мишень.

Задралась нечаянно рубаха,

водка расплескалась на душе.

 

Свитер с капюшоном в стиле “hoody”

с надписью “Wyoming” на груди

прячет силиконовые груди

женщины, сидящей впереди.

 

Никуда от истины не деться.

Истина в вине и без прикрас.

Навсегда осталась сказка в детстве

про Тотошку, Элли и Канзас.

 

Пол-луны, как жёлтый хачапури,

в небе звёзды строятся в ряды.

Красно-полосатое Миссури

никогда не ведало беды.

 

За окном прожаренный Кентукки,

а в душе сумятица и блажь.

Расстегни-ка, милая, мне брюки

да смотри, помадой не измажь.

 

Вот и атлантическая нега –

для кого-то милые края.

Здесь зимою тоже много снега,

девочка, Вирджиния, моя...



Выйдешь случайно в чужую весну...

Выйдешь случайно в чужую весну, –

в чью-то священную мглу.

В небе фонарик далёкий блеснул,

искрой скользнув по стеклу.

 

Лунной испариной ляжет роса –

слёз полуночный покров.

И не заметишь – окажешься сам

в омуте вешних садов.

 

Тихо с деревьев стряхнёт белый цвет

ваше величество грусть.

Знаю, что в этот парящий рассвет

я никогда не вернусь.

 

Ген одиночества – грустный аллель,

разочарованный мим

бродит под сводами спящих аллей –

ищет потерянный мир.

 

Люминесцирует млечная даль.

Чей это призрачный свет?

Падают звёзды – роняют печаль.

И окончания нет. 



Патрик Каванах. Бог поэзии

Я человека встретил на пути,

Он был торжественен и строг,

И я сказал ему: прости,

Ты не поэзии ли бог?

 

Он не ответил на мои слова,

прошёл печально и не улыбался,

О благородстве цвета говоря

И о заре на пальцах у Пикассо.

 

Я дальше шёл, пока не повстречал

Другого путника, который

Был одарён в движеньи Терпсихорой

И бога муз и рифм напоминал.

 

Весь день я шёл, надеясь отыскать,

Но проглядел глаза, и хоть убей,

Увы, нет бога, истинно под стать

Тому, что называется поэзией.


----------------------------------------


Patrick Kavanagh. The God of Poetry



I met a man upon the road

And a solemn man was he,

I said to him: you surely are

The god of poetry.

 

He never answered my remark,

But solemnly walked on,

Uttering words like ‘splendour’ and

‘Picasso-fingered dawn’.

 

Then I walked on until I met

Another man and he

Dance with delight – this surely is

The god of poetry.

 

All day I walked, all day I searched,

And had no eyes to see

The genuine god who never looks

A bit like poetry.



(вот такой) хоккей

В телевизоре разгар чемпионата,

со швейцарцами сцепились латыши.

Среди них простые русские ребята,

с именами, так родными для души.

 

И хотя вы всё же плюнули нам в морду,

так сказать, освободились от оков,

мы вас любим – независимых и гордых –

и за вас опять болеем, дураков.




Густав Малер (акростих.07)

Горы замирали, когда он поднимался к ним по узким тропкам,

Утреннее солнце-геликон освещало мир что Богом соткан.

Среди них – один – на вышине этот с виду странный человечек

Тысячи созвучий брал извне, звукоморьем став из тысяч речек.

Австрия не нежничала с ним – маленьким, заносчивым евреем.

Время жизни утекло, как дым, и теперь он вечностью взлелеян.

 

Музыки невидимую власть передал в узорах нотных гений.

Альма Малер – сердца его страсть, вдохновение его творений.

Лёгкой и прозрачной глубины по́лны песни об умерших детях.*

Если в этом часть его вины, он судьбой своей за всё ответил.

Рукописи не завершены, звук Adagio трагично светел...

 

*«Песни об умерших детях» (Kindertotenlieder, 1901—1904)


Философия

Нанизывая бусины на нитку

На них смотреть и в полузабытьи,

На нижней ноте задержав улыбку,

Ненадолго в сознанье снизойти.

 

Не надо оправдания без меры,

Ненайденные вовремя, искать.

Ненастьем мира рождены химеры,

Не в нашей воле сила их убрать.

 

Но нет ли в этом промысла слепого?

Не ложная ли истина сия:

Не бытие есть сущего основа,

Но сущее – есть импульс бытия?



Белая кобыла

А всего-то и надо было –
лишь пригоршню далёких звёзд.
Забрела в небеса кобыла
через радужный купол-мост.

И пошла в облаках теряться
белых яблонь да снов среди.
Эти россыпи ночью снятся,
добавляя годам седин.

А чего бы ей – белогривой
не пастись на лугах небес,
коли юность была счастливой,
как трепещущий жизнью лес.

Было зелено и душисто,
и по-летнему пела ночь, –
песней местного гармониста
улетала за реку прочь.

И когда уж всё это было?
Ветер в даль облака унёс.
А за ними ушла кобыла,
мне оставив пригоршню звёзд.


По сценарию (All that jazz. exerpt)

  Она спросила, – Веришь ли в любовь?

 - Нет, лишь в слова «я так тебя люблю» -

они мне помогают в этом мире.

 

Весь этот джаз – болезнь, – не прекословь, –

для этих чувств бессильны терра-флю,

как и метанье в замкнутой квартире.

 

Весь этот джаз – есть наша суета.

Идти по леске – вот что значит жить,

всё прочее – вздор видимости некой,

 

которой мы болеем неспроста.

Ведь я и не женат лишь потому,

что до сих пор не встретил человека,

 

кто стал бы мне, как Бог, как идол.

которого б так сильно ненавидел,

чтобы заставить мучиться всю жизнь

и верить в эти злые миражи.


Слушая Бриттена

И на слух совершенно не близкий,

и для сердца, как-будто, чужой –

шорох призрачного василиска

вдоль по струнам, окутанным мглой.

В прошлой жизни, возможно, когда-то

этим стоном прощался закат –

угасавший вольфрам pizzicato

оплавлял эротизм акколад.

 

Это что-то способное мучить,

обратить в добровольный, но плен –

серых будней плывущую участь

вдоль шершавых, крошащихся стен,

по траве, как по жизни – беспечной,

что спасённому сердцу дала

этот холод – пронзительный, вечный

с одинокой крупицей тепла.



Что же ты, художник неизвестный...

Что же ты, художник неизвестный
не у дел оставил все холсты?
может надо было страсти вместо
в эту жизнь добавить простоты?

Думая о чём-нибудь хорошем –
камушке скользящем по воде –
(будто это ты был кем-то брошен
удаляясь в вечное "нигде")

понимаешь, всё это забава –
белый, но лишь кажущийся снег;
как обычно, слева и направо
строки мыслей ускоряют бег.

Это у японцев оригами –
лёгкие воздушные тела.
Ну а здесь расходятся кругами
все твои заботы и дела.

Вон далёкий берег – провиденье –
навсегда загадочный каприз;
и растут там вечные деревья
отраженьем воткнутые вниз.

Хорошо в сонливой мгле рассвета
статься легкомысленным чуть-чуть
и не знать, когда, в какое лето
доведётся камушку нырнуть.


...


Патрик Каванах. Война и Мир

Ты слышишь ли шум тот, мама,
Летящий через моря?
Не Бог ли Отец там бушует
В Вечности бытия?

Там просто война, мой милый,
Мужчины, как пьяные львы,
Довольны и пробуют силы,
К утру будут верно трезвы.

Ты слышишь тот шёпот, Мама,
За вздохом летящий, как взвесь
Из дома Несправедливости?
Что ж тогда происходит здесь?

Это Бог возмущается, сына,
Ведь что-то пугает сильней,
Чем стрельба по ни в чём невинным
В тьме этих пьяных ночей.


--------------------------------


Patrick Kavanagh War and Peace


Do you hear that noise, Mother,
That comes over the sea?
Is that God the Father raging
In His Eternity?

That is only war, darling,
Drunk men returning
From the pubs of their pleasure,
They'll be sober by morning.

Do you hear that whisper, Mother,
That follows the sigh
From the house of Injustice?
What was that going by?

That was God raging, child,
Something to fright
More than the shouting
Of a whole drunken night.



Далёкое

Я хочу, утонув, превратиться в дельфина,
Чтобы жить далеко в стороне от людей,
Чтобы жизнь не казалась мучительно длинной
И заполненной ворохом глупых идей.

Чтобы мой океан был велик и спокоен,
И никто бы не смел на него посягнуть.
А ещё я хочу быть прощённым тобою.
Чтоб у ног твоих лечь, и навеки уснуть.

Москва, 01.03.1988.


Обманчивость

Позволь мне не быть откровенным –
наврать про грядущие дни,
разбавить реальность Верленом,
пока мы с тобою одни.

Пока это солнце и небо
нам дарят надежду и свет,
не требуй ни зрелищ ни хлеба,
а только Шекспира сонет.

Позволь себе слушать и верить
в мой, сбивчивый где-то, рассказ,
забыв про заботы на время
и время, точащее нас.

Мгновенья, что капают воском
с горящих свечами судеб,
наполнят дыхание Бродским.
И мы его алчем, как хлеб.

Позволь эту самую малость, –
я тоже к обманам готов, –
и выброси всё, что осталось
из так и не сбывшихся снов.


Tuba Mirum

                     (памяти А.К. Лебедева)
Я дул в трубу – большую «иерихонскую»,
ходил в лампасах, брит под полубокс.
И на парадах мёрзнув грезил Консою*, –
там беломором ноты жёг мой бог.

Стоял там пульт, заговорённый временем,
со шрамом: «годы и́дут – звука нет».
И было ясно всем, что юность временна,
и здесь не найден счастия секрет.

Искали правду в баре за Ваганьковским,
где было пиво в автоматах на разлив.
И песни там гуляли хулиганские,
да и народ кружил – неприхотлив.

Шутил сатирик модный в телевизоре:
«... консерватория, суд/золото, Сибирь...»
Но грело душу «солнышко» от Визбора
да плюс чуть-чуть закуски под пузырь.

Всё рушилось, кончалось и, как водится,
страну опять пускали с молотка.
И плакала на небе Богородица,
и не осталось счастья ни глотка.

С тех пор немало песен перепели мы, –
импровизаций сыпались года,
но синими московскими метелями
уж не согрет душу никогда.


*Консерватория (музыкантский слэнг)


Сон о янтарной комнате (жуткий)

Он вспоминать не любит о войне,
шрапнелью спящей в самой глубине
его души, где жизнь слоями пыли
укладываясь файлами в года,
ему напоминает про «Тогда»
когда вопрос решался: или – или.

Он был непризывной ещё пацан,
прорвавшись в преисподнюю к отцам
и те его, как сына, полюбили.
Сказал ему усталый комполка:
«поставлю на довольствие пока,
скажи старшому, чтоб определили».

Он наравне со всеми воевал,
хотя был невысок пока и мал
и понимал, что правда вся не в силе.
А всё, как раз, совсем наоборот,
и если даже он теперь умёт,
ему не будет стыдно там, в могиле.

Однажды он увидел вещий сон
и был его сюжетом потрясён,
не веря той чудовищной, но – были.
Как будто немцы пару дней назад
под Ленинградом ели шоколад
и комнату янтарную пилили.

Потом у них закончилась еда.
И что же они делают тогда?
Глазам своим не верил он вначале.
Узнав, что тёплый ужин не придёт
они, как пунктуальнейший народ,
закончили работу и... main Got! –
и комнату янтарную сожрали!

Потом их троглодитовый отряд
у моря, где теперь Калининград
был бомбами присыпан, словно перцем.
И с той поры запасов янтаря
на побережье выросло не зря.
Особенно, где тех накрыло немцев.


Вот такие у сердца трофеи...

... Вот такие у сердца трофеи:
пара шрамов да радости боль.
Так что может быть было вернее
не играть в откровенность с тобой.

Ты поймёшь ли всё это, дружочек –
мой случайный попутчик в купе?
Мы сошлись из невидимых точек
на железной дороге-торпе.

Заплетается суть разговора,
За окном января молоко.
Откупоривай сумерки вора
И пшеничную суть облаков.

Открывайся, зачем у себя же
эту жизнь ты так глупо крадёшь,
в эту правду и нежность лебяжью
добавляешь, как «горькую» – ложь?

Ты не скажешь. Ведь нету ответа.
А и есть, то уж лучше смолчи.
Вот доедем до станции Лето...
А пока пусть саднит и горчит.

Белый снег, как платочек пуховый
наши думы прикрыл до весны.
Мы с тобой будто вечность знакомы
в этом поезде, мчащем сквозь сны.


Расул Гамзатов. Журавли (Cranes)

It seems to me sometimes, that our soldiers,
Who were at War forever lost and gone,
Forever young and never getting older,
In our sky as cranes are flying on.

And since that time till days of our present
These birds are calling us with distant cry.
That's why indeed, so frequently with sadness
We’re getting silent looking at the Sky.

When running day will show its struggling failure,
I see how cranes begin their way, comrade, –
They form in sky the order so familiar,
As when they walked like people through the flat.

They fly in depths of sky that seems so endless,
And call the names of unforgotten guys.
That’s maybe why in their so distant leden
I hear the language which I recognize.

The skein of cranes is crossing sky aweary,
They fly in mist and heading to sunset.
And their formation has some spacing voided
Which could be spot for me – not buried yet.

One day will come and with these cranes together
My soul will fly to other – better world,
You’ll hear my voice and see my farewell feather,
Remember life with all of you on Earth.


----------------------------------------------------


Мне кажется порою, что солдаты,
С кровавых не пришедшие полей,
Не в землю эту полегли когда-то,
А превратились в белых журавлей.

Они до сей поры с времен тех дальних
Летят и подают нам голоса.
Не потому ль так часто и печально
Мы замолкаем, глядя в небеса?

Сегодня, предвечернею порою,
Я вижу, как в тумане журавли
Летят своим определенным строем,
Как по полям людьми они брели.

Они летят, свершают путь свой длинный
И выкликают чьи-то имена.
Не потому ли с кличем журавлиным
От века речь аварская сходна?

Летит, летит по небу клин усталый —
Летит в тумане на исходе дня,
И в том строю есть промежуток малый,
Быть может, это место для меня!

Настанет день, и с журавлиной стаей
Я поплыву в такой же сизой мгле,
Из-под небес по-птичьи окликая
Всех вас, кого оставил на земле.



Долгая весна

Долгие вешние проводы-встречи
Дней, прибывающих и́з года в год,
Где календарь уходящий отмечен
Новой лавиною тающих вод.

Сколько ненужного, сколько пустого.
Время укутало годы в снега.
Время застыло в романах Толстого
И растворилось в картинах Дега.

Снова оттаивать в радостном солнце,
Снова тонуть в половодье весны.
Тёплым лучом в запотевшем оконце
Отогревать свои чувства и сны.


Встреча


Как птица,
что вечером поздно летит на ночлег,
стремясь в темноте отыскать свой родимый приют,

как лёд,
превращаясь в потоки неистовых рек,
сбивающих камни, которые вдруг восстают,

как воздух,
заполнивший лёгкие первым глотком,
которым целуешь ты мать, что тебя родила,

как лето,
пропахшее свежим, парным молоком, –
пылающим солнцем клеймившее наши тела,

как лес ноября,
ожидая спасительный снег, –
мечтавший украсить свою пустоту белизной,

придя в этот мир,
в эту жизнь, в этот день, в этот век,
останусь ему благодарен за встречу с тобой.


Попытка продолжить

Но кто бы о судьбе не спорил –
Урал, Камчатка, Крым, Сибирь...
Страна давно привыкла к боли -
сочится сукровиц имбирь.

Слова вливаются в картины,
Где на холстах душевный мир –
Когда-то хрупкий, но единый,
Теперь – сознания вампир.

Где дымом сладким окольцован,
Потомок ищет злую смесь.
И в ней, как в лирике Рубцова
Стремится раствориться весь.

Скорее псалм – славянский фатум.
Слезу рукой смахнёт герой,
И в мире исподволь проклятом
Уйдёт, как в ночь, в последний бой.

Всевышний даже не услышит
Сию Священную весну.
И листопад, как Борька Рыжий,
Утянет лирикой ко дну.

И там, причастностью согреты –
Они несут свою печаль.
Как было сказано: поэты
И прочая земная шваль.


Несовершенные стихи - больные дети...

Несовершенные стихи – больные дети –
порой, случается, приходят в эту жизнь –
душа открыта, уязвима, образ светел,
сердца наполненные верой в миражи.

К ним равнодушен мир вокруг, – да мало ль сирых...
живут пока себе и ладно, знать, судьба.
И ждут, когда же кто-нибудь заглянет в мир их,
смирившись с болью на обкусанных губах.

Несовершенные стихи – больные дети.
Они любимы, но неведомы чужим,
их голоса порою шепчут на рассвете:
зачем ты создал нас? И как нам жить таким?

И ты их прячешь и стараешься не думать
о тех печалях, коим ты причина сам,
и посещает непростительная дурость –
предать детей всепожирающим кострам.

Любовь и боль твои источены́ упрёком,
как ароматнейшее яблоко червём, –
и совершенство и уродство – в нём –
налитым сладким и душистым соком.

Несовершенные стихи – больные дети –
упрёк природе; тихой музыкой челест,
слова растают в небесах, – за них в ответе
один лишь ты, и это твой, и только, крест.

И мы вот так, порой, эмоции глотая,
нектар божественный изводим в пустоту,
и сами мечемся того не понимая,
что совершенству изливаем пиету.

Но где оно – простое совершенство?
И если есть, то где его предел –
порог, воспринимающий блаженство,
как судороги корчащихся тел?


Патрик Каванах. Мир

Иногда мне так жаль, что трава прорастает
Сквозь молчанье камней, обвивая проход
Вдоль ухабистой сельской дороги у края,
Где не слышит мой голос в деревне народ –
Мужички, что стоят на окраине пашни,
Обсудив кукурузу, картофель, турнепс,
Или вал, что из дёрна – победный, вчерашний.
Здесь в рядах продают скарб нехитрый, домашний:
Гребешки и шарфы, мишуру для невест.

На открытом холме у смешного плетня
Заяц видит, как листья в канавку набились;
Перевёрнутый плуг в сорняках у хребта,
Человек на плечах тащит борону силясь.
Детство нашей страны, где безумцы карабкались к бою,
Чтоб сражаться с тиранами – Временем, Жизнью, Любовью?

----------------------------------------------------------------

Patrick Kavanagh. Peace

And sometimes I am sorry when the grass
Is growing over the stones it quiet hollows
And the cocksfoot leans across the rutted cart-pass,
That I am not the voice of country fellows
Who now are standing by some headland talking
Of turnips and potatoes or young corn
Or turf banks stripped for victory.
Here peace is still hawking
His coloured combs and scarves and beads of horn.

Upon a headland by a whinny hedge
A hare sits looking down a leaf-lapped furrow;
There’s an old plough upside-down on a weedy ridge
And someone is shouldering home a saddle-harrow.
Our of that childhood country what fools climb
To fight with tyrants Love and Life and Time?


ЕГЭ. Часть вторая

Потомки стонущих могил,
заката бурь энтузиазма –
мы дети тех, кто пережил
век крови, подлости, маразма.

Шёл поколения отряд,
мечту красивую взлелеяв –
непрекращавшийся парад
ударных строек, юбилеев.

Во лжи выветривался дух
всемирового квази-братства,
цвело махрово, но не вслух
коммунистическое блядство,

где ежегодный хоровод
патриотизма дрожжевого
перерождался в недород
душевной стойкости и слова.

Сменился век, а с ним и путь –
формат иных идеологий,
но обывательская суть –
всё тот же червячок убогий.

Пестрит компьютера экран
в сетях проклятьями и матом,
но не повстанец с автоматом
пленил нас, а родной диван.

Когда не любится страна,
враги становятся милее, –
мечта судьбой обожжена
и в пароксизме разум тлеет.

Бредём кто в лес кто по дрова,
похерив все альтернативы
и в меркантильные порывы
роняем громкие слова.

Наш паровоз вперёд летит,
и тормозов заело кнопку,
а кочегар во тьме пути
угля подкидывает в топку.

И вроде виден свет в конце
извечно мрачного тоннеля,
но нет улыбки на лице.
И песни нет у менестреля.


Патрик Каванах. Человеку, идущему за бороной

Теперь бразды свои ослабь,
Зерно относит ветром вдаль –
Зерно летит в апреля хлябь,
Как в вечность звёзд летит печаль.

Как Тора истины заряд,
Хранит энергию зерно,
И ты поверь, ведя коня,
Что Бог-Отец твой – хлебный сноп.

Забудь парней с того холма,
Забудь, что сын их говорил
Судьба не станет ликовать,
Коль борона лишилась сил.

Забудь и мнение червя,
Копыт и плуга острия,
Ведь лошадь движется твоя
Сквозь мглу начала Бытия.


-------------------------------------


Patrick Kavanagh. To the Man After the Harrow


Now leave the check-reins slack,
The seed is flying far today –
The seed like stars against the black
Eternity of April clay.

This seed is potent as the seed
Of knowledge in the Hebrew Book,
So drive your horses in the creed
Of God the Father as a stook.

Forget the men on Brady’s hill.
Forget what Brady’s boy may say,
For destiny will not fulfil
Unless you let the harrow play.

Forget the worm’s opinion too
Of hooves and pointed harrow-pins,
For you are driving your horses through
The mist where Genesis beings.



ЕГЭ. Часть первая

Как ныне вещи мрачные века.

Славянские языческие оргии

Объяла православия река

И символ победителя Георгия.

 

На золотом безмолвии икон

Святые лики молят о смирении,

В себя вбирая тяготы и стон

Божественною силой откровения.

 

Но в каждом сердце тихо дремлет скиф,

Россия – не Европа и не Азия.

Несёт свою судьбу народ-сизиф

Сквозь муки, униженья, безобразия.

 

О чём ты, чудо-птица всё поёшь,

не нас ли в жар бросало, лихорадило?

Сума-тюрьма-петля-свобода-нож...

Но смысла в этих символах не найдено.

 

Горела Русь в неистовом огне –

Свершались подлости, рубились головы.

Кипя внутри и защищаясь вне

Рождалась сталь из горечи и олова.

 

Такая видно русская судьба –

Идти своим путём, своею правдою.

И всякий раз, стирая кровь со лба,

России быть великою и правою.


Дальше звёзд

За пределом сознанья

В неизвестных мирах

Наших жизней метанье

Превращается в прах.

Наших тел манекены

Перепичканы злом,

К счастью все они тленны

И уходят на слом.

И лишь маленькой искрой

Оторвётся душа,

Звонкой згой серебристой

Полетит не спеша.

Упадёт на ромашку,

Превратится в росу,

Тот цветок, что когда-то

Я тебе принесу.



Человек в окне

Человек в окне
ходит – занят своими делами.
Тусклый свет. На стене
календарь, рядом зеркало в раме.
За окном темно.
Тёплый вечер становится ночью.
И висит окно
в небытьи, меж труб водосточных.

Не моя страна
стала мне заповедным домом
Не моя вина,
что я стал по судьбе ведомым.
Я построил мост
между двух островов планеты,
но ни West ни Ost
за него не дают монеты.

Мы не верим им,
а они всё играют с нами.
И на том стоим
с разведёнными полюсами.
Головой в косяк
И роняя за словом слово...
Вот и будет так
До пришествия, до второго.

Человек в окне
говорит по-английски в спешке
о чужой войне,
и о том, что все люди – пешки.
Календарный день
пережит, значит, перевёрнут.
В зазеркальи тень
тех, кто был здесь когда-то вздёрнут.

Я читал стихи
для людей, будто резал вены, –
иль они глухи,
иль боятся стихов, как скверны.
С неба свет бежит –
красноватой планеты Марса.
Если есть там жизнь,
я б наверное там остался.

Хоть на час уснуть –
окунуться в глубокий морок,
но сознанья ртуть,
как в термометре прёт под сорок.
Перевод стихов –
недо-взаимо-пониманье –
не велик улов,
но и золото – не молчанье.

Человек в окне
Улыбается мне и машет.
Что же нам нужней,
Мы и сами себе не скажем.
На холодный снег
моей памяти розы кинут;
уходить не грех,
но страшней not to be continued.


Фотографировать - не жизнь...

Фотографировать – не жизнь,
а убегающую память,
где подсознанья миражи
с тобою не рискнут лукавить.

На лицах прошлого живёт
никем не найденное счастье.
Оно не предъявляет счёт,
но и не держит за запястье.

Оно осталось где-то там,
в полуистёртых снах бумажных,
где каждый думал, что однажды
он всё поймёт и сможет сам.

Навечно замерли года
в тонах состарившихся сепий.
Что может быть теперь нелепей
желанья вновь попасть туда,

где, потускневшая вдали,
застыла юность беззаботно,
и вспоминается охотно
почти чужая C'est la vie.

Фотографический альбом
под слоем времени и пыли.
Мы все – оставшиеся в нём –
когда-то в этом мире жили.


Познание

Поменять не друзей, –
города, адреса, времена,
обрекая судьбу
на чужие, далёкие дали,
на загробную жизнь с элементами дивного сна
и при жизни познать
благодать этой многой печали.

Панацею найти
вряд ли времени хватит и сил,
констатировав то,
что сложилась ни шатко ни валко –
и под горочку катится – жизнь в направленьи могил.
Там и будет итог:
бросит тряпочку с гаечкой сталкер,

закачается куст,
разволнуясь на нервном ветру́.
Путь – беспечный на вид –
заблокирует чуткое сердце.
И мелькнёт наважденьем твой ласковый взгляд поутру,
из потерь и обид
возродив вдохновенье инерций.


Патрику Каванаху

Вот так, поторопишься к Джойсу,
сдавая багаж в самолёт,
а сердце шепнёт, - успокойся,
не он тебя в Дублине ждёт.

Тут воздух Большого Канала
хранит откровений секрет,
где время водой убежало,
и всё ж неизвестен ответ.

Но острым, уверенным слогом
как плугом врезаясь в пласты,
пронзительно, тихо и много
сказал, незамеченный, ты.

О, я бы с тобою поспорил
о тонкостях струн у души.
Ирландское счастье и горе
живут в Монахана тиши.

Случайная встреча. И Дублин
наполнил мне радостью дни, –
горчит, словно мальт, что пригублен.
И русскому в чём-то сродни.


Патрик Каванах. Пилигримы

Коленопреклонённые, они стояли у источника святого –
Молились жизни, жизни, жизни той, которая и есть всему причина:
Той жизни, что крестьянину даёт земли – держать коней и для другого,
Той жизни, что когда-нибудь пошлёт для девушки здорового мужчину.

Я видел их, карабкавшихся ввысь, к святой горе от самого подножья,
То было знанье, знанье, знанье их – их смысла жизни, следованья цели:
То самое, что позволяет знать, почём продать коров сегодня можно,
То знание, что в поле может дать способность видеть акр, – и те умели.

Я видел их – лежащих на камнях пылающих, горящих, раскалённых,
То было видение – озаренья взрыв, которого они так страстно ждали:
Знать час, когда кобыла на сносях и вскоре разрешится жеребёнком,
Бездельника увидеть средь толпы работников, что только что наняли.

Я видел их – с коленями в крови, ползущих вверх в отчаяньи паденья –
Любовь, любовь, любовь они нашли – она была им высшим откровеньем:
Любовь зеленоглазого Христа, шагающего летними полями
Туда, где пу́гала – подобия креста – среди турнепса на земле стояли.

-----------------------------------------------------------------------------------

Patrick Kavanagh. Pilgrims  

I saw them kneeling by the holy well –
It was for life, life, life they prayed:
Life that for a farmer is land enough to keep two horses,
Life that is a healthy husband to a maid.

I saw them climbing the holy mountain –
It was the knowledge, knowledge, knowledge of life they pursued:
Knowledge that is in knowing what fair to sell the cattle in,
Knowledge that is in being able to cart an acre from a field.

I saw them lying on the burning stones –
It was vision, vision, vision they desired:
Vision that is forecasting a mare’s hour of foaling,
Vision that is catching the idler, newly hired.

I saw them kneeling, climbing and prostrate –
It was love, love, love they found:
Love that is Christ green walking from the summer headlands
To His scarecrow cross in the turnip-ground.


Речь

                                                                      Польской речью сердца не обидишь, 
                                                                      по-литовски водочки налей... 
                                                                     Вспомним, как загнали в гетто идиш, 
                                                                     и по-русски плакал соловей... 
                                                                                                             Юрий Кобрин 

 

Но, казалось, понял всё и сам бы.
Улетев за тридевять земель,
сердце пульс отстукивает ямбом, –
парусник души попал на мель.
Жизнь прельстит навязчивою дрянью,
о которой, вроде бы, мечтал.
Но не прилагается к сознанью
запасного мира филиал.  
Не от составителя, конечно,
всевозможных русских словарей, –
речь, как тайнодышащее Нечто
прорастает фибрами в хорей.  

Этой речью пугана Европа,

ей же очарована вослед, –

Может Аввакума Протопопа

расспросить, какой её секрет?

Надышавшись этими словами
вместе с материнским молоком,
Здесь поймёшь, что происходит с нами
переосмысление.com.  
Происходит рано или поздно –
падает, как на́ голову снег.
Будто детства августовским звёздам
вновь пришлось твоих коснуться век.


Где ж она, славянская натура?
В чьих чужих краях растворена?
Смотрит вдаль то ласково, то хмуро,
словно эмигрантская жена.
Слёзы льются внутрь. Их не увидишь.
Речь моя – моя епитимья.
Только как перевести на идиш
русский плач ночного соловья?                            


Клоун

                          Юрию Никулину
Коснувшись носа «на удачу»
И фото сделав на бегу,
Я, камеру обратно пряча,
Не улыбнуться не могу.

Ты здесь стоишь, золотоносый,
Напротив цирка, на Цветном,
И в бронзе не заметна проседь,
Которая придёт потом.

А нос не даром золотится:
Его гайдаевский Балбес
В золотоносные страницы
Шутейно навсегда залез.

Идут года. И мы – потомки,
Коль так вот свидеться пришлось,
Рукой, свободной от котомки
«На счастье» трогаем твой нос.


Шифровка Штандартенфюрера (широкий формат)

Шнеллер! - кричат автоматчики людям.
Штрассе закрыл полицейский расчёт;
Шнапс на столе и селёдка на блюде,
Штирлиц картошку в камине печёт.

Штрудель и чай подаёт фрау Заурих
Шуберта Габи играет грустя;
Шмотки и рация в двух чемоданах,
Штирлиц подчёркнуто вежлив в гостях.

Шифр телеграммы у Эрвина Кина,
Шепчет радистка по-русски слова,
Шеленберг с Мюллером курят в гостинной,
Штирлиц закатывает рукава.

Шлак сделал всё, как и должно мужчинам.
Шайзе! Провал. Плейшнер падает вниз.
Шелест берёз под веснним Берлином,
Шум журавлиный… волнующий бриз...


Иосиф Бродский (акростих.06)

И, конечно, всё бросив,
Оставляя судьбе
Сотни тысяч вопросов, 
Исчезая в Нигде –
Филигранно – в Себе.

Беспокойный мальчишка,
Расскажи что-нибудь
О зачитанной книжке
Да любви, что сквозь грудь,
Сквозь года и сквозь страны, –
Кто уж вспомнит теперь;
И зажившие раны
Йодом пахнут, поверь.


Пустота... сны...

Тебе не видеть, не страдать
Моими снами.
Они – пугливое зверьё
Чащоб полночья.
Лежит молчания печать
Поодаль с нами,
И ускользают сны во тьму,
Как многоточья.
Бредут стихами прошлых зим
Запутав память,
Где мы печаль свою храним
И страх оставить
Свои желанья не у дел
И, не свершив их,
Уйти на век в другой предел –
Для молчаливых.


Весна - легкодышащая ханжа

Когда весна выходит из капели –
из мутного – под капельницей сна
в знобящий март и дальше – в пар апреля –
к земному прорастанию зерна.
Её качает – слабую от счастья –
Рождённую, рождающую вновь,
Где воскрешенье через сопричастье
в сердцах живущих пестует любовь.
Ручьями в землю – вглубь отходят воды,
на реках с болью лопается лёд,
и пьяный дрозд уже слагает оды, –
о чём ещё не знает, но поёт.

***
Весна – легкодышащая ханжа!
По склонам зеленеющим спускаясь,
как удаётся ей на кнопочки нажать
и запустить души благую завязь?
Кто дал ей эту нежность, эту власть?
В каких глубинах таинства природы,
зовущие нас надышаться всласть
мгновеньями очнувшегося года?
Она умеет за собой увлечь,
её призыву внемлет всё живое.
И солнца свет спадая с её плеч
плывёт эфиром в море голубое.
Весна по кубкам снова разольёт
напиток из распахнутого неба,
и вот она – торжественная треба:
мир снова этим хмелем напоён!


Патрик Каванах. Ночь

Выйду в ночь откровения,
Там где братство монашеских плеч,
Где звучат песнопения
В величавом мерцании свеч.

В облачении мистики
Мне видения мантии-ночи нести.
Тем, кто молится искренне,
Веры тлевшей огонь снова дай обрести.


--------------------------------------


Patrick Kavanagh. Night


Out into the night I go
Into the black friary
Where the monks are chanting low
In candle-dim solemnity

I, the mystic habit, wear,
And upon my shoulders
Night's dream-mantle. O let prayers
Arouse the slow faith-fire that smoulders.





Судьба

А нам цветы, мечи и свечи,

а нам любовь, война и смерть.

Наш Бог так искренне доверчив

и призывает нас терпеть.

А мы всё видим, но не зрячи,

а мы всё слышим, но глухи́.

И колокол на церкви плачет,

и плачут души и стихи.

 

А колокол гудит и стонет,

как будто прикусил язык,

и его голос в хоре тонет

таких же праведных калик.

Но безучастен всяк и каждый,

велик их мир, числа им несть.

Они очнутся все однажды

и возвестят благую весть.

 

Её полёт подхватят птицы –

развеяв морок тяжких снов.

И море солнечной пшеницы,

и храмов сорок сороков

сольются светлым перезвоном

под синим куполом небес

и обретая силу в оном

произнесут: «Христос воскрес!»

 

И херувимы, возликуя,

Господню милость воспоют.

И Бог незримым поцелуем

разбудит Родину мою.                          


Veritas

Это всё уже не для забав:

перевалит жизнь за бугорочек,

и, на небо голову задрав,

ищешь смысл в мерцаньи блеклых точек.

 

- Приезжай пить водку, – говорят, –

запросто – прямым, першащим текстом.

Только этот муторный обряд,

так выходит, исповеди вместо.

 

Будто ты на кончике иглы,

медленно сочащейся эфиром,

и твоих сомнений кандалы

растворяет стопка из сапфира.

 

Мы всего не скажем всё равно –

до конца покаяться не сможем.

В мрак ночи распахнуто окно –

ОН оттуда слушает нас тоже.


Патрик Каванах. Быть мёртвым

Быть мёртвым – значит веру потерять

В шедевры, что возникнут завтра в мире;

Изгнанник – кто их в трусости отринет,

Кто думает, движенья больше нет,

И всё, что было сделано – конец.

Опять он правит, что доказано, по новой,

И вирши переписывает снова,

Не уставая о своих успехах лгать:

Десяток книжек, тиснутых – на полке.

Но знаешь ты, никто не любит тебя тут

За то, что сделал ты. И может, только

За то, что ты бы сделать мог, начнут.

Возможно с горечью ты веру принимаешь –

Ту, над которой ты смеялся молодым,

Хотя, смеялся или нет, ты сам не знаешь,

Но это точно для тебя был просто дым.


----------------------------------------------


Patrick Kavanagh. To be Dead


To be dead is to stop believing in
The masterpieces we will begin tomorrow;
To be an exile is to be a coward,
To know that growth has stopped,
That whatever is done is the end;
Correct the proofs over and over,
Rewrite old poems again and again,
Tell lies to yourself about your achievement:
Ten printed books on the shelves.
Though you know that no one loves you for
What you have done,
But for what you might do.
And you perhaps take up religion bitterly
Which you laughed at in your youth,
Well, not actually laughed,
But it wasn't your kind of truth.


Шнурок Гагарина

Походкой бравой приближаясь на доклад
Под тысячами взглядов, объективов
Идёт герой. Все замерли! – глядят:
Шнурок летает, и вот-вот ботинок...

Ах!... Ну, конечно, космонавт не доглядел –
Такая мелочь и нелепая досада.
Зато он был один! среди небесных тел
И говорил оттуда, – Всё идёт, как надо...


Он всё прошёл – безукоризненно – как Бог.
И мы с улыбкой смотрим кинодокументы.

Кто развязать посмел Гагарину шнурок?
А может пафосом Создатель пренебрёг,
Очеловечив тем величие момента.


Разный космос

Пришиваю звёздочки на небо,

полирую тусклую луну,

расскажу космическую небыль

про одну волшебную страну.

Там живут не люди, а герои:

каждый – чуть копнёшь – и космонавт,

и под эту сказку мы с тобою

примем по 50 на брудершафт...

Полетит в космические бездны

наша неразборчивая речь,

а сосед Михалыч – вечно трезвый,

будет наши подвиги стеречь.

Сядет рядом, скрутит папироску,

пустит паровозом синий дым

и в костёр подкладывая доски

будет слушать, что мы говорим.

А у нас извечная дилемма:

мир и одиночество души –

смуглая мечта из Ипанемы,

и печаль забытая в глуши.

Четырёхнедельная небритость,

крепкий хват натруженной руки,

сердцу дорогая необжитость

и на боссу-нову башмаки.

А поскольку Там ни разу не был

и не видел антилопы Гну,

пришиваю звёздочки на небо,

полирую тусклую луну.



Довлатов (акростих.05)

Дежавю – Заповедник души.

От чего же случается с нами

Взрыв сознанья в гнетущей тиши –

Ленинград, разведённый мостами?

Анатомия жизненных Зон:

Тихий Таллин – ещё не загранка,

Он ушёл в Ремесло, словно в сон,

В Чемодане журнал Иностранка.


Дороги

                                                       

                       "Поехали по небу, мама..."

                                                                                                Д. Новиков.                  

 

Вот оно, блаженство пилигрима –

тёплые, не хлопотные зимы,

дни мелькают, жизнь проходит мимо,

и за всё взимается налог.

 

Вот и мы, идущие наощупь,

жизнь свою стираем и полощем –

всё мечтаем сделать её проще

и не знаем, слышит ли нас Бог.

 

Было так всегда, и так и будет:

от беды, от боли, страшных судеб,

уезжают в неизвестность люди

из краёв родительских берлог.

 

Жизнь звала с распахнутою дверью.

Дальше ехать некуда, поверь мне.

Всё не так уж плохо, и теперь я

вижу, что я смог, а что не смог.

 

Знаешь, мы когда-нибудь поедем

снова к нашим соснам и медведям.

Только не рассказывай соседям –

все эти печали не для них.

 

Там в краю берёзового ситца

в прошлом словно в детстве заблудиться.

Снова увидать родные лица,

те, которых нет уже в живых.

 

Счастье превратилось в амнезию.

Что ж ты с нами сделала, Россия?!

Мы твоею милостью – другие –

блудные, наивные сыны.

 

Выпьем веселящего нас мёда.

Примет нас в купель свою природа.

В плен возьмёт нас родины свобода –

вечность заколдованной страны...

 

-----------------------------------------

http://www.svoboda.org/a/28409997.html



Дым костров

Я вижу мальчика, на дереве сидящего

И яблоки бросающего вниз.

Но он из прошлого, а я из настоящего,

И это всё - лишь памяти каприз.

 

Он улыбается, и вьются его волосы,

А снизу ему дед грозит рукой,

И узнаваемы их оба голоса

В том времени, ушедшем на покой.

 

И дым костров опять слезит глаза́ мои.

И запах осени из детства прошлых лет

Опять мне лжёт, что всё осталось за́ морем.

Но знаю я, что этого там нет.

 

Там есть земля, покрытая бурьянами,

Могильный камень на семи ветрах.

И стая птиц, с их ариями пьяными

Не потревожит моих предков прах.


Патрик Каванах. Святость

Поэтом став, не торговать душой,

Влюблённым быть и отвергать всех женщин;

Удел святых – иронии двойной –

Агония небес, зажатых в клещи.


-----------------------------------------


Patrick Kavanagh. Sanctity


To be a poet and not know the trade,
To be a lover and repel all women;
Twin ironies by which great saints are made,
The agonising pincer-jaws of heaven.


Про зависть

В достопамятных спорах вагонных

мы искали сермяжную суть.

Слово «зависть» преследует оных –

в ком та зависть не может уснуть.

Это всё озлоблённая карма,

но она, видит Бог, отболит.

Не оставили камня на камне

на истории русской земли.

 

Всяк кроил на своё усмотренье

русских смут незавидный пример.

Так ушла в небытье всепрощенья

боль фантомная Эс-Эс-Эс-Эр.

И, порой, не от доброго сердца –

не природное это родство –

недоверчивый взгляд иноверца

на славянской души колдовство.

 

Как росла этой накипи завязь

помнят кладбища горестных дней.

Недоверие вылилось в зависть

и пошли они молча за ней.

Приходили тевтоны и шляхта

алча власти и русских земель.

Бонапарт вдоль Смоленского тракта

видел «зависть» матрён и емель...

 

Было время и злоба кипела

реки крови лили́сь по земле.

Не завидуй ни красным ни белым, –

это чувство в остывшей золе.

Память спит на холмах в Сталинграде

незавидной геройской судьбой.

И под Курском, и в мёрзлой Блокаде,

где, увы, мы не жили с тобой.

 

По советским пройтись закоулкам –

видишь зависть крадётся, как тать.

В магазине пустынном и гулком

ни купить ничего, ни продать.

Но романтики делали выбор

не за джинсы, а в пользу души

И светил нам, как солнышко, Визбор,

и Высоцкий «взрывался» в тиши.

 

Да, болело! И было не сладко.

Да, обидно, и голодно – да!

Но Есенина строчки в тетрадке

не забудет душа никогда.

Ни в одной из великих монархий

столько крови не впитано в жизнь.

Спят тревожно её олигархи –

видят зависти той миражи.

...

Не преступнее прочих пороков

этот к чувствам причисленный грех,

жгущий душу до смертного срока, –

и лишь там примиряющий всех.



мельчайшее

небесная ширь с бесконечностью тьмы

глубины и мощь океана

наводит на мысль что какие же мы

нано-


Патрик Каванах. Птице

Певец-язычник, ты

такой же как и я.

Теряем бога мы

с тобой в закате дня.

 

Мы родственны когда

Качает ветер песнь,

Плывущую с холма

В озёр зелёных взвесь.

 

Мечтать, пока вся грусть

Детей Земли плывёт,

Моля всем сердцем, пусть

Всевышний нас найдёт.


---------------------------------


Patrick Kavanagh. To a Blackbird


O pagan poet, you

And I are one

In this – we lose our god

At set of sun.

 

And we are kindred when

The hill wind shakes

Sweet song like blossoms on

The calm green lakes.

 

We dream while Earth’s sad children

Go slowly by

Pleading for our conversion

With the Most High.


Васнецов (акростих.04)

В лесу осеннем на холодном камне

Алёнушка грустящая. Она мне              

Случайно взглядом душу обожгла

Напевностью родимого тепла...    

Единственной и неизбежной сутью

Царит печаль, где русский мир в тебе –

Один стоит, как Витязь на распутье,

Внимая предначертанной судьбе.




Разминуться реально

Схожу с ума на пятой остановке.

Нет сил стоять и хочется присесть,

Пропит и глобус и нательный крест,

Но нет в автобусе свободных мест.

За окнами мелькают заголовки

Гламурных магазинных распродаж,

Которые берут на абордаж,

И, счастье глупое схватив, бегут

И лгут себе, бездарно лгут...

 

Рачители духовных интерлюдий,

Замызгавшие нужные слова –

Мы проживаем – не расти трава,

Но очень любопытствуем сперва,

Что день грядущий принесёт на блюде.

Лишь чуть заметен ханжеский каприз.

Автобус, вечно падающий вниз –

Летящий факел... барабан на шее.

Тем круче – чем быстрей и веселее.

Земля, на пять минут остановись!

 

Под хлопанье ракетниц и петард

По стаканАм разлит двойной стандарт.

Ну вот и праздник, что ни говори:

Часть не-со-гласных отменили дикари.

Залог победы – белый леопард.

...Все споры разгораются внутри,

И маслом вниз ложится бутерброд,

И море слёз мы переходим вброд,

И никакой сюда автобус не придёт.

Сгори, моя звезда, скорей сгори...



Окуджава (акростих.03)

Опадают слова, словно капли дождя благодатно,

К небесам устремясь виноградный поднялся росток.

Утекают года, и не будет движенья обратно:

Догорает закат, и опять озаряет восток.

Жизнь земная идёт и опять по апрелю дежурить,      

А потом на троллейбусе старом уплыть в синеву.              

Вашей Музы Лиричество, вспомню весну не одну ведь,  

А иначе зачем на земле этой грешной живу...



Киты

Катерок прогулочный бороздит залив,

Гид на верхней палубе очень говорлив –

Беспокойный юноша развлекает нас.

Мы в такой посудине в жизни – в первый раз.

 

На носу, как водится, шум и суета –

Люди, будто молятся – ищут все кита.

Фото, теле камеры дулами торчат,

Катерок качается – девочки пищат.

 

На волнах качелимся: вверх – и сразу вниз,

Небо в море вылилось – синий вокализ.

Горизонт раздвинулся – встал наискосок,

Сердце от волнения пулей бьёт в висок.

 

Эх, волна здоровая, - вот он душ морской!

Так и причастились мы, милая, с тобой.

Кто-то в трюме мается – заболел, обмяк, –

Море потешается, – видно – не моряк.

 

Я сижу у поручня, слева рядом ты.

Всё, приплыли! Вот они – серые киты!


Андерсен (акростих.02)

Ах, Августин, мой милый, что с тобою?

Не может быть, что всё уже прошло.

Дюймовочке быть вечно молодою

Единственной, пожалуй, суждено.

Разбито сердце стойкого солдата,

С ним смерть найдёт танцовщица в огне.

Едва ли сказка сбудется когда-то,

Но верится в неё тебе и мне.


Патрик Каванах. Поэт

Я скован зимою

окрест –

От света, от смеха, от танцев –

Арест.

 

Подобно монаху

в клети́

Копирую се́рдца чудные

пути.

 

Ведь мир, что снаружи –

вся дрожь

Не больше чем флирт синих стёкол.

И всё ж!

 

Будь мухой я зимней

иль синим стеклом,

Пусть пишет монах в темноте

за столом.


-------------------------------


Patrick Kavanagh. Poet


Winter enclosed me,

I am fenced,

The light, the laugh, the dance

Against.

 

I am like a monk

In a grey cell

Copying out my soul’s

Queer miracle.

 

What goes on out there

In the light

Is less than a blue-bottle’s flirtation.

Yet spite!

 

I would be a blue-bottle

Or a house-fly

And let the monk, the task,

In darkness lie.


Февральская эротика (японский календарь)

Весна придёт! – Налей и вмажь! Чернила ей по барабану, И алкогольный антураж, И гимн гранёному стакану. Мы винный навестим, of course, Покуда лирика не в теме. Такая жизнь – такое время. И жалко то лишь, что поврозь. Но на скамейке – западло: Там чей-то строгий голос скажет: - Опять ханыг тех принесло, Звони, пускай их всех повяжут. А может лучше у тебя Присядем за столом на хате? За эту жизнь, как есть, любя С тобой мы в пятницу накатим. Поставь на стол одну свечу Салат какой-нибудь, тефтели И позвони, я прилечу, Ведь не чернила ж пить, в сам-деле? На откидном календаре эротика зимы в капели – февральской девушки колье под воском плавилось на теле.


Пикассо (акростих.01)

Падение, застывшее навечно –

Игра фантазий, формы и души:

Клони́тся девочка – приподнято предплечье, –

Акробатических иллюзий витражи

Соединяют статику с движеньем.

Скупой пейзаж рождает восхищенье,

Оправдывая тягостную жизнь.


Воск

Но что же делать нам?

Отскакивать, как мячик

От суетливой лжи и страха темноты,

Который исподволь присутствует – маячит,

И прячем веру мы в сведённые персты.

 

И осенив себя

крестом – руки щепотью –

Мы плавим низ свечи, как собственную плоть

И проливая воск – затвердеваем плотью –

Воспряв огнём души, что дарит нам Господь.

 

Жизнь догорит свечой.

Зима укроет снегом

Забытые кресты на кладбищах полей.

Ну а пока живём, мы предаёмся бегу,

И каждую весну встречаем журавлей...


Раздвигая облака

Кто-то ездит по круизам,

Собирая соль морей.

Я ж сижу – дождём пронизан, –

Не пускает Монтерей,

Чьи прохладные объятья

Так комфортно хороши.

Не желаю покидать я

Глушь блаженную души.

Мне его уединённость

Хладнокровная близка, –

Самонеопределённость

И капризная тоска.

Переменчивость погоды –

Мимолётностей обман, –

Вёсны тянутся полгода,

Уходя на час в туман.

И выходит из тумана

Серебристый месяц-нож,

Но не встретишь хулигана,

Даже если очень ждёшь.

Далеко остались в прошлом

Хулиганы и друзья.

Жизнь смешалась с чем-то пошлым,

И ничто вернуть нельзя.

И летает одиноко,

Раздвигая облака,

Птица, словно божье око,

Что взирает свысока.


Зяблик

Мы пускали лодочки весной,

было это весело и глупо,

мать звала нас к ужину домой,

наливая нам грибного супа.

 

Как же не хотелось уходить –

отпускать бегущие потоки,

словно в их журчаньи были строки

жизни, что нельзя остановить.

 

Увлекала бурная вода

за собою детство, как кораблик,

и уже свистел на ветке зяблик,

и ещё не верилось тогда,

 

что однажды через много лет

вот такой же вешнею порою

я вернусь домой, и дверь открою,

и пойму, что ничего уж нет:

 

ни ушедшей в прошлое весны,

ни тебя, ни матери, ни супа.

Только зяблик с плачущей сосны

всё щебечет радостно и глупо.


Патрик Каванах. Вспоминая отца

Я видел многих стариков,

Что мне отца напоминали.

Он через смерть познал любовь,

Когда мы все снопы собрали.

 

Один мужчина с Гарднер-стрит,

Споткнувшись о бордюр невинно,

Смотрел, хоть взгляд и был прикрыт,

Во мне вдруг узнавая сына.

 

Когда-то, помню, музыкант

В Бэйсуотере* и не иначе

На скрипке, всё сбивая такт,

Меня вот так же озадачил.

 

Я видел многих стариков,

Когда октябрь пестрили даты,

И каждый был сказать готов, –

Я был твоим отцом когда-то.

 

*Бэйсуотер – район Лондона.


--------------------------------------------------


Patrick Kavanagh.  Memory of my Father


Every old man I see

Reminds me of my father

When he had fallen in love with death

One time when sheaves were gathered.

 

That man I saw in Gardiner Street

Stumble on the kerb was one,

He stared at me half-eyed,

I might have been his son.

 

And I remember the musician

Faltering over his fiddle

In Bayswater, London.

He too set me the riddle.

 

Every old man I see

In October-coloured weather

Seems to say to me

"I was once your father."


К Проводникам

Нет, милый Шуберт –

Франц наивный,

Не так всё будет на земле.

Сгорят дома, поля и нивы,

И будет музыка в золе...

 

Нет, гордый Людвиг Ван Бетховен,

Не ода «К радости» твоя

объединит, а матч «Эйндховен» –

«Бавария» - Das stimmt, ja, ja.

 

О, Дюрер, нет –

Мой светлый Альбрехт,

Гравюры тонкие твои

Оставлены в высоких альпах

Ушедших нравов и любви.

 

И снова нет, дражайший Гёте –

Мыслитель, музы ловелас,

Не Вам владеть сознаньем масс.

Когда искусство на излёте,

 

Но счастье в том, что вы живёте

Хотя бы в нескольких из нас.


Поэзия

***

Поэзия, как форма политеса

есть всепрощенье исторической обиды.

Ныряют призраками в мартовские Иды

потомки Пушкина на родине Дантеса.

 

***

Поэзия – как форма терапии.

Сходите к Борьке Рыжему, – найдите  

в кварталах дальных очи голубые,

и фотографию на кладбище в граните.

 

***

Поэзия – как форма состязанья:

сходились Маяковский и Есенин,

сгорая в слове страсти и желанья,

ушли и без причастья и прощенья.

 

***

Поэзия, как форма откровений –

нелёгкая, но целостная правда,

где, может быть, один росток весенний

вдохнёт надежду будущему саду.

 

***

Поэзия, как форма эпигонства, –

кому, как ни себе бы осмотреться.

И эго отдохнёт от пустозвонства,

и рядом чьё-нибудь услышит сердце.

 

***

Поэзия, как форма выпендрёжа, –

бывает и такое. Жалко лиру.

В таки моментах хоть побрить бы рожу,

чтоб не стыдиться по честному миру.

 

***

Поэзия – как форма выживанья

практически ни кем не подтвердилась.

Душа промчалась вешней, гулкой ранью

и кровью, будто лирикой, умылась.......


***

Поэзия, как форма суицида, –

Купите томик Бродского – стреляйтесь.

Уносят из рутин в антиреальность

Слова и звуки трепетного вида.

Слова и звуки – времени машина –

Молитва, нацарапанная в столбик,

Кодированный имидж, скрытый облик,

Оргазма достигающий мужчина.

Поэзия – ластя́щаяся сука

Измученная похотью весенней.

Поэзия – безденежье, разруха,

Нелепость жизни, горечность веселий.

Бессонница, гуляющая кошка,

Болезни жар, мучительная жажда.

Когда-нибудь отдавшись ей однажды,

Уже не выйдет – чувствовать «немножко».

Поэзия – как очень редкий вирус,

Что носит человеческая особь, –

И верно, что не каждый это вынес,

Срабатывая сердце до износа.


Happy belated POETRY day to everyone! С днём ПОЭЗИИ всех!


В поисках света

Утренняя серая прохлада,

за окном камланье голубей.

Что ещё тебе от жизни надо?

Свет какого имени милей?

Знаешь, не найти заветной рощи.

Всё равно пытливая душа

будет рваться, – слышишь, уже ропщет,

воздухом юоновским дыша.

Где ей, вечно ищущей, отрада?

В привкусах каких полутонов –

зимних вьюг, капели, листопада –

врубелевских, нестеровских снов?

И порой не по сезону вьюга

в сердце вдруг займётся – и, пускай –

уносясь за о́бразами юга

в Апеннинский, светом льющий, край.

В сущности совсем не так уж важно

будет ли, прольётся ль этот свет, –

юноша с картины Караваджо

грустным взглядом зачеркнёт ответ.

Надышаться временем Джорджоне,

в итальянской полночи прилечь

и услышать в собственном же стоне

певчую загадочную речь.

А она, поверишь ли, о том же:

где он, тот исходный свет души?

Ты его искать отныне должен.

Пробуй, ошибайся,

но пиши...


20.03.2017.


Пределы

Вот так понемногу, по капле

вода не оставит следа

ни марта, ни камня на камне,

ни жизни разбитого льда.

И нас понесёт по дорогам

в весенний, туманный рассвет

шофёр на маршрутке убогой

которому имени нет.

 

И так бы оно и случилось, –

темнел умирающий снег,

и чья-то незримая сила

наш пульс запускала в разбег.

И верили: всё – несерьёзно,

и жили смеясь и шутя.

А жизни жестокая проза

топила нас словно кутят.

 

И мы, уплывая в пределы

досель неизвестных миров,

смотрели на мир этот белый

сквозь серость предмартовских снов,

где купол светлел, ускользая

от сумрака наших аскез,

из обетованного рая

отёчных весенних небес.


Патрик Каванах. Йейтс

Йейтс, для тебя это было легко, быть открытым,

В шестьдесят (как и Грэйвс) и имея любовей 60.

Ты был тонок вполне, никогда не гонял – был эстетом –

Знал, твою осторожность грехи уже не развратят.

И в моей голове всё не сложится что-то простое

Для живущих стихов, за которых что только не дашь.

Мне начхать на Чикаго. Я к подобным собраньям слепой и

Не хочу говорить об учёных, что пестуют фальшь.

Я, конечно не слеп. И глаза мои всё ещё в силе,

И представить легко, я ведь знаю, что есть и у нас

Пареньки, типа средней руки продавца Бена Кили,

Скажем так, литератора, в общем, от силы на час.

Знаешь, Йейтс, для тебя так чертовски легко и надёжно,

Где большими домами, сословием ты защищён.

И вещать без конца о годах старой публики можно

Под крылом тусклых муз царства викторианских времён.


-------------------------------------------------------------------


Patrick Kavanagh. Yeats


Yeats, it was very easy for you to be frank,

With your sixty years and loves (like Robert Graves).

It was thin and, in fact, you have never put the tank

On a race. Ah! cautios man whom no sin depraves.

And it won’t add up, at least in my mind,

To what it takes in the living poetry stakes.

I don’t care what Chicago thinks: I am blind

To college lecturers and the breed of fakes:

I mean to say I’m not blind really,

I have my eyes wide open, as you may imagine,

And I am aware of our own boys, such as Ben Kiely,

Buying and selling literature on the margin.

Yes, Yeats, it was damn easy for you, protected

By the middle classes and the Big Houses,

To talk about the sixty-year-old public protected

Man sheltered by the dim Victorian Muses.




Патрик Каванах. Оставь их в покое

Ты зря так ненависть не жги

И хлопать дверью нечего:

Будь терпелив. И подожди

Увидишь, время лечит.

 

Газетных психопатов вой

Что каждый день беснуют,

И графоманов, что толпой

поэта атакуют.

 

Пройдёт истерик визг и крик,

Хвалебных од обойма.

Они, поверь, зайдя в тупик,

Презренья недостойны.


--------------------------------


Patrick Kavanagh. Leave them Alone


There’s nothing happening that you hate

That’s really worthwhile slamming:

Be patient. If you only wait

You’ll see time gently damming.

 

Newspaper bedlamites who raised

Each day the devil’s howl,

Versifiers who had seized

The poet’s begging bowl.

 

The whole hysterical passing show

The hour apotheosized

Into a cul-de-sac will go

And be not even despised.




Другие

... Но те, кто плакали весной

от обретённой аллергии,

а может от любви земной?

а может быть... они ДРУГИЕ?...

Да мало ли каких невзгод

поднакопилось за столетья,

и сыпью высыпал народ

под флагов разные соцветья.

Причины этих вешних бурь,

как внешних страшных проявлений –

святая ложь, слепая дурь

и бред заблудших поколений.

Распался хрупкий симбиоз,

в котором жили эти люди

и болью выплаканных слёз

им День Победы ныне будет.

Но покрасневшие глаза

не видят истинной причины,

лекарство «против», но не «за»

готовит жизнь для Украины.

Кровит печаль семи скорбей

по золоту иконостаса,

и молча падает Андрей

к ногам родителя, Тараса.

Помиловать нельзя казнить...

Мы в нашем Прошлом умираем,

и пустота нам мнится Раем,

и рвётся в Будущее нить.


Секрет

В голове моей тысячи вальсов

Прозвучали с мальчишеских лет,

Я играл их на кончиках пальцев,

И неслись они ветру вослед.

 

Звуки мира в меня проникали,

Растворялись, сливаясь во мне,

Становясь каждый день родниками,

Изнутри выплывали вовне.

 

Я прослушивал сотни симфоний

Проходя по аллеям весной,

И пейзаж городских какофоний

Подпевал мне фальшивой струной.

 

И о том, что душа моя пела

Знал лишь ветер да старый сосед,

Но какое ему было дело

До мальчишки двенадцати лет.


Мой друг играет на валторне...

Мой друг играет на валторне

В далёкой суетной Москве.

Что может быть смешней и вздорней

Индифферентней и тлетворней,

И вместе с тем, увы, грустней...

 

Засунув руку в тусклый ра́струб

Он тянет партию свою –

Судьбу несбывшихся пиастров,

И фатализм экклезиастов,

И многодетную семью...

 

Спектакль в Театре оперетты

Сам по себе отчасти фарс,

Где все немного Риголетты, –

Нарядно-терпко разодеты –

Смешны и в профиль и в анфас...

 

Концерт окончен. Ночь просторна.

Плесни-по-сто и пей-до-дна, –

На дне стакана спит Луна.

В футляр уложена валторна, –

Она хозяину покорна,

Она по гроб ему верна.


Новый день

Навстречу солнцу! Только бы успеть...

Рассвет сочится дымчатым туманом.

Над сонным лесом проступает медь,

И воздух утренний мерещится кальяном.

 

Вот здесь, за поворотом на холме

День окрылится над землёй и морем.

И радость вспыхнет гелием в уме, –

Он будет не единожды повторен!




Стихи разбросаны по улицам...

Стихи разбросаны по улицам

и мокнут в парке под дождём.

Они смеются или хмурятся,

подчас заигрывая с нами.

 

Но мы, измученные прозою,

свой крест куда-то всё несём.

А этот мир, для счастья созданный,

нам снится призрачными снами.


Осколок витража

Столь интересен, вязок разговор,
но на тебя, боюсь, меня не хватит.
Прости. Я ощущаю, как некстати
свернувшийся в клубок извечный спор

о драме наших жизней и сует,

о тщетности попыток и усилий.

Но кажется, мы как-то упустили

момент, где правда проливает свет

 

на логику развития событий.
И мы, порой, немыслимо слепы́,
уходим с предначертанной тропы,
не совершив назначенных открытий.

 

Заманчиво-запутавшийся мир

шельмует, как напёрсточник на рынке.

Мы платим за наивность по-старинке,

тускнея в пустоте своих квартир.

 

Так радужный осколок витража,

отталкивая солнечные блики,

себя считает искренне великим,

слегка в руках Создателя дрожа.


Косово

Меланхоличный, серый дождь

снимает боль и лечит раны.

Но тем лечение и странно,

что этой муки снова ждёшь.

Она живее всех живых –

звучат так явственно аккорды,

так ощутимо царство мёртвых,

и мир предательский так тих.

...

С годами выветрится страх.

Когда-то станет он счастливым,

но привкус выгоревшей сливы

застынет на его губах.

...

И вот теперь совсем один,

и храм его врагом разрушен,

и сам он здесь уже не нужен, –

и не любим, и нелюдим:

из близких нету никого,

Мир в ощущениях расколот,

А он, как есть – и серб и молод,

и плачет Родина его.


Падение

Когда бы не извечная тщета

Достичь успокоенья и комфорта,

Мы так и не узнали б ни черта,

О том, что все метания ни к чёрту.

 

Убийственна природа суеты –

Она засасывает исподволь и душит.

В её плену измученные души

Не замечают бездну пустоты.

 

Оглянешься о близости трубя,

А рядом ни друзей нет, ни знакомых.

И рухнет ночью небо на тебя,

А звёзды превратятся в насекомых.


Pilgrimage

                                                                                ... всем, оставившим Россию телом и душой


Говори по-русски, не стесняйся.

Всех ошибок, сделанных тобой –

на один запой святого пьянства

Богом отведённою судьбой.

 

Хватит на безумную комету,

а не только на огни Москвы.

На фонтаны рая, что по свету

второпях искали тщетно вы.

 

Это вас, которые бежали

вышедшей волной из берегов –

сердце, утоли его печали –

не дождался праведный Иов.

 

В поисках изысканного блага,

отвергая истинную блажь,

стерпит всё покорная бумага

что на ней напишет карандаш.

 

Хорошо ли, плохо ли заточен –

проведёт по сердцу остриём.

Я и сам люблю себя не очень

уходя из мира каждым днём.

 

Чушь – все эти радости земные,

не о том сегодня говори.

Все подонки – самые родные, –

самый подлый враг живёт внутри.

 

Выбирай любое из наречий,

в темя иероглиф наколи,

всё равно ты был уже отмечен

русской кармой Mатери-Земли.

 

А за что же, спросишь, наказанье? –

Тишиной останется ответ.

Сколько того золота в молчаньи, –

может и в помине его нет.



Теплеет. Замри - отомри...

Теплеет. Замри – отомри,

Ненужное, вздорное выкинь.

Смотри, как весной фонари

Её освещают улики.

Едва пробудившись от сна,

Запутав, как водится, сроки,

Линяет под снегом весна,

Его превращая в потоки.

И этих ручьёв перелив –

Тонюсенький, первый, чуть слышный,

Становится так говорлив,

Что глохнут берёзы и вишни,

И тонут…

            И ты вместе с ней

Теряешь рассудок и ясность.

А солнце – король фонарей –

Твою освящает причастность.

Иди же, дыши и живи

И в пятнах проталин парящих

Почувствуй дыханье любви

Весенней –

такой настоящей.


Глубинное

Они повстречались случайно

и, в общем-то, не на земле.

Их встреча была, словно тайна

в бескрайней и сумрачной мгле.

 

И с самого первого взгляда,

её поражаясь красе,

он понял, она – то, что надо,

она не такая, как все.

 

Он был по-нордически ласков,

готов вместе с ней утонуть.

И ей не почудилась сказкой

его исполинская суть.

 

С тех пор пролетело не мало

и лет, и печалей земных,

но нет ни следа, ни сигнала

от этих безумцев двоих.

 

Вода океана сокрыла

их странный, казалось, союз.

Влекла их незримая сила

природных и атомных уз.

 

Не зная, где ложь в этой были,

сонар беспокойный не спит, –

всё ищет куда-же уплыли

подводная лодка и кит.


Патрик Каванах. Пахарь

Передо мной лежит прекрасен

Зелёный луг,

И чёрным цветом землю красит

Мой верный плуг.

 

Я рад. Средь чаек серебристых

И воронья.

О чём-то радостном и чистом

Мечтаю я.

 

Со мною бродит безмятежность –

Легка без мук.

Подобие экстаза нежность –

Молитвы звук.

 

Как блёстки звёзд на небе тёмном –

В земле у ног.

Ликуй, душа! И сердце словно

Услышал Бог!



Patrick Kavanagh. Ploughman


I turn the lea-green down

Gaily now,

And paint the meadow brown

With my plough.

 

I dream with silvery gull

And brazen crow.

A thing that is beautiful

I may know.

 

Tranquillity walks with me

And no care.

O, the quiet ecstasy

Like a prayer.

 

I find a star-lovely art

In a dark sod.

Joy that is timeless! O heart

That knows God!


1929-38


Патрик Каванах. Октябрь.

О листва желтоликая, ты создаёшь для меня

Равновесие мира, парящего выше времён.

Мне не нужно разгадывать Вечность застывшего дня

Пока я городской отдалённой аллеей пленён.

И прохлада, и ласковый бриз в этот замерший час,

И пейзажей границы такие же все, как тогда –

В дни, где юность разбила мне сердце. Но знаю сейчас

Я о чём-то, что будет моим. И моим – навсегда.

Я хочу вдоль твоих сонных улиц бесцельно гулять

И молить лишь о том, что земля посылает нам в дар.

Моей жизни Октябрь будет вечно блаженно сиять,

Как замеченный мною лисы рыже-огненный жар.

Человек для озимой пшеницы взрыхляет поля,

И мои девятнадцать уже ощущает земля.



Patrick Kavanagh. October.


O Leafy yellowness you create for me
A world that was and now is poised above time.
I do not need to puzzle out Eternity
As I walk the arboreal street on the edge of a town,
The breeze too, even the temperature
And pattern of movement is precisely the same
As broke my heart for youth passing. Now I am sure
Of something. Something will be mine wherever I am.
I want to throw myself on the public street without caring
For anything but the praying that the earth offers.
It is October over all my life and the light is staring
As it caught me once in a plantation by the fox covered.
A man is ploughing ground for winter wheat
And my nineteen years weigh heavily on my feet.


1956-59


Наши реки (памяти Н. Рубцова)

Плыть по реке на неспешащем судне –

Что может быть приятней и теплей?

Доверить бегу волн года и судьбы

И дух речной увидеть, как елей.

 

Простым матросом, а не капитаном –

Работать днями в саже и в поту.

А вечерами становиться пьяным

От водной глади, стоя на борту.

 

Меж берегов спускаться по теченью

В туманы утра, в розовый закат,

И предаваться внутреннему пенью,

И знать, что нет судьбе пути назад.

 

Бороться с непогодой и стихией.

И женщину любимую свою

Не забывать, и ждать – писать стихи ей,

И в письмах повторять «Я вас люблю...»

 

Слова срываясь с губ подобны птицам –

Летят, чтоб возвратиться через год.

И встреча неизбежно состоится,

Как, впрочем, и прощанье и уход.

 

Плыть в никуда с дымящей папироской.

Нехитрый ужин с другом разогреть.

И этот мир, на первый взгляд неброский

Любить.

               И не бояться умереть.


Телефон утонул...

Телефон утонул – ускользнул из руки,

И теперь по ночам раздаются звонки –

Мне огромная рыба звонит из реки

И пускает свои пузыри.

 

Но не слышен её рыбий голос нигде,

А она всё звонит, – может кто-то в беде?

И кричу я в ответ этой рыбе в воде:

«Говори, говори, говори!»

 

Но в одну из ночей – SMS-ка со дна:

Плавники вместо букв, чешуёй имена,

А последней строкою накрыла волна,

И посыпались луны в глаза.

 

Заиграли рингтоны Созвездия Рыб,

На дисплее пророс Гиацинтовый гриб,

И когда, наконец, я от крика охрип…

Я проснулся.

     Шумела гроза.


Фотопейзаж

Дня уходящего имидж

вмёрз будто лист в колею,

вытащищь камеру – снимешь,

кадр переключишь в preview;

 

город пригнулся от ветра, –

вот он шалун-разгуляй,

и не дождаться ответа –

время застыло stand by;

 

скоро завьюжит, закружит,

выстелит белый палас,

день отражается в луже

стянутой стужей save as;

 

вряд-ли уже потеплеет,

с солнцем играется лёд,

люди идут по аллее

руки в перчатки insert;

 

спрашивай сколько угодно

скоро-ль весна и рассвет,

нынче озябшим быть модно –

станешь в апреле свободный –

сделаешь полный reset.


Среди нелепостей и прочих несуразиц

Я оставляю право за собой

на эту жизнь в цепочке превращений,      

на первый вдох и на последний выдох,

 

но остаюсь с единственной – тобой –

душою

и молю о всепрощеньи

в далёких и печальных атлантидах.

 

И ты меня прости за всю любовь,

которой мы горели в этой жизни,

за слёзы наших радостей земных.

         

И мне, прошу, теперь не прекословь

и отпусти, как птицу, укоризну

танцующим движеньем рук твоих.

 

Для нас не существует бега лет,

он перешёл в другое измеренье –

в бескрайнюю заоблачную высь,

 

где тает в сердце сумасшедший цвет

весеннего дыхания сирени.

И мы с тобой ещё не родились.


Песнь пчелы

Я пчела.

Лето жжёт. Лето бесит нас.

И летим мы жужжа и брюзжа.

И спасение наше – Медовый спас,

Наше жало острее ножа.

 

Мы голодные, жадные мессеры,

Мы лютуем с утра до темна.

Нам не так, как вам кажется, весело –

Наша жизнь коротка. И – одна.

 

Мы корпим.

Мы не просто со-трудники, –

Мы ловцы вкусовых жемчугов.

Мы ныряем в янтарных сот рудники,

Оставляя там капельки снов.

 

В нашем доме сокровище-золото!

И мы все, как один за него

Отдадим свои буйные головы.

Жизни мёд! – он ведь стоит того.

 

А когда мы умрём этой осенью –

Кто – от холода, кто – от тоски,

Пчеловод с чуть заметною проседью

Нашим мёдом набьёт рюкзаки.

...

Лето умерло. Землю всю залило,

Над осенними ульями дым.

Всё же жаль, я его не ужалила, –

Я за мёд посчиталась бы с ним.


Трамвай звенит и огибает угол...

Трамвай звенит и огибает угол,

Посуда дребезжит в стенном шкафу.

Соседский кот срывается – напуган –

И рыжий хвост уносится в строфу

Стремглав и дальше пулей по карнизам,

Оставив позади себя испуг,

Что передался голубям дремавшим, сизым,

И те крылами строк вспорхнули вдруг.

И, поднимаясь из дворового квадрата,

Твой взор магически тянули за собой,

Где неба серый цвет, что был когда-то

В далёком прошлом неизменно голубой.