Константин Еремеев


К Проводникам

Нет, милый Шуберт –

Франц наивный,

Не так всё будет на земле.

Сгорят дома, поля и нивы,

И будет музыка в золе...

 

Нет, гордый Людвиг Ван Бетховен,

Не ода «К радости» твоя

объединит, а матч «Эйндховен» –

«Бавария» - Das Stimt, Ja, Ja.

 

О, Дюрер, нет –

Мой светлый Альбрехт,

Гравюры тонкие твои

Оставлены в высоких альпах

Ушедших нравов и любви.

 

И снова нет, дражайший Гёте –

Мыслитель, музы ловелас,

Не Вам владеть сознаньем масс.

Когда искусство на излёте,

 

Но счастье в том, что вы живёте

Хотя бы в нескольких из нас.


Поэзия

***

Поэзия, как форма политеса

есть всепрощенье исторической обиды.

Ныряют призраками в мартовские Иды

потомки Пушкина на родине Дантеса.

 

***

Поэзия – как форма терапии.

Сходите к Борьке Рыжему, – найдите  

в кварталах дальных очи голубые,

и фотографию на кладбище в граните.

 

***

Поэзия – как форма состязанья:

сходились Маяковский и Есенин,

сгорая в слове страсти и желанья,

ушли и без причастья и прощенья.

 

***

Поэзия, как форма откровений –

нелёгкая, но целостная правда,

где, может быть, один росток весенний

вдохнёт надежду будущему саду.

 

***

Поэзия, как форма эпигонства, –

кому, как ни себе бы осмотреться.

И эго отдохнёт от пустозвонства,

и рядом чьё-нибудь услышит сердце.

 

***

Поэзия, как форма выпендрёжа, –

бывает и такое. Жалко лиру.

В таки моментах хоть побрить бы рожу,

чтоб не стыдиться по честному миру.

 

***

Поэзия – как форма выживанья

практически ни кем не подтвердилась.

Душа промчалась вешней, гулкой ранью

и кровью, будто лирикой, умылась.......


***

Поэзия, как форма суицида, –

Купите томик Бродского – стреляйтесь.

Уносят из рутин в антиреальность

Слова и звуки трепетного вида.

Слова и звуки – времени машина –

Молитва, нацарапанная в столбик,

Кодированный имидж, скрытый облик,

Оргазма достигающий мужчина.

Поэзия – ластя́щаяся сука

Измученная похотью весенней.

Поэзия – безденежье, разруха,

Нелепость жизни, горечность веселий.

Бессонница, гуляющая кошка,

Болезни жар, мучительная жажда.

Когда-нибудь отдавшись ей однажды,

Уже не выйдет – чувствовать «немножко».

Поэзия – как очень редкий вирус,

Что носит человеческая особь, –

И верно, что не каждый это вынес,

Срабатывая сердце до износа.


Happy belated POETRY day to everyone! С днём ПОЭЗИИ всех!


В поисках света

Утренняя серая прохлада,

за окном камланье голубей.

Что ещё тебе от жизни надо?

Свет какого имени милей?

Знаешь, не найти заветной рощи.

Всё равно пытливая душа

будет рваться, – слышишь, уже ропщет,

воздухом юоновским дыша.

Где ей, вечно ищущей, отрада?

В привкусах каких полутонов –

зимних вьюг, капели, листопада –

врубельских, кустодиевских снов?

И порой не по сезону вьюга

в сердце вдруг займётся – и, пускай –

уносясь за о́бразами юга

в Апеннинский, светом льющий, край.

В сущности совсем не так уж важно

будет ли, прольётся ль этот свет, –

юноша с картины Караваджо

грустным взглядом зачеркнёт ответ.

Надышаться временем Джорджоне,

в итальянской полночи прилечь

и услышать в собственном же стоне

певчую загадочную речь.

А она, поверишь ли, о том же:

где он, тот исходный свет души?

Ты его искать отныне должен.

Пробуй, ошибайся,

но пиши...


20.03.2017.


Пределы

Вот так понемногу, по капле

вода не оставит следа

ни марта, ни камня на камне,

ни жизни разбитого льда.

И нас понесёт по дорогам

в весенний, туманный рассвет

шофёр на маршрутке убогой

которому имени нет.

 

И так бы оно и случилось, –

темнел умирающий снег,

и чья-то незримая сила

наш пульс запускала в разбег.

И верили: всё – несерьёзно,

и жили смеясь и шутя.

А жизни жестокая проза

топила нас словно кутят.

 

И мы, уплывая в пределы

досель неизвестных миров,

смотрели на мир этот белый

сквозь серость предмартовских снов,

где купол светлел, ускользая

от сумрака наших аскез,

из обетованного рая

отёчных весенних небес.


Патрик Каванах. Йейтс

Йейтс, для тебя это было легко, быть открытым,

В шестьдесят (как и Грэйвс) и имея любовей 60.

Ты был тонок вполне, никогда не гонял – был эстетом –

Знал, твою осторожность грехи уже не развратят.

И в моей голове всё не сложится что-то простое

Для живущих стихов, за которых что только не дашь.

Мне начхать на Чикаго. Я к подобным собраньям слепой и

Не хочу говорить об учёных, что пестуют фальшь.

Я, конечно не слеп. И глаза мои всё ещё в силе,

И представить легко, я ведь знаю, что есть и у нас

Пареньки, типа средней руки продавца Бена Кили,

Скажем так, литератора, в общем, от силы на час.

Знаешь, Йейтс, для тебя так чертовски легко и надёжно,

Где большими домами, сословием ты защищён.

И вещать без конца о годах старой публики можно

Под крылом тусклых муз царства викторианских времён.


-------------------------------------------------------------------


Patrick Kavanagh. Yeats


Yeats, it was very easy for you to be frank,

With your sixty years and loves (like Robert Graves).

It was thin and, in fact, you have never put the tank

On a race. Ah! cautios man whom no sin depraves.

And it won’t add up, at least in my mind,

To what it takes in the living poetry stakes.

I don’t care what Chicago thinks: I am blind

To college lecturers and the breed of fakes:

I mean to say I’m not blind really,

I have my eyes wide open, as you may imagine,

And I am aware of our own boys, such as Ben Kiely,

Buying and selling literature on the margin.

Yes, Yeats, it was damn easy for you, protected

By the middle classes and the Big Houses,

To talk about the sixty-year-old public protected

Man sheltered by the dim Victorian Muses.




Патрик Каванах. Оставь их в покое

Ты зря так ненависть не жги

И хлопать дверью нечего:

Будь терпелив. И подожди

Увидишь, время лечит.

 

Газетных психопатов вой

Что каждый день беснуют,

И графоманов, что толпой

поэта атакуют.

 

Пройдёт истерик визг и крик,

Хвалебных од обойма.

Они, поверь, зайдя в тупик,

Презренья недостойны.


--------------------------------


Patrick Kavanagh. Leave them Alone


There’s nothing happening that you hate

That’s really worthwhile slamming:

Be patient. If you only wait

You’ll see time gently damming.

 

Newspaper bedlamites who raised

Each day the devil’s howl,

Versifiers who had seized

The poet’s begging bowl.

 

The whole hysterical passing show

The hour apotheosized

Into a cul-de-sac will go

And be not even despised.




Другие

... Но те, кто плакали весной

от обретённой аллергии,

а может от любви земной?

а может быть... они ДРУГИЕ?...

Да мало ли каких невзгод

поднакопилось за столетья,

и сыпью высыпал народ

под флагов разные соцветья.

Причины этих вешних бурь,

как внешних страшных проявлений –

святая ложь, слепая дурь

и бред заблудших поколений.

Распался хрупкий симбиоз,

в котором жили эти люди

и болью выплаканных слёз

им День Победы ныне будет.

Но покрасневшие глаза

не видят истинной причины,

лекарство «против», но не «за»

готовит жизнь для Украины.

Кровит печаль семи скорбей

по золоту иконостаса,

и молча падает Андрей

к ногам родителя, Тараса.

Помиловать нельзя казнить...

Мы в нашем Прошлом умираем,

и пустота нам мнится Раем,

и рвётся в Будущее нить.


Секрет

В голове моей тысячи вальсов

Прозвучали с мальчишеских лет,

Я играл их на кончиках пальцев,

И неслись они ветру вослед.

 

Звуки мира в меня проникали,

Растворялись, сливаясь во мне,

Становясь каждый день родниками,

Изнутри выплывали вовне.

 

Я прослушивал сотни симфоний

Проходя по аллеям весной,

И пейзаж городских какофоний

Подпевал мне фальшивой струной.

 

И о том, что душа моя пела

Знал лишь ветер да старый сосед,

Но какое ему было дело

До мальчишки двенадцати лет.


Мой друг играет на валторне...

Мой друг играет на валторне

В далёкой суетной Москве.

Что может быть смешней и вздорней

Индифферентней и тлетворней,

И вместе с тем, увы, грустней...

 

Засунув руку в тусклый ра́струб

Он тянет партию свою –

Судьбу несбывшихся пиастров,

И фатализм экклезиастов,

И многодетную семью...

 

Спектакль в Театре оперетты

Сам по себе отчасти фарс,

Где все немного Риголетты, –

Нарядно-терпко разодеты –

Смешны и в профиль и в анфас...

 

Концерт окончен. Ночь просторна.

Плесни-по-сто и пей-до-дна, –

На дне стакана спит Луна.

В футляр уложена валторна, –

Она хозяину покорна,

Она по гроб ему верна.


Новый день

Навстречу солнцу! Только бы успеть...

Рассвет сочится дымчатым туманом.

Над сонным лесом проступает медь,

И воздух утренний мерещится кальяном.

 

Вот здесь, за поворотом на холме

День окрылится над землёй и морем.

И радость вспыхнет гелием в уме, –

Он будет не единожды повторен!




Стихи разбросаны по улицам...

Стихи разбросаны по улицам

и мокнут в парке под дождём.

Они смеются или хмурятся,

подчас заигрывая с нами.

 

Но мы, измученные прозою,

свой крест куда-то всё несём.

А этот мир, для счастья созданный,

нам снится призрачными снами.


Осколок витража

Столь интересен, вязок разговор,
но на тебя, боюсь, меня не хватит.
Прости. Я ощущаю, как некстати
свернувшийся в клубок извечный спор

о драме наших жизней и сует,

о тщетности попыток и усилий.

Но кажется, мы как-то упустили

момент, где правда проливает свет

 

на логику развития событий.
И мы, порой, немыслимо слепы́,
уходим с предначертанной тропы,
не совершив назначенных открытий.

 

Заманчиво-запутавшийся мир

шельмует, как напёрсточник на рынке.

Мы платим за наивность по-старинке,

тускнея в пустоте своих квартир.

 

Так радужный осколок витража,

отталкивая солнечные блики,

себя считает искренне великим,

слегка в руках Создателя дрожа.


Косово

Меланхоличный, серый дождь

снимает боль и лечит раны.

Но тем лечение и странно,

что этой муки снова ждёшь.

Она живее всех живых –

звучат так явственно аккорды,

так ощутимо царство мёртвых,

и мир предательский так тих.

...

С годами выветрится страх.

Когда-то станет он счастливым,

но привкус выгоревшей сливы

застынет на его губах.

...

И вот теперь совсем один,

и храм его врагом разрушен,

и сам он здесь уже не нужен, –

и не любим, и нелюдим:

из близких нету никого,

Мир в ощущениях расколот,

А он, как есть – и серб и молод,

и плачет Родина его.


Падение

Когда бы не извечная тщета

Достичь успокоенья и комфорта,

Мы так и не узнали б ни черта,

О том, что все метания ни к чёрту.

 

Убийственна природа суеты –

Она засасывает исподволь и душит.

В её плену измученные души

Не замечают бездну пустоты.

 

Оглянешься о близости трубя,

А рядом ни друзей нет, ни знакомых.

И рухнет ночью небо на тебя,

А звёзды превратятся в насекомых.


Pilgrimage

Говори по-русски, не стесняйся.

Всех ошибок, сделанных тобой –

на один запой святого пьянства

Богом отведённою судьбой.

 

Хватит на безумную комету,

а не только на огни Москвы.

На фонтаны рая, что по свету

второпях искали тщетно вы.

 

Это вас, которые бежали

вышедшей волной из берегов –

сердце, утоли его печали –

не дождался праведный Иов.

 

В поисках изысканного блага,

отвергая истинную блажь,

стерпит всё покорная бумага

что на ней напишет карандаш.

 

Хорошо ли, плохо ли заточен –

проведёт по сердцу остриём.

Я и сам люблю себя не очень

уходя из мира каждым днём.

 

Чушь – все эти радости земные,

не о том сегодня говори.

Все подонки – самые родные, –

самый подлый враг живёт внутри.

 

Выбирай любое из наречий,

в темя иероглиф наклоли,

всё равно ты был уже отмечен

русской кармой Mатери-Земли.

 

А за что же, спросишь, наказанье? –

Тишиной останется ответ.

Сколько того золота в молчаньи, –

может и в помине его нет.


Теплеет. Замри - отомри...

Теплеет. Замри – отомри,

Ненужное, вздорное выкинь.

Смотри, как весной фонари

Её освещают улики.

Едва пробудившись от сна,

Запутав, как водится, сроки,

Линяет под снегом весна,

Его превращая в потоки.

И этих ручьёв перелив –

Тонюсенький, первый, чуть слышный,

Становится так говорлив,

Что глохнут берёзы и вишни,

И тонут…

            И ты вместе с ней

Теряешь рассудок и ясность.

А солнце – король фонарей –

Твою освящает причастность.

Иди же, дыши и живи

И в пятнах проталин парящих

Почувствуй дыханье любви

Весенней –

такой настоящей.


Глубинное

Они повстречались случайно

и, в общем-то, не на земле.

Их встреча была, словно тайна

в бескрайней и сумрачной мгле.

 

И с самого первого взгляда,

её поражаясь красе,

он понял, она – то, что надо,

она не такая, как все.

 

Он был по-нордически ласков,

готов вместе с ней утонуть.

И ей не почудилась сказкой

его исполинская суть.

 

С тех пор пролетело не мало

и лет, и печалей земных,

но нет ни следа, ни сигнала

от этих безумцев двоих.

 

Вода океана сокрыла

их странный, казалось, союз.

Влекла их незримая сила

природных и атомных уз.

 

Не зная, где ложь в этой были,

сонар беспокойный не спит, –

всё ищет куда-же уплыли

подводная лодка и кит.


Патрик Каванах. Пахарь

Передо мной лежит прекрасен

Зелёный луг,

И чёрным цветом землю красит

Мой верный плуг.

 

Я рад. Средь чаек серебристых

И воронья.

О чём-то радостном и чистом

Мечтаю я.

 

Со мною бродит безмятежность –

Легка без мук.

Подобие экстаза нежность –

Молитвы звук.

 

Как блёстки звёзд на небе тёмном –

В земле у ног.

Ликуй, душа! И сердце словно

Услышал Бог!



Patrick Kavanagh. Ploughman


I turn the lea-green down

Gaily now,

And paint the meadow brown

With my plough.

 

I dream with silvery gull

And brazen crow.

A thing that is beautiful

I may know.

 

Tranquillity walks with me

And no care.

O, the quiet ecstasy

Like a prayer.

 

I find a star-lovely art

In a dark sod.

Joy that is timeless! O heart

That knows God!


1929-38


Патрик Каванах. Октябрь.

О листва желтоликая, ты создаёшь для меня

Равновесие мира, парящего выше времён.

Мне не нужно разгадывать Вечность застывшего дня

Пока я городской отдалённой аллеей пленён.

И прохлада, и ласковый бриз в этот замерший час,

И пейзажей границы такие же все, как тогда –

В дни, где юность разбила мне сердце. Но знаю сейчас

Я о чём-то, что будет моим. И моим – навсегда.

Я хочу вдоль твоих сонных улиц бесцельно гулять

И молить лишь о том, что земля посылает нам в дар.

Моей жизни Октябрь будет вечно блаженно сиять,

Как замеченный мною лисы рыже-огненный жар.

Человек для озимой пшеницы взрыхляет поля,

И мои девятнадцать уже ощущает земля.



Patrick Kavanagh. October.


O Leafy yellowness you create for me
A world that was and now is poised above time.
I do not need to puzzle out Eternity
As I walk the arboreal street on the edge of a town,
The breeze too, even the temperature
And pattern of movement is precisely the same
As broke my heart for youth passing. Now I am sure
Of something. Something will be mine wherever I am.
I want to throw myself on the public street without caring
For anything but the praying that the earth offers.
It is October over all my life and the light is staring
As it caught me once in a plantation by the fox covered.
A man is ploughing ground for winter wheat
And my nineteen years weigh heavily on my feet.


1956-59


Наши реки (памяти Н. Рубцова)

Плыть по реке на неспешащем судне –

Что может быть приятней и теплей?

Доверить бегу волн года и судьбы

И дух речной увидеть, как елей.

 

Простым матросом, а не капитаном –

Работать днями в саже и в поту.

А вечерами становиться пьяным

От водной глади, стоя на борту.

 

Меж берегов спускаться по теченью

В туманы утра, в розовый закат,

И предаваться внутреннему пенью,

И знать, что нет судьбе пути назад.

 

Бороться с непогодой и стихией.

И женщину любимую свою

Не забывать, и ждать – писать стихи ей,

И в письмах повторять «Я вас люблю...»

 

Слова срываясь с губ подобны птицам –

Летят, чтоб возвратиться через год.

И встреча неизбежно состоится,

Как, впрочем, и прощанье и уход.

 

Плыть в никуда с дымящей папироской.

Нехитрый ужин с другом разогреть.

И этот мир, на первый взгляд неброский

Любить.

               И не бояться умереть.


Телефон утонул...

Телефон утонул – ускользнул из руки,

И теперь по ночам раздаются звонки –

Мне огромная рыба звонит из реки

И пускает свои пузыри.

 

Но не слышен её рыбий голос нигде,

А она всё звонит, – может кто-то в беде?

И кричу я в ответ этой рыбе в воде:

«Говори, говори, говори!»

 

Но в одну из ночей – SMS-ка со дна:

Плавники вместо букв, чешуёй имена,

А последней строкою накрыла волна,

И посыпались луны в глаза.

 

Заиграли рингтоны Созвездия Рыб,

На дисплее пророс Гиацинтовый гриб,

И когда, наконец, я от крика охрип…

Я проснулся.

     Шумела гроза.


Фотопейзаж

Дня уходящего имидж

вмёрз будто лист в колею,

вытащищь камеру – снимешь,

кадр переключишь в preview;

 

город пригнулся от ветра, –

вот он шалун-разгуляй,

и не дождаться ответа –

время застыло stand by;

 

скоро завьюжит, закружит,

выстелит белый палас,

день отражается в луже

стянутой стужей save as;

 

вряд-ли уже потеплеет,

с солнцем играется лёд,

люди идут по аллее

руки в перчатки insert;

 

спрашивай сколько угодно

скоро-ль весна и рассвет,

нынче озябшим быть модно –

станешь в апреле свободный –

сделаешь полный reset.


Среди нелепостей и прочих несуразиц

Я оставляю право за собой

на эту жизнь в цепочке превращений,      

на первый вдох и на последний выдох,

 

но остаюсь с единственной – тобой –

душою

и молю о всепрощеньи

в далёких и печальных атлантидах.

 

И ты меня прости за всю любовь,

которой мы горели в этой жизни,

за слёзы наших радостей земных.

         

И мне, прошу, теперь не прекословь

и отпусти, как птицу, укоризну

танцующим движеньем рук твоих.

 

Для нас не существует бега лет,

он перешёл в другое измеренье –

в бескрайнюю заоблачную высь,

 

где тает в сердце сумасшедший цвет

весеннего дыхания сирени.

И мы с тобой ещё не родились.


Песнь пчелы

Я пчела.

Лето жжёт. Лето бесит нас.

И летим мы жужжа и брюзжа.

И спасение наше – Медовый спас,

Наше жало острее ножа.

 

Мы голодные, жадные мессеры,

Мы лютуем с утра до темна.

Нам не так, как вам кажется, весело –

Наша жизнь коротка. И – одна.

 

Мы корпим.

Мы не просто со-трудники, –

Мы ловцы вкусовых жемчугов.

Мы ныряем в янтарных сот рудники,

Оставляя там капельки снов.

 

В нашем доме сокровище-золото!

И мы все, как один за него

Отдадим свои буйные головы.

Жизни мёд! – он ведь стоит того.

 

А когда мы умрём этой осенью –

Кто – от холода, кто – от тоски,

Пчеловод с чуть заметною проседью

Нашим мёдом набьёт рюкзаки.

...

Лето умерло. Землю всю залило,

Над осенними ульями дым.

Всё же жаль, я его не ужалила, –

Я за мёд посчиталась бы с ним.


Трамвай звенит и огибает угол...

Трамвай звенит и огибает угол,

Посуда дребезжит в стенном шкафу.

Соседский кот срывается – напуган –

И рыжий хвост уносится в строфу

Стремглав и дальше пулей по карнизам,

Оставив позади себя испуг,

Что передался голубям дремавшим, сизым,

И те крылами строк вспорхнули вдруг.

И, поднимаясь из дворового квадрата,

Твой взор магически тянули за собой,

Где неба серый цвет, что был когда-то

В далёком прошлом неизменно голубой.