Ирина Фещенко-Скворцова


Луиза Нету Жорж Домá

I («Путешественницы»)

Домá – дочери ночи

Утром они просто дома
Ночью простирают руки ввысь
дымятся уходя

Смыкают веки
пересекают большие пространства
облаками ли кораблями

Дома плывут в ночи
на приливной речной волне

Они гораздо послушней
чем дети
Под штукатуркой замыкаются
задумчивые

Пытаются говорить с нами
в безмолвии
голосом черепиц наклонных


II («Девственница»)

Клялась всегда блюсти невинность
Опустила на глаза ставни
Кормилась пауками
сыростью
косыми лучами солнца

Если её касались спасалась бегством
если отворяли двери
скрывала свой пол

Рухнула в экстазе лета
размытая светом мужского солнца

III («Покорная судьбе»)

(Пожар сожрал фундамент
Вскоре источил ей чрево)

Говорит что глаз узрит:
- Да, в полночь
когда ветер шарил по шторам
когда темно выходили из кино

(Пожар опоясал её
Пуб-лич-но)
И она поёт своё:
«В сумерки много мошек на стёклах мёртвых
Над уровнем моря
(Над часами потрескивают резцы
пальцы пламени
сверкают серебром)

и она ведёт речь о зеркалах:
«У зеркал удостоверю
есть вертящиеся двери  стёкла окон эпатажем
искажают все пейзажи

(Пожар возбуждает антенны мгновенно
Забывши жестокое тело
Мужское
Пребывает в покое: в своём жилище)

Ждёт Она ждёт Не говорит уже
В пылающей круговерти
                ждёт смерти

 
IV («Дети»)

Могут играть по воскресеньям
на прогулку выйти из проулка
глянуть вполглазка улиц-не-пересекать

играть отраженьями в стёклах оконных
(или брильянтом)
стучать дверьми несильно
скользить перилами
немножко
целовать лапки паукам
и кошкам

V («Проститутка»)

Была безумная на углу
Принимала народ в любое время

Разваливалась и
видели её соблазнённой путаны
крысы гнёзда аистов с крыши
свистки поездов пьяные рояли
свет фонарей голоса лесных зверей

VIII («Бездомная»)

“Я знаю что такое улица – говорит дом
То чему негде остаться
на ночь”

IX («Богатая»)

Воз - дух
Это самый высокий дом
- самый богатый –

в этом селе

X («Единственная»)

Была единственной
провожавшей мёртвого
удержали  хотела уйти
ещё кричит не подымая век:
(слышишь?)
«Под этой крышей жил человек
год за годом
Под этой крышей одинокий умер»

XI («Бесстыжая»)

Об этой говорили газеты
Нет стыда
Раздевается не вовремя для любовника:
Вот отхожие места тайники разные постели грязные
Утром рано у неё бельё
на полу веранды


XII («Вечно свободная»)

та что не хотела стен
та что не хотела штор из льняных волокон
   слуховых окон
чтоб входили-выходили моря-приливы
беглецы
та что была просто домом

о т к р ы т о е  о д и н о ч е с т в о
а не любые бесконечные «четырестены»


XIII («Проклятая»)

Жестко моё дерево как железо
Под моею крышей беременных били
по ночам рыдали в комнатах моих

проклята я проклята ох как мне непросто
Призраки окружают черепа
Смотрят на меня караульные плюют на пол
мой пол из железобетона

Взываю к землетрясению укрой меня
унеси меня ветер избавитель
с ненавистью засну проснусь с ненавистью
душа разрушается час-от-часу
сотрясаются стены до костей
тесно как тесно в тёмной тревоге
куда-то уходит коридор

Кто обмоет меня перед смертью?
Кто воскурит благовония надо мною мёртвой?
Меня, мёртвое жилище кто оплачет?

XIV («Мятежная»)

Сорвёшь маску
         Твоюуумаску
О двойственная знаю из негашёной извести
        твояаамаска
твёрже чем этот ноготь
и страшнее
        чем этот ноготь на пальце
Равны кирпичи в стене и в печи
Дому - мозг меж домами - мост
        скажут

«лицо этого дома его лицо говорю
н а с т о я щ е е в к р о в и»

«Послесловие к Домам»

Улица  
угроза
раз - ли -
вал-ась
наклон
на вы
– ворот
в стихи - ю
суици-
-да


Выбирай -те
чтобы выйти
час пик
безумный
час - вне
закона
вы -
бросьте
в пейзаж за –
- оконный
дом
напрасную
пристань
живущих
в нём


Поэзия Луизы Нету Жорж

Луиза Нету Жорж (Luiza Neto Jorge, 1939 -1989) - пожалуй, самый оригинальный португальский автор второй половины ХХ века, в творчестве которой мы видим продолжение и своеобразное развитие традиций португальской поэзии и зачатки многого, что бросило в почву португальской поэзии свои семена, взошедшие в конце ХХ столетия и в ХХI веке. По мнению некоторых критиков её творчество можно отнести к пост-модернизму.

В юности она посещала курс романской филологии лиссабонского университета, где создала университетский театр. Не закончив курса, уехала в Париж и жила там 8 лет. Оставила значительное наследие в качестве переводчика поэтов, более французских классиков, но не только (Верлен, Аполлинер, Гёте, Гарсия Лорка, Ионеско и др), в качестве сценариста, работавшего для театра и кино.

Луиза по праву считается наиболее важным поэтом среди авторов движения Поэзия 61, была теоретиком этого движения, создав экспериментальную поэтику, близкую к сюрреализму. При её жизни вышли 6 книг её поэзии, седьмая была опубликована после смерти Луизы, в тот же год. Большая часть поэтических произведений Луизы переведена на многие языки.

Яркие оригинальные стихи, в которых корпус поэтического языка переплетается с телом лирической героини стихов – это одна из характерных черт резкой, порой даже жёсткой, настолько же драматической, насколько интеллектуальной поэтики Луизы Нету Жорж.

Уже первая книга Луизы «Ночь позвоночная» стала началом поэтики революционной, в которой слова перестали быть средствами коммуникации и превратились в оружие, смело завоёвывающее сердца читателей. Эта поэтика – поле боя, на котором действуют различные силы, среди них тяга к свободе и эротизм играют главные роли. Само название книги говорит о том, что автор её сближает отдалённые друг от друга, логически несовместимые реальности.

В жестокие и страшные для португальцев, и особенно для женщин, шестидесятые годы ХХ столетия стихи Луизы были «местом мятежа», редутом, где восставшее тело настаивает на свободном выражении своих желаний. Это поэзия эротическая, непокорная, в которой открытое выражение сексуальности тесно связано с борьбой за права женщин, за их освобождение. Недаром уже после появления первой книги Луизы она не раз подвергалась осуждению со стороны «Нового государства» - политического режима, установившегося в Португалии вследствие военного переворота 1926 года. Мятеж Луизы соединён неразрывно с с повышенным вниманием к обнажённому телу. Нагота ассоциируется с освобождением и с поиском продолжения себя путём выхода из одиночества (на которое каждый обречён) и соединения с Другим. Как писал в 1987 году Антониу Рамуш Роза: «поэзия Луизы Нету вооружена: эротический пульс объединяется в ней с мятежом против социального давления».

Книга поэта «Неподвижная земля» наполнена образами режущих предметов; в стихах этой книги эротизм, секс тоже связаны с агрессией, насилием, как по отношению к любовнику, так и к самому себе. В сексуальном акте женский элемент чаще выступает в роли жертвы.

Поэтический язык Луизы с его «спазмами привычного смысла» (А. К. де Резенде Шиара), т.е. смещениями, перемещениями смыслов, искусственным созданием брешей в понимании, которые предлагается заполнить самому читателю португальские критики сравнивают с превращением родного языка в иностранный – непривычный и странный. Её поэтические находки могут шокировать: «красота может быть определена (объяснена) как ботинок на траве»; читателю стихов Луизы трудно перевести её непривычные образы на привычный язык обыденного человеческого мышления.

Во времена диктатуры эпопея Камоэнса перестала быть только литературным шедевром, но использовалась правительством для агрессивной пропаганды политики колониальных войн. Книга Луизы «Девятнадцать «Recantos» * (название отсылает читателя к десяти песням «Лузиад» Камоэнса) – протест против такой пропаганды. В книге присутствуют интертекстуальные связи не только с «Лузиадами», но и с «Посланием» Пессоа, явившимся откликом на эпопею португальского гения. В эпическом пространстве текста Камоэнса, где говорится о родине, отце, о давних временах появляется другой текст – о земле, о матери, о женщине – и в нём звучит иной, несходный голос. Поэтические приёмы Луизы, осовременивающие гениальные произведения предшественников, позволяют ей подчёркнуть конфликт между субъектом и социальными институциями.

Ещё одна яркая черта поэтики Луизы, которая роднит её с предтечей модернизма – поэтом Сезариу Верде, - это тесная связь с визуальными искусствами: с живописью, кино, театром, архитектурой и скульптурой. Образы Луизы склонны к совмещению противоположных реальностей, что порой придаёт стихам бредовый, фантастический и даже демонический колорит.

Внимание к ритмам, их чередование, их своеобразие, внимание к звуку, постоянные аллитерации в её стихах – всё это говорит о большой роли музыки в поэтике Луизы. Эти особенности поэтического языка Луизы ярко проявились в её книге «Неподвижная земля» (1964 г.). Один из стихотворных циклов этой книги называется «Дом;». Португальские критики (Мария Жуау Камейра) называют этот цикл настоящей сюрреалистической архитектурой, если понимать архитектуру как технику организации творческих пространств в соответствии с различными видами человеческой деятельности. Стихотворения этого цикла дают читателю настоящую галерею разнообразного поведения или разнообразных типов португальских женщин, каждая из этих женщин отождествляется с каким-то домом. Среди них дома-странницы, дом-девственница, дом-проститутка, дом – мятежница, дом-проклятая и т.д. В стихотворении – послесловии к циклу автор предлагает отменить дом, ставший ненужным живущим в нём. Женщина, стремящаяся к свободе, предпочитает дому улицу. В этом цикле Луиза смело осуждает летаргию и конформизм, охватившие страну при режиме диктатуры, фарисейство, разъедающее её, как коррозия – железо; яркий пример этому - стихотворения «Мятежная», «Покорная судьбе». В первом стихотворении цикла дома-женщины пытаются говорить:

 

Пытаются говорить с нами

в безмолвии

голосом черепиц наклонных

 

В стихе-послесловии к циклу язык, насыщенный, как обычно, эллипсами, аллитерациями, игрой паронимами претерпевает метрические разрывы, доходящие до фрагментации слов – намеренного уродования речи – по аналогии с тем, что происходит с телом и душой лирических героинь. Говоря об улице, которую автор призывает предпочесть дому, она даже визуально строит стихотворение так, чтобы оно походило на улицу:

 

Улица

угроза

раз - ли -

вал-ась

наклон

на вы

– ворот

в стихи - ю

суици-

-да

 

Как пишет о поэзии Луизы Жоакин Мануэл Магаляйш: «очень редко оргастическая окрашенность речи в португальской поэзии сопровождается одновременно нежностью и бунтом, безднами и восторженными вспышками наслаждения».

Любой анализ стихов Луизы сталкивается с риском отклонения в своём толковании её стихов от смысла, заложенного в них автором. Её эротизм всегда облачён в образы, сквозь которые он лишь просвечивает. Одно из лучших и наиболее известных эротических стихотворений Луизы – «Барельеф». В нём говорится об эллиптичности в любви, создающей новую жизнь, а затем уступающей место смерти, когда лирические герои - «ты» и «я» станут барельефом на пьедестале статуй. Но главная мысль этого стиха, скорее представляющего собой набросок, состоящий из символов, имеет социальную окраску: его лирические герои относятся к категории обычных людей, не богатых, не знатных, не известных:

 

Ты и я

барельеф (фриз украшает низ)

нас выставляют напоказ трогают продают

используют богачи

и мёртвые уже наводнившие

пьедестал статуй

 

Стихотворение построено на игре смыслами: барельеф по-португальски - baixo-relevo; baixo – низкий, relevar – быть важным, иметь значение, поэтому baixo-relevo имеет двоякий смысл:

1 - скульптурное изображение, выступающее над поверхностью;

2 –кто-то (или что-то) не являющийся важным, обычный, не выделяющийся.

Во многих стихах книги «Неподвижная земля» эротизм приобретает драматическую форму, выступает в виде непрямого заявления, намёка на приниженное положение женщины в современном ей обществе – тени мужчины, рабыни желаний мужа.

 

Первое издание книги «Неподвижная земля» имело эпиграфом слова Галилея «А всё-таки она вертится». Этот эпиграф был убран затем цензорами «Нового государства». По словам Фернанду Кабрал Мартинша, который в 1993 году (после смерти Луизы) подготовил издание всех стихов Луизы Нету Жорж, она считала: недостаточно сказать словами, что земля вертится, надо заставить её вертеться. В стихах этой книги Луиза восполняет ограниченность возможностей нашей речи тем, что заставляет всё тело участвовать в стихосложении. Глаза, рот, язык – почти все органы человеческого тела становятся лирическими героями её стихов. Рот – в его двойном употреблении – участие в пищеварении и органа речи - (и язык с его функцией артикуляции) получает у Луизы название органа, извергающего лаву, носителя мощи оплодотворения наравне с дождём, кровью, спермой и слюной, проводника глагола.

Намеренное деформирование как реальности, так и языка. противоречивое сочетание образов, постоянная игра смыслами, паронимами, парафраз, ирония и даже сарказм, характерные для сюрреализма, – всё это доказывает, что поэтика Луизы так же неподвижна, как и Земля: как Земля кажется неподвижной, потому что мы находимся на ней и вместе с ней вращаемся по её орбите, так и поэзия Луизы втягивает нас в свою орбиту и уносит за горизонт.  

Поэтика Луизы Нету Жорж учит видеть красоту мельчайшего, случайного, фрагментарного, это ярко проявилось в её известном стихотворении «Магнолия»:

 

Магнолия,

звук, раскрывающийся в ней

будучи произносимым,

восторженный аромат

потерянный во время потрясения,

 

мельчайшее восхитительное существо

обрывающее лепестки молний

надо мной.

 

Эта идея Луизы Жорж о важности мельчайших вещей и событий, о внимании поэзии к тому, что обычно упускается из виду в обыденной жизни, проросла в произведениях молодых португальских поэтов, таких, как: Паулу Жозе Миранда (род. в 1965 г.), Жорж Гомес Миранда (род в 1965 г.), Жуао Луиш Баррету Гимарайш (род в 1967 г.), чьи книги стихов выходили в самом конце ХХ столетия. Безусловно, под влиянием Луизы Нету Жорж сформировались эксперименты с поэтическим языком Гимарайша, оригинальная манера Паулу Пайша (род в 1950г.).

__________________________

* Игра смыслами слов – характерный приём в поэтике Луизы: слово «Recantos» можно перевести в этом контексте как повторяющиеся песни; у Камоэнса «canto» – песнь, но также его можно перевести как угол, закоулок, у Луизы Нету Жорж оно превращается в «recanto», что переводится не только как «повторяющаяся песнь», но ещё и как тайник, укромное убежище.



О Софии де Мелу Брейнер Андрезен (1919-2004)

Морская тематика была главной в творчестве Софии де Мелу Брейнер Андрезен (1919-2004, Sophia de Mello Breyner Andresen), считавшейся одним из самых значительных португальских поэтов ХХ столетия, переведенной на большинство европейских языков, лауреата многих литературных премий, в том числе Большой поэтической премии Ассоциации португальских писателей (1964), Международной Ассоциации литературной критики (1983), премии Петрарки (1995). Это первая португальская женщина-поэт, получившая главную португальскую литературную премию – премию Камоэнса (1999 г.). 
«Плавания» (или «Навигации») – название её книги, впервые увидевшей свет в 1983 году, но, по мнению литературных критиков, так можно было бы озаглавить всё её творчество. София писала, что для неё разработка этой темы равносильна взгляду исследователя, созерцающего места, где океан соединяется с сушей, где исторически зарождалась жизнь, где происходит очищение, физическое и духовное, где Я встречается с самим собой, где возможен побег из времени и пространства, благодаря тесной связи с мифом об Элладе и великими приключениями португальских первооткрывателей, связи с Бесконечностью. Образ моря несёт у Софии только позитивную окраску, она будто и не помнит об опасностях морских путешествий, о кораблекрушениях. Для Софии море – это метафора свободы и навигации - метафора экзистенции и творчества человека. Поэтику Софии называют «поэтикой навигаций» или «поэтикой изумления». В ней ясно прослеживается связь с национальным мифологическим каноном: Лузитанией, Себастьянизмом, Пятой Империей и с символической фигурой Камоэнса. Потерянный рай - это те источники жизни, где царит тишина, где ничто ещё не получило своего имени и где субъект ещё может жить в чистом единении с элементами природы, в прямом контакте с ней. Чтобы вернуть первоначальное блаженство, потерянное в далёком прошлом, человеку необходимо очищение. 
Погружение в эту античную стихию, путешествие к началу времён позволяет поэту слышать голос вещей и видеть их, будто впервые. Идея творения находится в центре поэтики Софии де Мелу Брейнер. Она исповедует евангельскую истину: «В начале было Слово». Называть вещи – вот, что роднит поэтическое творчество и открытия навигаторов (мореходов) прошлых эпох; называть вещи – это значит лепить их форму, создавать их. Для поэта вещи не существуют до того момента, пока он к ним не приближается, пока они им не названы. Союз между речью и в;дением усиливается созданием впечатления, что то, о чём говорится, находится здесь, в пределах досягаемости взгляда как пишущего, так и читающего написанное.
Во многих стихах Софии лирический горой – моряк, смело встречающий изумительное и ужасное, то, что никогда прежде не видел, называющий вещи, чтобы они появились
Эхо эпики Камоэнса отражается в стихах Софии, как и дух авантюризма. Но при этом интерпретация ею этих тем отличает её от предшественников. Она совмещает взгляд наблюдателя («снаружи» на описываемые события) со взглядом «изнутри» – их участника. Язык поэта приближается, насколько возможно, к античному, к языку повествований авторов хроник. Пространство, увиденное глазами морехода в соединении с пространством - глазами рассказчика - это Другое, Чужое пространство, в нём слиты трудности понимания чужого наречия, опасность от воинов-чужаков и ослепление великолепием этого – Другого. Её стихи связаны интертекстуально не только с «Лузиадами», но и с другими источниками, исследованиями, описывающими те же события, что придаёт её видению большую критичность. Софию называют летописцем наизнанку: описываемые ею события начинаются именно в данный момент, время, протекшее с момента действительных событий, нивелируется. Море служит для Софии средством вечного возвращения не только пространственного, но и временного: «Так время может возвращаться / Мы всегда возобновляемся как море», - пишет София в одном из своих стихотворений. Античная Греция как символ начала мира постоянно присутствует в стихах поэта, дополняясь другими образами: Юг (португальский Алгарве), Восток (в том числе, воображаемая Индия и Гоа, где она побывала). Юг и Восток в стихах Софии составляют контраст Западу с его упадком, удушающей и угрожающей атмосферой, это и есть тот земной рай, потерянный человечеством. Восток и Юг нужны поэту не только потому, что Восток – важнейший символ славного прошлого Португалии, ещё более они нужны для разоблачения серого и бесформенного настоящего и противоставления ему яркого цветного «Другого мира», сулящего возрождение и новую эпопею. Этот другой мир воплощается для поэта в океане – «чистом королевстве» (эпитет поэта). Именно здесь лирический герой встречается с пространственно-временным путешествием, и наибольшей наградой для него служит создание нового человека.
Как и приключение-открытие новых земель, поэтическое приключение – это тоже открытие неизвестного. Путешествие к Востоку не только помогает открыть собственную индивидуальность, но и пробуждает сознание того, что другой мир существует и открытие его возможно..
Португальские критики (Катарина Нунеш де Алмейда, Луиш Мигель Нава и др.) считают, что поэтика навигаций Софии приближается к поэтике Артюра Рембо, особенно его знаменитого произведения «Пьяный корабль».
Как и в творчестве её знаменитых предшественников, в работах Софии есть ностальгия по империи, обращение к той идее о Нации, какая пронизывает португальскую литературу ХХ столетия. В очерке «Подсолнухи империи» Эдуарду Лоуренсу пишет об этой Империи, созданной португальским поэтическим гением, мысль о потере которой зачаровала поэтов всего ХХ столетия: «Это не те «индии», какие существуют, а те, каких не было и не могло быть». Но поэтика навигации Софии во многом противоречит этой национальной традиции: для неё возвращение в прошлое прежде всего является формой ответа на вопрос о будущем нации. Из мифов прошлого, из борьбы героев с грозной стихией, противопоставляя яркое прошлое и тоску настоящего, она извлекает этику, из неё хочет сплести гармонию Вселенной, найти утерянное в лабиринтах жизни человеческое достоинство, чистоту, стремление к истине. Изменяя модель восхваления путешествия колонизаторов, модель ХVI века, которую активно использовала пропаганда режима диктатуры (павшей в 1974 г. после «революции гвоздик»), она посвящает свои песни жертвам власти.
Морское путешествие, согласно Софии, символ того, что человек позволяет самому себе получать потрясающие впечатления, отдаваться во власть мечты, давать вещам имена, вызывая их этим к жизни, открывать новые миры и преобразовывать их и себя самого.
Эти мысли ярко просвечивают в поэме «Моряк без моря» (1958 г.):
Затем что с вечным он утратил связь
Себя отрезал от глубин бездонных
Во власти времени бестрепетно дробясь
На улицах безжалостных и сонных
В этой работе Софии видна несомненная связь с «Лузиадами» Камоэнса и с «Посланием» Пессоа. София стремится расширить наш, уже известный, замкнутый мир, ориентирующийся только на человеческие насущные потребности и комфорт. Она убеждена, что человечество, предоставленное самому себе, само-недостаточно. Путешествие, странствие – мистический символ бесконечности, синоним открытий, чуда, контакта с Другим. В нашем современном мире, где всё открыто, нанесено на карту, описано, - благодаря воображению поэта, снова всё ждёт импульса, толчка, человеческого стремления, ждёт открытия.



София де Мелу Брейнер Андресен Лузитания Моряк без Моря

Лузитания

Те кто к морю идут и с тихим всплеском
На баркасе чёрном взрезают воду
Точно острый нож с рукоятью чёрной
Живы скудным хлебом и лунным блеском.

Моряк без Моря

У моряка вдали был спокойный берег
Тихий пляж где вольно душе и думам,
Но проходит сумраком он угрюмым
Городских безжалостных мёртвых улиц

Все города застывшие у пирса корабли
Гружённые собаками что воют на луну
Гномами и трупами похожими на кули.

Он идёт качаясь будто на шхуне
На углы домов наталкиваясь плечами
Нет ни чаек ни волн взвивающихся бичами
Лишь тени плывут вослед как рыбы в лагуне

В мыслях его в их запутанной сети
Бьются медузы скользкой холодной массой
Падает ночь под ветром при лунном свете

И он восходит по спрятанным ступеням
И он проходит по улицам безымянным
Ведомый среди потёмок собственным мраком  
Глядя на мир стеклянными зрачками

Идёт а дома непрерывные тёмные глыбы
Сжимают тени его, как чёрные спруты
Чаруют его фонари летучие рыбы
Ярки и острогруды.

Потому что его корабль растерял все снасти
Потому что высохло море водой в пруду
Потому что судьба погасила его звезду
В небе трефовой масти
Потому что потеряна цель и нет пути
И победы проданной вновь не обрести
Опустились руки от чёрной беды-напасти

И напрасно он поднимается всё печальней
Чистый луч рассвета разыскивая на небе
Призывая ветер свежий ветер причальный

Нет не смоет с лица отвращения пена моря
Это чувство впечатано там навечно
И напрасно он призывает ветер
Что бежит по пляжам влагой дразня беспечной
Он умрёт без моря и без кораблей
Без их парусов пены морской белей
Умрёт меж серых стен лазарета
Где останки истерзанных тел
Плавают в сумерках медлящего рассвета.

                            *


И к Северу, и к Югу
И к Западу Востоку
Трясут упругой гривой поводят влажным оком
Летят четыре ветра четыре скакуна

Дух Моря вопрошает:

«Скажите, что с ним сталось
С тем для кого хранил я
Под пенистой волною
Владенье непорочным
С зелёной глубиною?»

Не будет спать он под песчаным одеялом
Средь раковин с узорчатым кораллом

Он будет гнить в земле и ярким днём
И к Северу и к Югу
И к Западу Востоку
Четыре скакуна чьё зорко око
Прозрачные ветра пронзая окоём
Не вспомянут о нём.

Затем что с вечным он утратил связь
Себя отрезал от глубин бездонных
Во власти времени бестрепетно дробясь
На улицах безжалостных и сонных


Lusitânia

 

Os que avançam de frente para o mar

E nele enterram como uma aguda faca

A proa negra dos seus barcos

Vivem de pouco pão e de luar.


MARINHEIRO SEM MAR

 

Longe o marinheiro tem
Uma serena praia de mãos puras
Mas perdido caminha nas obscuras
Ruas da cidade sem piedade

 

Todas as cidades são navios
Carregados de cães uivando à lua
Carregados de anões e mortos frios

 

E ele vai balouçando como um mastro
Aos seus ombros apoiam-se as esquinas
Vai sem aves nem ondas repentinas
Somente sombras nadam no seu rastro.

 

Nas confusas redes do seu pensamento
Prendem-se obscuras medusas
Morta cai a noite com o vento

 

E sobe por escadas escondidas
E vira por ruas sem nome
Pela própria escuridão conduzido
Com pupilas transparentes e de vidro

 

Vai nos contínuos corredores
Onde os polvos da sombra o estrangulam
E as luzes como peixes voadores
O alucinam.

 

Porque ele tem um navio mas sem mastros
Porque o mar secou
Porque o destino apagou
O seu nome dos astros
Porque o seu caminho foi perdido
O seu triunfo vendido
E ele tem as mãos pesadas de desastres

 

E é em vão que ele se ergue entre os sinais
Buscando a luz da madrugada pura
Chamando pelo vento que há nos cais

 

Nenhum mar lavará o nojo do seu rosto
As imagens são eternas e precisas
Em vão chamará pelo vento
Que a direito corre pelas praias lisas

 

Ele morrerá sem mar e sem navios
Sem rumo distante e sem mastros esguios
Morrerá entre paredes cinzentas
Pedaços de braços e restos de cabeças
Boiarão na penumbra das madrugadas lentas

                              *

E ao Norte e ao Sul
E ao Leste e ao Poente
Os quatro cavalos do vento
Sacodem as suas crinas

 

E o espírito do mar pergunta:

 

“Que é feito daquele
Para quem eu guardava um reino puro
De espaço e de vazio
De ondas brancas e fundas
E de verde frio?”

 

Ele não dormirá na areia lisa
Entre medusas, conchas e corais

 

Ele dormirá na podridão
E ao Norte e ao Sul
E ao Leste e ao Poente
Os quatro cavalos do vento
Exactos e transparentes
O esquecerão

 

Porque ele se perdeu do que era eterno
E separou o seu corpo da unidade
E se entregou ao tempo dividido
Das ruas sem piedade.



Фернандо Пессоа Нет величавей португальской речи…

Нет величавей португальской речи,

Есть звуки в ней – брильянтам чистым впору.

Коль тьма грязнит закат, перечь ли – не перечь ей,

То золото небес уже не «óйру» - «óуру»*.

 

Стемнело? Да, но мачт высоким слогом

Окрепнет голос наш, летящий в окоём.

И ночь  встаёт для нас блистающим чертогом,

Уже не «нóут» – «нойт»** её зовём.

 _____________________________

 * в португальском языке существует две формы слова «золото»: ouro - «óуру» и oiro - «óйру» , форма «oiro» по своему происхождению - более новая, но сейчас она практически не применяется ни в разговорной речи, ни при письме; 

**у слова «ночь» есть формы noite - «нойт» и noute - «нóут», но сейчас применяется только форма более поздняя по своему происхождению – «noite».


Fernando Pessoa

A nossa magna lingua portugueza…

 

A nossa magna lingua portugueza

De nobres sons é um thesouro.

Seccou o poente, murcha a luz represa.

Já o horizonte não é oiro: é ouro.

 

Negrou? Mas das altas syllabas os mastros

Contra o ceu vistos nossa voz affoite.

O claustro negro ceu alva azul de astros,

Já não é noute: é noite.



Под аркой Фернанду Пессоа

 Слова – вы Вселенную заново лепите,

Все смыслы сокрыты в поэтовом лепете.

 

Страна из легенды, страна – каравелла…

Что там занялось, заплескалось, запело,

Что там заблистало, когда их не стало –

Сезариу Верде, Антеру Кентала?

Их судьбы, как звёзды, возносит кривая,

Их ритмы с дыханьем Вселенной сливая.

 

Не русский, но близкий, но ближний – ближайший,

Как «айш» португальское к русскому «айший»…

 

Да, звуки извечно сшивают наречья,

Наречие звёзд и твоё, человечье…

И вот - над Вселенной раскинулась жарко

Созвездьем стихов Триумфальная Арка.

 

Что чище рассвета? Что выше, чем Анды?

Поэмы Фернанду, поэмы Фернанду…

Немыслимо воздух спрессован

Под Аркой Фернанду Пессоа…..

 

Какой непокой ты бессонный подаришь

Бинарному миру, Бернарду Суареш!

По улицам Лисса и Бона пройдя

Не Грином ли? пишешь пейзажи дождя…

 

Вращается жизнь в заколдованном круге –

Карнейру – Каэйру, как память о друге…

Был День Триумфальный: как новую эру,

Открыл это имя – Альберту Каэйру.

У тихой реки, в зеленеющих травах

Лелеял он мысли – овечек кудрявых.

Поил он овечек, искал он истоки

В прозрачности ясной, всегда одинокой.

Потом изменил своему же обету

Влюблённый пастух, белокурый Алберту…

 

И – Άлвару – гибкому явору - у тракта средь рытвин – колдобин,

И бредящих странному говору – их жутким виденьям подобен…

Ты камнем в пустошь не канешь –

С горы сорвёшься лавиной.

Неистовый Алвару Кампуш –

Открытый, циничный, невинный.

Любой барьер с разбега, удаль – шутовство:

Alter-ego - Самогó…

 

Назвался он Рейшем…

Ах, в имени этом блистает корона…

И был он мудрейшим,

Латыни знаток, эллинист и приверженец трона.

И стройностью формы подобен гепарду

Твой слог утончённый, бессмертный Рикарду.

Год смерти Рикарду? Не верьте, не верьте!

Он не был рождён – не подвластен и смерти.

И где-то струятся, как тёмные воды,

Всё новые, новые, новые оды…


Фернандо Пессоа Штиль (из "Послания" раздел Времена)

Что за берег, о коем волны

Начинают плавную речь?

Он судам не всплывает встречь

Но знаком он стихии вольной.

Будто пляж, и волны остуда

Набегает, чтоб снова стечь -

Этот звук приходит откуда?

 

Остров есть в лазурном просторе:

Слышат звук прибоя суда,

А земли вокруг – ни следа.

Разве парусник белопёрый

Проторит к этой суше трассы,  

Если пусто: одна вода,

Лишь колышет море саргассы.

 

Но найди в пространстве провалы,

Что к иным выводят пределам,

Что там, в воздухе отверделом,

Миражом встаёт небывало?

Там, счастливых краёв посланник,

Виден остров в тумане белом,

Где хранимый своим уделом

Ожидает король-изгнанник.


Fernando Pessoa

 

“Mensagem”

 

III OS TEMPOS

 

Calma

 

Que costa é que as ondas contam

E se não pode encontrar

Por mais naus que haja no mar?

O que é que as ondas encontram

E nunca se vê surgindo?

Este som de o mar praiar

Onde é que está existindo?

 

Ilha próxima e remota,

Que nos ouvidos persiste,

Para a vista não existe.

Que nau, que armada, que frota

Pode encontrar o caminho

Ά praia onde o mar insiste,

Se à vista o mar é sozinho?

 

Haverá rasgões no espaço

Que dêem para outro lado,

E que, um deles encontrado,

Aqui, onde há só sargaço,

Surja uma ilha velada,

O país afortunado

Que guarda o Rei desterrado

Em sua vida encantada?

 



Фернандо Пессоа Туман (из "Послания" раздел Времена)

Какой король, законов свод

Определить тебя возьмётся –

О, тусклый блеск земли и вод,

Что Португалией зовётся?


Неясный блик во тьме колодца,

Блуждающий огонь болот.

 

Никто из нас не даст ответа:

Что ищет, чем душа согрета.

Добро и зло? Всё – ночь без света.

(Кто плачет там, где луч угас?)

Всё смутно, точно сквозь экран,

Всё в клочьях, словно в ураган,

Вся Португалия – туман*….

 

И значит, бьёт наш Час!

 

 * В мифе о короле Себастьяне говорится, что он вернётся в Португалию в туманный день.


Fernando Pessoa

“Mensagem”          

 

III. OS TEMPOS

 

Quinto:

Nevoeiro

 

Nem rei nem lei, nem paz nem guerra,

Define com perfil e ser

Este fulgor baço da terra

Que é Portugal a entristecer –

Brilho sem luz e sem arder,

Como o que o fogo-fátuo encerra.

 

Ninguém sabe que coisa quere.

Ninguém conhece que alma tem,

Nem o que é mal nem o que é bem.

(Que ância distante perto chora?)

Tudo é incerto e derradeiro.

Tudo é disperso, nada é inteiro.

Ó Portugal, hoje és nevoeiro...

 

É a Hora!

 


 

��


Сезариу Верде "Невозможное"

Жить радостно мы можем, дам я слово,

Хотя взыскательный заметит взгляд:

Не свяжет наших рук закон суровый,

    Не освятит обряд.  

 

Могу смотреть на плечи я, на руки,

Белейшие, берущие в полон,  

И очи целовать своей подруге,

    Оливкам тёмным в тон.

 

Коль захочу, могу ощупать утром,

Хоть на тебе, пусть робок я в душе,

Сорочки шёлк, британской, с перламутром,

    С отделкой из крошé.

 

И чувствовать тебя воспламенённой,

И близкой, и готовой изнемочь,  

Румяной, точно крошка Сандрильона,

    Когда спустилась ночь.

 

Я даже смог бы пышные пирушки

С тобою сочинять на зависть всем;    

Украсить пудинг, сделав завитушки,

    И сбить молочный крем.

 

Могу я дать тебе, что сам имею:    

И жизнь свою, и пыл, и коньяки,

Петь гимны о любви, дарить камеи,

    Из саржи башмаки.

 

И с видом короля могу открыто

Дарить тебе билеты без числа,

Той лотереи славной, знаменитой -

    Испанской, что прошла.

Ну, вот, ты видишь, мы могли бы вместе

Безбедно жить в районе щегольском,

Есть ветчину, пирог, сосиски в тесте,

    Смеясь над бедняком.

 

Вот так устроили б мы судьбы наши,

И на закате каждый был бы рад,

Что пьём мы из одной китайской чаши

    Горячий шоколад.

И даже ночью льнущие друг к дружке,

Закрыв глаза под мерный шум листвы,    

Могли бы на одной лежать подушке,

    Две наших головы.

 

Могу с тобою в узах Купидона

Прожить, не уставая от услуг,

Но судьбы наши слить навек законно

    Я не смогу, мой друг!

 

Мы связаны, как молнии и громы,

Как Данте я люблю, ты не шути!

Но в храм с тобой любовию ведомый

    Я не могу пойти!


Impossível

 

Nós podemos viver alegremente,
Sem que venham com fórmulas legais,
Unir as nossas mãos, eternamente,
As mãos sacerdotais.

Eu posso ver os ombros teus desnudos,
Palpá-los, contemplar-lhes a brancura,
E até beijar teus olhos tão ramudos,
Cor de azeitona escura.

Eu posso, se quiser, cheio de manha,
Sondar, quando vestida, pra dar fé,
A tua camisinha de bretanha,
Ornada de crochet.

Posso sentir-te em fogo, escandescida,
De faces cor-de-rosa e vermelhão,
Junto a mim, com langor, entredormida,
Nas noites de verão.

Eu posso, com valor que nada teme,
Contigo preparar lautos festins,
E ajudar-te a fazer o leite-creme,
E os mélicos pudins.

Eu tudo posso dar-te, tudo, tudo,
Dar-te a vida, o calor, dar-te cognac,
Hinos de amor, vestidos de veludo,
E botas de duraque

E até posso com ar de rei, que o sou!
Dar-te cautelas brancas, minha rola,
Da grande loteria que passou,
Da boa, da espanhola,

Já vês, pois, que podemos viver juntos,
Nos mesmos aposentos confortáveis,
Comer dos mesmos bolos e presuntos,
E rir dos miseráveis.

Nós podemos, nós dois, por nossa sina,
Quando o Sol é mais rúbido e escarlate,
Beber na mesma chávena da China,
O nosso chocolate.

E podemos até, noites amadas!
Dormir juntos dum modo galhofeiro,
Com as nossas cabeças repousadas,
No mesmo travesseiro.

Posso ser teu amigo até à morte,
Sumamente amigo! Mas por lei,
Ligar a minha sorte à tua sorte,
Eu nunca poderei!

Eu posso amar-te como o Dante amou,
Seguir-te sempre como a luz ao raio,
Mas ir, contigo, à igreja, isso não vou,
Lá essa é que eu não caio!



Сезариу Верде "Я знаю, кто на королевском бале…"

Я знаю, кто на королевском бале*
Однажды встретил хрупкую Венеру;
Красы такой, прошу принять на веру,
Пожалуй, и Афины не видали.

Свечой, зажжённой в сумрачном подвале,
Красотка показалась кавалеру,

И вот, отдавшись ритму и размеру,

Он песню пишет в стиле пасторали.

 

В её ответе - нежный стон свирели:

Каков язык записки той любовной!

Но кавалер расстроен, в самом деле.
 

О, Небо, в чём красавица виновна?

Всё это он читал на той неделе

В «Секретаре Любовников»** - дословно.


* Скорее всего, в этом сонете Верде намекает на роман португальского короля Луиша I (1838-1889) с красавицей-актрисой Розой Дамащено, для которой король сам перевёл несколько пьес под псевдонимом Доктора Тавареша. Впрочем, у этого короля было много любовниц, он их "коллекционировал", поэтому прототипом Венеры могла быть и другая дама.


**"Секретарь любовников" - в Париже в 1694 г. была опубликована книга - подборка любовных писем, служившая учебником для менее искусных в словесных излияниях любовников (LE SECRETAIRE DES AMANS, 1694).
В 1848 г., также в Париже, вышла ещё одна книга под названием "Секретарь Любовников", имевшая то же назначение (LE SECRÉTAIRE: guide et conseiller des amants enseignant aux deux sexes les vrais moyens de réussir dans les affaires du coeur, 1848).

 

Num tripúdio de corte rigoroso

Num tripúdio de corte rigoroso,
Eu sei quem descobriu Vénus linfática,
-Beleza escultural, grega simpática,
Um tipo peregrino e luminoso.-

Foi lâmpada no mundo cavernoso,
Inspiradora foi de carta enfática,
Onde a alma candente mas sem táctica,
Se espraiava num canto lacrimoso.

Mas ela em papel fino e perfumado,
respondeu certas coisas deslumbrantes,
Que o puseram, ó céus, desapontado!

Eram falsas as frases palpitantes
Pois que tudo, ó meu Deus, fora roubado
Ao bom do Secretário dos Amantes!



Сезариу Верде Он

Посвящено «Diário Ilustrado»*

Что за пир развратный там длился без конца!

В королевском замке другого нету дела,
Пили вина даже и мраморы дворца.

 

Правила Фолúя**, шампанское шумело

Кто-то пел средь шума, играли на валторнах,

Хохотал от хмеля монарх белее мела.

 

Поднимались кубки под пьяный визг придворных

И бурлили пунши, краса и гордость бала,

На столах с чеканкой, серебряных, узорных.

 

Не пиры ль Лукулла? И знатный прихлебала,

И невежда важный все пили жадно вина -

Сколько лет им было, то знает тьма подвала.

 

Иовы народа от голода, безвинно,

Падали и гибли, и плакали, и выли,

А ступни монарха на шкуре грелись львиной.

 

Что же до посуды, хрустальные бутыли

В зеркала кидали те пьяные ослы.

Под дождём и ветром простые люди стыли.

 

Пьяное величье, ведь ноги тяжелы,

По ковру бродило причудливо, кругами,

Герцоги и слуги валились под столы.

 

Пел какой-то клирик в несносном этом гаме,

Плавал пурпур в кубках, и, через край влеком,

Алкоголь клубился, лишь он владел мозгами.

 

Буйное веселье! Не помни ни о ком!

Под конец король сам, поднявшись пред толпою,

Посредине тоста  замолк, упал ничком.

 

Светоч европейский, раскисший с перепою,
Он пополз к окошку, раскачиваясь гадко,

Ящерицей мерзкой, вонючей и тупою.

 

Ночь была прекрасна, как древняя загадка,

Свежий бриз повеял на лоб владыки-хама,

Он к окну рванулся, мгновенье было кратко:


Вырвало беднягу на мостовую прямо.
…   …   …   …   …   …   …   …   …   …   …  

И на щебне утром гниют, глаза щипля,

Горы рвоты кислой среди рванья и хлама…

 

- Родилась газета – блевота короля! 

__________________________________

*«Diário Ilustrado» - монархическая газета, таким образом это стихотворение Верде – смелая критика на современную ему португальскую монархию.

** Фолúя — одна из самых ранних известных в Европе музыкальных тем, основа для многочисленных вариаций.

 

Ele

 

Ao Diário Ilustrado


Era um deboche enorme, era um festim devasso!
No palácio real brilhava a infame orgia
E até bebiam vinho os mármores do paço.

O champagne era a rodo, o deus era a Folia;
Entre o rumor febril soltava gargalhadas,
Pálido e embriagado, o herói da monarquia.

Riam-se os cortesãos p’ra as taças empinadas,
E referviam sempre os ponches palacianos,
Nas mesas de ouro e prata, em Roma cinzeladas.

Era a repercussão dos bodos luculianos!
E os áulicos boçais e os parasitas nobres
Bebiam avidamente os vinhos de mil anos.

Desmaiavam na rua, à fome, os Jobs, os pobres;
Em peles de leões os régios pés gozavam
E o norte nos salões gemia uns tristes dobres.

À louca, os convivas, com força, arremessavam
Garrafas de cristal a espelhos de Veneza
E à chuva, ao vento, ao frio, os povos soluçavam

Tremia, vinolenta a velha realeza,
Caíam na alcatifa os duques e os criados
E, sujos, com fragor, rolavam sob a mesa.

A púrpura nadava em vinhos transbordados,
Cantava um cardeal não sei que chansonnette
E o espírito subia aos cérebros irados.

Era um tripúdio infrene o festival banquete!
O rei, bêbado, enfim, vazando o copo erguido,
Quis saudar e caiu, de bruços, no tapete.

E o sultão europeu em vinhos imergido,
Pisado pelo chão, rojou-se p’ra janela,
Como um lagarto imundo, estúpido e comprido.

A brisa dessa noite, hiberna noite bela,
Deu na fronte real uma fugaz lufada,
E o rei, agoniado, à luza de cada estrela,

Curvou-se e vomitou nas pedras da calçada.
...............................................................................
Na praça, de manhã, havia, ó rei brutal!
Montões de sordidez horrível e avinhada...

– Nascera o Ilustrado – vómito real!

 

1874.

 

 

 



Сезариу Верде Я и Она

Мы в зелени скрыты, ни ветерка,

Твоя рука обвила мои плечи,  

Костюм твой - в порядке, и тихи речи,

Твой стан обнимает моя рука;

 

О, горлица, в этом нежном саду

Мы сядем с тобой на скамейку рядом,

Жукам там раздолье и шелкопрядам,

Там трели дрозда в любовном бреду,

 

Мы будем едины, как тень осин,

Безгрешны, как этот цвет на черешнях,

Забудем об ужинах наших прежних

И о безумии дерзостных вин.

У нас на коленях будет тогда

Та книга, что может сказать о многом,

О тайнах, там, за могильным порогом,

Куда придём в молодые года.

 

В другое время, совсем не спеша,

Мы прочтём романы, где смех и шутки,

Так радостны будем целые сутки -

Единое сердце, одна душа.


Святые ль, язычники ль, но не раз
Прочтём с тобою под тенью берёзы
«Золотой легенды» светлые грёзы,

И смелый роман - «Кавалер Фоблаз»…


Eu e Ela

 

Cobertos de folhagem, na verdura,
O teu braço ao redor do meu pescoço,
O teu fato sem ter um só destroço,
O meu braço apertando-te a cintura;

Num mimoso jardim, ó pomba mansa,
Sobre um banco de mármore assentados.
Na sombra dos arbustos, que abraçados,
Beijarão meigamente a tua trança.

Nós havemos de estar ambos unidos,
Sem gozos sensuais, sem más idéias,
Esquecendo para sempre as nossas ceias,
E a loucura dos vinhos atrevidos.

Nós teremos então sobre os joelhos
Um livro que nos diga muitas cousas
Dos mistérios que estão para além das lousas,
Onde havemos de entrar antes de velhos.

Outras vezes buscando distração,
Leremos bons romances galhofeiros,
Gozaremos assim dias inteiros,
Formando unicamente um coração.

Beatos ou pagãos, vida à paxá,
Nós leremos, aceita este meu voto,
O Flos-Sanctorum místico e devoto
E o laxo Cavaleiro de Faublas...

Cesário Verde, in 'O Livro de Cesário Verde'




Сезариу Верде Обломки кораблекрушения

Когда б любовь моя взглянула нежно,

Очами смелыми, острей навахи,

Я укротил бы океан безбрежный,

Взлетел на облака, забыв о страхе.

 

Когда б она позволила мне кротко

Согреть ей пальцы тонкие богини,

Могучим выдохом я в миг короткий

Задул бы свечи звёзд в небесной сини.

 

Когда б моя пресветлая отрада

Развеяла моих несчастий тучи,

Я победить бы смог сияньем взгляда

Свет молний, ослепляющий, колючий.

 

Когда б она решила стать моею,

И боль свою с моими обвенчала,

Я б уничтожил солнце, как развею

Пузырь из мыла, хрупкий изначала.

 

Когда бы Лáура моих безумий

Гордыни лёд умерила нежданно,

Прервал бы рек я бурных ток угрюмый,

Потряс бы землю, точно вздох вулкана.  

 

Когда бы та, из-за кого сгораю,

Свои объятья ласково раскрыла,

Вознёсся б я к садам цветущим рая,

Луну бы задушил, исполнен пыла.

 

Когда б она вдруг услыхала стоны,

Моей несмелой цитры звук открытый,

Вознёс бы я долин глубоких лоно,

И снёс бы гор базальты и граниты.

 

Когда бы та, чья грудь – волна и пена,

Меня обняв, очей пленила синью,

Не сел бы никогда я, несомненно,

За те столы зеркальные Мартинью.

Лиссабон, «Диариу де Нотисиаш, 22 марта 1874 г.

Arrojos

 

Se a minha amada um longo olhar me desse
Dos seus olhos que ferem como espadas,
Eu domaria o mar que se enfurece
E escalaria as nuvens rendilhadas.

Se ela deixasse, extático e suspenso
Tomar-lhe as mãos mignonnes e aquecê-las,
Eu com um sopro enorme, um sopro imenso
Apagaria o lume das estrelas.

Se aquela que amo mais que a luz do dia,
Me aniquilasse os males taciturnos,
O brilho dos meus olhos venceria
O clarão dos relâmpagos nocturnos.

Se ela quisesse amar, no azul do espaço,
Casando as suas penas com as minhas,
Eu desfaria o Sol como desfaço
As bolas de sabão das criancinhas.

Se a Laura dos meus loucos desvarios
Fosse menos soberba e menos fria,
Eu pararia o curso aos grandes rios
E a terra sob os pés abalaria.

Se aquela por quem já não tenho risos
Me concedesse apenas dois abraços,
Eu subiria aos róseos paraísos
E a Lua afogaria nos meus braços.

Se ela ouvisse os meus cantos moribundos
E os lamentos das cítaras estranhas,
Eu ergueria os vales mais profundos
E abateria as sólidas montanhas.

E se aquela visão da fantasia
Me estreitasse ao peito alvo como arminho,
Eu nunca, nunca mais me sentaria
As mesas espelhentas do Martinho.



Автобиография Фернандо Пессоа, составленная им за 8 месяцев до смерти

Полное имя: Фернанду Антониу Нугейра Пессоа

 

Возраст и национальность: Родился в Лиссабоне,  фрегезия Мучеников*, дом № 4 на площади Святого Карлуша (впоследствии Площадь Директории) 13 июня 1888 года.

 

Родственные связи (или родство, или происхождение):  законный сын Жоакина де Сеабра Пессоа и донны Марии Магдалены Ринейру Нугейра. По отцовской линии - внук генерала Жоакина Антониу де Араужу Пессоа, ветерана «мигелистских войн» (гражданских войн в Португалии в 1823-1834 гг.), и донны Лионисии Сеабра; по материнской линии - внук советника Луиша Антониу Нугейры, юрисконсульта, Главного Директора Королевского Министерства и донны Магдалены Шавиер Пинейру. Смешанное происхождение: в роду были дворяне и евреи.

 

Семейное положение: холост.

 

Профессия (род занятий): наиболее подходящее название – «переводчик», наиболее точное – «ответственный за переписку с иностранными клиентами в коммерческих учреждениях». Поэт и писатель – не профессия, но призвание.

 

Место жительства (адрес): Улица Куэльу да Роша, 16, второй этаж справа**, Лиссабон (почтовый адрес – п/я 147, Лиссабон).

 

Исполняемые общественные (социальные) обязанности (функции): Если под этим понимаются государственные должности или важные обязанности – никакие.

 

Опубликованные сочинения: произведения в основном рассеяны по различным журналам и случайным публикациям. Что касается книг и брошюр, считаю заслуживающими внимания следующие: «35 сонетов» (на английском языке), 1918; «Английские поэмы I-II» и «Английские поэмы III» (также на английском языке), 1922; и книга «Послание», 1934, премированная Секретариатом Национальной Пропаганды в категории «Поэма». Брошюру (памфлет) «Междуцарствие», опубликованную в 1928 г. и представляющую собой защиту военной диктатуры в Португалии, следует считать несуществующей. Впоследствии, пересмотрев её, я сделал вывод, что, вероятно, от многого там  изложенного теперь отрёкся бы.  

 

Образование: Вследствие того, что мой отец скончался в 1893 г. и моя мать вышла замуж в 1995 г. за коменданта Жуана Мигела Розу – консула Португалии в Дурбане (Южная Африка), провинции Натал***, я получал образование в Дурбане. Заслужил премию Королевы Виктории за очерк на английском языке (оценивался уровень владения английским языком как родным) Университета Мыса Доброй Надежды в 1903 г. на вступительном экзамене, в возрасте 15 лет.

 

Политические взгляды: считаю монархическую систему государственного правления наиболее подходящей для такой нации, как португальская, имеющей природное тяготение к империи. В то же время, считаю монархию в Португалии абсолютно нежизненной. Поэтому, при условии опроса населения (плебисцита) с целью выбора политического режима, голосовал бы, хотя и с сожалением, за республику. Являюсь консерватором в английском стиле, то есть либералом, исповедующим консерватизм, и абсолютным анти - реакционером.  

 

Религиозные убеждения: Христианин – гностик и, поэтому, противник всех официальных религий, особенно католицизма. Предан по мотивам, о которых сказано ниже, тайным доктринам христианства, близко связанным с израильскими тайными доктринами (Каббала) и с оккультной сущностью учения масонов.

 

Посвящение: Посвящённый непосредственно Учителем в ученики трёх низших степеней якобы упразднённого Ордена Тамплиеров в Португалии.

 

Патриотическая позиция: Последователь мистического национализма, из какого устранено любое влияние Римско-католической церкви, пытающийся создать, если это возможно, новый себастьянизм, замещающий духовность  католицизма, если в португальском католицизме была какая-то духовность. Националист, который руководствуется принципом: «Всё для Человечества, ничего против Нации».

 

Социальная позиция: Анти-коммунист и анти-социалист. Остальное вытекает из вышесказанного.

 

Вывод из этих последних соображений: Всегда помнить о мученике Жаке де Моле - Великом Магистре ордена Тамплиеров и опровергать, всегда и во всех их проявлениях, трёх его убийц – Невежество, Фанатизм и Тиранию.

 

Лиссабон, 30 марта 1935 г.  


* Здание, в котором родился поэт, находится перед Национальным театром оперы имени Св. Карлуша, площадь, переименованная при жизни Пессоа, теперь снова называется так, как при его рождении: площадь Святого Карлуша. Она расположена в Шиаду – наиболее аристократичном районе португальской столицы.

 

**В Португалии есть такая традиция: указывать этаж и отмечать – справа или слева на площадке расположена квартира, т.к. чаще на площадке находятся всего 2 квартиры. По указанному в анкете адресу сейчас находится Дом-Музей Фернандо Пессоа.
 

*** В то время, когда Пессоа жил в Африке, Дурбан был столицей британской колонии, называвшейся Натал, которая граничила с португальской колонией Мозамбик.


FERNANDO PESSOA.  

Nome completo: Fernando António Nogueira Pessoa.

Idade e naturalidade: Nasceu em Lisboa, freguesia dos Mártires, no prédio n.º 4 do Largo de São Carlos (hoje do Directório) em 13 de Junho de 1888.

Filiação: Filho legítimo de Joaquim de Seabra Pessoa e de D. Maria Madalena Pinheiro Nogueira. Neto paterno do general Joaquim António de Araújo Pessoa, combatente das campanhas liberais, e de D. Dionísia Seabra; neto materno do conselheiro Luís António Nogueira, jurisconsulto e que foi director-geral do Ministério do Reino e de D. Madalena Xavier Pinheiro. Ascendência geral - misto de fidalgos e de judeus.

Estado: Solteiro.

Profissão: A designação mais própria será «tradutor», a mais exacta a de «correspondente estrangeiro em casas comerciais». O ser poeta e escritor não constitui profissão mas vocação.

Morada: Rua Coelho da Rocha, 16, 1.º dt.º, Lisboa. (Endereço postal - Caixa Postal 147, Lisboa).

Funções sociais que tem desempenhado: Se por isso se entende cargos públicos, ou funções de destaque, nenhumas.

Obras que tem publicado: A obra está essencialmente dispersa, por enquanto por várias revistas e publicações ocasionais. O que, de livros ou folhetos, considera como válido, é o seguinte: «35 Sonnets» (em inglês), 1918; «English Poems I-II» e «English Poems III», (em inglês também), 1922, e o livro «Mensagem», 1934, premiado pelo Secretariado de Propaganda Nacional, na categoria «Poemas». O folheto «O Interregno», publicado em 1928 e constituindo uma defesa da Ditadura Militar em Portugal, deve ser considerado como não existente. Há que rever tudo isso e talvez que repudiar muito.

Educação: Em virtude de, falecido o seu pai em 1893, sua mãe ter casado, em 1895, em segundas núpcias, com o comandante João Miguel Rosa, cônsul de Portugal em Durban, Natal, foi ali educado. Ganhou o prémio Rainha Vitória de estilo inglês na Universidade do Cabo da Boa Esperança em 1903, no exame de admissão, aos 15 anos.

Ideologia política: Considera que o sistema monárquico seria o mais próprio para uma nação organicamente imperial como é Portugal. Considera, ao mesmo tempo, a Monarquia completamente inviável em Portugal. Por isso, a haver um plebiscito entre regimes, votaria, com pena, pela República. Conservador do estilo inglês, isto é, liberal dentro do conservantismo, e absolutamente anti-reaccionário.

Posição religiosa: Cristão gnóstico e portanto inteiramente oposto a todas as Igrejas organizadas, e sobretudo à Igreja de Roma. Fiel, por motivos que mais diante estão implícitos, à Tradição Secreta do Cristianismo, que tem íntimas relações com a Tradição Secreta em Israel (a Santa Kabbalah) e com a essência oculta da maçonaria.

Posição iniciática: Iniciado, por comunicação directa de Mestre a Discípulo, nos três graus menores da (aparentemente extinta) Ordem Templária de Portugal.

Posição patriótica: Partidário de um nacionalismo mítico, de onde seja abolida toda a infiltração católica-romana, criando-se, se possível for, um sebastianismo novo, que a substitua espiritualmente, se é que no catolicismo português houve alguma vez espiritualidade. Nacionalista que se guia por este lema: «Tudo pela Humanidade, nada contra a Nação».


Posição social: Anticomunista e anti-socialista. O mais deduz-se do que vai dito acima.

Resumo destas últimas considerações: Ter sempre na memória o mártir Jacques de Molay, grão-mestre dos Templários, e combater, sempre e em toda a parte, os seus três assassinos - a Ignorância, o Fanatismo e a Tirania.

Lisboa, 30 de Março de 1935.


Записки эмигранта

Язык Португалии, как и ее земля, несет следы языка и культуры населявших ее прежде народов, в первую очередь, мавров - арабов и берберов - мусульман с белой кожей. Арабские названия встречаются в Португалии на каждом шагу, это и всемирно известный своими пляжами Алгарве (Аль-Гарв), и Алентéжу, Албуфéйра, Алкáсер-ду-сал - этот список можно продолжать очень долго. В самих названиях звучит особая, неповторимая музыка, а к ней присоединяются встающие перед глазами картины полуразрушенных в процессе войн древних крепостей, дворцы в мавританском стиле, кружевные галереи и арки... Столицу свою, Лиссабон, португальцы очень любят, зовется она по-португальски женским именем, к которому в песнях присоединяется самое распространенное здесь женское имя Мария: “Мария Лижбоа”. В более открытом, чем у славян, произношении португальцев хороши окончания слов “айш”, “эйру”, это неповторимое звучание редко удается передать в переводе. Я попыталась это сделать, переводя поэму “Путешествия по моей земле” португальского поэта ХIX столетия Антониу Нобре.:

 

И мягко сумерки спадали,

Еще закатом рдели дали,

И плакал ледяной родник.

Кто Траз-уж-Мóнтеш позабудет?

Шум родника здесь жажду будит.

Пробившись сквозь густой

тростник.

 

И вот - подъем на тракт

Новéлаш,

Здесь толстый красный

Кабанéлаш

Вручал мне вожжи и при том

Шутил, что кони упросили:

Со мной они довольны были,

Я их не мог стегать кнутом.

 

Гостиница за поворотом,

Стремимся мы к ее щедротам:

Дом славный, звался он Казáйш.

Приветны доны Аны взоры:

“Чего хотят мои сеньоры?”

Бифштекс божествен, хлеб

свежайш...

 

Природа Португалии, ее влажный морской климат - благоприятен для самых различных растений. И сколько их здесь собрано, со всех концов света! Австралийская араукария со своими ветками, словно размеченными под линейку (совершенно симметрично и почти горизонтально через равные промежутки от ствола отходит розетка ветвей), и разнообразные виды пальм, покрытая позолотой по светлой зелени туя - японочка и цветущие алоэ с темно-красными “свечами”, агава с широкими, отороченными желтой полосой длинными листьями, покрытые красными шариками плодов колючие кактусы-опунции, цветущие камелии, делающие для нашего глаза таким странным зимний пейзаж, ну и конечно, множество цитрусовых. Апельсины чаще всего не собирают, они усыпают землю под деревьями. Больше всего меня здесь, в Португалии, чарует небо. Оно здесь совсем другое, очень изменчивое. Похоже на океан. Особенно, когда по нему летят голуби. Впечатление такое, что это колышутся в неглубокой прибрежной воде открытые перламутровые раковинки, то сверкнут в свете проходящего сквозь воду солнца, то опять сливаются с водой.

Здесь я впервые увидела так близко аистов, они гнездятся на соснах и в эвкалиптовых рощах. Порой пролетают над головой, почти можно разобрать, что несут в клюве - птенцам. Белые ибисы без опаски ходят по пастбищу, совсем близко от проходящих за изгородью людей.

Зимы чаще мягкие, дождливые, в сильные ливни, если дождь не прекращается долго, а твердая глина не впитывает воду, некоторые дома бывают затоплены. Конечно, это случается со старыми домами, где порог находится на уровне улицы. Здесь вы увидите самые различные постройки: от вычурных особняков с садом до приземистых домиков, комнатенок с низкими потолками. Преобладает белый цвет, как во всех южных странах. На балконах много цветов. Характерный признак португальского жилья - вывешенное с балконов и из окон разноцветное белье. По белым стенам там и сям развешены причудливые клубки проводов.

Как и русским, знакомы португальцам - моим ровесникам - жизнь в “коммуналках”, использование каждого клочка земли, даже коробок и горшков с землей на балконах для выращивания овощей, нехватка одежды. Еще недавно дети в бедных семьях или вообще не посещали школу, без их труда семьи не могли обойтись, или заканчивали 4 класса, а затем овладевали каким-то ремеслом.

Особенностью португальцев, как и всех южан, является “говорливость”, многословие. Встретившись на улице или в кафе, знакомые могут стоять часами на одном месте, ведя оживленный разговор, непременно сопровождаемый жестами. Определенно присутствует в характере местных жителей некоторая беззаботность и необязательность. Во многих справочниках для туристов эта черта называется “неторопливостью”. Пример тому - традиционная сиеста, во время которой все магазины и конторы закрыты. Длится она, в основном, от часа до двух, но бывает, и на протяжении всего времени с 12.00 до 15.00. Если тебе сказали в магазине, в конторе зайти завтра, это значит, хорошо, если результат будет через неделю. Может и гораздо позже. И происходит подобное не из-за плохого отношения к людям вообще, к тебе, в частности, - нет. Наоборот, люди здесь улыбчивые, в основном добродушные. Но так уж заведено у них: “шпéра пикадинь” - подождите немножко. Даже в песнях услышишь: “шперáмуш пóку, ум поки-инью майш...” (подождем немного, еще чуть-чуть). И ждут терпеливо.

Эта беззаботность приводит порой к трагедиям, когда проявляется в поведении водителей на дорогах. Недаром во французском путеводителе по Португалии для туристов, купленном мной еще в Киеве, говорится о непредсказуемости португальских водителей, особенно в опасных дорожных ситуациях. Машины здесь практически не соблюдают необходимой для безопасности дистанции, если одна из них резко тормозит, могут врезаться друг в друга два-три следующих авто. Надо видеть, как здесь ездят мотоциклисты! Только услышал за спиной шум приближения мотоцикла - миг - он уже превратился в точку далеко впереди. Только в последнее время ужесточились законы по отношению к водителям. Выпить немного вина за обедом, в основном, не возбраняется, многие начинают день с кафе, где могут “пропустить” и рюмочку. Справедливости ради отмечу: на некоторых предприятиях запрещено пить не только вино, но и пиво в течение рабочего дня.

Португальцы - страшные бюрократы. Наш родной бюрократизм, мне кажется, им в подметки не годится. Они сами же страдают от этого, причем, похоже, в первую очередь, работники контор, погребаемые ежемесячно под грудой всевозможных бумаг. Процедура продления визы, например, каждый раз сопровождается сбором огромного количества копий, причем с каждым годом прибавляются новые. Так что, идешь и берешь с собой, на всякий случай, даже больше чем требуют, и обязательно - оригиналы документов. Несколько лет назад в листе-списке необходимого было указано: копии всех страниц паспорта. И были такие работники офиса по делам эмигрантов, что требовали копии действительно всех страниц паспорта, а не только использованных, отправляли людей копировать чистые страницы.

Из-за многословия и неумения чиновников и офисных работников четко объяснить, что необходимо сделать, понять их очень трудно. Что говорить об эмигрантах, если часто работники одной государственной конторы не понимают, что имеют в виду служащие другого офиса, приславшие им письмо на родном португальском - но канцелярско-бюрократическом - языке. Ошибки при оформлении разнообразных справок встречаются на каждом шагу, все надо проверять тут же, иначе процедура изменения документа затянется надолго.

Считается, что португальские женщины раньше других выходят замуж. Вначале молодые обручаются, девушку начинают звать “нóйва” - невеста. Это время длится месяцами, при этом они живут каждый в своем доме, с родителями.

Но в последние десятилетия в этой католической стране среди молодежи прижились современные нравы. Парень и девушка часто просто начинают жить вместе, пока не регистрируя брак. При этом женщина называется не “эшпóза” (жена), а “намурáда” (возлюбленная). Регистрируют брак чаще после рождения ребенка, так как священники отказываются крестить детей, если родители не венчались. Венчание могут совмещать по времени с крещением детей. Но не менее часты случаи, когда у женщины уже двое детей от мужчины, а они не состоят в браке. Некоторые женщины делают вид, что такой союз ничем не отличается от законного брака, но это, конечно, не так, права женщины-матери в случае “развода” таких пар защитить сложнее. Португальские мужья, по моим наблюдениям, не очень рвутся помогать женам в их повседневных хлопотах. В порядке вещей, что муж после работы сидит с друзьями в кафе, а жена в это время хлопочет по хозяйству. Женщина - человек второго сорта, такая установка постоянно проявляется и на работе, и в повседневной жизни. Но это только отголоски того униженного положения, в котором женщина находилась во времена диктатуры.

Национальные праздники проходят весело. Они всегда сопровождаются народными танцами и песнями, среди выступающих и детские самодеятельные ансамбли, и люди уже пенсионного возраста. Особенно хороши, четкие, под ритм кастаньет, танцы жителей северных областей. Один из самых ярких праздников - Сардиния Асáда (в дословном переводе “праздник жареной на углях сардины”). Жареная рыба и вино раздаются бесплатно, нарядные люди всей семьей гуляют по улицам города, звучит музыка, на площади начинаются танцы. Традиционное развлечение португальцев во время различных праздников - подразнить быка. Во время “игр” с быком дежурит “скорая помощь”: бывают несчастные случаи. Парни, подростки и взрослые мужчины не выходят из огороженного участка дороги, засыпанного песком: хочется “подергать опасность за усы”, дать выход южному азарту, темпераменту. Кто хватает быка за хвост, кто за рога, кто дразнит куском картона, кто сшитым из мешковины и набитым соломой человечком... Наблюдающая публика висит на деревянном ограждении. Если раздразненный обидчиками бык поворачивается и кидается на этот забор, люди моментально спрыгивают, а те, кто находился внутри загородки, взмывают вверх - на ограду, самые же настырные просто отпрыгивают в сторону.

Вот тут и видишь, что под напускной невозмутимостью характера скрыт горячий темперамент и та романтическая тяга к приключениям, которая заставляла каравеллы португальцев идти вперед, покоряя штормовой океан...

 

http://magazines.russ.ru/inostran/2015/7/15skv.html


Сезариу Верде Великолепная

Ах, вот она! Как хороша! Всем блеском

Распутного Версаля дивных лет

Людовика Великого: подвескам,

Шелкам и вышивкам – числа им нет

    В их разноцветье резком.

 

В ландо садится - томною сиреной

На шёлке безмятежной синевы,

И мчатся вороные, брызжа пеной,

По Розмаринной – грозны, точно львы,

    Быстры, как мор мгновенный.

 

Дворянка, в чьей красе вся власть дурмана,

Гордячки Монтеспан, и Ментенон,

И Дюбарри, блистательная Жанна,
Пред нею, словно стёршийся дублон.  
    Надменна и желанна.

 

Не пудра ль маршальши на белокурых

Кудрях? И руки от душистых смол

Благоухают на тигровых шкурах,
Её любовник тигров заколол*

    В Бенгальских травах бурых.

 

Как герцогиня в собственной гостиной,

Так выглядит в своём ландо она,

Закрыв глаза, на фоне свиты чинной,

Когда в задумчивость погружена,

    К себе влечёт пучиной!

 

Лакеи на подушках непреклонны;

И сладкий бриз шевелит макинтош,

Ливрея с золотом и панталоны,

Ах, в этой форме каждый так пригож!

    Вот - моды эталоны.

 

Иду  я по следам её кареты,

Как в лихорадке, горбясь, и притом

Воротничок помят, надорван где-то;

Мечтаю сделаться её шутом,

    Злой, кое-как одетый.

 

И я б отдал, мечту о ней лелея,

Свою свободу и грядущий день,

И свой затвор поэта-книгочея,  

Чтоб следовать за ней везде, как тень, -

      За эту роль лакея.

 

И на обедах в Мата** было б сладко

Туда явиться в форме выходной,
Галун серебряный на ткани гладкой,

И, хвастаясь одеждой, стать спиной

    К тебе, аристократка!  

 

* Стихотворение имеет ироническую окрашенность, видимо, для этого введен и эпизод с героем, который «заколол тигров», хотя таким способом, как известно, тигра одолеть практически невозможно.

 

* *Ресторан Жуана да Мата на улице Carmo, часто посещаемый в те времена литераторами из-за хорошей и недорогой кухни, но в выборе автором этого ресторана в качестве достойного «Великолепной» явно просвечивает ирония.  


Esplêndida

 

Ei-la! Como vai bela! Os esplendores
Do lúbrico Versailles do Rei-Sol!
Aumenta-os com retoques sedutores.
É como o refulgir dum arrebol
Em sedas multicores.

Deita-se com langor no azul celeste
Do seu landau forrado de cetim;
E os seus negros corcéis que a espuma veste,
Sobem a trote a rua do Alecrim,
Velozes como a peste.

É fidalga e soberba. As incensadas
Dubarry, Montespan e Maintenon
Se a vissem ficariam ofuscadas
Tem a altivez magnética e o bom tom
Das cortes depravadas.

É clara como os pós à marechala,
E as mãos, que o Jock Club embalsamou,
Entre peles de tigres as regala;
De tigres que por ela apunhalou,
Um amante, em Bengala.

É ducalmente esplêndida! A carruagem
Vai agora subindo devagar;
Ela, no brilhantismo da equipagem,
Ela, de olhos cerrados, a cismar
Atrai como a voragem!

Os lacaios vão firmes na almofada;
E a doce brisa dá-lhes de través
Nas capas de borracha esbranquiçada,
Nos chapéus com reseta, e nas librés
De forma aprimorada.

E eu vou acompanhando-a, corcovado,
No trottoir, como um doido, em convulsões,
Febril, de colarinho amarrotado,
Desejando o lugar dos seus truões,
Sinistro e mal trajado.

E daria, contente e voluntário,
A minha independência e o meu porvir,
Para ser, eu poeta solitário,
Para ser, ó princesa sem sorrir,
Teu pobre trintanário.

E aos almoços magníficos do Mata
Preferiria ir, fardado, aí,
Ostentando galões de velha prata,
E de costas voltadas para ti,
Formosa aristocrata!

Cesário Verde, in 'O Livro de Cesário Verde'

 





Сезариу Верде Ослепления

Посвящено С.

 

Миледи, созерцать мне Вас опасно,

Когда в душистом облаке сантала

Идёте Вы, надменны и прекрасны,

В движеньях столько снега и металла!


Вас не тревожа, не замечен Вами,

Я следую за Вами, не спеша,

Проходите Вы лёгкими шагами,

Парижскими нарядами шурша.  

 

Всё в Вас – источник сладостных мечтаний:

Глаза, ведь я забуду их едва ли,

И ясный холод Ваших очертаний,

И голос, тембра золота и стали.

 

В Вас всё слепит: изящная наружность,

Манер величие и простота,

От Моды - женственная в Вас ненужность,

От Смерти - и покой, и высота.

 

Вчера Вы шли, смотря открыто, прямо,

Британка, полон чар Ваш профиль чёткий;

Всегда одна, о, роковая дама,

Как слиты твёрдость с музыкой в походке!

 

Вам освещают взгляд попеременно

Архангел с демоном, добро и грех:

То, ранит, словно шпага, взор надменный,

То нежит, словно муфты мягкий мех.

 

Ну, что же, своему являйте кругу

(Не Анной ли Австрийскою - придворным?)

Весь лоск манер, когда я Вашу  руку

Целую с равнодушием притворным.


Надменной Славой, строгой, без желаний,

Идёте Вы, и не мечтать бы мне…

Что сердцу Вашему до тех пыланий?

Как бриллиант, не плавится в огне.

 

Не искушайте рок, миледи, право,

Минуют времена державной своры,

Униженный народ, грозя расправой,

Уже кинжалы точит мести скорой.

 

О, Роскоши цветок, приходят сроки,

Под шёлком неба, зеленью дерев

Увижу я бредущих по дороге,

Влачащихся в лохмотьях – королев!


Deslumbramentos


Milady, é perigoso contemplá-la,

Quando passa aromática e normal,

Com seu tipo tão nobre e tão de sala,

Com seus gestos de neve e de metal.


Sem que nisso a desgoste ou desenfade,

Quantas vezes, seguindo-lhe as passadas,

Eu vejo-a, com real solenidade,

Ir impondo toilettes complicadas!…


Em si tudo me atrai como um tesoiro:

O seu ar pensativo e senhoril,

A sua voz que tem um timbre de oiro

E o seu nevado e lúcido perfil!


Ah! Como me estonteia e me fascina…

E é, na graça distinta do seu porte,

Como a Moda supérflua e feminina,

E tão alta e serena como a Morte!…


Eu ontem encontrei-a, quando vinha,

Britânica, e fazendo-me assombrar;

Grande dama fatal, sempre sozinha,

E com firmeza e música no andar!


O seu olhar possui, num jogo ardente,

Um arcanjo e um demónio a iluminá-lo;

Como um florete, fere agudamente,
E afaga como o pêlo dum regalo!


Pois bem. Conserve o gelo por esposo,

E mostre, se eu beijar-lhe as brancas mãos,

O modo diplomático e orgulhoso

Que Ana de Áustria mostrava aos cortesãos.


E enfim prossiga altiva como a Fama,

Sem sorrisos, dramática, cortante;

Que eu procuro fundir na minha chama

Seu ermo coração, como a um brilhante.


Mas cuidado, milady, não se afoite,

Que hão-de acabar os bárbaros reais;

E os povos humilhados, pela noite,

Para a vingança aguçam os punhais.


E um dia, ó flor do Luxo, nas estradas,

Sob o cetim do Azul e as andorinhas,

Eu hei-de ver errar, alucinadas,

E arrastando farrapos - as rainhas!

 




Сезариу Верде Юмор любви Холодная

 I

 Бальзак – соперник мой, сеньора англичанка,

Хоть любит пышность форм, а мне она противна,

Но он воспел и Вас, и это, как приманка,

Морская зелень глаз волнует кровь мне дивно.

 

II

 Я прихожу в восторг: Ваш гордый вид богини

Величьем строгих зим мне предстаёт сегодня:

Нет искренности в нём, нет чувства и в помине,

Сплелись в нём луч небес и ужас преисподней.

 

III

 Идёте, вся – покой, рождающий желанье,

Зажат платок в руке, ни дрожи, ни порыва!

И юбки льётся шёлк, как жажда тяжела мне,

Когда её подол колышется лениво!

 

IV

 

Взаимности ли жду, в мечте ль моя отрада,

Открыто не взгляну, ведь Ваш искус удвоен:

Ваш облик повенчал блеск дня с ночной прохладой,

Он белый, как Луна, как Солнце, золотой он.

 

V

 Я б на коленях мог в слепом порыве страсти,

О, льдистая краса, за кем слежу украдкой,

Дрожа Вам целовать нежнейшее запястье

Меж блондами манжет и мягкою перчаткой.


VI 

Брильянты Ваши льют сиянье голубое,

А я ошеломлён в плену у наваждений:

Почудится мне вдруг шипение жибóйи

И тихие шаги безмолвных привидений.

 

VII

 Химера, что в бреду Бодлера ублажала,

Металлом вылит стан, исток его экстазов,

Сравнить позвольте Вас с изяществом кинжала -

Округлость худобы и хищный блеск алмазов.


VIII

 Вы будто бы с небес скользите, как планета,

Сводя меня с ума, звездой скользите чинно;

Походки Вашей ритм - медлительность корвета,

Когда он в полный штиль парит поверх пучины.

 
IX

Средь вымыслов живу, тоскующим монахом,

О, северный цветок, провижу я, поверьте,

Не в горестном бреду, при свете дня, со страхом:

Идёт за Вами вслед спокойный ангел Смерти.


X

Ах, гибкость выдаёт неспешная походка,

И мой восторг иным Ваш образ нежно лепит;

И холод Ваш, что страсть мою не видит кротко,

Желание во мне родит и нервный трепет.

 

XI

И всё ж мне не пылать от ледяных касаний,

Не чуять, трепеща, змеиные объятья,

Ведь я дрожу, как лист,  лишь от шуршанья ткани,

Угадывая стан под тонким шёлком платья.

 

XII


И, если как-нибудь, крючки подёргав робко,

Откроете мне грудь призывно и маняще,

Покажется – с дубов дерут кору на пробку!

(Что делается здесь раз в десять лет, не чаще).



Humorismos de amor Frígida

 

 I
Balzac é meu rival, minha senhora inglesa!
Eu quero-a porque odeio as carnações redondas!
Mas ele eternizou-lhe a singular beleza
E eu turbo-me ao deter seus olhos cor das ondas.

II
Admiro-a. A sua longa e plácida estatura
Expõe a majestade austera dos invernos.
Não cora no seu todo a tímida candura;
Dançam a paz dos céus e o assombro dos infernos.

III
Eu vejo-a caminhar, fleumática, irritante,
Numa das mãos franzindo um lençol de cambraia!...
Ninguém me prende assim, fúnebre, extravagante,
Quando arregaça e ondula a preguiçosa saia!

IV
Ouso esperar, talvez, que o seu amor me acoite,
Mas nunca a fitarei duma maneira franca;
Traz o esplendor do Dia e a palidez da Noite,
É, como o Sol, dourada, e, como a Lua, branca!

V
Pudesse-me eu prostar, num meditado impulso,
Ó gélida mulher bizarramente estranha,
E trêmulo depor os lábios no seu pulso,
Entre a macia luva e o punho de bretanha!...

VI
Cintila ao seu rosto a lucidez das jóias.
Ao deparar consigo a fantasia pasma;
Pausadamente lembra o silvo das jibóias
E a marcha demorada e muda dum fantasma.

VII
Metálica visão que Charles Baudelaire
Sonhou e pressentiu nos seus delírios mornos,
Permita que eu lhe adule a distinção que fere,
As curvas da magreza e obrilho dos adornos!

VIII
Desliza como um astro, um astro que declina,
Tão descansada e firme é que me desvaria,
E tem a lentidão duma corveta fina
Que nobremente vá num mar de calmaria.

IX
Não me imagine um doido. Eu vivo como um monge,
No bosque das ficções, ó grande flor do Norte!
Ah, ao persegui-la, penso acompanhar de longe
O sossegado espectro angélico da Morte!

X
O seu vagar oculta uma elasticidade
Que deve dar um gosto amargo e deleitoso,
E a sua glacial impassibilidade
Exalta o meu desejo e irrita o meu nervoso.

XI
Porém, não arderei aos seus contactos frios,
E não me enroscará nos serpentinos braços:
Receio suportar febrões e calafrios;
Adoro no seu corpo os movimentos lassos.

XII
E se uma vez me abrisse o colo transparente,
E me osculasse, enfim, flexível e submissa,
Eu julgaria ouvir alguém, soturnamente,
Nas trevas, a cortar pedaços de cortiça! 


Cesário Verde, in 'O Livro de Cesário Verde'


Сезариу Верде Какой стыд!

Что ни ночь, она меня согревала

В светлом домике с двумя этажами;

Забывался тихим сном я, усталый,

С нею рядом, томной, в пёстрой пижаме.

 

Что ни ночь, в её головке, бывало,

Плыли мысли в полутьме миражами,

И каприз кобылкой двухгодовалой

Вскачь пускался - не удержишь вожжами.


Вот уж месяц, снова - просто беда! -

Новый выверт, и предерзкий, амурный:

Что ни ночь…совсем не помня стыда,


Только в спальне остаёмся одни,

Как с меня она снимает котурны

И, хихикая, щекочет ступни…


Proh Pudor

 

Todas as noites ela me cingia
Nos braços, com brandura gasalhosa;
Todas as noites eu adormecia,
Sentindo-a desleixada a langorosa.

Todas as noites uma fantasia
Lhe emanava da fronte imaginosa;
Todas as noites tinha uma mania,
Aquela concepção vertiginosa.

Agora, há quase um mês, modernamente,
Ela tinha um furor dos mais soturnos,
Furor original, impertinente...

Todas as noites ela, ah! sordidez!
Descalçava-me as botas, os coturnos,
E fazia-me cócegas nos pés...

 

Diário da Tarde

1874

Porto. 


Сезариу Верде Несчастье

Упавшего с лесов по улицам несли,

Он грудь себе разбил, ударившись о балки.

Носилки были все в строительной пыли,

И непрерывно с них стон доносился жалкий.

 

Несли и, в такт шагам, чуть колыхалось ложе,

И ветерок порой приоткрывал покров,

Я различил его лежащим на рогоже,

В запекшейся крови, и лик уже суров.

 

Какой-то негр шептал: «Дружок, держись!» - Увы,

Как тут помочь? И гнал я от себя догадку: 

Обмотанный вокруг горящей головы

Платок ему вредил, усилив лихорадку.

 

У Дамбы, тут и там, и денди, и кокотки

Слонялись, стыл закат над городом багров;

На Тежу был прилив, виднелись барки, лодки,

Я слышал стук колёс, проклятья кучеров.

 

Подвыпивший поэт, напоминая фавна,

В районе Байши - там бывает часто знать -

Кричал: «Смотри, смотри! Вот - сцена, как забавно!

Ну, что за эпизод!» - Он перестал стонать.

 

Борьба пришла к концу. Ведь так не раз бывало: 

Несчастный не успел дождаться лекарей.

Лишь несколько мужчин, на вид провинциалы,

Кричали: «Жаль его! В больницу, поскорей!»

 

Там, где его несли, шептались люди глухо,

Сардинок запах шёл со склада вин вдали,

Просила ей подать какая-то старуха,

И в лавке на углу сверкали хрустали.

 

Один дворянчик - фрак потёрт, грязна манишка,

С ним проститутки две из самых злополучных -

Кричал : «Какой кошмар! Ведь он – совсем парнишка!

У каменщика был недолго он в подручных…».

 

Подкидыш, с малых лет с работою знаком,

Неграмотным он был, и жизнь вовсю хлестала,
Он чаны на спине с извёсткой и песком

На пятый нёс этаж, сутулился устало.

 

Обед прошёл. Он взмок вдруг до корней волос,

Курили мастера, он подбирал окурки,                                

Мутило от всего: от дыма папирос,

От робы на плечах в присохшей штукатурке.

.
Зарплата велика: аж восемь медяков…

А море - далеко, под солнышком уснуло.

«Ай! люди там, внизу, не больше пауков!»

И вдруг земля его жестоко притянула.

Да, уличным мальцом беднягу люди звали,

Умел он одолеть болезнь, нехватку сил,

И голодал порой, и спал впотьмах в подвале,

В шесть лет уже он сам за свой обед платил.


Стемнело. Гроб везли. Гуляла молодежь.

Навстречу – экипаж, в нём – господин с бородкой,

И демократ вскричал: «Министр, куда идёшь?

Купить ли голоса? Иль отдохнуть с кокоткой?».


И этот господин теперь стоит у власти,

И грабит бедняков, к их мукам всё черствей,

Не он ли, думал я, плоды случайной страсти,

Велел отдать в приют побочных сыновей?

 

 Да, нет, не может быть?! Клонюсь под тяжким игом:

- Достоинство, разврат… Какие миражи!

Вот, падре - перед ним - снял пилеолус мигом,

И кланялись ему почтенные мужи…

 

И что же тот бедняк? Пошёл он в общий ров,

И не было друзей - проститься у могилы,

Патрон им запретил: на них орал, багров:

Зима, мол, на носу, и трудитесь вполсилы!

 

Когда же прочитал патрон о том, что сталось,

В тот день он говорил с подрядчиком седым,

Ревел, как дикий зверь: «Он мёртв?! Какая жалость!

Зачем же падал он? Уж точно, пьяный в дым!!»

 

Лиссабон.

Porto, O Porto, 30 de Outubro de 1875.

Desastre

 

 Ele ia numa maca, em ânsias, contrafeito, 

Soltando fundos ais e trêmulos queixumes;
Caíra dum andaime e dera com o peito,
Pesada e secamente, em cima duns tapumes.

A brisa que balouça as árvores das praças,
Como uma mãe erguia ao leito os cortinados,
E dentro eu divisei o ungido das desgraças,
Trazendo em sangue negro os membros ensopados.

Um preto, que sustinha o peso dum varal,
Chorava ao murmurar-lhe: "Homem não desfaleça!"
E um lenço esfarrapado em volta da cabeça,
Talvez lhe aumentasse a febre cerebral.

Flanavam pelo Aterro os dândis e as cocottes,
Corriam char-à-bancs cheios de passageiros

E ouviam-se canções e estalos de chicotes,

Junto à maré, no Tejo, e as pragas dos cocheiros.

 

Viam-se os quarteirões da Baixa: um bom poeta,

A rir e a conversar numa cervejaria,

Gritava para alguns: “Que cena, tão faceta!

Reparem! Que episodio!” Ele já não gemia.

 
Findara honrosamente. As lutas, afinal,
Deixavam repousar essa criança escrava,
E a gente da província, atônita, exclamava:
"Que providências! Deus! Lá vai para o hospital!"

Por onde o morto passa há grupos, murmurinhos;
Mornas essências vêm duma perfumaria,
E cheira a peixe frito um armazém de vinhos,
Numa travessa escura em que não entra o dia!

Um fidalgote brada e duas prostitutas:
"Que espantos! Um rapaz servente de pedreiro!"
Bisonhos, devagar, passeiam uns recrutas
E conta-se o que foi na loja dum barbeiro.

Era enjeitado, o pobre. E, para não morrer,
De bagas de suor tinha uma vida cheia;
Levava a um quarto andar cochos de cal e areia,
Não conhecera os pais, nem aprendera a ler.

Depois de sesta, um pouco estonteado e fraco,

Sentira a exalação da tarde abafadiça;
Quebravam-lhe o corpinho o fumo do tabaco

E o fato remendado e sujo da caliça.

 

Gastara o seu salário – oito vinténs ou menos –

Ao longe o mar, que abismo! E o sol, que labareda!

“Os vultos, lá em baixo, oh! Como são pequenos!”

E estremeceu, rolou nas atracções da queda.


O mísero a doença, as privações cruéis
Soubera repelir - ataques desumanos!
Chamavam-lhe garoto! E apenas com seis anos
Andara a apregoar diários de dez-réis.

Anoitecera então. O féretro sinistro
Cruzou com um coupé seguido dum correio,
E um democrata disse: "Aonde irás, ministro!
Comprar um eleitor? Adormecer num seio"?

E eu tive uma suspeita. Aquele cavalheiro,
- Conservador, que esmaga o povo com impostos -,
Mandava arremessar - que gozo! estar solteiro! -
Os filhos naturais à roda dos expostos...

 

Mas não, não pode ser… Deite-se um grande véu…

De resto, a dignidade e a corrupção … que sonhos!

Todos os figurões cortejam-no risonhos

E um padre que ali vai tirou-lhe o solidéu.

 

E o desgraçado? Ah! Ah! Foi para a vala imensa,

Na tumba, e sem o adeus dos rudes camaradas:

Isto porque o patrão negou-lhes a licença,

O inverno estava à porta e as obras atrasadas.

 

E antes, ao soletrar a narração do facto,

Vinda numa local hipócrita e ligeira,

Berrara ao empreiteiro, um tanto estupefacto:

“Morreu !? Pois não caísse! Alguma bebedeira!”



Сезариу Верде Слёзы (испр. вар-т)

Исступлённо, долго она рыдала,

Бурей жестов была под стать менаде.

Слёзы ей дождём осыпали пряди,

Жемчугами слёз заблистала зала.

 

Он, любовник, не тревожась нимало,

Как святой, с безмятежностью во взгляде,

Наблюдал с дивана, болонку гладя,

Напевал мелодии карнавала.

 

Говорил он ей, щурясь близоруко:

Плачь, проклятая, плачь, жалеть не стану!

Ветром ты рождена, и в этом штука,

 

В злобе своей подобна океану.

Слёзы словно текут из акведука,

Славно: я приму солёную ванну!


Lágrimas

 

Ela chorava muito e muito, aos cantos, 

 Frenética, com gestos desabridos; 

Nos cabelos, em ânsias desprendidos 

 Brilhavam como pérolas os prantos.


 Ele, o amante, sereno como os santos, 

 Deitado no sofá, pés aquecidos, 

 Ao sentir-lhe os soluços consumidos, 

 Sorria-se cantando alegres cantos. 


 E dizia-lhe então, de olhos enxutos: 

 - "Tu pareces nascida da rajada, 

 "Tens despeitos raivosos, resolutos:


 "Chora, chora, mulher arrenegada; 

 "Lagrimeja por esses aquedutos... 

 -"Quero um banho tomar de água salgada."















 

Diário da tarde.

1874.

Porto.



Сезариу Верде Цинизмы


Я говорить ей буду ежечасно

О той любви, что душу изглодала,

Как верующий, с той же силой ясной.

 

Прижав ладонь ко груди исхудалой,
Её - крестом своим, Голгофой буду
Я называть, униженный, усталый.

 

Открою ей, чему молюсь, как чуду,

Сорву покровы с мира, с наслажденья,

Философом, изведавшим остуду.

 

Я покажу, как сумрачны виденья

Той жизни, чьи мучения бездонны,

Глядеть ей в очи стану целый день я.

 

И, наконец, она себя пленённой

Почувствует, вся трепеща, страдая,

И станет плакать, плакать умилённо!

 

И вот, расхохочусь над ней тогда я…



Cinismos

 

Eu hei-de lhe falar lugubremente
Do meu amor enorme e massacrado,
Falar-lhe com a luz e a fé dum crente.

Hei-de expor-lhe o meu peito descarnado,
Chamar-lhe minha cruz e meu Calvário,
E ser menos que um Judas empalhado.

Hei-de abrir-lhe o meu íntimo sacrário
E, desvendar a vida, o mundo, o gozo,
Como um velho filósofo lendário.

Hei-de mostrar, tão triste e tenebroso,
Os pegos abismais da minha vida,
E hei-de olhá-la dum modo tão nervoso,

Que ela há-de, enfim, sentir-se constrangida,
Cheia de dor, tremente, alucinada,
E há-de chorar, chorar enternecida!

E eu hei-de, entáo, soltar uma risada...

 

1874

Porto.



Сезариу Верде Летом

Посвящается Эдуарду Куэлью

I
Ах, поле для меня как муза, что живит:
            Какая крепость в этом ясном лоне!
            Гулять идём – а воздух духовит! -
            С кузиной милой, скромною на вид,
            Воспитанной отлично и смышлёной.

II
Прелестное дитя! Но мне лишь по плечу -
            Наметить контуры прогулки нашей.
            Часовню, дворик старый, алычу?
            Нет, циркулем, линейкой я черчу:
            Индустрия, покой – что в мире краше?

III
Идём, хваля волов, трава ещё сырая;
            «Ты куришь», - молвишь, - искры, Бог с тобой!
            Мне на серёжки вишни выбирая,
            Ты трубку погаси-ка у сарая;
            Да полюбуйся мирной молотьбой!»

IV
И спрашивала ты, что об открытьях слышно
            В агрикультуре. Я же, как в дурмане:
            «Смотри: под солнцем зеленеет пышно
            Листва! Смотри: береты сняв, под вишней,
            Нас радостно приветствуют селяне!»

V
И возвращались мы. Куда идёшь, скажи?
            Оливковые рощи, речка, ивы,
            Стада идут с лугов, вверху, свежи, -
            И облака плывут, и миражи,
            И сзади остаюсь я, молчаливый.

VI
Как окна у домов сверкают хрусталями!
            И там, где тень колышется рябая,
            Ты в шляпке, полускрыв лицо полями,
            Идёшь по тропке, между тополями,
            Идёшь, наш виноградник огибая.

VII
Остановилась вдруг. И, будто бы украдкой,
            Не отрывая взора от земли,
            Ты подбирала ситцевые складки
            Подола, что спадал, весёлый, гладкий,
            Уже в дорожной выпачкан пыли.

VIII
Амбар даёт приют пшеничному зерну,
            А солнце сушит сжатые полоски.
            Шуршат крахмалом юбки, я взгляну,
            Как оттеняет ножек белизну
            Коротких юбочек узор неброский.

IX
Как через грязь прыжком, чтоб не запачкать ног
            Летят, забыв про мамины уроки,
            Ты, чей весь облик сдержан был и строг,
            Движенья чинны, ты, как стригунок,
            Вдруг сделала нелепый шаг широкий!

X
Чудно! Я подошёл и что же предо мной?
            На тропке, что белеет обнажённо,
            Где лишь колосья - манной рассыпной,
            Что сдул с повозок ветерок шальной,
            Чернеет муравьиная колонна

XI
Да, муравьёв лесных, нам всем давно знакомых,
            Увидел я, усердными весьма,
            И ягоды, и мёртвых насекомых,
            Их дружными ватагами влекомых
            В подземные пещеры – закрома.

XII
«Ха-ха! Тут не грешно и всласть повеселиться!
            Не хочешь их давить, понятно мне!» -
            Смеялся, как над глупой ученицей,
            Я – бесполезный - от цветка в петлице
            И до трубы подзорной на ремне!

XIII
«Воруют урожай! Для этого отряда
            Достань сейчас мне едкой сулемы -
            Не ждал бы я! Какая там пощада!
            Насыпал бы на их дорожки яда,
            И все они исчезли б до зимы».

XIV
Как романтична ты! Сочувствием полна!
            Нет, ворам эти надобна острастка!
            Симпатии подобной - грош цена,
            Она нелепа так же и смешна,
            Как твой скачок, прелестная гимнастка!»

XV
Я замолчал. А блеск, тот мягкий блеск волос
            Блондинки светлой, солнцем опалённой,
            И зёрен блеск - и в кучах, и вразброс -
            Стал золотом, что всюду разлилось,
            И морем – луг, цветущий и зелёный.

XVI
Шарами для игры катилось полем стадо,
            Возы стонали в мирной тишине,
            Ты - на лице – обида и досада,
            Румяна от стыда на фоне сада,
            На муравейник указала мне:

XVII
"Насмешником прослыть и впрямь Вы захотели?
            Оставим неприятный разговор.
            А крохи эти трудятся доселе,
            Неутомимые, они, на деле,
            Трудолюбивее, чем Вы, сеньор!"


DE VERÃO

A Eduardo Coelho

I
No campo; eu acho nele a musa que me anima:
A claridade, a robustez, a acção.
Esta manhã, saí com minha prima,
Em quem eu noto a mais sincera estima
E a mais completa e séria educaзгo.

II
Criança encantadora! Eu mal esboço o quadro
Da lírica excursão, de intimidade.
Não pinto a velha ermida com seu adro;
Sei só desenho de compasso e esquadro,
Respiro indùstria, paz, salubridade.

III
Andam cantando aos bois; vamos cortando as leiras;
E tu dizias: «Fumas? E as fagulhas?
Apaga o teu cachimbo junto às eiras;
Colhe-me uns brincos rubros nas ginjeiras!
Quanto me alegra a calma das debulhas!

IV
E perguntavas sobre os últimos inventos
Agrícolas. Que aldeias tão lavadas!
Bons ares! Boa luz! Bons alimentos!
Olha: Os saloios vivos, corpulentos,
Como nos fazem grandes barretadas!

V
Voltemos! No ribeiro abundam as ramagens
Dos olivais escuros. Onde irás?
Regressam os rebanhos das pastagens;
Ondeiam milhos, nuvens e miragens,
E, silencioso, eu fico para trás.

VI
Numa colina brilha um lugar caiado.
Belo! E, arrimada ao cabo da sombrinha,
Com teu chapéu de palha, desabado,
Tu continuas na azinhaga; ao lado,
Verdeja, vicejante, a nossa vinha.

VII
Nisto, parando, como alguém que se analisa,
Sem desprender do chão teus olhos castos,
Tu começaste, harmónica, indecisa,
A arregaçar a chita, alegre e lisa,
Da tua cauda um poucochinho a rastos.

VIII
Espreitam-te, por cima, as frestas dos celeiros;
O sol abrasa as terras já ceifadas,
E alvejam-te, na sombra dos pinheiros,
Sobre os teus pés decentes, verdadeiros,
As saias curtas, frescas, engomadas.

IX
E, como quem saltasse, extravagantemente,
Um rego de água, sem se enxovalhar,
Tu, a austera, a gentil, a inteligente,
Depois de bem composta, deste à frente
Uma pernada cómica, vulgar!

X
Exótica! E cheguei-me ao pé de ti. Que vejo!
No atalho enxuto, e branco das espigas,
Caídas das carradas no salmejo.
Esguio e a negrejar em um cortejo,
Destaca-se um carreiro de formigas.

XI
Elas, em sociedade, espertas, diligentes.
Na natureza trémula de sede,
Arrastam bichos, uvas e sementes
E atulham, por instinto, previdentes,
Seus antros quase ocultos na parede.

XII
E eu desatei a rir como qualquer macaco!
«Tu não as esmagares contra o solo!»
E ria-me, eu ocioso, inútil, fraco,
Eu de jasmim na casa do casaco
E de óculo deitado a tiracolo!

XIII
«As ladras da colheita! Eu, se trouxesse agora
Um sublimado corrosivo, uns pós
De solimão, eu, sem maior demora,
Envenená-las-ia! Tu, por ora,
Preferes o romântico ao feroz.

XIV
Que compaixão! Julgava aéй que matarias
Esses insectos importunos! Basta.
Merecem-te espantosas simpatias?
Eu felicito suas senhorias,
Que honraste com um pulo de ginasta!»

XV
E enfim calei-me. Os teus cabelos muito loiros
Luziam, com doçura, honestamente;
De longe o trigo em monte, e os calcadoiros,
Lembravam-me fusões de imensos oiros,
E o mar um prado verde e florescente.

XVI
Vibravam, na campina, as chocas da manada;
Vinham uns carros a gemer no outeiro,
E finalmente, enérgica, zangada,
Tu, inda assim bastante envergonhada,
Volveste-me, apontando o formigueiro:

XVII
«Não me incomode, não, com ditos detestáveis!
Não seja simplesmente um zombador!
Estas mineiras negras, incansáveis,
São mais economistas, mais notáveis,
E mais trabalhadoras que o senhor!»


Сезариу Верде Мы Часть 2 Окончание Часть 3

*

Рабочие по сбору урожая,
Переходя границу много раз,
Героями прослыли среди нас,
Ведь не страшила их земля чужая.

Они, как пейзажист, как чаровник,
Манерой чудной, колоритом, силой,
Под «гасиенды», что в Андалусъи,
Две наши фермы расписали вмиг.

Что до жары во время их скитаний,
Им в помощь – воды; остужая тело,
Грозила лихорадкой и желтела
Та влага, подходящая к гортани.

И вновь в Испании - зной неизменный
Одел плато в наряды цвета хаки,
Пестрели в виноградниках бараки
Палатками компании военной.

Набег кастильцев в красных поясах
С рассказами, с их яркими цветами
Одежды, как у жителей в сертане,
Для поселян – что весть о чудесах.

Нам столько знаний не даёт и книга,
Как им – те странствия в тисках жары;
И через постоялые дворы,
И в трюме переполненного брига.

Один был мизантроп и, молчалив,
Средь смуглых лиц и ярких туалетов,
Был, точно печень, странно фиолетов,
Пил красное вино в тени олив.

Сословие моё, как ни живи, -
Бескровно ты – сословие богатых!
Пускай у бедных - башмаки в заплатах, -
Сокровища несметные в крови!

*
Но в наши дни – с утра и дотемна
Горбатишься и знаешь лишь мороку,
Хозяин ли, подёнщик – нету проку,
Хоть трудятся и дети, и жена!..

Ох, ад кромешный! На земле работа
Лишает сна, где силы взять когда
К тебе приходят за бедой беда,
И вечно ты зависишь от чего-то!

Каких усилий стоит нам лоза,
Труда, ухода, сколько опасений…
Ах! Поле не прогулка в сад весенний
Где птичья трель, где неба бирюза.

Ах! Всё вредит нам: воробьёв разбой,
Мальчишки, подати и тли «набеги»,
Гекконы, ядовиты, серо-пеги,
И пчёлы, что кружатся над тобой.

Взимают гусеницы свой побор,
Улитки, - а ещё грозят ненастья,
Град, заморозки, прочие несчастья,
С испанцами - за рынок – вечный спор.

Нам альмерийцы* расставляют сети:
На распродажах фруктов за границей
Снижают цены, нам же устраниться
Приходится, прознав про штуки эти.

Одолевает множество преград
Наш селянин, и сильный, и упорный,
И шли составы: спелый и отборный,
Шёл за границу чудный виноград.

Всё это - пустяки, и суть не в нём,
И в свете размышлений беспристрастных,
Живём мы не за счёт вещей прекрасных,
Верней, не только этим мы живём.

Известно, не родить земле без боли…
Студент за знаньем едет в города,
А фермер сам проходит курс года,
И платится убытком поневоле.

Ах, нет! Не из-за птиц мы тонем в бездне
Тоски, не из-за гусениц и тли…
Когда б вы, знатоки, понять смогли,
Как лечатся серьёзные болезни!

Всё – пустяки: окуриванье серой
Уход за зерновыми, химикаты,
И повышение подённой платы,
Борьба с проклятьем страшным – филлоксерой!

То, что нас губит, радость убивая, -
Не сеть кислицы козьей иль пырея,
Не южный ветер, что сожжёт, не грея,
Не гниль коричневая корневая.

Колодец сохнет пусть, поивший нас,
Над ним склонялся я, тебя пугая, -
Деревья те, которых, дорогая,
Твоя рука касалась столько раз.

Пускай болезни к нам, по-воровски,
Крадутся: появленье тёмных пятен,
И плесень та, чей запах неприятен,
И филлоксеры цепкие тиски.

Не вечны стены и суровы зимы,
И могут пасть подпорки и заборы,
Но наши руки сноровисты, скоры,
Но мы – сильны! И мы – непобедимы!

Пусть реки будут, прорывая русло,
Реветь быками в сумрачных долах,
Пусть камедь застывает на стволах
Иль ржавчина темнеет заскорузло.

Пусть полные потоки ноября
Не ил несут, что удобряет поле,
Но всё сметают, буйствуя на воле,
Пусть губят скот, разлившись, как моря!

Ах, что ущербы все на этом свете,
Невзгоды с их рисунком прихотливым -
Перед земным уделом несчастливым,
Что делал восковыми пальцы эти.

Была в последней степени чахотка,
То, что терзало нас, когда ты стала
Крылатой и готовилась устало
Покинуть этот мир с улыбкой кроткой.


Была то скорбь, что нас лишало силы
Затмило радость жизни так жестоко,
Отцу согнуло спину прежде срока
И косы матери посеребрило.

То был хлороз - недуг, что сделал тёмным,
Пустынным сделал, словно пепелище,
То белое весёлое жилище,
Что полно было светом неуёмным.

Пусть мы сильны, теория плохая,
Чтоб умирали слабые, чтоб вскоре
Среди моих родных явилось горе,
И боль потери ныла, не стихая.

И мне, быть может, только вид здоровья
Присущ, хоть я привык хвалиться силой,
Но миг один – и хворь уж подкосила,
И смерть уже стоит у изголовья.

И мы, другие, как и ты, трагично
В себе откроем признаки недуга,
Мы, чья походка чётка и упруга,
Мы, чья душа сильна и энергична!

Встревожены, в плену тоски и долга,
Мужчины строят планы для победы!
Но я не верю, что, как наши деды,
И наши внуки будут жить так долго!

Тот выживет, кто годен для борьбы:
Силён, жесток в сей жизни быстротечной
Но есть другие – искренни, сердечны,
Есть мощный ствол, чьи ветви так слабы!

И что же делать, коль всему конец?
Когда скудеют жизненные силы,
И поколенья вырастают, хилы,
Сын умирает прежде, чем отец!

Но, как бы ни было, во всём вокруг
Твоё отсутствие! Дышать нам нечем,
Цветок наш сорванный, как бесконечен,
Страданий путь, жестокий путь разлук.

Мысль о могиле вновь придёт, разя,
А вслед за ней приходит мысль о Вечном.
А ни постигнуть робким человечьим
Умом, ни охватить его нельзя.

Как в топи, где стоячая вода,
Один лишь мох раскинется просторно,
Так мы о Мёртвых думаем упорно,
О тех, кто не вернётся никогда!

И в сумерках, что беспросветно-серы,
Увидим ли - тебя - в аллеях сада
Иль страшное видение распада,
Не знаем мы, торя свой путь без веры.

О, мученица, ты, вдали блистая,
Покинув преждевременно мирское,
Напомнишь нам о будущем покое
На ложе чистом, девственном, святая.

Да ты – вся святость в этом мире мрачном,
Всё таинство, я не ищу иного,
Когда, взыскуя истины, я снова
Взгляд поднимаю к небесам прозрачным!

III

В столицу снова мы вернулись, и покуда
Я шлифовал стихи, в сетях у рифм, у фраз,
Исподтишка в наш дом уже прокралось худо:
Внезапно заболел всерьёз один из нас.

То был туберкулёз, и кашель, не стихая,
Так изнурял его, забыть не хватит сил.
И в памяти моей - прощанья ночь глухая
И те слова, что он тогда произносил.

Бедняга, крепок был, и вот - уйти до срока!
И наступал конец: так рушится стена.
Цеплялся он за жизнь, и вырван был жестоко…
Как полон был надежд, как жизнь была нужна!

Страшна, коварна жизнь! И я - смертельно ранен,
Я - желчен, раздражён, и если я отныне
Ещё тружусь, - то лишь, как бедный каторжанин
Лелея мести план, исполненный гордыни.

И жизнь моя теперь - жестокое прозренье,
И, в жуткие часы нещадных самых мук,
К литературе я исполнен лишь презренья,
Возлюбленных стихов мне ненавистен звук.

_____________________________________________

* Альмерия - город на юго-востоке Испании.


Сезариу Верде Мы Часть 2 Продолжение

*

Европа Северная, ну, скажи,
Когда суда везут, тебя снабжая,
Чудесных фруктов наших урожаи,
Что думаешь о них? Спелы, свежи?

Да, «скороспелки», чем мы так горды,
Сладчайшие, что дарят земли наши.
Ну разве могут быть сочней и краше
Английской флегмы кислые плоды?!

Фабричные гиганты, города,
В пыли, опутанные проводами,
Что думаете о стране, плодами
Своих садов вас полнящей всегда?

Я помню свежесть, сочность, пестроту!
Какие краски, вкусы, ароматы!
Всё шло на борт судов из той армады,
Что ежедневно чалилась в порту!

Лозы мускатной запах колдовской!
Нежна и к перевозке непригодна,
Дворцы Гайд-парка, блещущие модно,
Не знаете вы сладости такой!

Корона, Банк, Адмиралтейство, нет,
Хоть есть леса, косули и олени,
У вас таких чудес, таких селений,
Лугов, равнин, где дуб и бересклет!

Вы, англо-саксы, чем гордитесь вы?!
Самоубийцы, посмотрите сами:
Здесь всё естественно под небесами,
Всё множится в объятьях синевы!

Районы виноделия - и горы
Отбросов ваших, сора вороха!
Сравнимы ли горячие цеха -
И мельницы, что красят косогоры!

И графства горнорудные! Вершины
Отвалов шахт глубоких, горняки;
И паровые фабрики, станки,
Насосы и прядильные машины!

Я знаю, следует воздать вам честь:
Произвести умеете вы точно
Всё лучшее, что мягко, ковко, прочно,
Всё самое надёжное, что есть!

Но это механично и фальшиво,
Без жизни, точно циркуль и квадрат,
Пусть даже совершенное стократ,
Нет ритма в нём, нет пульса, нет порыва!

А здесь, в пределах этих мест заветных,
Святое солнце - и поля пшеницы
Заставит зачинать, и, светлолице,
Извергнет вешний цвет у розоцветных.

Да, больше счастья здесь – в любой деревне,
Чем в Лондоне, чей мрачен двор блестящий!..
Чем у тебя, так развлеченья чтящий,
Париж, огромный, жаждущий и древний!..

Ах! Что мне слава, блеск излишний, ложный,
Когда пакуют столь приятный глазу
«Зеркальных яблок» сорт, и вспомню сразу:
Их Герберт Спенсер пробовал, возможно!

Писать стихи о фруктах? Как забавно!
Но я отвечу: разве же ценнее
Пыл свой отдать какой-то Дульсинее,
Чем мякоти, что освежает славно?

И даже с точки зрения эксперта
Нет больше наслажденья, вероятно:
Ведь, после жирной пищи, так приятна
Фруктовая пленительность десерта!..

Ах, Джек, моряк английский, ты был прав,
Когда в порту на тюке парусины
С животной жадностью ел апельсины,
И кожуры пахучей не содрав!

*

Ах! Оттиски иной поры, былинной,
Над мёртвым прошлым разорвут покров,
И вновь бреду, то весел, то суров,
Воспоминаний светлою долиной.

Покой семейный вижу я из дали,
Но в сценах тех – ошибок горький след!
Так, эти несколько прошедших лет
Увеличительным стеклом предстали.

И встанут мёртвые во мгле белесой!
И череда событий, близких столь!
И мелочей преувеличу роль
Под слёз благословенною завесой.

Восточный блеск светящейся картины -
Её рисую знаками, словами,
А грудь сжимает зноя злое пламя,
А лето лепит сети паутины.

Как чёткое обличие своё
Хранят во внешней жизни лучезарной -
Все атрибуты отрасли аграрной:
Часы, места, орудия, сырьё.

Вдыхаю запах варева и дома,
Сосновой древесины запах чистый,
И вижу - неотёсанной, смолистой,
Распиленной в бору у бурелома.

И связки тёса шли к нам, в них полно
Сучков, дефектов, трещинок - и скоро
Сбивали ящики мы дружно, споро,
В жару, что давит плечи, как бревно.

Грубы, зато прочны! И те сорта,
Что в бочках до стола дошли б едва ли,
Опилками прилежно засыпали,
Чтоб не помялись, взятые с куста.

Мы ветками каштана здесь, в саду
Стянули ящики, забили гвозди,
Как полны сахаром и солнцем грозди,
Благодаря навозу и труду.

Простой навоз, древесная зола -
И «Дамский пальчик» станет сахаристей,
А «Козье вымя», чьи прозрачны кисти,
Бесспорным украшением стола!

Когда нам ящички несли аллеей,
А в них изюм отличный андалузский,
Как упакован был он в ящик узкий!
И груза не бывало тяжелее!

Лучи полдневные резки и рьяны,
Среди листвы, подпорок и столбов
Блестит побелка винных погребов,
В которых и давильня есть, и чаны.

Какой галдёж, как резки эти звуки!
Вот - молота ударов череда.
В канун судов отплытия всегда
Такая суета и перестуки!

Ах! Кто увидит так, как вижу я:
Всё тайный смысл имеет изначально,
Шумят все вещи листьями печально,
А корни тонут в глуби бытия.

Возьмём складные мы ножи к примеру,
С их птичьим клювом, вместо острия,
Они – мои старинные друзья
И я люблю их чинную манеру.

Так, мастером сработаны с любовью,
Всегда полезные, всегда в труде,
Они нам служат в полевой страде,
Не пачкаясь убийствами и кровью.

Мотыги похитрей - эншó д’мартéлу:
Он резал глубже, чем она копала,
А повернёшь, он прибивал удало
Доску к доске в руках, привычных к делу.

В абстракции почуяв пустоту,
Склоняется душа, ослабевая,
Когда ж в предмете суть найду, живая
В ней кровь, Самсона силу обрету!

Сурова жизнь, народа – тем жесточе,
И всё же, я люблю ремёсла, право!
Кузнечная жаровня мне по нраву,
Меха и молот, бьющий, что есть мочи!

И вот, я вспоминаю, не спеша,
Роднясь со всем: орудия, посевы,
Обычаи, старинные напевы, -
И в этом всём - народная душа!

И радость запоёт во мне живая:
Ведь я - как все - меж дел, забот, невзгод,
Не нужен дар, когда стираешь пот,
Напрягшись, и бранясь, и напевая!


Сезариу Верде Мы Часть вторая (начало)

Какие фрукты! Самая пора!
На фермах двух ограждены посадки,
Где солнце на шпалеры и на грядки
Прямой наводкой бьёт уже с утра!

Вот роща апельсинная на склоне
(И оттого на листьях гладких – тени)
Террасами спускаются ступени -
Гигантов лестница на синем фоне.

И от полосок злаков, за какие
Ещё аренду платят, срок не мал, -
Живой забор её отмежевал -
Деревья ладанные, небольшие.

Вдоль мостовой - шеренга хат белёных,
Что отделяют сад, где зреют груши,
Где в тени яблонь он - темней и глуше,
От виноградника на светлых склонах.

Что может лучше быть: в саду твоём,
В спокойствии часов, скользящих мимо,
Шум водокачки, скрип неутомимый,
Журчанье струй, что льются в водоём.

Там, в глубине, меж вязов, древних, строгих,
От засухи трёхмесячной река
Тропинкой предстаёт издалека,
Путь каменистый в берегах пологих.

Жемчужниц блеск и гальки, там, на дне,
Взбираются, стройны и величавы,
На склоны африканские агавы,
Высокие, с алоэ наравне.

Холмы вдали, с покровом их ползучим,
Сухим и с возвышеньями ограды,
Напоминают головы – громады,
Седые волосы - под солнцем жгучим.

И будто мощью экваториальной,
Как за окном невиданной теплицы,
Всё привлекает, ширится, искрится
В долинах, плодородных нереально!

Как мы просты во нравах и в повадке!
Какой мы сами стали целиною!
Осенней спелостью плодов взрывною
Согнулись ветки, груз лелея сладкий.

Песком и глиной – нет здесь почв иных -
Взращённые, здесь яблони едва ли
Не фауной под этим грузом стали -
Полипами на землях заливных.

При всём при этом нет в хозяйстве нашем
Ни кустика для красоты, но каждый
Зелёный стебель принесёт однажды
Всю пользу, для которой предназначен.

В конце концов, в долине этой щедрой
Нет ничего, чем мы не управляем:
Цветение овладевает краем,
Плод зачиная, семя входит в недра.

*
На лаве и песке трудясь немало,
Среди сортов фруктовых, средь цветенья,
Уж десять лет, как мощное растенье,
Здесь наша сильная семья сияла!

И лишь моя сестра всегда вносила
Изящества и трепетности нотку
В ту сельскую, простую обстановку,
В работу, где и мощь нужна, и сила.

И было в год один, во всём отличный,
В год плодородный, что пришло к нам горе:
Тот ранний цвет, что увядает вскоре -
Мы потеряли тот цветок тепличный.

Кто слаб, но благороден, тот извечно
Злосчастен в этой дикой круговерти,
Его болезнь уносит к скорой смерти,
А скверных оставляют жить беспечно.

*

Смежил устало веки, снятся мне
Полотна памяти, светлы, как воды:
Поля картофеля и огороды,
Наш труд в гористой, солнечной стране!

Ах! Что за вид, приятный, благодушный,
У этих мест, когда идёшь аллейкой
Со старенькой соломенной скамейкой
К лозе, что тень даёт нам в полдень душный!

Ах! Самый зной, вокруг ни дуновенья,
Лист не дрожит, сминая теней вязь,
А ты, здоровьем, счастьем вся искрясь,
Сама к работе проявляла рвенье!

И, твой приход невольно карауля,
Сквозь ветви увидать я был так рад:
Ты отбирала белый виноград,
Который я грузил для Ливерпуля.

Продажа фруктов платит дань рекламе,
Решает рынок, и ему видней,
Сегодня белый виноград нужней
Иль сорт феррал*, алеющий, как пламя!

И в августе, когда вокруг снуя,
Всё портят пчёлы, птицы очумело,
Ты кисть плохую удалить умела
Своими ножницами для шитья.

И пчёлы, и назойливые мушки,
И майские настырные жуки -
Ярились, окружали, как быки,
Твои белейшие, родная, ушки.

Когда оса, влетев через окно,
Вонзала жало, что острее стали,
Накапав масла, мы монету клали
На розовое, нежное пятно.

И если мы слепня, как будто птаху,
Ловили шляпой, быстро и удало,
То ты напёрсток грозный свой кидала
И каждый паразит дрожал от страху.
_______________________________________

* «феррал» - название этого сорта винограда означает: «цвета железа».

*
Какая прелесть! Если ты слегка
Расстёгивала воротник суровый
То шейка, сбросив жёсткие оковы,
Была стройна, как стебелёк цветка!

Но как же я был слеп! Бродил во мраке.
В нечёткости твоих изящных линий,
В газельей кротости, во влаге синей
Очей – болезни, смерти были знаки!

Гонясь за шиллингами, я до срока
Не видел, преисполненный задора,
Что бледность «мисс», что романтичность взора
Тебя на гибель обрекли жестоко!

И лучше б щёки, руки, что так слабы,
Все в пятнах были, точно у крестьянок,
Что трудятся под солнцем спозаранок,
Плебейкой крепкой – ты ещё жила бы!

Манеры хищника, клыки и зубы
Могла б иметь, а не безвредность лани,
И страстность, и настойчивость желаний,
И, как и мы, была б суровой, грубой!

Так, в этом климате сухого жара
Породы пламенные выживали,
Полдневный свет их обжигал едва ли,
Лишь тон дарил опаловый загара!

Ввиду большого объёма произведения я не буду здесь приводить оригинал. Его можно найти по адресу, приведённому внизу. Это произведение стоит в самом низу страницы произведений Верде:
http://www.biblio.com.br/defaultz.asp?link=http://www.biblio.com.br/conteudo/cesarioverde/poesias.htm


Сезариу Верде "Мы" Часть 1

A.A. da S.V. (Возможно, это переводится, как «посвящается мадемуазель Соуса и Вашконселуш»

I

Подряд два лета хворь гуляла по столице:
Холеры страшный мор, горячка в сотни жал,
И в панике народ искал, где поселиться,
Как будто от грозы, из города бежал.

Ну, вот, и мой отец, отпраздновав спасенье
(Переболеть пришлось лишь корью нам тогда),
Был рад окрепшим нам под мальв карминной сенью
И поле полюбил, посевы и стада!

Наверно, слышал он в молчании суровом,
Что колокол ронял удары тяжело:
Спаслись одни лишь мы, нам бегство помогло,
Все умерли, кто жил под нашим прежним кровом.

В торговле чуял люд заразы той причину,
И ни один корабль не приставал в порту,
Таможня умерла, пустели лавки чинно,
Шум пристаней ушёл во тьму и немоту.

Не слышен по утрам в церквах напев крестильный,
Скрип погребальных дрог не молкнул под луной.
И складов грустный ряд стыл полосою штильной,
Так «city»*, суетлив, пустеет в выходной.

Отводы нечистот забиты, реют кланы
Навозных ярких мух, богатый стол у них.
Врачи, как долг велит, трепещут за больных,
Могильщики одни вокруг, да капелланы!

Светило по ночам очищенное масло:
Дома, как мертвецы, желты, смотреть невмочь.
От бочек с дёгтем – жар, и пламя, что не гасло,
Порой в кромешный Ад преображало ночь.

Вне города зато природой всемогущей
На фоне страшных бед затеян пир горой.
От смертности такой ещё пышней и гуще
Растительность цвела той жуткою порой.

Обильные леса тянули к небу своды,
Была роскошна ярь, рождающая плод,
О, свадеб торжество всеобщих! - в этот год
Любились! И потом случались чудо – роды.

И добрый патриарх, в унынии глубоком,
О судьбах вдов, сирот заслышав от людей,
На горизонт в огне взирая скорбным оком,
Вернуться думал лишь потом, в сезон дождей.

Опасность видел он, пути перебирая:
Настигнет сыновей та страшная беда, -
И видел он луга и пастбища, сараи,
Убежище от бед и прибыль от труда!

И поле с этих пор – дороже мне святыни,
О нём – мои мечты, ему - моя любовь.
Провинциалы мы, и мы живём здесь вновь
От майского тепла и до ноябрьской стыни!

_________________________________________

* «Сити» - видимо, Верде имеет в виду финансовый и коммерческий центр большого города.

Cesбrio Verde

NOS


A. A. da S. V.

I

Foi quando em dois Verões, seguidamente, a Febre
E o Cólera também andaram na cidade,
Que esta população, com um terror de lebre,
Fugiu da capital como da tempestade.

Ora, meu pai, depois das nossas vidas salvas,
(Até então nós só tivéramos sarampo),
Tanto nos viu crescer entre uns montðes de malvas
Que ele ganhou por isso um grande amor ao campo!

Se acaso o conta, ainda a fronte se lhe enruga:
O que se ouvia sempre era o dobrar dos sinos;
Mesmo no nosso prédio, os outros inquilinos
Morreram todos. Nós salvamo-nos na fuga.

Na parte mercantil, foco da epidemia,
Um pânico! Nem um navio entrava a barra,
A alfândega parou, nenhuma loja abria,
E os turbulentos cais cessaram a algazarra.

Pela manhã, em vez dos trens dos batizados,
Rodavam sem cessar as seges dos enterros.
Que triste a sucessão dos armazéns fechados!
Como um domingo inglês na city, que desterros!

Sem canalização, em muitos burgos ermos,
Secavam dejeções cobertas de mosqueiros.
E os médicos, ao pé dos padres e coveiros,
Os últimos fiéis, tremiam dos enfermos!

Uma iluminação a azeite de purgueira,
De noite, amarelava os prédios macilentos.
Barricas de alcatrão ardiam; de maneira
Que tinham tons de inferno outros arruamentos.

Porém, lá fora, à solta, exageradamente,
Enquanto acontecia essa calamidade,
Toda a vegetação, pletórica, potente,
Ganhava imenso com a enorme mortandade!

Num ímpeto de seiva os arvoredos fartos,
Numa opulenta fúria as novidades todas,
Como uma universal celebração de bodas,
Amaram-se! E depois houve soberbos partos.

Por isso, o chefe antigo e bom da nossa casa,
Triste de ouvir falar em órfãos e em viúvas,
E em permanência olhando o horizonte em brasa,
Não quis voltar senão depois das grandes chuvas.

Ele, dum lado, via os filhos achacados,
Um lívido flagelo e uma moléstia horrenda!
E via, do outro lado, eiras, lezírias, prados,
E um salutar refúgio e um lucro na vivenda!

E o campo, desde então, segundo o que me lembro,
É todo o meu amor de todos estes anos!
Nós vamos para lб somos provincianos,
Desde o calor de Maio aos frios de Novembro!


Сезариу Верде В детстве Ч.3 Рассказы

Издёрганный, больной, схизматик, грешным делом,
Пророчил я ножи, и кровь, и подземелье,
Когда один из тех, грязнуль, глядел с похмелья
На блузу на мою, в полоску – синь на белом.

Ты мучила меня, рассказом про напасти,
Что слышала из уст служанок простодушных:
О грабежах домов, богатых и радушных,
О бедных господах, изрубленных на части.

В ночи, как головня, искрящаяся жутко,
Сверлил меня насквозь цыганский взгляд тяжёлый,
Нам жгли хлева, дома, вокруг горели сёла -
Пожар, что наступал стеной, без промежутка.

И я, верзила, я, на спор, на сеновале
Ходивший на руках, я, бегавший проворно,
Боялся этих банд и верил непритворно,
Что крали малышей и масло выжимали.

И, помню, в осень ту, испуганная птаха,
Подругу защищать – таков был мой обычай,
Когда средь гор тот рёв заслышав, дикий, бычий,
Стояла ты, бледна, остолбенев от страха!

Histórias

Cismático, doente, azedo, apoquentado,
Eu agourava o crime, as facas, a enxovia,
Assim que um besuntão dos tais se apercebia
Da minha blusa azul e branca, de riscado.

Mináveis-me, ao serão, a cabecita loura.
Com contos de província, ingênuas criaditas:
Quadrilhas assaltando as quintas mais bonitas,
E pondo a gente fina, em postas, de salmoura!

Na noite velha, a mim, como tições ardendo,
Fitavam-me os olhões pesados das ciganas;
Deitavam-nos o fogo aos prédios e arribanas;
Cercava-me um incêndio ensanguentado, horrendo.

E eu que era um cavalão, eu que fazia pinos,
Eu que jogava a pedra, eu que corria tanto;
Sonhava que os ladrões - homens de quem me espanto -
Roubavam para azeite a carne dos meninos!

E protegia-te eu, naquele outono brando,
Mal tu sentias, entre as serras esmoitadas,
Gritos de maiorais, mugidos de boiadas,
Branca de susto, meiga e míope, estacando!


Триумфальный день Фернандо Пессоа

8 марта 2014 года научные круги Португалии отмечали столетие «триумфального дня Фернандо Пессоа», когда он, по его словам, в состоянии экстаза написал более тридцати стихотворений «Хранителя стад» - в этот день «родился» его гетероним Альберту Каэйру, ставший Учителем для самого Пессоа и для других его двойников – Рикарду Рейша и Алвару де Кампуша[1]. В тот же день были созданы шесть стихотворений цикла «Косой дождь» под именем самого Фернандо Пессоа и «Триумфальная ода» Алвару де Кампуша. Об этом поэт сообщил своему другу Адольфу Казайшу Монтейру в знаменитом письме от 13 января 1935 года, где указал место и время рождения, образование, детали биографии своих гетеронимов, не забыл упомянуть их рост и даже описал внешний вид.
Не является ли этот фантастически продуктивный день еще одной мистификацией Великого Мистификатора Фернандо Пессоа? Профессор Лиссабонского университета Иву Каштру произвел тщательный анализ рукописей «Хранителя стад»: почерк Пессоа был не тем, каким он писал в спешке, в порыве вдохновения, использованы разные типы бумаги, четыре различные ручки, да и даты, стоявшие под стихами цикла, относились к различным дням. Вывод ученого: даже первые тридцать из сорока девяти стихотворений цикла не могли быть написаны в один и тот же день. По-видимому, цикл был написан в течение двух месяцев, с 4 марта по 10 мая 1914 года. Тем не менее день, когда в голове поэта родился замысел, получивший такое плодотворное развитие, в Португалии чтят и помнят.
Коллоквиум, участницей которого мне посчастливилось быть, проходил 6-8 марта в Лиссабоне в одном из павильонов Фонда Калуста Гулбенкиана. Участники подчеркнули, что главную заслугу Фернандо Пессоа перед миром составляет его «Книга неуспокоенности». Этот текст, увидевший свет лишь после смерти автора, переиздавался у него на родине с 1961-го по 2013 год тридцать пять раз, он выдержал девятнадцать изданий в Бразилии; двадцать одно – в Испании; сорок два – в Италии; четырнадцать – в Германии; по девять – во Франции и в Швейцарии; семь – в Великобритании; пять – в США; по четыре – в Норвегии, Чехии и Венгрии; по три – в Голландии и Швеции; выходил также в Греции, в Японии и Израиле, в Польше, в Болгарии, Дании, Финляндии, Румынии, Хорватии, Словении, в Марокко, Мексике, Аргентине, Индии, Китае, Турции.
Преподаватель Лиссабонского университета Педру Тиагу Феррейра так и назвал свое выступление на конференции: «Филология как опекун и соавтор: случай Пессоа». Он высказал убеждение в том, что «Книга неуспокоенности» в том виде, как она была оставлена автором, не пригодна к публикации: только кропотливая работа филологов над компоновкой ее фрагментов, выбором отдельных пометок автора из множества имеющихся, над определением, какие авторские правки считать окончательными, помогает скомпоновать цельное произведение. Вот почему «Книга неуспокоенности» при каждом последующем издании предстает в измененном виде, раскрывая внимательному читателю все новые глубины.
Ряд выступлений был посвящен исследованию общности отдщельных аспектов мировосприятия Фернандо Пессоа и крупнейших философов XIX-XX веков – Серена Кьеркегора, Фридриха Ницше, Людвига Витгенштейна. Интересно прозвучала тема итальянского исследователя Винченцо Руссо «Фернандо Пессоа – прочтение Аленом Бадью». Имелось в виду эссе французского философа «Век поэтов» (оно известно и русскоязычным читателям в переводе Сергея Фокина[2]), где Пессоа включен в плеяду таких лириков современной эпохи, как Малларме, Рембо, Тракль, Мандельштам, Целан. Португальская исследовательница Мадалена Лобу Антунеш показала близость творчества Пессоа и мистических озарений Уильяма Блейка. Исследовательница из Коимбры Криштина Зоу рассматривала вопрос о гнозисе – высшем эзотерическом, мистическом знании, которое занимает важное место во всем творчестве Пессоа.
Значительная часть выступлений была посвящена гетеронимам Пессоа, при этом акцент делался на творчестве «главных» из них: Алберту Каэйру, Рикарду Рейша и Алвару де Кампуша. Они считаются «главными» не только из-за большого количества подписанных их именами произведений, но и потому, что Пессоа дал каждому из них особую биографию, описал их внешний вид. Другие, тоже вымышленные, персонажи вроде «автора» «Книги неуспокоенности» Бернарду Суареша, барона де Тиеве и прочих считаются полугетеронимами, они не разработаны поэтом столь тщательно, не вступают в дискуссии между собой и с самим Пессоа, не проявляют себя так, будто существуют на самом деле.
Рассказ о Рейше исследователя, литературного критика, поэта и переводчика Ричарда Зенита, ставшего организатором многих изданий произведений Фернандо Пессоа, Луиса Камоэнса и многих современных португальских поэтов, сопровождался чтением од поэта-гетеронима и их метрическим анализом. Для меня это выступление было особенно интересно, поскольку именно данный аспект творчества Рейша/Пессоа был объектом и моего выступления на коллоквиуме, занимал меня при поиске адекватной манеры перевода его стихов.
Пессоа прямо утверждает: первое, что следует сохранить при переводе стихов с одного языка на другой, это ритм оригинала[3]. Рейш/Пессоа не только в одах, но и в заметках о поэзии подчеркивал, что именно метрическая система стиха доносит до читателя эмоциональный заряд произведения. В одной из своих од Рейш/Пессоа дает свое представление о том, как рождаются стихи:

Разум увлечь высотой и слепо
Верить своим законам –
Строгим – стиха плетенье;
Если идея парит высоко,
Слово за ней стремится,
Служит ей ритм покорный[4].

В поэтическом мире самого Пессоа, или Пессоа-ортонима (в отличие от гетеронимов), можно увидеть начала традиционного португальского лиризма. В ритмах и образах сборника «Cancioneiro» различимы отсылки к лузитанским колыбельным, мелодиям романсов, мотивам волшебных сказок. Для языка поэта здесь характерна краткость, недоговоренность, вопросительная интонация, большинство стихов рифмованы, имеют четкий ритмический рисунок.
Несколько отличаются по ритму традиционные португальские «троваш» - куплеты в народном стиле, написанные семисложником. Русским читателям они еще неизвестны, между тем Пессоа писал их всю жизнь, и последние датированы 1935 годом – годом смерти поэта. В этих куплетах всегда строго соблюдается число слогов в стихе, а ударение плавающее. «Троваш» писали большинство португальских поэтов, наиболее популярны в свое время были куплеты Антониу Нобре. Но «троваш» Нобре больше напоминают студенческий фольклор:

Студенты вьются вокруг
И все влюблены, ей-богу!
Окончит курс милый друг,
Уедет, забыв дорогу…

Куплеты Пессоа иные. Некоторые из них по языку и содержанию бесхитростны, подобны нашим отечественным частушкам, автор как бы рядится в одежду простого сельского парня (еще одна маска?). В других появляются выраженные языком народа излюбленные темы поэта, знакомые по многим его стихам. Вот несколько примеров:

Стул забытый, старый дом,
За окошком – куст жасминный.
Эх, кабы на стуле том
Мой дружок сидел старинный!

Ах ты, речка-ручеек,
Гладь спокойная речная!
Дай совет, дай хоть намек,
Как прожить , любви не зная.

Колос в поле все тучней –
Время жатвы, обмолота.
Правда – дверца, только к ней
Не приходят отчего-то.

Рифмованы, четки по метрическому складу, пронизаны душевным пдъемом стихи «Послания» - единственной книги, опубликованной при жизни Фернандо Пессоа, незадолго до его кончины. Количество слогов в стихе здесь колеблется от семи до десяти, чаще встречаются короткие строки – семи- и восьмисложник. В «Послании» поэт выступает в роли своеобразного демиурга. Любовь к родине, гордость ее минувшей славой, подвигами мореходов-первооткрывателей, ностальгия по этому прошлому определяют выбор языка – лаконичного, торжественного, строгого, афористичного:

Господь велит, мечтает человек –
Так план родится будущих событий:
Чтоб от земли к земле легли навек
Морских путей невидимые нити.

Для замысла он избран был один,
И пенный след прорезал синь без края,
Единая – круглилась из глубин
Земля, в лазурной чаше золотая.

Его стремленьем обретает плоть
Завет о море – в грозном свете молний.
Империя разрушилась – Господь,
Теперь и Португалию исполни!

Пессоа смело экспериментировал в области поэтической метрики, эти эксперименты отведены его главным гетеронимам. Каждому из них Пессоа подбирал своеобразный язык; по его словам, легче это было сделать в стихах, сложнее – в прозе. Поэтику португальского Горация – латиниста, классика Рикарду Рейша Фернандо Пессоа выстраивал особенно тщательно. В поисках новой метрики он исследовал метрические системы других культур, в частности, античную греко-латинскую и английскую. Но законы стихосложения античности резко отличались от португальской, достаточно свободной системы. Строгие правила, характерные для построения строф античных логаэдов, стали бы для португальской поэзии удушающим корсетом. С другой стороны, разнообразие этих логаэдов открывало богатейшие возможности, для того чтобы сделать собрание од Рейша многоголосым музыкальным произведением.
Как решает эту проблему Рейш/Пессоа? Он создает свои собственные метрические системы на базе разнообразных античных строф, имитируя таким образом античные логаэды, приспособляя их строгие правила к португальской системе версификации. К такому выводу приходит Фернанду Лемуш и другие исследователи метрики од Рейша/Пессоа.
Лишь в отдельных случаях Пессоа относительно строго соблюдает античную метрику. Мне удалось найти в корпусе од Рейша/Пессоа оды, написанные с использованием малой сапфической строфы:

Ведом страх мне, Лидия, перед роком.
Если камень легкий, попав случайно,
Чуть кренит колеса моей повозки,
Падает сердце
Все, что мне грозит переменой малой,
Даже если к лучшему, мне не мило,
Пусть позволят боги остаться прежним,
Пусть неизменны
Дни мои проходят вослед за днями
Тихо, тихо к старости жизнь склоняя,
Так и день склоняется час за часом
К ночи спокойной.

Большая сапфическая строфа используется португальским Горацием в несколько измененном виде:

Бледность дня слегка позлатить тщатся лучи, блистая,
Солнцем зимним, словно росой, искрятся на изгибах
Ветви куста сухие.
Дрожь пробирает, зябко.
Изгнан родиной золотой веры моей старинной,
Я утешен думой моей, что лишь к богам стремится,
Грею себя, дрожащий,
Солнцем иным, не этим –
Что светило на Парфенон, рвущийся ввысь Акрополь,
Освещало медленный лаг, речью перемежаем:
Вслух Аристотель мыслил.
Но Эпикур мне ближе,
Голос, ласковый и земной, слаще звучит для слуха,
Он теперь как равный богам с ними ведет беседу,
Жизнь созерцая мирно
Из беспредельной дали.

Удалось также встретить в одах Рейша/Пессоа в чистом виде вторую асклепиадову строфу:

Право, я не из тех, кто предпочтение
Отдал в дружбе, в любви полу единому.
Мне равно красота вечно желанною
Будет в каждом обличии.

Птица к ветке летит только на дерево
То, что нравится ей, издали выбрано.
Бег река устремит склоном, что встретится,
А не там, где нам надобно.

Так и я не хочу делать различие:
Где случилась любовь, там и живет она.
И невинность сама не оскорбляется,
Если любит, как любится.

Четко воспроизводит Рейш/Пессоа дактилический каталектический гекзаметр:

Лидия, ты приходи посидеть у реки неширокой.
Будем спокойно следить за теченьем ее, понимая,
Так же проходит и жизнь, ну а за руки мы не держались
(Лидия, руку мне дай).
Взрослые дети, теперь наступает мгновенье подумать:
Жизнь ничего не вернет, и сама никогда не вернется,
В дальний течет океан, что Судьбы омывает утесы,
Там, где обитель богов.
Руки разнимем с тобой, докучать нам не стоит друг другу,
Счастливы мы или нет, мы проходим, как реки проходят,
Лучше в молчанье идти, в тишине научиться терпенью,
И беспокойства не знать.
Лучше любови не знать, ни страстей, поднимающих голос,
Зависти, застящей взгляд, ни заботы, тревожащей ночью,
Если имела бы их, то стремилась без устали к морю,
Вечно текла бы река.
Если я раньше уйду, хорошо, что ты сможешь спокойно
Вспомнить без боли меня, без тоски и волнений печальных:
Не целовались с тобой, не сплетали мы рук в жаркой ласке,
Были мы только детьми.
Если же раньше меня свой обол понесешь ты Харону,
Не обречен я страдать, о язычнице грустной припомнив,
Будешь ты, нежная, мне вспоминаться с букетом душистым
Возле спокойной реки.

С использованием алкеева девятисложника, элемента античной алкеевой строфы, написана ода «Пустыми пусть пребудут руки»:

Пустыми пусть пребудут руки,
Душа пусть ничего не помнит,
И даже пусть, когда положат
Тебе в ладонь обол последний,

Из этих вновь разжатых пальцев
Ничто не упадет на землю.

Алкеев одиннадцатисложник лежит в основе оды «Оставим знанье, Лидия, может ли…»:

Оставим знанье, Лидия, может ли
Оно цветы, как Флора, рассаживать
Курс менять колесницы
Светлого Аполлона?
Оставим лучше мы созерцание,
Оно от близкого отстраняется,
Слепнет, пристально глядя:
Взор туманит усталость.
Смотри, Церера все не меняется,
Вздувает колос зреющим семенем,
А под флейтами Пана
Поле вмиг замолкает.
Смотри, античной грацией полные,
Газель затмили сада небесного
Нимфы, танцем несомы,
И не зная покоя.
И как с ветрами, лесом летящими,
Гамадриады нежные шепчутся,
Пана отвлечь пытаясь
От пристрастия к флейте.
И нам ли способ новый придумывать,
Мы радость видеть в жизни обязаны,
В золоте Аполлона,
В лунном лике Дианы.
И пусть придет потом седовласая
К нам старость, если боги пожалуют,
Этот час сберегая
От проклятья Сатурна.
Но пусть богами будет всесильными
Самим себе, никто нам не надобен,
Кто себя почитает,
Поклоненья не ищет.

В большинстве од Рейша/Пессоа сочетаются отдельные элементы различных античных строф. Фактически, перед нами не известные строфы, а имитация античных логаэдов, продукт творчества Рейша/Пессоа. В качестве примера приведу оду, сочетающую алкеев одиннадцатисложник с первым акаталектическим ферекратеем:

Под теми, этими ли деревьями
Некогда вел я танец,
Да, вел я танец, нимфы наивные,
Для удовольствий вольных,
Что вам даны. Почти человечными
Будьте в свободном танце,
Пусть радость ваша в ритмах рассыплется,
Празднично-строгих ритмах,
Тех ритмах, кажущихся лукавыми
Жизни, привычно-грустной,
Что не умеет здесь, под деревьями.
Танец вести свободный.

Своеобразна и метрика двух других гетеронимов – Алберту Каэйру и Алвару де Кампуша. На первый взгляд, это просто нерифмованный стих, многие португальские филологи, не занимающиеся специально этим вопросом, считают, что метрика Каэйру ничем не отличается от метрики Кампуша. Но в исследовании Поли Эллен Бот можно встретить интересные выводы о различии между ритмикой Каэйру и Кампуша. По мнению исследовательницы, «свободный стих» и Каэйру, и Кампуша нельзя считать полностью «свободным», каким является современный белый стих. Существуют предположения, что перед нами гекзаметр, но не строгий, гибкий, перемежающийся более короткими строками с измененным ритмом. Свободный стих Алвару де Кампуша часто определяют как «ритм абзацев». Этот ритм нуждается в эффектах, которые в традиционном стихе производились рифмой, стопой, фиксированными ударениями. Стихи Каэйру, подобные прозе, близки к разговорной речи, лишены украшений, неуместных для тех чувств, которые призваны передавать.
Исследовательница отмечает, что эффект свободного и сложного стиха Кампуша создается при помощи использования долгих, протяженных стоп, в которых каждый ударный слог сопровождается многими безударными или несущими легкое ударение слогами. Стопы же стиха Каэйру, имеющие большее число ударных слогов, более сжаты, поэтому они читаются медленнее. Даже при большей протяженности стих Каэйру не может читаться с той же скоростью, как и стих Кампуша, потому что ритм самих слов этого не позволяет. Стих Каэйру звучит медленно, чем достигается эффект ясного и прямого толкования его идей. Кампуш же, наоборот, комбинирует ритмы более спокойные с другими, ускоряющимися, передавая этим сложную смену эмоций.
Вот отрывок из одной из самых известных вещей Алвару де Кампуша:

Деревья неподвижные в саду, видимые через окно,
Деревья, чуждые мне, непостижимым образом я сознаю, что я их вижу
Деревья, такие же, как другие, но они существуют
лишь постольку, поскольку я вижу их,
Я не могу ничего делать с этими деревьями так, чтобы мне не было больно,
Я не могу сосуществовать с вами там, вдали, пока я вижу вас здесь.
И могу только подняться с этого кресла, отбросив прочь свои сны…

Какие сны?.. Я не знаю, видел ли я сны… Какие суда уходили, куда?
У меня было смутное впечатление, потому что на картине передо мной
Суда уходят – не суда, лодки, но суда находятся во мне,
И всегда лучше неопределенное, которое укачивает,
чем определенное, которого хватает,
Ведь то, чего достаточно, заканчивается на этом, и как
только это происходит, его начинает не хватать,
И ничто, похожее на это, не дает ощущения жизни…

А. Де Кампуш Белый дом, черное судно

Для сравнения даю стихотворение Алберту Каэйру из цикла «Влюбленный пастух». Описываемое в нем состояние не характерно для Каэйру, это пришедшая к нему, как болезнь, влюбленность, во многом подорвавшая основы его прежнего мировосприятия. Каэйру, воспевавший умение «не думать или мыслить только чувствами», теперь признает, что «любить и значит думать».

Всю ночь не спал и наяву ее фигуру видел постоянно,
Всегда другой, не той, какой ее встречаю.
Пытаюсь вспомнить я, какой она бывает, когда со мною говорит,
И в каждом образе меняется она, хотя себе подобна.
Любить и значит – думать.
Почти отвык я чувствовать, лишь думаю о ней.
Чего хочу, и даже от нее, не знаю сам, но думать я могу о ней одной.
Какая-то рассеянность, что вдохновляет.
Когда я жажду встречи с ней,
Почти предпочитаю не встречаться,
Чтоб мне не оставлять ее потом.
О ней мне легче думать, ведь ее в реальной жизни я боюсь немного.
Чего хочу, не знаю сам, и знать я не хочу, чего хочу.
Хочу я только думать про нее.
И больше ни о чем я не прошу, и даже у нее, хочу только думать.

А. Каэйру Из цикла «Влюбленный пастух»

Свободный стих, говорит Пессоа в одной из своих критических текстов, это третья стадия развития поэтической формы после греко-латинской и силлабической. И она требует от поэта дисциплины более интимной и глубокой, чем две первые, дисциплина которых была заложена в самих используемых ими средствах – строгой метрике строфы, рифмовке, чередовании ударений. Он сравнивает «свободный стих» и «стих, заключенный в жесткие рамки» с двумя путями в Рим: второй путь более долгий, он использует окружные дороги, у него больше пространства. Первый же путь – путь «свободного стиха» - это путь по прямой от пункта А к пункту Б, он сложнее и опасней, потому что требует точности с самого начала.
Гетеронимия позволила Пессоа раскрывать многочисленные грани своего таланта, говоря языком разных поэтов, оригинальных и неповторимых каждый по-своему. Как возникло это явление – гетеронимия? В уже упоминавшемся письме от 13 января 1935 года Фернандо Пессоа упоминал о симптомах истерии и неврастении, которые якобы и послужили причиной появления гетеронимов. Но вряд ли стоит сводить творческий процесс к особенностям психики поэта. В письме к Жуану Гашпару Симойшу[5] Фернандо Пессоа писал: «Главную черту моей личности как художника составляет то, что я – поэт-драматург; я всегда, когда пишу, испытываю чувство глубокой экзальтации как поэт и чувство отстранения от собственной личности как драматург… Критик знает, что я чувствую как поэт; что как поэт-драматург чувствую, отделяя себя от себя самого; что как драматург (не поэт) превращаю автоматически то, что чувствую, в проявление чувств, весьма далекое от того, что я чувствовал, построенное на эмоции несуществующего лица, которое искренне испытывало бы это чувство…»

[1] © Ирина Фещенко-Скворцова, 2015
[2] Новое литературное обозрение, 2003, № 63, с. 11-23.
[3] Pessof inйdito. – Lisboa: Livros Horisonte, 1993, p. 386.
[4] Р. Рейш. Разум увлечь высотой и слепо… (Здесь и далее – перев. мой.)
[5] Joгo Gaspar Simхes. Novos Temas. – Lisboa: Inquйrito, 1938, p. 391-402.


Статья напечатана в №7 "Иностранной литературы" за 2015.


Сезариу Верде В детстве. Ч. 2 Братцы

И я, тебя спасавший от коров,
Я, добрых отличавший от плутовок,
Я, кто среди опасностей так ловок, -
Бежал от нищих, страх не поборов!

Ещё их слышу, вижу во дворе!
Молившихся, на лбу - седые пряди;
Бездельников в причудливом наряде;
Слепцов, нуждавшихся в поводыре!

Ах! Слепенькие шли издалека,
На пот налипла пыль, подобно глине,
Шли нá люди - играть на мандолине,
Глаза выкатывать, как два плевка!

Они внушают страх! Те, в сосняке,
Что, хныкая, бредут тележным следом,
Прикрытые дырявым старым пледом,
Позвякивая медью в котелке.

И те, что просят ради ран Христа,
И, размотавши с ног тряпьё цветное,
Покажут язвы, страшные и в гное, -
И дальше ковыляют, беднота!

И жить хотят! И колются они
Чертополохом, и стирают ноги,
Когда же в полдень сядут при дороге,
То, жаля их, вокруг жужжат слепни.

А по субботам их тропа вела
В наш дом: стучат в ворота батогами,
Один бедняк с распухшими ногами
Просил нас жалко со спины осла.

Ворчун! При бороде! Живот отвислый!
Спал под навесом, под открытым небом,
Осла кормил - от подаянья хлебом,
А пахнул затхлостью, отрыжкой кислой.

*

О, златовласка, сладкий пирожок!
Приветливая гостья в нашем доме,
Когда под солнцем город в знойной дрёме
Гигантской печью жителей обжёг.

Ты деток погорельцев посещала,
Нарядная, несла плоды из сада, -
А я тогда гнал по дороге стадо,
Бодливых тёлок не боясь нимало.

Про буку, ведьм, про оборотней байки
Нас не пугали вовсе, но, увы:
Опрятности моей боялись вы,
Толстухи грязные, вы, попрошайки!


Пороки, кражи, язвы, лихорадки,
Наверно, зарождались меж отбросов;
Гниение, скопление некрозов!
И свет твоих одежд, их запах сладкий.

*

Из нищих лишь одна была опрятна
Бежала к тихой речке босиком,
Лохмотья мыла там, под бережком,
Где на воде от листьев – тени, пятна.

Одну безумную я знал отлично:
Сама с собой болтала, и когда
Её дразнила нищая орда,
Орала непристойности публично.

Толпа несчастных так была пестра:
Порой являлся в шляпах из кокоса
Мятежный люд, глядевший зло и косо –
Уволенные с фабрик мастера.

Был пьяница – Камоэнс, он сполна
Понюхал горя, хоть и был смышлёный,
С повязкой на глазу ходил зелёной,
А были прежде - скот, земля, жена.

Все – дикари на жутком карнавале:
Один чесал культю со свежим швом,
Нагой хвалился мерзким озорством,
А эти - крёстными нас называли.

Просили башмаков и одеял,
Один всех забавлял, играя палкой*,
Потом у кухни унижался, жалкий:
«Отцы родные!», - громко вопиял.

В сарае спали там, у камышей,
А утром солнце освещало жниво,
Собаки наши лаяли ворчливо,
Они ж из платья выбирали вшей.

Мне грустно вспомнить причитанья эти,
Безруких и хромых, в грязи, в пыли.
По мостовым стучали костыли,
Малиновки нам пели на рассвете!

* Игра с палкой или шестом – один из видов традиционного португальского военного искусства. Игрок использовал деревянную палку, длиной примерно до плеча, и ею защищался от одного или нескольких противников. Такая игра требует значительной энергии, способности к концентрации, быстроты реакции, проворства и ловкости, иначе игрок может быть серьёзно ранен. Этот длинный шест или палка – дешёвое и действенное оружие, которое могло служить одновременно и посохом, оно было очень популярным в сельской местности ещё и в начале ХХ века, особенно на севере Португалии. Португальское (лузитанское) фехтование во многом основано на техниках защиты и нападения, взятых из старинной Игры с палкой.

Оригинал можно прочесть здесь:
http://portodeabrigo.do.sapo.pt/cesario14.html
Или здесь:
http://www.deficienciavisual.pt/r-Os_irmaozinhos-Cesario_Verde.htm

Внесла небольшие изменения в перевод.


Сезариу Верде В детстве Ч.1 Вечером

Жива ли, иль мертва была она тогда,
Но спутница моя и крикнуть не смогла бы,
А я, хоть зелен был, но паренёк не слабый,
Опорой ей служил: рука моя тверда.

Средь леса, средь руин и мельниц водяных
Скакало к роднику белейших тёлок стадо,
И, выменем тряся, их матери, отрада
Для взгляда знатока, спускались после них.

Домишек жалких ряд с тропой от дома к дому,
Оттуда молоко, сначала окрестив*,
Несёт молочник нам, его речитатив
У нас разгонит вмиг предутреннюю дрёму!

И мы вдвоём с тобой гуляли у леска:
Посёлки и луга, безмолвные дубровы,
И если близ тебя шли с пастбища коровы,
Перкалевый костюм цепляли их бока.

Уж не боишься ты коровы этой чёрной,
Что вёл я, взяв за рог? Клянусь тебе, в ту пору
Дрожала ты, припав к подгнившему забору,
Напугана, в пенсне, и вид такой учёный!


*Разбавление молока или вина водой в старину называли «крещением».

Em petiz

1.

De tarde.


Mais morta do que viva, a minha companheira
Nem força teve em si para soltar um grito;
E eu, nesse tempo, um destro e bravo rapazito,
Como um homenzarrão servi-lhe de barreira!

Em meio de arvoredo, azenhas e ruínas,
Pulavam para a fonte as bezerrinhas brancas;
E, tetas a abanar, as mães, de largas ancas,
Desciam mais atrás, malhadas e turinas.

Do seio do lugar - casitas com postigos -
Vem-nos o leite. Mas batizam-no primeiro.
Leva-o, de madrugada, em bilhas, o leiteiro,
Cujo pregáo vos tira ao vosso sono, amigos!

Nós dávamos, os dois, um giro pelo vale:
Várzeas, povoações, pegos, silêncios vastos!
E os fartos animais, ao recolher dos pastos,
Roçavam pelo teu "costume de percale".

Já não receias tu essa vaquita preta,
Que eu seguirei, prendi por um chavelho? Juro
Que estavas a tremer, cosida com o muro,
Ombros em pé, medrosa, e fina, de luneta!


Сезариу Верде Глухая ночь

Л.

Помнишь субботу на прошлой неделе?
Нашу прогулку неспешную ту,
Ласково звёзды на землю глядели,
Газ* желтизною пятнал темноту.

За руки робко держались, шагая,
Мимо мелькали деревья, ограды,
В окнах соседки под крик попугая
Шумно болтали, белели фасады.

Я не забуду, о чём говорила
Ты перед храмом в скупой позолоте,
Пред кипарисом, что рядом с могилой
Так зеленеет, питаясь от плоти.

Мы на закате друг друга встречали,
Улочка к морю вела под уклон,
Помню, сдавили мне сердце печали,
Помню часы я, надтреснутый звон.

Радость сквозила в движении плавном,
Так был приятен тебе этот путь,
Падре с обличьем пустым и тщеславным
Остановился поближе взглянуть.

Митрою купол церквушки суровой
Площади угол закрыл и пригорок.
Рот этот вешний, твой ротик вишнёвый
Цвёл от улыбок, но привкус был горек.

Я меж деревьев нахмуренных сада
Шёл, всё печальней, неслышно ступая,
Виделась клеткой звериной ограда,
В свете, что ночь нам дарила слепая.

Вот мы во дворик у дома пустого
Вместе вошли - нет, совсем не причуда:
Кажется, будь там могила готова,
Я бы вовеки не вышел оттуда.

Чувствую ясно цветок твоей кожи
Запах перчатки, всё – ты, всё – твоё.
Маленьких ножек искус – он, похоже,
Мягко уносит меня в забытьё.

Знаю, что всё ты в пути замечала!
Вот, как мышата во тьме бакалеи,
Тени обслуги снуют одичало,
Годы и годы – в потёмках дряхлея.

Ты улыбалась всему: вот, шахтёры,
Грязные, в угле, с мужскою ухваткой,
И брадобреи, что в деле так споры,
Пахнут духами и с женской повадкой!

Дни выходные! Пора гулевая,
Чернь отдыхает, тупая, вполпьяна!
И портретисты, едва поспевая,
Время вакаций используют рьяно.

Видеть не мог я без горького вздоха
Сценку: читать обучают дитя.
Право, счастливей бедняк - выпивоха
Что сам с собою болтает, шутя! **

Где в переулке светильник, блистая,
Веером вспыхнул, там блеск орденов:
Некий военный возник, золотая
Шла по мундиру тесьма галунов.

Ну, и пока он болтал безмятежно
С девушкой, жившей в дому с изразцами,
Поцеловались с тобою мы нежно,
Скрыты от взоров чужих деревцами.

Так, под струистым фонарным свеченьем,
Мрачными шли мы с тобой мостовыми,
То проходили мы парком вечерним,
То близ роскошных дворцов с часовыми.

И, утончённость искусства любя,
Жизнь положивший на поиск созвучий,
Всё же готов был взять силой тебя
Я возле кучи отбросов вонючей.

Но, там, далёко, среди синевы,
Где все деревья шумят вразнобой,
Ты захотела гнездо меж листвы
Свить, чтобы жили вдвоём мы с тобой.

Ты, о голубка большая, мой друг,
Так ворковала бездумно, ни слова
Не отвечал я, мне слышался звук
Чёткого шага дозора ночного.
.
И, сквозь бессмертный идя городок,
Мы проходили дома, палисады,
Бриз начинался, бежал холодок,
Мрачно теснилась толпа у ограды.

Ночь побледнела, открылась для взора,
Словно кильватер любви озарённый;
О, в ароматах восточных сеньора!
Страшный ребёнок! О блеск изощрённый!

Так начиналось изгнанье!..Журчала
Грязная речка с холодной водой.
Мы же сидели с тобой у причала,
Новая дамба сияла слюдой.

Мне не любить уж, раз ты не любила,
Видно, расстаться нам надо с тобой!
Среброчешуйный прилив среди ила
С рыбками миской сверкал голубой.

И. чтоб собраться мне с духом на воле
И потеряться от той, кем дышал,
Ночью пошёл я в пустынное поле
С ветром бродить, что порывист и шал.

Только моей ты не будешь, я знаю,
Стала грустнее, бледней ты уже,
Ты одиноко укрылась, родная,
В клетке на третьем своём этаже!

* Светильный газ, применялся для освещения улиц в Португалии в Х1Х веке.
** Автор имеет в виду бедняка, пытающегося помочь своему ребёнку вырваться из нищеты, в которой он сам живёт; понимая бесполезность такой попытки и сожалея об этом человеке, Верде говорит, что, пожалуй, счастливее другой бедняк, заливающий горе вином.

Книга Сезариу Верде
Июль, 1878
Лиссабон

Оригинал можно прочесть здесь:

http://www.citador.pt/poemas/noite-fechada-cesario-verde


Сезариу Верде Туманные утра

Та, из-за чьей любви тревожусь то и дело,
Та, в шляпе набекрень, смугла и кареока,
Когда со скал крутых на луг вдали глядела,
Когда в туманность утр у моря шла высоко,
Напоминала мне черты пастушки смелой
Из набожной страны, Ирландии далёкой.

Как говорит? Акцент звучит в её привете:
- Охота и стада, туманно и дождливо! –
И следую за ней, входя в занятья эти;
В сезон вакаций, здесь, томлюсь по ней тоскливо,
Но удивленье лишь ловлю в тревожном свете
Глаз куропатки, глаз, круглящихся пугливо.

Небрежность ей под стать, ирландки так небрежны!
Медлительность её почти высокомерна,
Стройна и высока, крупны, хотя и нежны
Лодыжки у неё, как у морячек, верно;
И вижу лодку, шторм, обломки, лёд прибрежный,
И хижины покой, и оберег наддверный.

Она почти ковбой! Серёжек ей не надо,
Обуженный костюм со вставкой в цвет гвоздики,
Ряд пуговичек вкось - взошедшая рассада;
И здесь, в стране лугов, где ржанок слышны крики,
Уныния мои – овечек кротких стадо,
Презрения её – бег белых тёлок дикий.

И та, о чьей любви тревожусь то и дело,
Та, в шляпе набекрень, смугла и кареока,
Когда со скал крутых на луг вдали глядела,
Когда в туманность утр у моря шла высоко,
Напоминала мне черты пастушки смелой
Из набожной страны, Ирландии далёкой.

Manhãs Brumosas

Aquela, cujo amor me causa alguma pena,
Põe o chapéu ao lado, abre o cabelo à banda,
E com a forte voz cantada com que ordena,
Lembra-me, de manhã, quando nas praias anda,
Por entre o campo e o mar, bucólica, morena,
Uma pastora audaz da religiosa Irlanda.

Que línguas fala? A ouvir-lhe as inflexões inglesas,
– Na névoa, a caça, as pescas, os rebanhos! –
Sigo-lhe os altos pés por estas asperezas;
O meu desejo nada em época de banhos,
E, ave de arribação, ele enche de surpresas
Seus olhos de perdiz, redondos e castanhos.

As irlandesas têm soberbos desmazelos!
Ela descobre assim, com lentidões ufanas,
Alta, escorrida, abstracta, os grossos tornozelos;
E como aquelas são marítimas, serranas,
Sugere-se o naufrágio, as músicas, os gelos
E as redes, a manteiga, os queijos, as choupanas.

Parece um rural boy! Sem brincos nas orelhas,
Traz um vestido claro a comprimir-lhe os flancos,
Botões a tiracolo e aplicações vermelhas;
E à roda, num país de prados e barrancos,
Se as minhas mágoas vão, mansíssimas ovelhas,
Correm os seus desdéns, como vitelos brancos.

E aquela, cujo amor me causa alguma pena,
Põe o chapéu ao lado, abre o cabelo à banda,
E com a forte voz cantada com que ordena,
Lembra-me, de manhã, quando nas praias anda,
Por entre o campo e o mar, bucólica, morena,
Uma pastora audaz da religiosa Irlanda.


Сезариу Верде Молитва

I
В дальнем замке, заброшенном и мрачном,
В платье чёрном, тишайшими часами,
В зябком саване,* тонком и прозрачном,
Плачет грешницей там, под небесами.

Если б я был платком её дурманным,
Слёзы прятал бы вечером туманным.

II
Бледная, как шотландские графини,
Красоты идеальной и нездешней,
Так подобна в тревоге и унынье
Артемиде печальной, неутешной.

Быть бы траурным платьем в её спальне,
Слушать лепет её исповедальный.


III
Ночь глубокая, плещутся планеты
В дивном взоре, где влага золотая,
И, лучисты, слезой её согреты,
В тихих водах всплывают, расцветая.

Мне б Луною быть, нежной и беспечной,
Ночь заставить тянуться бесконечно.


IV
Древний замок в разломах и провалах,
Кружат грифы, как встарь над полем битвы,
Слышны жалобы там, в старинных залах,
Как слепцов вдали скорбные молитвы.

Стать бы птицей мне, был бы всех отважней,
В честь её я кружился бы над башней.



V
Бродит берегом, где прилив весёлый,
Королевой низложенной, в печали,
Там плывут освещённые гондолы
Днём, хоть жгучее солнце на причале.


Быть бы мне гондольером тем суровым,
Плавать мимо под пологом ковровым.


VI

Утром в бархате странствует аллеей,
Что-то шепчет тревожно по дороге,
Тронет куст, что красуется, алея,
Приласкает мимозы-недотроги.

Был бы деревом, изо всей бы силы
Век цеплялся б к одежде легкокрылой.



VII

Или молится в маленькой часовне,
Мессы прежде творились там тоскливо.
Ветра музыка слаще и любовней,
Шепот моря слышней в часы прилива.

Был бы морем, шептал бы аллилуйя,
Омывая ей ноги и целуя.


VIII
Поздно, в парковом сумеречном лоне,
На коврах, где белеют цикламены,
Перед нею сгибаются в поклоне
Предков статуи, холодно - надменны.

Был бы статуей, я б, склонив колени,
Слушал плач её, полный сожалений.

IX

Во дворце одиноко и бессонно
Бродят призраки грешников и ныне,
Ночью жалобы слышатся и стоны
Моряков, в ночи гибнувших в пучине.

В шторм хочу попасть, смерть мила любая,
Чтоб у ног её бредить, погибая.

X

Плитам каменным в сумрачном соборе
Повествует о горе незабытом.
И волнуется штор кровавых море
Морем крови, когда-то здесь пролитом.

Если б это не шторы в зале были -
Наши саваны жаркие в могиле.


XI
Так проходит в прекраснейшие ночи,
Горестные сны видит ежечасно,
В узких окнах готических - не очи,
Звёзды дальние смотрят безучастно

Если б с ней бродить ночью золотою,
Если б с ней лежать под одной плитою.

...............................................................................

XII
Погружается в горестные думы
В замке, прячущем скорбное преданье,
И леса полуночные, угрюмы,
Повторяют бестрепетно рыданье.

Склеп один, поверь, был бы нам не тесен,
Донна нежная замка моих песен.

Diário de Noticias
Março, 1874
Lisboa


* Саваном называется не только одежда усопшего, но и покрывало, которым накрывают тело в гробу.


Cesário Verde

Responso


I
Num castelo deserto e solitário,
Toda de preto, às horas silenciosas,
Envolve-se nas pregas dum sudário
E chora como as grandes criminosas.

Pudesse eu ser o lenço de Bruxelas
Em que ela esconde as lágrimas singelas.

II
Й loura como as doces escocesas,
Duma beleza ideal, quase indecisa;
Circunda-se de luto e de tristezas
E excede a melancólica Artemisa.

Fosse eu os seus vestidos afogados
E havia de escutar-lhe os seu pecados.

III
Alta noite, os planetas argentados
Deslizam um olhar macio e vago
Nos seus olhos de pranto marejados
E nas бguas mansнssimas do lago.

Pudesse eu ser a Lua, a Lua terna,
E faria que a noite fosse eterna.

IV
E os abutres e os corvos fazem giros
De roda das ameias e dos pegos,
E nas salas ressoam uns suspiros
Dolentes como as súplicas dos cegos.

Fosse eu aquelas aves de pilhagem
E cercara-lhe a fronte, em homenagem.

V
E ela vaga nas praias rumorosas,
Triste como as rainhas destronadas,
A contemplar as góndolas airosas,
Que passam, a giorno iluminadas.

Pudesse eu ser o rude gondoleiro
E ali й que fizera o meu cruzeiro.

VI
De dia, entre os veludos e entre as sedas,
Murmurando palavras aflitivas,
Vagueia nas umbrosas alamedas
E acarinha, de leve, as sensitivas.

Fosse eu aquelas árvores frondosas,
E prendera-lhe as roupas vaporosas.

VII
Ou domina, a rezar, no pavimento
Da capela onde outrora se ouviu missa,
A másica dulcíssima do vento
E o sussurro do mar, que se espreguiça.

Pudesse eu ser o mar e os meus desejos
Eram ir borrifar-lhe os pés, com beijos.

VIII
E às horas do crepásculo saudosas,
Nos parques com tapetes cultivados,
Quando ela passa curvam-se amorosas
As estátuas dos seus antepassados.

Fosse eu também granito e a minha vida
Era vê-la a chorar arrependida.

IX
No palácio isolado como um monge,
Erram as velhas almas dos precitos,
E nas noites de inverno ouvem-se ao longe
Os lamentos dos náufragos aflitos.

Pudesse eu ter também uma procela
E as lentas agonias ao pé dela!

X
E às lajes, no silêncio dos mosteiros,
Ela conta o seu drama negregado,
E o vasto carmesim dos reposteiros
Ondula como um mar ensanguentado.

Fossem aquelas mil tapeçarias
Nossas mortalhas quentes e sombrias.

XI
E assim passa, chorando, as noites belas,
Sonhando uns tristes sonhos doloridos,
E a refletir nas góticas janelas
As estrelas dos céus desconhecidos.

Pudesse eu ir sonhar também contigo
E ter as mesmas pedras no jazigo!

...............................................................................

XII
Mergulha-se em angástias lacrimosas
Nos ermos dum castelo abandonado,
E as próximas florestas tenebrosas
Repercutem um choro amargurado.

Uníssemos, nós dois, as nossas covas,
Ò doce castelã das minhas trovas!

Diбrio de Noticias
Marзo, 1874
Lisboa


Отрывок из "Книги непокоя" опубликован в "Иностранной литературе", № 7, 2015..

Я родился в такое время, когда большинство молодых людей потеряли веру в Бога по той же причине, по которой их предки её имели – не зная, почему. И, так как дух человеческий имеет природную тенденцию критиковать оттого, что чувствует, а не оттого, что думает, большинство этих молодых выбрали Человечество в качестве заменителя Бога. Я принадлежу, между тем, к тому типу людей, которые всегда остаются на краю того, к чему принадлежат, видят не толпу, к которой относятся, а только большие пространства рядом с собой. Поэтому я не оставил Бога так свободно, как они, и не принял никогда Человечества. Я решил для себя, что Бог, будучи недоказуемым, мог бы существовать, и в этом случае его должны были бы обожать; что Человечество, будучи чисто биологической идеей и не означая ничего более, чем вид животных, именуемый человеком, было не более достойным поклонения, чем любой другой вид животных. Этот культ Человечества, с его обрядами Свободы и Равенства, казался мне всегда оживлением древних культов, когда животные служили в качестве богов, или боги имели головы животных.
Итак, не умея верить в Бога и не имея возможности верить в определённую совокупность животных, я остался с краю от людей, на том расстоянии ото всего, какое обычно определяется как Декадентство. Декадентство – это полная потеря бессознательности; потому что бессознательность – фундамент жизни. Сердце, если бы могло думать, остановилось бы.
Для того, кто, как я, живёт, как бы без жизни, что остаётся, кроме немногих партнеров, отречения как способа жизни и созерцания как судьбы? Не зная, что такое религиозная жизнь, и не имея возможности узнать это, потому что не бывает рассудочной веры; не имея возможности иметь веру, отвлечённую от человека, не зная даже, что с ней делать, мы имели только одну возможность: оставить себе, чтобы иметь живую душу, эстетическое созерцание жизни. Таким образом, чуждые торжественности всех миров, безразличные к божественному и презирающие человеческое, мы легкомысленно посвящаем себя ощущению без цели, культивируемому в утончённом эпикуреизме, что только и подходит нашей умственной энергии.
Оставляя от науки только то главное наставление, что всё покоряется неизбежным законам, против которых ничего нельзя сделать, потому что сопротивляясь, мы исполняем их; и, понимая, как это правило приспосабливается к другому, более старому, о божественной предрешенности всего, - мы отрекаемся от усилия, как слабые отказываются от развлечений атлетов, и склоняемся над книгой ощущений с большим усердием к той учёности, которую обретаем..
Не воспринимая ничего серьёзно, не считая, что нам может быть дана достоверно другая реальность вне наших ощущений, в них укрываемся и их исследуем, как громадные неоткрытые земли. И если занимаемся прилежно, не только эстетическим созерцанием, но также выражением возможностей и результатов ощущений, то проза или стихотворение, которые пишем, лишённые желания добиться их понимания другими или возбуждать с их помощью в других желания, становятся подобными чтению вслух с целью объективной оценки субъективного удовольствия от чтения.
Мы хорошо понимаем, что все творения рук человеческих должны быть несовершенными, что наименее верным из наших созерцаний эстетического характера всегда будет то, что легло на бумагу. Но всё несовершенно, даже самый прекрасный закат, такой великолепный, что не может быть ничего чудеснее его, даже лёгкий бриз, навевающий нам такой сон, что невозможно навеять более спокойный. Вот так и мы, одинаково созерцающие горы и статуи, читающие наши дни, как бы читали книги, размышляющие обо всём, главным образом для того, чтобы переработать это внутри себя, будем всё описывать и анализировать, чтобы эти описания, однажды вышедшие из-под нашего пера, стали чужими, и мы могли бы наслаждаться ими, как если бы они появились сами этим вечером.
Я вовсе не придерживаюсь концепции пессимистов, как де Виньи (1), для которого жизнь – это тюрьма, где узники плетут солому, чтобы развлечься. Быть пессимистом – значит воспринимать любое событие как трагическое, и подобная установка является преувеличением, лишним беспокойством. Конечно, когда мы создаём наши творения, у нас нет чёткого представления об их ценности. Конечно, мы создаём их для развлечения, но этот процесс несравним с плетением соломы заключённым, стремящимся забыть о собственной Судьбе, скорее с вышиванием подушки девушкой, только для развлечения, более ни для чего.
Жизнь представляется мне неким постоялым двором, где приходится ждать прибытия дилижанса, отвозящего всех в небытие. Я не знаю, куда меня отвезёт дилижанс, не знаю ничего. Могу считать этот постоялый двор тюрьмой, так как принуждён ожидать именно здесь; могу считать его общественным местом, так как встречаюсь здесь с другими. Но я не чувствую нетерпения и не чувствую себя связанным со всеми другими. Я оставляю их запертыми в своих комнатах, безвольно простёртыми на постелях, где они ожидают без сна; я оставляю их беседующими в залах, откуда музыка и их голоса спокойно доносятся до меня. Я сижу около двери и впитываю глазами и ушами цвета и звуки открывающегося передо мной пейзажа и тихонько напеваю, только для себя одного, смутные песни, которые слагаю в ожидании.
Для всех нас когда-нибудь опустится ночь, и придёт дилижанс. Я наслаждаюсь данным мне лёгким бризом и душой, которая дана, чтобы я мог наслаждаться им, и ни о чём не спрашиваю, и ничего не ищу. Если то, что я оставляю в книге путешественников, перечитанное однажды другими людьми, развлечёт их, а может быть, поддержит их в пути, это будет хорошо. Если же они не прочтут эту книгу, или она не задержит их внимания, это тоже будет хорошо.


Я должен выбирать между вещами, вызывающими во мне отвращение: выбирать или мечту, которую мой разум ненавидит, или действие, которое моя чувствительность отвергает; или действие, для которого я не рождён, или мечту, для которой никто не был рождён.
В результате, ненавидя и то, и другое, я ничего не выбираю; но так как я всё-таки должен выбрать: действовать или мечтать, - я смешиваю одно с другим.

Я люблю в медленные летние вечера спокойствие нижнего города, и, особенно, тот покой, что подчёркивает контраст со днём, утонувшим в сутолоке и шуме. Арсенальная улица, Таможенная улица, продолжение печальных улиц, ведущих на восток, пока не заканчивается Таможенная улица, вся эта линия, отделённая от спокойных набережных – всё это меня утешает в печали, если я вливаюсь этими вечерами в их уединение. Я живу тогда в другом времени, более раннем, чем то, в котором нахожусь на самом деле; я могу представлять себя современником Сезариу Верде, и во мне живут не стихи, подобные его стихам, но какая-то субстанция, такая же, как в его стихах. До самой ночи ношу я в себе ощущение жизни, подобной жизни этих улиц. Днём они полны шума, и это ни о чём не говорит; ночью полны отсутствием этого шума, что также ни о чём не говорит. Днём я есть ничто, ночью я есть я. Не существует никакой разницы между мною и улицами, близкими к Таможенной, за исключением одного: они являются улицами, а я – живой душой, но возможно, это ничего не значит перед тем, что есть сущностью всех вещей. У нас одинаковая судьба, ибо и для людей, и для вещей существует определение, одинаково смутное, в алгебре таинства.
Но есть и ещё одно... В эти медленные, пустые часы поднимается во мне, из души до самых глубин разума, печаль обо всём живущем, горечь обо всём существующем, которая является в одно и то же время и моим субъективным ощущением, и чем-то внешним по отношению ко мне, тем, что не в моей власти изменить. Ах, сколько раз мои собственные мечты появлялись передо мною в каких-то вещах, не заменяя мне реальность, но чтобы исповедоваться в своём подобии мне, хочу я этого или не хочу, чтобы возникнуть во мне, придя извне, словно трамвай, который возвращается при повороте в конце улицы, или словно голос ночного сторожа, приходящий неизвестно откуда, выделяясь арабской мелодией, как внезапный отход от монотонности сумерек!

Проходят будущие супруги, проходят парами портнихи, проходят молодые люди с их жаждой удовольствий, курят на своей непрекращающейся прогулке люди, отошедшие ото всех дел, возле той или иной двери можно заметить застывших в праздном ожидании хозяев магазинчиков. Неторопливые, сильные и слабые, новобранцы целыми группами галлюцинируют на улицах, чрезмерно шумные или более, чем шумные. Приличные люди появляются реже. В этот час автомобили проезжают редко, их шум представляется музыкой. В моём сердце живёт целый мир печали, мой покой основан на отречении.
Всё это проходит мимо, ничто не говорит мне ни о чём, всё это – чужое моей судьбе, чужое, потому что по своей природе – бессознательность, проклятие несуразности, когда случайность правит бал, эхо неизвестных голосов – нелепая мешанина жизни.

…и верх величия мечты, помощник бухгалтера в городе Лиссабоне.
Но контраст не подавляет меня – он меня освобождает; ирония, которая в нём есть – это моя кровь. То, что должно унижать меня, является моим развёрнутым знаменем; смех, который должен бы меня уничтожить, стал горном, с ним порождаю и приветствую зарю, в которую превращаюсь.
Величие ночи в том, чтобы быть самой значительной, не будучи ничем! Пасмурное величие неизвестного великолепия... И чувствую внезапно совершенство монаха в пустыне и отшельника в его уединении, заполненное субстанцией Христа на камнях и в пещерах отрицания мира.
И за столом в моей нелепой комнате, презренный безымянный служащий, я пишу слова во спасение души, и купаюсь в золотых лучах немыслимого заката в отдалённых высоких горах, в золоте моей епитрахили, которую выменял за удовольствия, и сверкающего кольца отречения на моём пальце, украшения, оставшегося от моего экстатического пренебрежения.

© перевод Ирины Фещенко-Скворцовой
© издательство Ad Marginem Press


1.
Nasci num tempo em que a maioria dos jovens tinham perdido a crenзa em Deus, pela mesma razгo que os seus maiores a tinham tido — sem saber porquк. E entгo, porque o espнrito humano tende naturalmente para criticar porque sente, e nгo porque pensa, a maioria desses jovens escolheu a Humanidade para sucedвneo de Deus. Pertenзo, porйm, аquela espйcie de homens que estгo sempre na margem daquilo a que pertencem, nem veem sу a multidгo de que sгo, senгo tambйm os grandes espaзos que hб ao lado. Por isso nem abandonei Deus tгo amplamente como eles, nem aceitei nunca a Humanidade. Considerei que Deus, sendo improvбvel, poderia ser, podendo pois dever ser adorado; mas que a Humanidade, sendo uma mera ideia biolуgica, e nгo significando mais que a espйcie animal humana, nгo era mais digna de adoraзгo do que qualquer outra espйcie animal. Este culto da Humanidade, com os seus ritos de Liberdade e Igualdade, pareceu-me sempre uma revivescкncia dos cultos antigos, em que animais eram como deuses, ou os deuses tinham cabeзas de animais.
Assim, nгo sabendo crer em Deus, e nгo podendo crer numa soma de animais, fiquei, como outros da orla das gentes, naquela distвncia de tudo a que comummente se chama a Decadкncia. A Decadкncia й a perda total da inconsciкncia; porque a inconsciкncia й o fundamento da vida. O coraзгo, se pudesse pensar, pararia.
A quem, como eu, assim, vivendo nгo sabe ter vida, que resta senгo, como aos meus poucos pares, a renъncia por modo e a contemplaзгo por destino? Nгo sabendo o que й a vida religiosa, nem podendo sabк-lo, porque se nгo tem fй com a razгo; nгo podendo ter fй na abstraзгo do homem, nem sabendo mesmo que fazer dela perante nуs, ficava-nos, como motivo de ter alma, a contemplaзгo estйtica da vida. E, assim, alheios а solenidade de todos os mundos, indiferentes ao divino e desprezadores do humano, entregamo-nos futilmente а sensaзгo sem propуsito, cultivada num epicurismo subtilizado, como convйm aos nossos nervos cerebrais.
Retendo, da ciкncia, somente aquele seu preceito central, de que tudo й sujeito аs leis fatais, contra as quais se nгo reage independentemente, porque reagir й elas terem feito que reagнssemos; e verificando como esse preceito se ajusta ao outro, mais antigo, da divina fatalidade das coisas, abdicamos do esforзo como os dйbeis do entretimento dos atletas, e curvamo-nos sobre o livro das sensaзхes com um grande escrъpulo de erudiзгo sentida.
Nгo tomando nada a sйrio, nem considerando que nos fosse dada, por certa, outra realidade que nгo as nossas sensaзхes, nelas nos abrigamos, e a elas exploramos como a grandes paнses desconhecidos. E, se nos empregamos assiduamente, nгo sу na contemplaзгo estйtica mas tambйm na expressгo dos seus modos e resultados, й que a prosa ou o verso que escrevemos, destituнdos de vontade de querer convencer o alheio entendimento ou mover a alheia vontade, й apenas como o falar alto de quem lк, feito para dar plena objetividade ao prazer subjetivo da leitura.
Sabemos bem que toda a obra tem que ser imperfeita, e que a menos segura das nossas contemplaзхes estйticas serб a daquilo que escrevemos. Mas imperfeito й tudo, nem hб poente tгo belo que o nгo pudesse ser mais, ou brisa leve que nos dк sono que nгo pudesse dar-nos um sono mais calmo ainda. E assim, contempladores iguais das montanhas e das estбtuas, gozando os dias como os livros, sonhando tudo, sobretudo, para o converter na nossa нntima substвncia, faremos tambйm descriзхes e anбlises, que, uma vez feitas, passarгo a ser coisas alheias, que podemos gozar como se viessem na tarde. Nгo й este o conceito dos pessimistas, como aquele de Vigny, para quem a vida й uma cadeia, onde ele tecia palha para se distrair. Ser pessimista й tomar qualquer coisa como trбgico, e essa atitude й um exagero e um incуmodo. Nгo temos, й certo, um conceito de valia que apliquemos а obra que produzimos. Produzimo-la, й certo, para nos distrair, porйm nгo como o preso que tece a palha, para se distrair do Destino, senгo da menina que borda almofadas, para se distrair, sem mais nada.
Considero a vida uma estalagem onde tenho que me demorar atй que chegue a diligкncia do abismo. Nгo sei onde ela me levarб, porque nгo sei nada. Poderia considerar esta estalagem uma prisгo, porque estou compelido a aguardar nela; poderia considerб-la um lugar de sociбveis, porque aqui me encontro com outros. Nгo sou, porйm, nem impaciente nem comum. Deixo ao que sгo os que se fecham no quarto, deitados moles na cama onde esperam sem sono; deixo ao que fazem os que conversam nas salas, de onde as mъsicas e as vozes chegam cуmodas atй mim. Sento-me а porta e embebo meus olhos e ouvidos nas cores e nos sons da paisagem, e canto lento, para mim sу, vagos cantos que componho enquanto espero.
Para todos nуs descerб a noite e chegarб a diligкncia. Gozo a brisa que me dгo e a alma que me deram para gozб-la, e nгo interrogo mais nem procuro. Se o que deixar escrito no livro dos viajantes puder, relido um dia por outros, entretк-los tambйm na passagem, serб bem. Se nгo o lerem, nem se entretiverem, serб bem tambйm.
2.
Tenho que escolher o que detesto — ou o sonho, que a minha inteligкncia odeia, ou a aзгo, que a minha sensibilidade repugna; ou a aзгo, para que nгo nasci, ou o sonho, para que ninguйm nasceu.
Resulta que, como detesto ambos, nгo escolho nenhum; mas, como hei--de, em certa ocasiгo, ou sonhar ou agir, misturo uma coisa com outra.
3.
Amo, pelas tardes demoradas de verгo, o sossego da cidade baixa, e sobretudo aquele sossego que o contraste acentua na parte que o dia mergulha em mais bulнcio. A Rua do Arsenal, a Rua da Alfвndega, o prolongamento das ruas tristes que se alastram para leste desde que a da Alfвndega cessa, toda a linha separada dos cais quedos — tudo isso me conforta de tristeza, se me insiro, por essas tardes, na solidгo do seu conjunto. Vivo uma era anterior аquela em que vivo; gozo de sentir-me coevo de Cesбrio Verde, e tenho em mim, nгo utros versos como os dele, mas a substвncia igual а dos versos que foram dele. Por ali arrasto, atй haver noite, uma sensaзгo de vida parecida com a dessas ruas. De dia elas sгo cheias de um bulнcio que nгo quer dizer nada; de noite sгo cheias de uma falta de bulнcio que nгo quer dizer nada. Eu de dia sou nulo, e de noite sou eu. Nгo hб diferenзa entre mim e as ruas para o lado da Alfвndega, salvo elas serem ruas e eu ser alma, o que pode ser que nada valha, ante o que e a essкncia das coisas. Hб um destino igual, porque й abstrato, para os homens e para as coisas — uma designaзгo igualmente indiferente na бlgebra do mistйrio.
Mas hб mais alguma coisa... Nessas horas lentas e vazias, sobe-me da alma а mente uma tristeza de todo o ser, a amargura de tudo ser ao mesmo tempo uma sensaзгo minha e uma coisa externa, que nгo estб no meu poder alterar. Ah, quantas vezes os meus prуprios sonhos se me erguem em coisas, nгo para me substituнrem a realidade, mas para se me confessarem seus pares em eu os nгo querer, em me surgirem de fora, como o elйtrico que dб a volta na curva extrema da rua, ou a voz do apregoador noturno, de nгo sei que coisa, que se destaca, toada бrabe, como um repuxo sъbito, da monotonia do entardecer!

Passam casais futuros, passam os pares das costureiras, passam rapazes com pressa de prazer, fumam no seu passeio de sempre os reformados de tudo, a uma ou outra porta reparam em pouco os vadios parados que sгo donos das lojas. Lentos, fortes e fracos, os recrutas sonambulizam em molhos ora muito ruidosos ora mais que ruidosos. Gente normal surge de vez em quando. Os automуveis ali a esta hora nгo sгo muito frequentes; esses sгo musicais. No meu coraзгo hб uma paz de angъstia, e o meu sossego й feito de resignaзгo.
Passa tudo isso, e nada de tudo isso me diz nada, tudo й alheio ao meu destino, alheio, atй, ao destino prуprio — inconsciкncia, carambas ao despropуsito quando o acaso deita pedras, ecos de vozes incуgnitas — salada coletiva da vida.

4.
E do alto da majestade de todos os sonhos, ajudante de guarda-livros na cidade de Lisboa.
Mas o contraste nгo me esmaga — liberta-me; e a ironia que hб nele й sangue meu. O que devera humilhar-me й a minha bandeira, que desfraldo; e o riso com que deveria rir de mim, й um clarim com que saъdo e gero uma alvorada em que me faзo.
A glуria noturna de ser grande nгo sendo nada! A majestade sombria de esplendor desconhecido... E sinto, de repente, o sublime do monge no ermo, e do eremita no retiro, inteirado da substвncia do Cristo nas pedras e nas cavernas do afastamento do mundo.
E na mesa do meu quarto absurdo, reles, empregado e anуnimo, escrevo palavras como a salvaзгo da alma e douro-me do poente impossнvel de montes altos vastos e longнnquos, da minha estбtua recebida por prazeres, e do anel de re ъncia no meu dedo evangйlico, joia parada do meu desdйm extбtico.


Фернандо Пессоа Рубайят 35 - 38

35.

Так долго длится день, ничем не занят,
И в ночь небывшая надежда канет,
Усталая... Жизнь – попрошайка пьяный –
К своей же тени жалко руку тянет.

O fim do longo, inútil dia ensombra.
A mesma ´ sp´rança que não deu se escombra,
Prolixa... A vida é um mendigo bêbado
Que estende a mão à sua própria sombra.

36.

Раз должен умереть, ты как химеру
Прими годов отпущенную меру:
Не всё ль равно, сто лет иль тридцать? Пей.
Гуманность выблюй, помочись на веру.

Se hás-de morrer, qual tudo que se vê,
Viver trinta anos ou cem anos é
O mesmo. Bebe e ignora. Cospe a ´ sp´rança,
Vomita a caridade e mija a fé.

37.

Под солнцем – цвета меди племена
И цвета злата, а земля – одна,
Она не цвета меди и не злата,
И это всё, что под и над и на.

Raças da cor do ouro ou cor do cobre,
A mesma terra as tem e o sol as cobre,
Nem fica da cor de uma ou da cor de outra
Mais nada que lembrar, nem sob nem sobre.

38.

Когда несёшь кувшин, где заблестела
Хмельная влага, и рука умело
Нальёт бокал, её изгиб тревожит,
Тебя хочу, ещё не видя тела.

Quando a jarra que trazes aparece
sobre o meu ombro e a sua curva desce
a deitar vinho, sonho-te, e, sem ver-te,
por teu braço teu corpo me apetece.


Фернандо Пессоа рубайят 29 - 34

29.

Не жди обещанного, против - власть
Судьбы: пообещав, она сбылась.
Ты удовольствие, что ждёшь напрасно,
Уже вкусил от ожиданья всласть.

O prometido nunca será dado
Porque no prometer cumpriu-se o fado.
O que se espera, se a esperança é gosto,
Gostou-se no espera-lo, e está acabado.


30.

Не верь, что труп не чувствует в могиле,
Иль что бессмертьем душу наградили.
Что знаешь ты об этом? Лучше пей,
Уверен лишь в сегодняшнем бессилье.

Não digas que, sepulto, já não sente
O corpo, ou que a alma vive eternamente.
Que sabes tu do que não sabes? Bebe!
Só tens de certo o nada do presente.


31.

Послушай: шум травы, листвы, как звенья
Цепи шуршаний, что от дуновенья
Идут, оно ж – ничто. Таков и мир:
Процесс неутихающий забвенья.

Bebe. Se escutas, ouves sá o ruído
Que ervas ou folhas trazem ao ouvido.
É do vento, que é nada. Assim é o mundo:
Um movimento regular de olvido.

32.

Двенадцать раз, идя сквозь синеву,
Луна меняется, и я зову
Себя другим – и так двенадцать раз.
Я ухожу, рождаюсь и живу.

Doze vezes a lua completou
O giro que dá meses e não sou
O mesmo que era doze vezes. Nasço
Ou morro? Morro e nasço. Passo e estou.

33.
Двенадцать символов зажглись, как свечи,
Там, где светило шло, от нас далече.
Без боли гибнет, что надежд не знало,
Есть лишь вино, любовь, пустые речи.

Os doze signos do seu régio curso
Passou o sol, no imposto seu percurso.
Sem mágoa morre o que viveu sem ´ sprança
E o resto é amor, ou vinho, ou vão discurso.


34.

Двенадцать раз, плывя над временами,
Меняет солнце знак, горит, как знамя,
Нас окрыляя быть собой, пока
Не снидет смерть к тому, кто не был нами.

Doze vezes o sol amável muda
De signo e sem ajuda nos ajuda.
Vamos vivendo, e somos o que somos
Até que a quem não somos morte acuda.


Фернандо Пессоа Рубайят 25 - 28

25

Не надо слов. Ведь жизнь – всё остальное.
Где зреет виноград в полдневном зное,
Там сны мои свободны от желаний.
А мир – лишь призрак, марево хмельное.

Não me digas mais nada. O resto é vida.
Sob onde a uva está amadurecida
moram os meus sonos, que não querem nada.
Que è o mundo? Uma ilusão vista e sentida.

26.

Любви небывшей предпочти вино.
Мы вечно ждём, чего нам не дано.
А если пьёшь – ты пьёшь. Любуйся розой.
Ведь мёртвым розы нюхать мудрено.

Troca por vinho o amor que não terás.
O que ‘´speras, perene o ‘´sperarás.
O que bebes, tu bebes. Olha as rosas.
Morto, que rosas é que cheirarás?

27.

Вселенная с собою рвёт сродство,
И суета колышется мертво
В воде небытия. Проходит ветер.
И это – жизнь, и больше ничего.

Todo o universo é outra cousa, e a lida,
Como alga morta, ou folha que é caída,
Bóia à tona de nada. Um vento passa,
Agita um pouco as águas, e isto é a vida.

28.

Срываешь розы? Знай же наперёд:
Их смерть своей приманкой изберёт.
А, впрочем, рви. Зачем себе перечить,
Раз любишь их, раз всё и так умрёт?


Colhes rosas? Que colhes, se hão-de ser
Motivos coloridos de morrer?
Mas colhe rosas. Porque não colhê-las
Se te agrada e tudo é deixar de o haver?


О "Книге непокоя" Бернарду Суареша / Фернандо Пессоа

«Книга непокоя», составленная Бернарду Суарешем, помощником бухгалтера в городе Лиссабоне – по праву считается главной книгой великого португальского писателя начала ХХ столетия Фернандо Пессоа (1888-1935), главной мистификацией Великого Мистификатора, одним из лучших шедевров ХХ века. В Португалии она переиздавалась около 30 раз с 1961 по 2013 год. Внимание исследователей других стран Европы и американского континента тоже притягивает эта книга, изданная многократно во многих странах: восемнадцать изданий в Бразилии, девять изданий в Испании; по пять – во Франции, Великобритании, Соединённых Штатах Америки; по четыре – в Швейцарии и Бразилии, по три – в Швеции, Италии, по два – в Германии, Венгрии, Греции, Голландии, в Японии и Израиле, в Чехии и Польше; издавалась книга в Болгарии, Дании, Норвегии, Финляндии, Румынии, Хорватии, Словении, в Марокко, Индии, Китае, Турции. Сотни учёных Европы и всего мира сейчас заняты исследованиями различных аспектов, таящихся в необозримых глубинах этой книги.
Проза поэта или поэзия в прозе, глубоко лиричные размышления философа, вербальная живопись художника, видящего через прозрачную для него поверхность саму суть вещей, - «Книга непокоя», в том виде, как она была оставлена автором, не была пригодна к публикации, только кропотливая работа многочисленных филологов над компоновкой её фрагментов, выбором отдельных пометок автора из множества имеющихся, над определением, какие авторские правки считать окончательными, могут помочь скомпоновать нечто, подобное книге. Вот почему «Книга непокоя», вся состоящая из фрагментов, в каждом последующем издании предстаёт в изменённом виде, раскрывая внимательному читателю всё новые глубины. По мнению европейских переводчиков «Книги непокоя», она заставляет переводчика столкнуться с колоссальными трудностями. Игра метафорами, как открытыми, так и спрятанными, насыщенность неологизмами, глубина и сложность философских изысков автора, мышление отвлечёнными понятиями, акробатические трюки, буквальное жонглирование стилистическими фигурами речи, постоянные переходы от одного плана повествования к другому, - всё это чрезвычайно сложно передать другим языком, обладающим иными, исторически сложившимися средствами изображения. А к этому всему прибавляется сложнейший синтаксис Пессоа, который порой и хорошо подготовленных португальских читателей заставляет терять нить повествования: латинизмы, глаголы в различных формах и с различным значением, вкладывающиеся один в другой, как матрёшки, и всё это на протяжении одной только фразы, протяжённостью в 15 строк. Но делалось это не красоты ради, нет, а чтобы, загипнотизировав читателя, ввести его в самое сердце того самого «непокоя», той самой жажды-тоски, которой переполнены все творения Фернандо Пессоа. Ради этой цели - и совмещение несовместимого, противоположного, и внезапный обрыв – разрыв начатой речи, и необычное «извилистое» мышление, так легко и естественно перетекающее с психологического уровня на философский, раскрывающее внезапно свой символический и даже эзотерический план. Сам автор говорит в одном из фрагментов своей книги: «Я не пишу на португальском языке. Я пишу собою самим».
Неисповедимы пути вдохновения. Оно приходит от вскользь брошенного слова, от запаха, рождающего воспоминание…Так случилось, что «Книга непокоя» - интереснейшее исследование необъятной территории, которую она охватывает, родилась из одного слова: «desassossego» - «непокой», которое взволновало Фернандо Пессоа в 1913 году, скорее всего 20 января. В этот день он записал на отдельном листке стихотворение:

Сердце, верный спутник мой,
На ладони предо мной.

На него взглянул, дивясь,
как на лист, где жилок вязь.

С ужасом взглянул – смотреть
Так бы мог познавший смерть,

Тот, кого томит тревогой
Лишь мечта, а жизнь – немного.

(Перевод И. Фещенко-Скворцовой).

Стихотворение называлось «Dobre», что можно перевести как "погребальный звон», но и как «удвоенный». На тот же листе, перевернув его горизонтально, Пессоа написал большими буквами: «O titulo Desassossego» - «Название Непокой». Речь идёт о слове одновременно и обыкновенном, и загадочном, богатом оттенками значений и не имеющем точного эквивалента в большинстве других языков, даже в таком близком португальскому, как испанский язык. «Livro do Desassossego» можно перевести на русский язык и как «Книга беспокойства», и как «Книга неуспокоенности», и как «Книга тревог». Я выбрала - «Книга непокоя». Уже после окончания перевода узнала, что словенский перевод этой книги носит сходное название: «Knjiga Nespokoja».
. Вначале Пессоа сам не знал, чему он даст название «Книга непокоя», были мысли озаглавить так книгу стихов. Но уже весной 1913 года Пессоа записывает, что это будет книга прозы, а в июне-июле Пессоа посылает в журнал «Орёл» («Бguia”) текст под названием «В Лесу Отчуждения», который и был опубликован в августе того же года с указанием, что отрывок взят из «Книги непокоя». В последующие 16 лет ничего из этой книги не было опубликовано, но работа над нею не прекращалась. В сентябре 1914 г. Пессоа пишет своему другу Арманду Кортеш-Родригеш, что эта работа, которой он болен, самым ужасным образом будто «пишет себя сама». И в другом письме добавляет, что состояние его духа заставляет его, вопреки собственному желанию, работать над этой книгой, однако «всё – отрывки, отрывки, отрывки…»
И, действительно, большинство фрагментов «Книги непокоя» - представляют собой отрывки. Насыщенные необычными образами, выписанными оригинально и тщательно, они содержат также пробелы, оставленные в ожидании ещё не найденных слов и целых фраз, необходимых для выражения какой-то идеи, завершения визуального описания, продолжения определённого ритма. Порой Пессоа, наоборот, оставляет несколько вариантов, не найдя слува, какое бы полностью его удовлетворило. Некоторые отрывки – просто наброски или комплексы связанных между собой, но ещё не оформленных художественно идей. И автор редко возвращался, чтобы исправить, дополнить, оформить ранее написанное, он был слишком захвачен раскрытием новых идей в новых текстах. У него даже не было отдельной тетради, в которой бы он записывал материалы «Книги беспокойства». Он писал свои фрагменты то на бумаге, взятой в конторах, где работал, то в кафе, которые обычно посещал, на отдельных листочках, конвертах, на листках, вырванных из записных книжек, на карточках, на обратной стороне листов с объявлениями, писал их в разное время и в разных местах. Для Пессоа была характерна беспорядочность почти во всём универсуме его творчества, но в «Книге непокоя» эта беспорядочность становится предпосылкой, без которой книга не соответствовала бы его беспокойному, тревожному гению.
Первые отрывки наполнены блеском пост-символической эстетики, что следует даже из их названий: «Легенда об Империи», «Мадонна Тишины», «Симфония одной Беспокойной Ночи». Один из самых ранних и фрагментарных отрывков – «Перистиль», Пессоа хотел сделать его входом в свою «Книгу». В самом начале этого отрывка он писал: «В те часы, когда пейзаж – это яркое сияние Жизни, и мечта – всего лишь процесс мечтания, я поднял, о, моя любовь, в тишине моего непокоя, эту странную книгу, похожую на открытые ворота, ведущие к заброшенному дому.
Я собрал, чтобы написать её, души всех цветов, и мимолётных моментов всех песен всех птиц, сплёл вечность и застой. Ткачиха […], я сидел у окна моей жизни, и забыл, что ты жила и была, ткала саван, чтобы надеть на мою скуку, и покровы из целомудренного льна для алтарей моей тишины, […]
И я предлагаю тебе эту книгу, потому что знаю, что она прекрасна и бесполезна. Ничему не учит, ничему не заставляет верить, ничего не заставляет чувствовать. Ручей, бегущий в пропасть – пепел, что развеивает ветер, и не плодородная и не вредная […] – я отдал всю душу написанию её, но не думал о ней, когда писал, а думал лишь о себе, что я печален, и о тебе, что ты – никто.
И потому, что эта книга – абсурд, я люблю её; потому, что бесполезна, я хочу её дать тебе; и потому что ничему не послужит это желание её тебе дать, я её тебе даю…». Он обращается в этом отрывке к некоему существу, абстрактно женственному и вечно непорочному. Видимо, о ней же говорит автор в «Мадонне Тишины» и в «Лесу Отчуждения».
Но уже к 1918 году, ко времени написания отрывка «Случайный дневник» центр тяжести «непокоя» сдвигается: он уходит от вневременных пейзажей духа к интимному в жизни и душе самого рассказчика, к его «здесь и теперь». В «Случайном Дневнике» он пишет: «О, большие горы в сумерках, улицы, почти узкие в лунном свете, иметь вашу бессознательность той […], вашу духовность - только от Материи, без внутреннего мира, без чувствительности, без того, к чему можно было бы приложить чувства, или размышления, или непокой своего духа! Деревья – настолько всего лишь деревья, с их зеленью, такой приятной для глаз, такие внешние для моих забот, моих сожалений, такие утешители моих печалей, потому что вы не имеете ни глаз, какими бы вы их разглядывали, ни души, которая, разглядывая меня посредством этих глаз, могла бы их не понять и насмехаться над ними!»
Большинство из ранних фрагментов книги имеют названия, но, начиная с 1915 года названия почти исчезают, а записи становятся более похожими на дневниковые, заполненными мыслями и волнениями человека, которому около тридцати, для которого привычно «думать эмоциями и чувствовать разумом». Пессоа называет этого человека Висйнте Гйдеш. Личность его не настолько детально прорисована, как личности, например, самых известных гетеронимов (т.е. созданных воображением Пессоа авторов) Пессоа – Алберту Каэйру, Рикарду Рейша, Алвару де Кампуша. Висенте Гедеш появился в жизни Пессоа ещё до 1910 года, он был поэтом, прозаиком и переводчиком. Но Пессоа сделал характеристику Гедеша конкретнее только тогда, когда тот стал автором «Книги непокоя». Подобно своему создателю, Гедеш одинок, сдержан, даже скрытен, аристократичен внутренне, обладал ясным умом. Он рассказывал на страницах книги о своих безуспешных попытках найти истину посредством метафизики, научных знаний, в том числе социологических. Описывал непокой, характерный для мировосприятия его поколения, как результат свободного, вплоть до разнузданности, мышления предыдущих поколений, разрушившего моральные, религиозные и социальные основы европейского общества, не оставив ничего прочного, за что могли бы держаться потомки.
Политическая ситуация в Португалии в последующие годы отличалась крайней нестабильностью. Смены правительства, забастовки, манифестации, мятежи. Республика постепенно шла к своему концу. Этот процесс завершился установлением первой диктатуры в 1926 году и, двумя годами позже, диктатуры Салазара. Все эти события отвлекли Пессоа от «Книги непокоя». Он обращается к другим проектам, среди которых написание статей и эссе в защиту мистического национализма и прихода Пятой Империи, которая бы разрешила все политические проблемы Португалии. В это же время Пессоа пытается сделать карьеру предпринимателя в области культуры, он основывает скромное коммерческое агентство, одновременно являвшееся издательством, которое просуществовало с 1921 по 1924 год, после чего Пессоа вместе с другом-художником основывает журнал «Афина». В 1926 году Пессоа со своим родственником выпускает журнал, касающийся торговли и счетоводства. Так в возрасте тридцати с лишним лет Пессоа начинает играть активную роль, участвуя в экономической жизни общества. Естественно, что ему никак не импонировала эта роль, он называл активную жизнь в обществе наименее спокойным видом самоубийства.
В 1929 году, а возможно и годом раньше, Пессоа возвращается к своей «Книге непокоя», но он уже другой, а, значит, изменяется и характер книги. Автором её становится теперь Бернарду Суареш – служащий на складе товаров. Его нельзя считать гетеронимом Пессоа, его «другим Я», потому что в нём очень много от самого Пессоа. Ему присваивается статус полу-гетеронима. В знаменитом письме Адолфу Казайш Монтейру от 13 января 1935 года Пессоа пишет, что Бернарду Суареш возникает в нём только в те моменты, когда он устал, находится в инертном состоянии, словно для этого необходимо некоторое затемнение разума и ослабление процессов торможения. Проза, которую он пишет – это непрерывный процесс мечтания. По мнению Пессоа, Суареш – это он сам, но с меньшей живостью и несколько менее ясным разумом.
Висенте Гедеш, который прежде считался автором «Книги непокоя», просто исчез. Бернарду Суареш унаследовал не только его книгу, но и многие черты его биографии, он живёт также в Лиссабоне, также в его центральном районе - Байша, но только на улице Золотильщиков, к нему перешли некоторые воспоминания детства Гедеша, например, дом его старых тётушек. Некоторые критики утверждают, что Гедеш (писавший книгу до 1920 г.) более холодно-рассудочен и несколько более отстранён от невзгод собственной жизни, тогда как Суареш (писавший её между 1929 и 1934 годами) несколько более эмоционален и не способен избавиться от своей постоянной и глубокой печали. Вернее всего, что эти различия объясняются изменениями, на протяжении этих лет, в личности самого их создателя – Фернандо Пессоа.
Таким образом, такие отрывки из «Книги непокоя», как например, «В Лесу Отчуждения», с их эстетикой пост-символизма переходят «по наследству» от Гедеша к Бернарду Суарешу.
Бернарду Суареша даже вряд ли можно считать полу-гетеронимом Пессоа. Его имя отличается от имени автора двумя буквами: Fernando – Bernardo, а фамилия является почти анаграммой фамилии Пессоа: Soares – Pessoa.
В отрывках, относящихся к 1930 году, когда написано уже более половины «Книги непокоя», появляется новая эстетика, в мечтании сквозит изумительная откровенность, искренность. Книга превращается в некий правдивый дневник, в интимные записки – не о видимых и совершающихся вещах, но о вещах мыслимых и чувствуемых, исповеди автора, «автобиография без фактов» одной души, какую «томит тревогой // Лишь мечта, а жизнь – немного». В последней и самой плодотворной фазе работы над книгой «непокой» автора – уже не смутное ощущение тоски, не взволнованность разума, - это ясное и настойчивое сознание того, что жизнь проходит, почти прошла. Непокой был для Суареша болезненным, но необходимым условием его человеческого существования. В отрывке «Проза отпуска» Суареш пишет об этом так: «…Существую, не зная об этом, и умру, не желая этого. Я – интервал между тем, кем я являюсь, и тем, кем не являюсь, между тем, о чём мечтаю, и тем, что сделала из меня жизнь, наполовину абстрактная и плотская, и между вещами, что – ничто по своей сути, я также являюсь ничем.….». Интервал, пустой промежуток сознания…
Если феномен гетеронимии подобен неумолимому распылению существа самого Пессоа, отрицанием его единого «Я», гетеронимы являются масками, представляющими этот интервал, ложными воплощениями сознания автора, возникающими из вечного отсутствия этого сознания, - то «Книга непокоя» - «дневник, запертый на ключ, в котором обо всём говорится так открыто, как только можно. Но, хотя мы и могли бы прочесть написанное в этой книге, она остаётся для нас закрытой, потому что слова её так нам близки, несут в себе такой свет и такие истины, что мы узнаём себя в ней, но, будто какая-то таинственная рука не позволяет нам идти дальше, мы снова забываем о себе и продолжаем чтение» (Ричард Зенит).
«Книга непокоя» является и всегда будет представлять собою много возможных книг, не может быть какого-то одного, окончательного издания. Один из составителей двух сравнительно недавних изданий «Книги непокоя» Ричард Зенит пишет в предисловии к своему второму изданию этой книги, что даже, если было бы возможно идентифицировать все фрагменты, которые Пессоа думал включить в «Книгу непокоя» - такое издание всё равно не соответствовало бы задумке автора, ведь Пессоа собирался подвергнуть материалы книги тщательному пересмотру. Если бы это осуществилось, книга была бы значительно меньше по объёму. С другой стороны, каждый составитель старается отобрать фрагменты, точно относящиеся к этой книге, но имеется много дополнительных отрывков, не имеющих пометку «Книга непокоя», какие также могут иметь к ней отношение.
Пессоа собрал в большом конверте с надписью «Книга непокоя» около трёхсот фрагментов в различных стадиях завершённости работы над ними. Но и среди них были обнаружены несколько материалов, включённых туда ошибочно (например, тексты, подписанные Бароном де Тейве – полу-гетеронимом Пессоа). Кроме этого «ядра» книги, отобранного самим автором, было обнаружено более двухсот дополнительных отрывков, рассеянных по различным тетрадям и отдельным листкам.
Во всех изданиях «Книги непокоя», начиная с первого (Аттика, 1982 г.), были собраны тексты, не идентифицированные определённо, как относящиеся к «Книге непокоя», но, по всей вероятности, являющиеся её частями. Эта вероятность определяется каждый раз составителем издания, то есть является весьма субъективной. Составляя своё второе издание книги, Ричард Зенит попытался ограничить объём книги только теми отрывками, чья принадлежность к этой книге не вызывает сомнений. Но, отмечает составитель, «Книга непокоя» сама притягивает сомнения, и вместо сорока исключённых из книги отрывков, он включил другие, написанные в той манере, какая встречается только в «Книге непокоя».
Порядок расположения фрагментов в книге – самый запутанный вопрос. Идеи Пессоа относительно этого были очень противоречивы, особенно о характере соединения фрагментов начала работы над книгой 1913-1920 гг. с текстами заключительной фазы работы 1929-1934 гг. Отрывки из первой фазы работы, названные автором «грандиозными» представляют собой, по словам одного из критиков, «молитвенник декаденса», соединяя в себе апофеозы и восхваления, литании и мечтания, это книга максим и советов, обучающая науке мечтания вместо жизни, написанная читателем Анри-Фредерика Амьеля, Оскара Уайльда, Жориса Карла Гюисманса, Мориса Метерлинка, Мариу де Са-Карнейру. Они значительно отличаются своей изысканной искусственностью, идущей от пост-символизма, от текстов второй фазы, стремящихся к простоте и точности выражения, несмотря на их близость к жанру поэзии в прозе. Пейзажи этой второй фазы работы реальнее, в них практически нет лилий, кипарисов, дворцов и принцев, зато больше площадей, садов, торговцев, трамваев, они более однородные и часто связаны с местом работы их нового автора Бернарду Суареша. Как уже говорилось, в самом начале второй фазы работы над книгой, примерно в 1928-1929 гг., книга обретает иную форму, иную эстетику, что, видимо, и позволило автору вернуться к оставленной им работе. Пессоа не исключал возможности перевести большие отрывки, написанные в первой фазе работы («Похоронный Марш Короля Луиша Второго да Бавиера», «Симфония Беспокойной Ночи»), в другую, отдельную книгу. Но окончательного решения по этому поводу он не принял, а перенёс их в отдельный раздел «Книги непокоя». Важно замечание Пессоа, сделанное им в 1931 году, о необходимости «адаптировать» более ранние фрагменты к психологии Бернарду Суареша, который стал её автором позднее, а также придать стилю написания всех фрагментов, и ранних, и поздних, характерную для Суареша мечтательность и «логическую бессвязность». Именно этим замечанием автора, Ричард Зенит руководствовался, взяв за основу своего последнего издания более ста фрагментов из последней фазы работы над книгой, когда Бернарду Суареш уже появился, в качестве основного корпуса, к которому были присоединены другие отрывки, из той же фазы и более ранние. Но порядок расположения фрагментов, учитывая, что многие из них не датированы, определился субъективным мнением составителя.
Язык «Книги непокоя» также заслуживает тщательного изучения. Пессоа предъявлял к нему большие требования, объясняя, что он сам, в своей значительной части, является той прозой, какую он пишет. «Книга непокоя» содержит много фраз, вызывающих удивление, кажущихся странными, отмечает составитель одного из последних изданий «Книги непокоя» Жеруниму Пизарру. Среди них есть фразы, в которых существительное стоит во множественном числе, а определяющие его прилагательные – в единственном, и на таком несогласовании автор настаивает в своём примечании; или может нарушать согласования между существительным и прилагательным в роде и т.п. У Пессоа можно встретить весьма загадочные фразы. «Как заглушённые коврами залпы, волнистые двери опускаются вверх; не знаю, почему, но именно эту фразу навевает мне тот звук. Может быть, потому, что этот звук более присущ спуску, хоть сейчас они и поднимаются. Всё объяснилось». О каких дверях идёт речь? О ставнях окон? О жалюзях, закрывающих окна? И почему они, против всякой логики, «опускаются вверх»? (мы уже прочли примечания Пессоа, сделанные карандашом: «Может быть, потому, что этот звук более присущ спуску»). И почему эти двери или окна – волнистые? Фразы «Книги непокоя» пытаются приблизить к нам, передать многообразные сложные ощущения автора ритмической музыкальной прозой, порою превращающейся в поэзию. В «Книге непокоя» Пессоа, сравнивая поэзию и прозу, отдаёт последней предпочтение. В ней пишущий чувствует себя свободнее, он может вводить в неё музыкальные ритмы, и это не стесняет его размышлений. Он может включать в неё ритмы поэтические, и всё же оставаться вне этих ритмов. Случайный поэтический ритм, включаясь в прозу, не стесняет её, тогда как случайный прозаический ритм, включённый в стихотворение, заставляет его спотыкаться. Проза, по словам Пессоа, вмещает в себя всё искусство, отчасти потому, что в слове заключается весь мир, отчасти потому, что в свободном слове заключается вся возможность о нём (о мире) и говорить, и думать.
Пессоа утверждает, что грамматика – это инструмент, а не закон. Это первый принцип, лежащий в основе его стиля. Второй принцип: говорить о том, что чувствуется именно так, как это чувствуется. Поэтому, если этого требует чувство языка, Пессоа нарушает законы грамматики.
Составитель последнего издания «Книги непокоя» - Жеруниму Пизарру считает, что следует отказаться от субъективных попыток скомпоновать книгу из таких разнородных фрагментов, поскольку сам автор не успел, (или не захотел?), адаптировать их в соответствии с однородной психологией и стилем, а главное, не успел (или не захотел?) продумать порядок их расположения в книге. Книга – Протей, с постоянно изменяющейся формой, вернее, не книга, а множество различных книг, по мнению Пизарру, заслуживает того, чтобы на основе этих текстов был создан архив, представляющий собою дискретное множество, который можно было бы озаглавить (цитатой из одного фрагмента): «Ни одна проблема не имеет решения». Пизарру настаивает на том, что фрагменты книги не должны быть предметом решения проблемы их адаптации при составлении единой книги, это не проблема, но реальность, которую надо принимать как данную. Это мы должны адаптироваться к явлению Фернандо Пессоа – многообразию и его личности, и его литературного наследия – так же, как должны признать, что отсутствие единого и достаточно определённого издания «Книги непокоя», непохожесть каждого издания на другие (что касается и разных изданий одного и того же составителя) – это не негативное, а напротив, позитивное свойство этих текстов, доказывающее их жизнеспособность, способность к развитию. Пессоа каждый день предстаёт всё более разнообразным в результате исследований и интерпретаций его текстов.
Пизарру, вслед за исследовательницами Марией де Глориа Падран, Лейлой Перроне Мойзеш, Эдуарду Лоуренсу и др. утверждает, что тексты «Книги непокоя» представляют собой развивающийся синтез всего литературного наследия Пессоа, некий «микрокосм множественности» этого текстуального универсума. По их словам на страницах «Книги непокоя» звучат голоса, которые нельзя спутать с другими: голоса Алвару де Кампуша (многие описания из «Табачной лавки») с его девизом «чувствовать всё всеми возможными способами» («Passagem das Horas»), Алберту Каэйру с его антиметафизической улыбкой и Рикарду Рейша с его гордым и печальным эпикуреизмом.
Своё выступление на Международном Конгрессе, посвящённом Фернандо Пессоа, Эдуарду Лоуренсу озаглавливает: «»Книга непокоя» - текст – самоубийство?» Почему? Мы помним, что Пессоа – мастер мистификаций, для него всё – маска, маска, за которой внимательный читатель видит настоящее. Одно из самых известных стихотворений Пессоа – ортонима – об этом:

Поэт – притворщик по роли,
Легко ему сделать вид,
Придумать саднящей боли
Подделку, что не болит.

Но боли его минуя,-
Читатель стихов – изволь -
Почует сполна иную
Свою, небывшую боль.

Игрой занимая разум,
Кружа всё тем же путём,
Так носится, раз за разом,
Поезд, что сердцем зовём.

(«Автопсихография», перевод И. Фещенко-Скворцовой).

И вот, в «Книге непокоя», сплавляя в её текстах голоса своих других «Я», Пессоа как бы создаёт другую версию самого себя. Эта версия создана в прозе, которая, по словам самого Пессоа, в меньшей степени – обман, чем поэзия. «В прозе сложнее быть другим», - писал Пессоа. Маски падают, мы слышим «голос, какой ближе к безмолвию, к непрозрачности, к нескбзанному и несказбнному в существовании, которое мы воображали поэтом Фернандо Пессоа» (Эдуарду Лоуренсу). Пессоа как бы отрицает самую свою суть – вот почему Лоуренсу и задал этот вопрос: не является ли эта книга самоубийством Пессоа? Так это или нет, но перед нами нечто, более всего напоминающее дневник-исповедь, а такие вещи не бывают лживы…
Итак, в «Книге непокоя» Пессоа, сплавляя идеи и голоса всех своих гетеронимов, создаёт ещё одного полу-гетеронима самому себе, имя которому – Фернандо Пессоа. «Книга непокоя» заключает в себе сундуки с имуществом Пессоа, ведь рукописи, собранные в этих сундуках – части одного невозможного лабиринта. По словам Пизарру проза Пессоа может читаться как реализация непокоя, как материализация того, что нас никак не может умиротворить, как понимание того, что ни подготовка какого-либо нового издания этой книги, ни - сборника эссе о «Книге непокоя» не смогут принести читателю покоя, только больше непокоя, тревоги и неудовлетворённости, - разве не этого хотел бы сам автор?


На русский язык «Книга непокоя» впервые переведена полностью. До этого перевод отрывков из книги публиковал Борис Дубин в "Иностранной литературе".
Переводчик хочет выразить огромную благодарность доктору социологических наук Педру Серрану, без чьей бескорыстной помощи перевод не смог бы осуществиться.


Ф. Пессоа Погребальный звон Исправ. вар-т

Сердце, верный спутник мой,
На ладони предо мной.

На него взглянул, дивясь,
как на лист, где жилок вязь.

С ужасом взглянул – смотреть
Так бы мог узревший смерть,

Тот, кого томит тревогой
Лишь мечта, а жизнь – немного.


Dobre

Peguei no meu coraCao
E pU-lo na minha mAo

Olhei-o como quem olha
Grгos de areia ou uma folha.

Olhei-o pAvido e absorto
Como quem sabe estar morto;

Com a alma sO comovida
Do sonho e pouco da vida.


Фернандо Пессоа Рубайят 5-24

5.
Громадны, стары звёзды, что на тёмной
Парче небес. И сердце старо, вспомни.
Мало, но больше звёзд вмещает сердце,
Песчинка - беспредельности огромней.

Sao velhas as estrelas, e elas sao
Grandes. Velho e pequeno E o coracao,
E contEm mais do que as estrelas todas,
Sendo, sem ‘spaco, maior que a imensidade.

6.
Вселенная нам снится. Не простором,
Но путаницей, средь которой спорам
Мечты всходить; где пьяное людское
Слияние из рода в род – повтором.

Dormimos o universo. A extensa massa
Da confusao das cousas nos enlaca
Sonhos; e a ebria confluencia humana
Vazia ecoa-se de raca em raca.


7.
Не трать усилий зря. Да не сочтём
Своим мы ничего. Не обретём
Самих себя – Судьба владеет нами:
Путь не торишь, но следуешь путём.

Nao cures, nao medites, nao empregues
Um so esforco no que ames ou que negues.
Nada й nosso — nem nos, que um Fado estranho
Manda. Nao vais na ‘strada: a estrada segues.

8.
Что думаешь, не говори. Слова
Пусты, коль слабы, коль сильны, едва
Услышат их, ведь каждый жив собою.
Меж душ - лишь тупость, нет меж них родства.

E inutil dizer o que se pensa.
Se E frouxa a frase, E nada; e E va se E intensa.
Cada um compreende so o que sente,
E entre alma e alma a estupidez E imensa.

9.
Уже четырежды по десять лет,
Как солнце дарит мне всё тот же свет,
И так же старюсь я, как всё стареет,
Что жило, от чего пропал и след.

Ja quase vezes quatro vezes dez
Meu sol me ao mesmo ponto trouxe e fez
Velho tanto quanto ha velhice em tudo
Quanto o Destino fez porque desfez.



10.
Усилье вера длит, она – и только.
Для никого же – длится что и сколько?
Ах, пей же, пей, пока не позабудешь,
Зачем, куда, откуда, как, насколько!

O esforco dura quanto dura a fE.
Mas quanto a quem nao E dura o que?
Ah, bebe, bebe, bebe, atE ‘squeceres
O como, donde, aonde, onde e porquE!

11.
Без веры, без любви исподтишка
В жизнь отрицанье их войдёт, пока
Час не приходит убирать игрушки
И спать. Всё есть, нет ничего – века.

Sem desejo ou ‘speranзa, amor ou fE,
A vida enche de a enjeitar, atE
Que chegue a hora de arrumar brinquedos
E ir para a cama. Tudo E o que nao E.

12.
День каждый в сердце чаяния множит,
Осуществить их ни один не может.
От чаяний отчаянно устал,
Но с их опорой каждый день мой прожит.

Cada dia me traz com que ‘sperar
O que dia nenhum podera dar.
Cada dia me cansa da ‘speranca.
Mas vivo de ‘sperar e de cansar.

13.

Ненужно всё, и - знать о том. Пусты
Потуги дня и козни темноты.
В потёмках величавых отреченья
И отречение отвергнешь ты.

E inutil tudo, atE o sabE-lo. O dia
Conduz а noite que de novo o cria.
Nas vEsperas augustas da renUncia,
Tu а mesma renUncia renuncia.

14.

Ты жизнь свою крои иль не крои
Раскроены до жизни дни твои.
Зачем ты контур на земле обводишь -
Тень облака? Их в небесах – рои.

Talha como quiseres tua vida,
Ja foi talhada antes de ser vivida.
Para que queres contornar no chao
A sombra que se vai da nuvem ida?

15.
Мы немо солнцу рады, как холмы.
Уйдёт - покоимся в объятьях тьмы.
Вернётся солнце, нас застанет, нет ли,
Но, может быть, ещё вернёмся мы

Enquanto o sol E luz, mudos gozemos.
Depois que E sO sol ido, repousemos.
Quando volte, talvez nos nao encontre.
Mas tambEm pode ser que nOs voltemos.

16.

Всё знанье - гнёт, сознание – обман,
Искусство слепо, вера – котлован
Бездонный. Надо жить, хоть жизнь напрасна.
Пей. Не придёт вовеки караван.

CiEncia pesa, consciEncia dessossega.
A arte E manca, a fE longInqua e cega.
A vida tem que ser vivida, e E inUtil.
Bebe, que a caravana nunca chega.

17.

Подобно пыли в старой колее,
Что вихрь взметнул, - дыхание сие
Бесцельной жизни нас на миг подъемлет
И возвращает вновь в небытие.

Como a poeira um momento levantada,
Pelo vento que vem e vai, na estrada
O sopro oco da vida nos levanta
Do nada, cessa, e nos devolve ao nada.

18.

Ждать утомительно. И думать - тоже.
Пусть дни бегут, однообразье множа,
Без мысли, без надежды, всё ничтожней,
Короче, гибельней, и к нам всё строже.

‘Sperar cansa. Pensar nao cansa menos.
Que te corram monOtonos, serenos,
Sem pensar nem ‘sperar, os dias nulos,
Cada vez mais fatais e mais pequenos.

19.

Жизнь есть земля, отсюда – грязь и смесь
Манер и стилей всех, живущих здесь.
Во всём, что б ты ни делал, будь собою,
Во всём, что б ты ни делал, будь ты весь.

A vida E terra e o vivE-la E lodo.
Tudo E maneira, diferenca ou modo.
Em tudo quanto facas sE sO tu,
Em tudo quanto facas sE tu todo.

20.

Пусть правит тот, кто правит, раз уж не
Столь важно - как, не важно - кто – вдвойне.
Любой в свой час становится великим,
Но те же мы – с собой наедине.

Manda quem manda porque manda, nem
Importa que mal mande ou mande bem.
Todos sao grandes quando a hora E sua.
Por baixo cada um E o mesmo alguEm.

21.

Мудрец запрячет то, чего и нет,
Чтоб сущее ничто не залил свет.
Любою маскою укрыт лишь череп.
Душой укрыт никто во мраке лет.

SAbio E o que fecha а chave o que nao tem,
Para que o nada que E nao saiba alguEm.
Toda mascara cobre uma caveira.
Toda alma E a mascara de ninguEm.

22.

О скольких Каббалах я мыслил зря!
Себя утратил, в глубь вещей смотря.
Оставь же скрытое. Пока мы живы,
Пусть дом нас греет, веселит заря.

Quantas cabalas meditei! No fim
Nem encontro a elas nem a mim.
Deixa o oculto em seu poco. Enquanto duram,
O sol nos baste, e as casas, e o jardim.

23.

Дремотой пусть окутает вино
Сознание о знанье, что дано.
Ты в зеркале вина себя увидишь
И выпьешь с ним… сознанье заодно.

Deixa numa complexa sonolEncia
A tua consciEncia da ciEncia.
Vк-te branco no vinho, espelho roxo,
E depois bebe o espelho... e a consciEncia.

24.

Устал от обещаний, вспоминая:
Не мы – владыки, но Судьба шальная.
Животные, кому вложили душу,
Тревожно дремлем, большего не зная.

JA me cansei de ouvir dizer farei.
Quem de fazer ou nao fazer E rei?
Animal a quem a alma foi imposta,
O homem dorme irrequieto. Mais nao sei.


Фернандо Пессоа Рубайят 1-4

1.

От знанья в этой жизни пользы мало.
Ты – гость, а жизнь – лишь сумрачная зала.
Так пей, а не считай столы и стулья:
Считать добро чужое не пристало.

Da ciкncia nгo cures, nem de usб-la
Para que serve, nesta obscura sala
Que й a vida, medir mesas e cadeiras?
Usa-as, nгo midas; tens que abandonб-la.


2.

Пей! Наша жизнь – не желчь, хоть и не мёд.
Что ей даём, то нам и отдаёт.
Всё возместится рано или поздно.
Чем станешь ты – не знаешь наперёд.

Ah, bebe! A vida nгo й boa ou mб.
O que lhe damos й o que ela dб.
Tudo й restituнdo ao que nгo foi.
E ninguйm sabe o que й ou haverб.

3.

Знай, тьма людей сегодня занята,
Как ты себе внушая: всё – тщета,
И тьма, как ты, уже рабы навечно
Той жизни, что ничтожна и пуста.


Mil como tu nesta hora pхem a mente
Em negar o desejo do existente,
Mil, como tu, como se acorda, sгo
Novos servos do eterno e vгo presente.


4.

Жизнь чередует радости и боли,
То пьёшь вино ты от счастливой доли,
То пьёшь вино ты от своей печали, -
Раз выпито оно – не всё равно ли?

Ao gozo segue a dor, e o gozo a esta.
Ora o vinho bebemos porque й festa,
Ora o vinho bebemos porque hб dor.
Mas de um e de outro vinho nada resta.


Шуточное

Смерть, подобная тихому сну,
Для меня украшает блесну.
Рыбкой в солнечной речке плесну,
Чешуёй напоследок блесну
И усну, отражая весну.


Р.Рейш Не молит ни о чём твоих рук мрамор…

Не молит ни о чём твоих рук мрамор,
Не судит ни о чём твоих губ немость -
В погребе удушливом
Под землёю влажною.
Улыбка только, та, с какой любила,
Бальзам прольёт, и в память ты, из дали,
Входишь прежней, будучи
Ныне смрадным гноищем.
То имя, что носило тело в жизни,
Как и душа твоя, уже забыто,
Одой воскрешённая -
Лишь улыбкой помнишься.

Ricardo Reis

A nada imploram tuas mгos jб coisas…


A nada imploram tuas mгos jб coisas,
Nem convencem teus lбbios jб parados,
No abafo subterrвneo
Da hъmida imposta terra.
Sу talvez o sorriso com que amavas
Te embalsama remota, e nas memуrias
Te ergue qual eras, hoje
Cortiзo apodrecido.
E o nome inъtil que teu corpo morto
Usou, vivo, na terra, como uma alma,
Nгo lembra. A ode grava,
Anуnimo, um sorriso.


Рикарду Рейш Коль увижу: листья блестят под солнцем…

Коль увижу: листья блестят под солнцем,
Ветер лёгкий волосы мне развеет, -
Мне ничего не надо.
Что Судьба мне может вручить дороже
Той ошибки чувственной - жизни бренной
Средь темноты незнаний?
Яд сомненья в розы мы льём. Доходит
Половина смысла в сознанье наше,
Мысля, его теряем.
Непонятен замысел нам природы:
Ширит поле, тянет цветок и полнит
Плод – тут и смерть приходит.
Все пойму причины, коль есть причины,
В миг, как смерть в мой разум войдёт хозяйкой,
И не смогу я видеть.
Что же до причины, зачем живём мы,
Не найдём её, нам искать не надо,
Глупо и неуместно.
Тот мудрец - воистину, кто не ищет,
Кто находит пропасть во всём, что видит,
Даже в себя не веря.

Ricardo Reis

Enquanto eu vir o sol luzir nas folhas


Enquanto eu vir o sol luzir nas folhas
E sentir toda a brisa nos cabelos
……….Nгo quererei mais nada.
Que me pode o Destino conceder
Melhor que o lapso sensual da vida
……….Entre ignorвncias destas?
Pomos a dъvida onde hб rosas. Damos
Metade do sentido ao entendimento
……….E ignoramos, pensantes.
Estranha a nуs a natureza extensa
Campos espalha, flores ergue, frutos
……….Redonda, e a morte chega.
Terei razгo, se a alguйm razгo й dada,
Quando me a morte conturbar a mente
……….E jб nгo veja mais
Que а razгo de saber porque vivemos
Nуs nem a achamos nem achar se deve,
……….Impropнcia e profunda.
Sбbio deveras o que nгo procura,
Que encontra o abismo em todas coisas
……….E a duvida em si-mesmo.




Рикарду Рейш Волны бег свой стремят, волны поспешные…

Волны бег свой стремят, волны поспешные,
Вновь их зелень кипит вечным движением,
……….Их шипящею пеной
……….Пляжи будто заснежены.

Тучи бег свой стремят, тучи спокойные,
Путь круглят в вышине, ширят движение,
……….Солнце греет пространство
……….Между тучами скудными.

Что спокойному дню наше присутствие?
Равнодушен и я в это мгновение,
……….Мне почти незаметно
……….Ускользание времени.

Только смутная грусть, мимо сознания,
Медлит возле дверей дома души моей
………И, взглянув мимолетно,
………Исчезает с улыбкою.

Ricardo Reis

Uma apуs uma as ondas apressadas…


Uma apуs uma as ondas apressadas
Enrolam o seu verde movimento
……….E chiam a alva ‘spuma
……….No moreno das praias.

Uma apуs uma as nuvens vagarosas
Rasgam o seu redondo movimento
……….E o sol aquece o espaзo
……….Do ar entre as nuvens ‘scassas.

Indiferente a mim e eu a ela,
A natureza deste dia calmo
……….Furta pouco ao meu senso
……….De se esvair o tempo.

Sу uma vaga pena inconsequente
Pбra um momento а porta da minha alma
……….E apуs fitar-me um pouco
……….Passa, a sorrir de nada.


Рикарду Рейш На травах след недолгий ушедшего…

На травах след недолгий ушедшего
Утихший звук, что полем не стелется,
………. Абрис, выписан сумраком,
……….След, от судна струящийся –

Душа оставит в душах не более,
Уйдя. Забудет воспоминание.
………..Мёртвый – вновь умирающий.
………..Мы – лишь наши, о, Лидия.

Ricardo Reis

O rastro breve que das ervas moles


O rastro breve que das ervas moles
Ergue o pй findo, o eco que oco coa,
A sombra que se adumbra,
O branco que a nau larga —
Nem maior nem melhor deixa a alma аs almas,
O ido aos indos. A lembranзa esquece.
Mortos, inda morremos.
Lнdia, somos sу nossos.


Рикарду Рейш Кто над нами парит, боги ли, ангелы...

Кто над нами парит, боги ли, ангелы,
Кто мерцает во тьме призраком реющим,
………То чужие присутствия
……….Управляют и властвуют.

Так и скот на полях - нашим велением,
Что ему не понять, он понуждается.
……….Скот мы можем откармливать
……….И вести на заклание.

Воля наша и ум – руки покорные,
И за них нас ведут - властью неведомой
……….По ее усмотрению, -
……….Не куда нам хотелось бы.

16-10-1914

Ricardo Reis

Anjos ou deuses, sempre nуs tivemos


Anjos ou deuses, sempre nуs tivemos
A visгo perturbada de que acima
……….De nуs e compelindo-nos
……….Agem outras presenзas.

Como acima dos gados que hб nos campos
O nosso esforзo, que eles nгo compreendem.
……….Os coage e obriga
……….E eles nгo nos percebem,

Nossa vontade e o nosso pensamento
Sгo as mгos pelas quais outros nos guiam
……….Para onde eles querem
……….E nуs nгo desejamos.


Фернандо Пессоа Автопсихография

Поэт – притворщик по роли,
Легко ему сделать вид,
Придумать саднящей боли
Подделку, что не болит.

Но боли его минуя,-
Читатель стихов – изволь -
Почует сполна иную
Свою, небывшую боль.

Игрой занимая разум,
Кружа всё тем же путём,
Так носится, раз за разом,
Поезд, что сердцем зовём.

Fernando Pessoa

AUTOPSICOGRAFIA


O poeta й um fingidor.
Finge tгo completamente
Que chega a fingir que й dor
A dor que deveras sente.

E os que lкem o que escreve,
Na dor lida sentem bem,
Nгo as duas que ele teve,
Mas sу a que eles nгo tкm.

E assim nas calhas de roda
Gira, a entreter a razгo,
Esse comboio de corda
Que se chama coraзгo.

27/11/1930


«Морская Ода» и «спор» Фернандо Пессоа с Луисом Камоэнсом.

В 2013 г. мной была переведена "Морская Ода". За это время, ознакомившись со многими критическими материалами, я несколько переработала свой перевод и сочла нужным написать небольшой очерк-информацию, содержащий некоторые мысли об этом произведении.

«Морская Ода» - одна из самых грандиозных и глубоких поэм, которыми может гордиться португальская культура, по мнению португальского философа, эссеиста и преподавателя Эдуарду Лоуренсу (род. В 1923 г.) и даже одна из самых гениальных поэм всемирной литературы всех эпох (мнение Адолфу Казайш Монтейру 1908 – 1972, португальского поэта, критика и новеллиста). Она была опубликована Фернандо Пессоа во втором номере журнала «Орфей» в июле 1915 года и подписана именем его гетеронима – морского инженера Алвару де Кампуша.
За эту поэму Жорж де Сена (1919-1978 - португальский поэт, прозаик, филолог, эссеист, переводчик) впервые назвал Алвару де Кампуша / Фернандо Пессоа «анти-Камоэнсом», во всём противоречащим литературным канонам Луиса Камоэнса.
Действительно, возьмём хотя бы один самый бросающийся в глаза пример из поэмы: сравнение португальских навигаторов XV столетия, первооткрывателей новых земель, с мореплавателями древней Греции, с аргонавтами, плывущими за золотым руном, проходящее через всю знаменитую поэму «Лузиады», у Пессоа практически подменяется сравнением португальских моряков с пиратами.
В исследовании бразильского филолога Эмерсона да Круз Инасиу (в опубликованном выступлении на VIII Международном Конгрессе по социальным наукам в Коимбре 16-18 сентября 2004) аргументированно показано, как видоизменяется Алвару де Кампушем сложившийся в творчестве Камоэнса миф о «лузитанской душе», образ знаменитого португальца-мореплавателя и завоевателя, образцово мужественного во всех аспектах этого понятия. В «Морской Оде» и в «Триумфальной Оде» Кампуша возникает иная человеческая модель с отличными характеристиками личности и поведения, возникающая на фоне кризиса социальных и эстетических ценностей, как португальских, так и общеевропейских. Миф о благородных и мужественных покорителях океанов заменяется у Кампуша гораздо более реалистичными моряками, не избежавшими всевозможных пороков, порождаемых их положением завоевателей:

Эй-эй-эй-эй-эй-эй-эй!
Парни, видевшие Патагонию!
Парни, ходившие вдоль берегов Австралии!
Вы, чей взгляд вбирал в себя побережья, которые я никогда не увижу!
Вы, ступавшие по тем землям, на какие я никогда не сойду с корабля!
Вы, покупавшие грубые товары колоний, важничая перед аборигенами!
И делавшие всё это так обыденно,
Будто всё это было естественным,
Будто такой и должна быть жизнь,
Будто даже и не выполняя некого назначения!
Эй-эй-эй-эй-эй-эй-эй!
Парни сегодняшнего моря! Парни морей прошлого!
Капитаны больших кораблей! каторжники галер! участники битвы у Лепанто! Пираты времён Рима! Мореплаватели Греции!
Финикийцы! Карфагеняне! Португальцы, устремлявшиеся из Сагреша
В бесконечное приключение, в Абсолютное Море, совершать Невозможное!
Эй-эй-эй-эй-эй-эй-эй!
Парни, воздвигавшие каменные вехи, дававшие имена мысам!
Парни, первыми начавшие торговлю с африканцами!
Те, кто первыми стали продавать рабов из новооткрытых земель!
Первые европейцы, приводившие в экстаз изумлённых негритянок!
Привозившие золото, бисер, сандаловое дерево, стрелы,
С откосов, взрывавшихся буйной зеленью!
Парни, грабившие тихие африканские племена,
Вы, грохотом орудий обращавшие в бегство эти народы,
Вы, пытавшие, отнимавшие имущество, убивавшие, вы, кто получали
Призы Первооткрывателей, вы, кто, нагнув голову под ударами ветра,
Пробивался к тайнам новых морей! Эй-эй-эй эй-эй!

Вас всех, окровавленных, буйных, ненавидимых, страшных, святых, -
Я вас приветствую, я вас приветствую, я вас приветствую!

У Кампуша эти люди - одновременно и отважные герои, первооткрыватели, ежесекундно рискующие жизнью в суровых испытаниях, и жестокие, кровожадные пираты, грабившие и убивавшие ради наживы и даже просто, чтобы весело провести время.
Бразильский исследователь считает, что новая «человеческая модель» Кампуша / Пессоа демонстрирует нам не первооткрывателя океанов, но первооткрывателя новых чувств, нового способа жизни.
Известно, что девизом Алвару де Кампуша было: «Чувствовать всё - всеми возможными способами». В «Морской Оде» он демонстрирует эту способность, когда, по словам героя поэмы:

С колебанием чувственным, широким, стремительным
Живого маховика моего воображения,
Начинается для меня свистящий, головокружительный, неистовый
Гон, сумрачный и садистический гон пронзительной морской жизни.

Горячечный бред, в котором присутствуют и живут своей напряжённой жизнью все «морские вещи», мысли о пиратах, кровавые миражи, застилающие красной пеленой поле зрения героя поэмы, вызывают в его воображении ужасающие подробности зверств пиратов. И он буквально смакует эти подробности, высказывая при этом желание-жажду быть одновременно и всеми этими пиратами и всеми их жертвами. Первые критические статьи о «Морской Оде», появившиеся после её публикации в «Орфее», сразу выдвинули на первый план в поэме этот литературный приём Кампуша / Пессоа, заговорив о мощном гомосексуальном импульсе поэмы, о садомазохизме, доминирующем в психике её героя. Многие современные критики присоединяются к подобному мнению. Бразильский филолог, о котором уже шла речь выше, также считает, что в споре с Камоэнсом Пессоа рисует образ нового человека, синтезировавшего в себе «вызовы» своего времени, в том числе и эротический вызов. Известно, что в 20-40 годах ХХ века в Португалии уже появились подобные манифестации. Так, португальский писатель, поэт Рауль Леал (18886-1964) в своём очерке «Обожествлённый Содом» (1923) восхваляет гомосексуальные импульсы, что было весьма смелым в обществе, устои которого - викторианская мораль и католическая религия. В этом же году появляются тексты «Песен» Антониу Ботту (1897-1959 португальский поэт-модернист), на которые Фернандо Пессоа, откликнулся статьей, оценивающей гомосексуализм автора как позицию подлинного эстета, что вызвало общественный скандал. Учебник по медицине «Сексуальная жизнь» (Антониу Эгаш Мониж 1874 - 1955 португальский психиатр и нейрохирург, лауреат Нобелевской премии по физиологии и медицине в 1949 г.) и роман «Игра Слепой Козы», появившийся в 1934 г. (Жозе Режиу 1901 - 1969 португальский писатель, крупнейший представитель второй волны португальского модернизма) отвечают той же тенденции.
На мой взгляд, всё же нельзя выносить этот «гомосексуальный вызов» во главу угла в «Морской Оде». А вот, спор с «мифом о лузитанской душе», диалог с Луисом Камоэнсом поддерживался Фернандо Пессоа на протяжении всей его жизни. При этом его мнение об авторе «Лузиад» подвергалось некоторым изменениям.
В 1915 г. в письме Вильяму Бентли (издателю журнала «Португалия») Фернандо Пессоа писал: «Теперь, если сеньор захочет пробежать глазами всю португальскую литературу прошлого, то встретится с таким постоянным фактором, как странное отсутствие высокого интеллекта у наших творцов. Возьмём, в качестве примера, Камоэнса. Это большой эпический поэт и достаточно хороший лирик. Но, давайте подвергнем его творения беспристрастному анализу и попытаемся обнаружить в нём высокую степень развития подлинного разума. Безуспешно. Он в высокой степени возбудим эмоционально; у него есть энтузиазм и чувствительность. Но он подчёркнуто лишён всех чисто интеллектуальных качеств, с которыми создаются высокая поэзия и высокая литература. В нём нет глубины; нет глубокой метафизической интуиции (примеры какой мы могли бы встретить дюжинами на одной только странице Шекспира). Нет фантазии, нет воображения, как такового; хотя его чувство поднимается порою так высоко, что уносит за собою его воображение вопреки его неспособности. И даже тогда его основная неспособность изобличается в деталях. Обратите внимание на Адамастора – лучший образ из всего, что он создал. Отметьте необычайную неспособность постигать великие детали, посмотрите, как он впадает в поверхностность и мелочность, даже, руководимый своим вдохновением. Он находится на более твёрдой почве в таких эпизодах, как с Инес де Кастро, потому что здесь более руководствуется чистым чувством, воображение в этом случае не является необходимым….Чудо в том, что, обладая этими неблагоприятными психическими особенностями, он всё же был способен создать относительно хорошую поэму».
В 1923 г. в интервью для «Revista Portuguesa» («Португальского журнала») Пессоа отмечал: «Лузиады» - великая вещь, но никогда не писалась по-настоящему. В плане литературы прошлое Португалии – всё в будущем. Принц, Альбукерк и другие полубоги нашей славы ещё ожидают своего певца...Камоэнс находился слишком близко от них для того, чтобы смочь вообразить их. У подножия Гималаев Гималаи – только подножие Гималаев. Это на расстоянии, или в памяти, или в воображении – Гималаи обладают своей высотой или, возможно, немного выше. Есть только один творческий период в истории нашей литературы: он ещё не наступил».
Пожалуй, наиболее важной является критика Камоэнса, опубликованная Пессоа в 1924 г. (во времена его журнала «Athena») и суммировавшая его идеи о Камоэнсе и о «Лузиадах». Пессоа считает, что «Лузиады» не занимают место среди лучших эпопей мира; только «Илиада», «Божественная Комедия» и «Потерянный Рай» заслужили эту высоту. Он относит «Лузиады» к эпопеям второго порядка, как «Освобождённый Иерусалим» (рыцарская поэма Торквато Тассо), «Неистовый Роланд» (рыцарская поэма итальянского писателя Лудовико Ариосто), «Королева Фей» (аллегорическая рыцарская поэма Эдмунда Спенсера») и, в определённой степени, «Одиссея» и «Энеида», что разделяют два порядка. Пессоа подчёркивает важнейшее значение впечатляющего величия фабулы, которого требует эпоха, которую искали древние и великие современные в легенде или в иносказательной истории, как в эпопеях Данте и Мильтона. «Камоэнсу было достаточно непосредственной истории для Легенды и Дали. Народ, который повествует, сделал из вымысла достоверность, из дали – колонию, из воображения – волю. Перед собственными глазами эпика разворачивалось достигнутое невообразимое и невозможное. Его эпопея не была большим, чем неким трансцендентным репортажем, когда обстоятельства породили эпика. Этот Аполлоний мог рассказывать о своих аргонавтах, этот Гомер слышал из уст своих соратников Улиссов об ужасах Пещеры циклопа и непосредственную весть о волшебстве сирен. Он определённым образом жил тем, о чём рассказывал, будучи, таким образом, единственным эпиком, одновременно бывшим и лириком. Эта его уникальность, бывшая его доблестью, породила, как это бывает со всеми доблестями, различные дефекты.
Достаточно сказать, что Камоэнс не достиг того, чем был. Великий, каким он является, он не перешёл за эскиз себя самого. Сверхлюди нашей звёздной славы – Принц и Альбукерк – более других – были выше того, что он мог охватить. Эпопея, которую Камоэнс написал, заставляет ожидать эпопеи, что он написать не мог. Самое большее в нём то, что он не был достаточно великим для тех полубогов, которых он прославлял» (первая публикация в «Diбrio de Lisboa», 04.02. 1924).
Критиковал Камоэнса и сам Алвару де Кампуш - гетероним Пессоа и автор «Морской Оды». Вот выдержка из «Случайных заметок» (первая публикация в журнале «Sudoeste, n.є 3», Лиссабон, 1935): «Камоэнс плачет о потере души его любезного; но в итоге оказывается, что это плачет Петрарка. Если бы Камоэнс испытывал искренне своё собственное чувство, он бы нашёл новую форму, новые слова – что угодно, но не сонет, не обычный десятисложник».
Пусть время покажет, кто был прав в споре двух писателей, двух самых знаменитых людей своей родины. Мне хочется только привести здесь мудрые слова Жоржа де Сена о том, что автор всегда ниже и более ограничен (некими рамками) по сравнению с его произведением. Однажды созданное произведение продолжает свою, уже самостоятельную жизнь и может обнаружить такие глубокие черты и характеристики, какие, возможно, даже их автором были заложены в него подсознательно.



Фернандо Пессоа Отрывок из "Книги непокоя" Траурный марш

ТРАУРНЫЙ МАРШ В ЧЕСТЬ КОРОЛЯ ЛУИША ВТОРОГО ДА БАВИЕРА*

Сегодня, более неторопливая, чем когда-либо, пришла Смерть торговать у моего порога. Передо мной, более неторопливая, чем когда-либо, развернула она ковры, и шелка, и дамасские ткани её забвения и её утешения. Улыбалась им, хваля, и не обращала внимания, что я это мог видеть. Но когда я попытался купить их, она сказала мне, что их не продавала. Она пришла не затем, чтобы я захотел того, что она мне показывала; но чтобы, благодаря тому, что она показывала, захотел бы её саму. И о своих коврах сказала мне, что были такие, какими наслаждались в её далёком дворце; о своих шелках – что другие не надевались в её крепости, в обители тени; о своих дамасских тканях – что лучшими, однако, были те, что покрывали алтари в её владениях за этим светом.
От врождённой привязанности, удерживавшей меня у моего порога, ничем не покрытого, она с нежным жестом меня освободила. «У твоего домашнего очага», - сказала, «нет света: зачем тебе какой-то домашний очаг?». «В твоём доме», - сказала, «нет хлеба: зачем тебе твой обеденный стол?». «В твоей жизни», - сказала, «нет подруги: чем тебя соблазняет твоя жизнь?»
«Я сама», - сказала она, «свет погасших очагов, хлеб пустых столов, заботливая подруга одиноких и непонятых. Слава, которой им недостаёт в мире, есть, торжественная, в моих чёрных владениях. В моей империи любовь не утомляет, потому что не требует страдания для овладения ею; и не ранит, потому что тогда утомлялись бы от того, чего никогда не имели. Я легко кладу свою руку на волосы тех, кто раздумывает, и они забывают; к моей груди прислоняются те, которые надеялись впустую, и они, наконец, доверяются».
«Любовь ко мне», сказала она, «не сопровождается страстью, которая пожирает; ревностью, омрачающей разум; забвением, которое бесчестит. Любовь ко мне – это точно летняя ночь, когда нищие дремлют под открытым небом, и напоминают придорожные камни. С моих немых губ не слетает песня, подобная песням сирен, ни мелодия, подобная музыке деревьев и источников; но моё молчание укрывает, как неясная музыка, мой покой нежит, как оцепенение бриза».
«Что у тебя есть», - сказала она, «что тебя привязывает к жизни? Любовь не ищет тебя, слава тебя не разыскивает, власть не идёт к тебе навстречу. Дом, что ты унаследовал, - ты унаследовал его в руинах. Земли, что ты получил, были покрыты инеем, приморозившим их первые плоды, и солнце сожгло их обещания. Ты никогда не видел наполненным, но лишь сухим, колодец в твоём поместье. Проржавели прежде, чем ты их увидел, стенки твоих резервуаров с водой. Сорные травы покрыли тополёвые и пальмовые аллеи, по которым твои ноги никогда не проходили».
«Но в моих владениях, где господствует одна лишь ночь, будешь утешен, потому что уже не будет надежды; получишь забвение, потому что уже не будет желания; получишь отдых, потому что не будет жизни».
И она показала мне, как бесплодна надежда на лучшие дни, когда не родишься с душою, с какой хорошие дни получались бы. Показала мне, как мечта не утешает, потому что жизнь ранит больше, когда вспоминается. Показала мне, как сон не даёт отдыха, потому что в нём живут призраки, тени вещей, следы поступков, мёртвые эмбрионы желаний, остатки жизненного кораблекрушения.
И, говоря так, медленно сворачивала, более неторопливая, чем когда-либо, свои ковры, какими соблазнялись мои глаза, свои шелка, каких жаждала моя душа, дамасские покрывала алтарей, на какие уже падали мои слёзы.
«Зачем тебе пытаться быть, как другие, если ты обречён быть собой? Зачем тебе смеяться, если, когда ты смеёшься, твоя собственная искренняя радость – фальшива, потому что рождается она из твоего забвения того, кто ты есть? Зачем тебе плакать, если чувствуешь, что это бесполезно, и снова плачешь теми слезами, что тебя не утешат, и почему бы слёзы тебя утешали?
Если ты счастлив, когда смеёшься, когда смеёшься – победил; если ты в это время счастлив, то потому, что ты не помнишь, кто ты; сколь же счастливее ты будешь со мною, когда уже более не будешь помнить ни о чём? Если отдыхаешь превосходно, когда дремлешь без снов, разве не отдохнёшь ты на моём ложе, где сон - всегда без сновидений? Если порой ты возвышаешься, потому что видишь Красоту, и забываешь и о себе, и о Жизни, разве не возвысишься ты в моём дворце, чья печальная красота не страдает ни от диссонансов, ни от возраста, ни от развращённости; в моих залах, где никакой ветер не шевельнёт гардин, никакая пыль не покроет стульев, ни один луч не станет, мало-помалу, заставлять блёкнуть краски бархата и штофа обивки, никакое время не заставит пожелтеть непорочную белизну лепных украшений?
Приди в мои объятья, к моим ласкам, не знающим перемены; к моей любви, не знающей прекращения! Пей из моего бокала, что не опорожняется никогда, божественный нектар, что не горчит и не вызывает тошноты, что не надоедает и не опьяняет. Созерцай из окна моей крепости, не лунный свет и море, они прекрасны и, поэтому, несовершенны; а ночь, необъятную и нежную, нераздельное величие глубочайшей бездны!
В моих объятиях забудешь свой горестный путь, приведший тебя к ним. На моей груди не будешь чувствовать более самую любовь, заставившую тебя искать её! Садись рядом со мной, на моём троне, и ты – навсегда император, кого никто не свергнет с престола Тайны и Грааля, существующий, вместе с богами и судьбами, в твоём небытии, в твоём не-владении ничем, ни по эту, ни по ту сторону мира, в твоём отсутствии потребности - ни в том, что было бы для тебя излишним, ни в том, чего бы тебе не хватало, даже и ни в том, чего бы тебе было достаточно.
Я буду твоей нежной подругой, твоей вновь обретённой сестрой-близнецом. И все твои печали, обвенчанные со мною, всё то, что ты в себе искал и не находил, возвращённое в меня, всё это и себя самого ты потеряешь в моей мистической сути, в моём отрицаемом существовании, на моей груди, где всё гаснет, на моей груди, куда низвергаются души, на моей груди, где рассеиваются боги».

*
Король Равнодушия и Отречения, Император Смерти и Крушения, живой сон, блуждающий, роскошный, меж развалинами и дорогами мира!
Король Отчаяния меж торжественностью, скорбный властелин дворцов, которые его не удовлетворяют, хозяин кортежей и внешнего блеска, которые не могут погасить жизни!
Король, восставший из гробниц, пришедший лунной ночью рассказать другим жизням о своей, паж облетевших лилий, королевский вестник мраморного холода!
Король - Пастух Ночных Бдений, странствующий рыцарь Печалей, не имеющий ни славы, ни дамы, в лунном свете на дорогах, господин в лесах, на крутых склонах, немой профиль под опущенным забралом шлема, проходящий долинами, непонятый деревнями, высмеянный маленькими городками, презираемый большими городами!
Король, кого Смерть посвятила в свои рыцари, бледный и абсурдный, забытый и неизвестный, правящий меж тусклыми камнями и старым бархатом, на своём троне у конца Возможного, с его нереальным двором, окружающим его тенями, и с его фантастическим воинством, оберегающим его, таинственным и несуществующим.

Несите, пажи; несите, девственницы; несите, слуги и прислужницы, - бокалы, подносы и гирлянды для банкета, на котором присутствует Смерть! Приносите их и приходите сами, в чёрном, увенчанные миртом.
Пусть будет мандрагора тем, что вы принесли бы в бокалах, [...] на подносах, и гирлянды пусть будут из фиалок и [...],изо всех тех цветов, что напоминали бы о печали.
Иди, Король, на ужин со Смертью, в её древний дворец на берегу озера, меж горами, далекий от жизни, чужой для мира.
Пусть будут странные инструменты, чей чистый звук заставлял бы рыдать, в оркестрах, готовящихся к празднику. Пусть наденут слуги скромные ливреи неизвестных цветов, роскошные и простые, точно катафалки героев.

И, прежде, чем начнётся праздник, пусть пройдёт тополёвыми аллеями больших парков величественный средневековый кортеж мёртвых пурпуров, огромное, молчаливое церемониальное шествие, точно красота в неком кошмарном сне.
Смерть – это триумф Жизни!
Благодаря смерти, мы живём, ведь сегодня мы есть только потому, что умерли для вчерашнего дня. Благодаря смерти, мы надеемся, ведь можем верить в наступление «завтра» только, будучи уверены в смерти «сегодня». Благодаря Смерти, мы живём, когда мечтаем, ведь мечтать – это отвергать жизнь. Благодаря смерти умираем, когда живём, потому что жить – это отвергать вечность! Смерть ведёт нас, смерть нас ищет, смерть нас сопровождает. Всё, что у нас есть – смерть, всё, чего мы хотим - смерть, смерть – это всё, чего мы желаем хотеть.

Ветерок внимания пробегает по рядам.
Вот он, что придёт вместе со смертью, какой никто не видит, и [...] что не придёт никогда.
Трубите, герольды! Внимание!

Твоя любовь к вещам, вымышленным твоими мечтами, была твоим презрением к вещам действительным.

Король-Девственник, ты, презирающий любовь,
Король-Тень, что пренебрегает светом,
Король-Мечта, ты, что не желал жизни!

Среди грохота цимбал и литавр, Тень тебя приветствует, Император!

... и в глубине Смерти, как и везде – Небо.
______________________________________________________

* Людвиг II Отто Фридрих Вильгельм Баварский

https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9B%D1%8E%D0%B4%D0%B2%D0%B8%D0%B3_II_(%D0%BA%D0%BE%D1%80%D0%BE%D0%BB%D1%8C_%D0%91%D0%B0%D0%B2%D0%B0%D1%80%D0%B8%D0%B8)


Мануэл Алегре Песня о ветре что проходит

Спрошу у ветра что мчится
о родине о любимой
он словно большая птица
молчит пролетая мимо.

Спрошу у рек что зелёный
цветок свой несут на воле
не тонут в воде их сонной
со мной остаются боли.

Со мной остаются боли
Земля на цветке зелёном
куда и по чьей ты воле
бредёшь под ветром солёным?

Спросить бы клевер срывая
о ней и сказать впрямую
коль мощь дохнёт штормовая
за родину смерть приму я.

Спрошу тех чьи мрачны лица
Зачем глаза опустили?
Молчит кто живёт в темнице
Покорный недоброй силе.

Как тянутся ветви к небу
И видно их издалече.
Кто рад господскому хлебу
У тех опущены плечи.

И ветер молчит завзято
то стихнет, то мчит стеная.
Я видел тебя распятой
Отчизна моя родная.

И в беспросветной печали
На реках к морю текущих
Стоишь всегда на причале
Игрушкой для волн влекущих.

Я видел суда на воле
А ты на цветке зелёном
зелёные листья боли
под ветром морским солёным.

Злорадными голосами
оболгана в униженье.
ты в голода чёрной яме
в безмолвной долине тени.

И ветер не скажет слова
В метаниях неуёмных.
Я вижу стоишь сурово
у вод печальных и тёмных.

Вестей у речной излуки
прошу но мольбы напрасны.
Народа пустые руки
помочь отчизне не властны.

В сердцах земляки и братья
Ночь воет псом одичалым
У ветра хотел узнать я
О родине но молчал он.

Трилистник срываю снова
три слога в слове «свобода»
пишу для вас это слово
сыны моего народа

Неграмотны вы ну что же
Напев мы подхватим вместе
Коль сеять на ветер всхожи
Стихи и песни и вести.

В ночи лихолетья злого
Встречь граду и камнепаду
Всегда кто-то кинет слово
И кто-то зажжёт лампаду.

Trova do vento que passa

Pergunto ao vento que passa
notнcias do meu paнs
e o vento cala a desgraзa
o vento nada me diz.

Pergunto aos rios que levam
tanto sonho а flor das бguas
e os rios nгo me sossegam
levam sonhos deixam mбgoas.

Levam sonhos deixam mбgoas
ai rios do meu paнs
minha pбtria а flor das бguas
para onde vais? Ninguйm diz.

Se o verde trevo desfolhas
pede notнcias e diz
ao trevo de quatro folhas
que morro por meu paнs.

Pergunto а gente que passa
por que vai de olhos no chгo.
Silкncio -- й tudo o que tem
quem vive na servidгo.

Vi florir os verdes ramos
direitos e ao cйu voltados.
E a quem gosta de ter amos
vi sempre os ombros curvados.

E o vento nгo me diz nada
ninguйm diz nada de novo.
Vi minha pбtria pregada
nos braзos em cruz do povo.

Vi minha pбtria na margem
dos rios que vгo prу mar
como quem ama a viagem
mas tem sempre de ficar.

Vi navios a partir
(minha pбtria а flor das бguas)
vi minha pбtria florir
(verdes folhas verdes mбgoas).

Hб quem te queira ignorada
e fale pбtria em teu nome.
Eu vi-te crucificada
nos braзos negros da fome.

E o vento nгo me diz nada
sу o silкncio persiste.
Vi minha pбtria parada
а beira de um rio triste.

Ninguйm diz nada de novo
se notнcias vou pedindo
nas mгos vazias do povo
vi minha pбtria florindo.

E a noite cresce por dentro
dos homens do meu paнs.
Peзo notнcias ao vento
e o vento nada me diz.

Quatro folhas tem o trevo
liberdade quatro sнlabas.
Nгo sabem ler й verdade
aqueles pra quem eu escrevo.

Mas hб sempre uma candeia
dentro da prуpria desgraзa
hб sempre alguйm que semeia
canзхes no vento que passa.

Mesmo na noite mais triste
em tempo de servidгo
hб sempre alguйm que resiste
hб sempre alguйm que diz nгo.


Рикардо Рейш Хочу стихов, что, как драгоценности…

Хочу стихов, что, как драгоценности,
Несли бы свет свой через столетия,
            Чтобы смерть их не пачкала,
            Всё и всех стерегущая,

Стихов, где грусть и грубость забудутся
Бегущих дней, и где возвращается
            Та свобода античная,
            Может быть, и не бывшая.

Здесь, в этих добрых тенях, что тянутся
Туда, где нас не помнит история,
            Вижу тщательно вяжущих
            Строки, смело небрежные.

И боле всех тебя вспоминаю я,
Твою бессмертную, бесполезную
            Славу помню, пишу в ночи,
            Пью, Гораций, я в честь твою…

Ricardo Reis

Quero versos que sejam como jуias...


Quero versos que sejam como jуias
Para que durem no porvir extenso
            E os nгo macule a morte
            Que em cada cousa a espreita,

Versos onde se esquece o duro e triste
Lapso mudo dos dias e se volve
            А antiga liberdade
            Que talvez nunca houvesse.

Aqui, nestas amigas sombras postas
Longe, onde menos nos conhece a histуria
            Lembro os que urdem, cuidados,
            Seus descuidados versos.

E mais que a todos te lembrando, ‘screvo
Sob o vedado sol, e, te lembrando,
            Bebo, imortal Horбcio,
            Supйrfluo, а tua glуria...


Рикардо Рейш Каждый выполнит сам то, что исполнится…

Каждый выполнит сам то, что исполнится,
И желает судьбы той, что желается;
            Не исполнит желанного,
            Не желает, но делает.

Как на клумбе в саду камни разложены,
Как нас Рок разместит, так и останемся;
            Ведь Судьба нас поставила
            Там, где быть нам положено.

Так не будем желать знания большего,
Чем нам должно узнать, долгу ответствуя.
            Смочь себя бы исполнить нам,
            Коль другого нам не дали.

Ricardo Reis

Cada um cumpre o destino que lhe cumpre...


Cada um cumpre o destino que lhe cumpre.
E deseja o destino que deseja;
            Nem cumpre o que deseja,
            Nem deseja o que cumpre.

Como as pedras na orla dos canteiros
O Fado nos dispхe, e ali ficamos;
            Que a Sorte nos fez postos
            Onde houvemos de sк-lo.

Nгo tenhamos melhor conhecimento
Do que nos coube que de que nos coube.
            Cumpramos o que somos.
            Nada mais nos й dado.


Рикардо Рейш Право, я не из тех, кто предпочтение…

Право, я не из тех, кто предпочтение
Отдал в дружбе, в любви полу единому.
Мне равно красота вечно желанною
            Будет в каждом обличии.

Птица к ветке летит только на дерево
То, что нравится ей, издали выбрано.
Бег река устремит склоном, что встретится,
            А не там, где нам надобно.

Так и я не хочу делать различие:
Где случилась любовь, там и живёт она.
И невинность сама не оскорбляется,
            Если любит, как любится.

Как любить – не кого, это здесь главное,
Стоит нам полюбить, любим любого мы,
Ведь не в нём пребывать чувству назначено:
            Пребывает в любви самой.

Боги, давшие нам это стремление,
Чувство, что красотой в нас вызывается,
Разве в женщину лишь прелесть запрятана
            И в запретное яблоко?

Eu nunca fui dos que a um sexo o outro…

Eu nunca fui dos que a um sexo o outro
No amor ou na amizade preferiram.
Por igual a beleza eu apeteзo
            Seja onde for, beleza.

Pousa a ave, olhando apenas a quem pousa
Pondo querer pousar antes do ramo;
Corre o rio onde encontra o seu declive
            E nгo onde й preciso.

Assim das diferenзas me separo
E onde amo, porque o amo ou nгo amo,
Nem a inocкncia inata quando se ama
            Julgo postergada nisto.

Nгo no objecto, no modo estб o amor,
Logo que a ame, a qualquer cousa amo.
Meu amor nela nгo reside, mas
            Em meu amor.

Os deuses que nos deram este rumo
Do amor a que chamamos a beleza
Nгo na mulher sу a puseram; nem
            No fruto apenas.


Рикардо Рейш Конечно, есть закон, но он неведом...

Конечно, есть закон, но он неведом,
Ему согласно Рок распределяет
            Меж людьми все ценности,
Достаток, нищету, удачу, горе.

Добро ли, зло – равно ты не получишь
Того, что заслужил, ведь боги против,
            Рок о справедливости
Не знает нашей, свой закон блюдёт он.

Король сегодня - в рабстве страждет завтра,
Кто был рабом вчера – на трон восходит.
            Тот безвинно падает,
Другой же без заслуг звездой зажжётся.

Не в нас залог того, чем будем в жизни, -
Богов каприз, а выше, над богами,
            Тайно тени властвуют
Над жизнью нашей, счастием и смертью.

Коль ты удачлив, знай, ты удостоен
Удачи не затем, что ты Судьбою
            Избран как достойнейший,
Что плата за труды тебе даётся.

Нечётко, ненадёжно жизни русло,
Чего мы ждём, приходит к нам не часто,
            Если и сбывается,
Всё кажется, чего-то не хватает.

Позволь же этой жизни смутной длиться,
А сердце сделай ты богов достойным,
            Что с тобой случается,
Принять ты должен. Боги не бунтуют.

Смотри, в руках Судьбы неумолимых
Вращаясь, колесо хоронит ныне
            В небеса глядевшего
Ещё вчера из преходящей выси.

Nгo sem lei, mas segundo leis diversas…

Nгo sem lei, mas segundo leis diversas
Entre os homens reparte o fado e os deuses
Sem justiзa ou injustiзa
Prazeres, dores, gozos e perigos.
Bem ou mal, nгo terбs o que mereces.
Querem os deuses a isto obrigar
Porque o Fado nгo tem
Leis nossas com que reja a sua lei.
Quem й rei hoje, amanhг escravo cruza
Com o escravo de ontem que й depois rei.
Sem razгo um caiu,
Sem causa nele o outro ascenderб.
Nгo em nуs, mas dos deuses no capricho
E nas sombras p'ra alйm do seu domнnio
Estб o que somos, e temos,
A vida e a morte do que somos nуs.
Se te apraz mereceres, que te apraza
Por mereceres, nгo porque te o Fado
Dк o prйmio ou a paga
De com constвncia haveres merecido.
Dъbia й a vida, inconstante o que a governa.
O que esperamos nem sempre acontece
Nem nos falece sempre,
Nem hб com que a alma uma ou outra cousa espere.
Torna teu coraзгo digno dos deuses
E deixa a vida incerta ser quem seja.
O que te acontecer
Aceita. Os deuses nunca se rebelam.
Nas mгos inevitбveis do destino
A roda rбpida soterra hoje
Quem ontem viu o cйu
Do transitуrio auge do seu giro.


Рикардо Рейш Ведом страх мне, Лидия, перед роком…

Ведом страх мне, Лидия, перед роком.
Если камень лёгкий, попав случайно,
Чуть кренит колёса моей повозки,
            Падает сердце.

Всё, что мне грозит переменой малой,
Даже если к лучшему, мне не мило,
Пусть позволят боги остаться прежним,
            Пусть неизменны

Дни мои проходят вослед за днями,
Тихо, тихо к старости жизнь склоняя,
Так и день склоняется час за часом
            К ночи спокойной.

Ricardo Reis

Sofro, Lнdia, do medo do destino..


Sofro, Lнdia, do medo do destino.
Qualquer pequena cousa de onde pode
Brotar uma ordem nova em minha vida,
Lнdia, me aterra.
Qualquer cousa, qual seja, que transforme
Meu plano curso de existкncia, embora
Para melhores cousas o transforme,
Por transformar
Odeio, e nгo o quero. Os deuses dessem
Que ininterrupta minha vida fosse
Uma planнcie sem relevos, indo
Atй ao fim.
A glуria embora eu nunca haurisse, ou nunca
Amor ou justa estima dessem-me outros,
Basta que a vida seja sу a vida
E que eu a viva.


Рикардо Рейш Всё, что мы творим в преходящем мире…

Все, что мы творим, иль недолго длится
В этом мире, иль ничего не стоит,
Да и сами всё мы теряем рано
            Вместе с самою жизнью.

Радость мига нам предпочесть вернее;
Призрак завтра только в одном реален:
Мы своим плохим настоящим это
            Мнимое благо купим.

Мой лишь миг, в котором живу и мыслю,
Я есть тот, - живущий сегодня в мире
В миг, что может стать для него последним, -
            Кем притворяюсь в жизни.


Прежний вариант:

Всё, что мы творим в преходящем мире,
Краткий срок живёт, ничего не стоит,
Да и сами всё мы теряем рано
            Вместе с самою жизнью.


Ricardo Reis

Pois que nada que dure, ou que, durando...


Pois que nada que dure, ou que, durando,
Valha, neste confuso mundo obramos,
E o mesmo ъtil para nуs perdemos
            Connosco, cedo, cedo,

O prazer do momento anteponhamos
A absurda cura do futuro, cuja
Certeza ъnica й o mal presente
            Com que o seu bem compramos.

Amanhг nгo existe. Meu somente
Й o momento, eu sу quem existe
Neste instante, que pode o derradeiro
            Ser de quem finjo ser?

P.S. Это перевод оды, которую я недавно сняла для доработки. Изменена только первая строфа.


Рикардо Рейш Пан великий не умер…

Пан великий не умер.
Там, где пашня нагие
Груди кажет Цереры
Очесам Аполлона –
Рано ль, поздно, увидишь
Пана, поля владыку,
И бессмертного бога.

Не заменит всех прочих
Грустный бог христианский,
Он – один из бессмертных,
Тот, кого не хватало.

Пан дарует, как прежде,
Звуки флейты волшебной.
К ним с улыбкой Церера
Слух приклонит, внимая.

Боги – те же, что были,
Ясны, ровны, спокойны,
Вечность дышит во взорах,
К нам же полны презренья.
С ночью день чередуют,
Золотят урожаи,
Не затем, чтоб дарить нам
День, и ночь, и пшеницу:
Их божественных целей
Знать не велено смертным.

Ricardo Reis

O deus Pг nгo morreu…


O deus Pг nгo morreu,
Cada campo que mostra
Aos sorrisos de Apolo
Os peitos nus de Ceres —
Cedo ou tarde vereis
Por lб aparecer
O deus Pг, o imortal.

Nгo matou outros deuses
O triste deus cristгo.
Cristo й um deus a mais,
Talvez um que faltava.

Pг continua a dar
Os sons da sua flauta
Aos ouvidos de Ceres
Recumbente nos campos.

Os deuses sгo os mesmos,
Sempre claros e calmos,
Cheios de eternidade
E desprezo por nуs,
Trazendo o dia e a noite
E as colheitas douradas
Sem ser para nos dar
O dia e a noite e o trigo
Mas por outro e divino
Propуsito casual.


Рикардо Рейш Боги, кого низвергли…

Боги, кого низвергли,
Братья Сатурна, часто
В сумерках к людям сходят
Тайно следить за жизнью.

Это они рождают
Совести муки злые
И ностальгию с ними
В душах людских послушных.
После изгнанья боги
Словно прозрачней стали,
Видно, инертной тканью
Созданы их обличья.

Тайно приходят боги,
В нас пробуждая боли,
Будят они усталость,
И вырывают грубо,
Словно из рук нетрезвых,
Кубок, весельем полный.

Эти руины силы
Древней - хотят заставить
Верить, что мир обширней
Видимых нам реалий.
Значит, хотят, чтоб нами
Был оскорблён Юпитер
И Аполлон могучий.

Вот, опускаясь низко,
До горизонта кромки,
Гиперион в потёмках
О колеснице плачет,
Что Аполлон похитил.

Болью закат окрашен,
Дальнего бога болью,
Слышится нам рыданье
Далее сфер небесных…

Это рыдают боги.

Reis

Os deuses desterrados…


Os deuses desterrados,
Os irmгos de Saturno,
Аs vezes, no crepъsculo
Vкm espreitar a vida.

Vкm entгo ter connosco
Remorsos e saudades
E sentimentos falsos.
Й a presenзa deles,
Deuses que o destronб-los
Tornou espirituais,
De matйria vencida,
Longнnqua e inactiva.

Vкm, inъteis forзas,
Solicitar em nуs
As dores e os cansaзos,
Que nos tiram da mгo,
Como a um bкbedo mole,
A taзa da alegria.

Vкm fazer-nos crer,
Despeitadas ruнnas
De primitivas forзas,
Que o mundo й mais extenso
Que o que se vк e palpa,
Para que ofendamos
A Jъpiter e a Apolo.

Assim atй а beira
Terrena do horizonte
Hiperнon no crepъsculo
Vem chorar pelo carro
Que Apolo lhe roubou.

E o poente tem cores
Da dor dum deus longнnquo
E ouve-se soluзar
Para alйm das esferas...

Assim choram os deuses.


Рикардо Рейш В этой ссылке, ставшей горчайшей карой…

В этой ссылке, ставшей горчайшей карой,
Я живу, тоскуя, как мальчик пылкий,
Верный древней тяге, ошибке старой,
            Грустной причине ссылки.
Не ищи подобного сердца, нрава,
Чтоб с твоим сроднились; на рок не сетуй.
Быть своим – одно лишь у сердца право,
            Дали нам только это.

Ricardo Reis

Aqui, neste misйrrimo desterro...


Aqui, neste misйrrimo desterro
Onde nem desterrado estou, habito,
Fiel, sem que queira, аquele antigo erro
Pelo qual sou proscrito.
O erro de querer ser igual a alguйm
Feliz, em suma — quanto a sorte deu
A cada coraзгo o ъnico bem
De ele poder ser seu.



Рикардо Рейш Всё, что делаешь ты, делай божественно…

Всё, что делаешь ты, делай божественно.
Лучше, если бы нам память позволила
……….Помнить много из малого.
Если много вместить сможешь ты в малое,
Знай: поможет тебе память просторная
……….Быть себе повелителем.

Ricardo Reis

Quanto faзas, supremamente faze…


Quanto faзas, supremamente faze.
Mais vale, se a memуria й quanto temos,
..........Lembrar muito que pouco.
E se o muito no pouco te й possнvel,
Mais ampla liberdade de lembranзa
.........Te tornarб teu dono.


Фернандо Пессоа Библиофил

О, честолюбие! Хотел бы я
Библиофилом бедным быть, склонённым
Над вечным фолиантом, видя в оном,
Единый смысл и прелесть бытия.

Зима ль, весна придёт в мои края,
Читал бы в уголке уединённом
О соблазнителе иль соблазнённом
Средневековой девой у ручья.

Не прибавляя и не отбирая
Ни малости, любовию до края
Наполнила бы жизнь мой угол скромный.

И я бы стал, листая книги те,
Бесстрастием подобен красоте,
Не быв никем, вмещал бы мир огромный

Fernando Pessoa

O BIBLIУFILO


У ambiзхes!... Como eu quisera ser
Um pobre bibliуfilo parado
Sobre o eterno fуlio desdobrado
E sem mais na consciкncia de viver.

Podia a primavera enverdecer
E eu sempre sobre o livro recurvado
Sorriria a um arcaico pecado
A uma medieval moзa e qualquer.

A vida nгo perdia nem ganhava
Nada por mim, nenhum gesto meu dava
Um gesto mais ao seu Amor profundo

E eu lia, a testa contra a luz acesa.
Sem nada querer ser como a beleza
E sem nada ter sido como o mundo


Рикардо Рейш Чтоб стать великим, цельным будь, будь искренним…

Чтоб стать великим, цельным будь, будь искренним,
……….Верным сущности собственной.
Будь весь во всём ты. Душу всю ты вкладывай
……….В шаг любой и в деяние.
Луна недаром жизнь ведёт высокую,
……….В каждой лужице светится.

Ricardo Reis

Para ser grande, sк inteiro: nada...


Para ser grande, sк inteiro: nada
Teu exagera ou exclui.
Sк todo em cada coisa. Pхe quanto йs
No mнnimo que fazes.
Assim em cada lago a lua toda
Brilha, porque alta vive.


Рикардо Рейш Не затем, что боги мертвы, Лидия, сокрушаюсь…

Не затем, что боги мертвы, Лидия, сокрушаюсь…
Но затем, что живы ещё те имена сегодня,
Живы, как на плитах могил надписи, что не стёрлись,
……….Вот, оттого и плачу,
Что Венера для христиан – это всего лишь слово,
Именем одним Аполлон ныне стал для поэтов,
Тех, кто следуют за Христом; вера же, что сияла,
……….Вера в богов Олимпа,
Где ты? От того, что огнём было, остался пепел,
От того, что было водой светлою, грязь осталась,
Что плоды дарило и цвет, ныне – лишь ствол засохший.
……….Плачу я и не верю,
Знаю: существуют ещё, так же, как я, и боги.

Ricardo Reis

Nгo porque os deuses findaram, alva Lнdia, choro…


Nгo porque os deuses findaram, alva Lнdia, choro...
Mas porque nas bocas de hoje os nomes sobrevivem
Mortos apenas, como nomes em pedras sepulcrais.
Por isso, Lнdia, lamento
Que Vйnus em bocas cristгs seja uma palavra dita,
Que Apolo seja um nome que usam poetas
Sequentes de Cristo — e a crenзa lъcida
Nos deuses puramente deuses,
Tenha passado e ficado, cinza do que era fogo,
Lama do que era бgua reflectindo as бrvores,
Tronco morto do que dava fruto e florescia,
Mas se choro, nгo creio
Menos que ainda existem, como existo, os deuses.


Рикардо Рейш Рукоплескать нельзя пред красотою…

Рукоплескать нельзя пред красотою,
Не должно ей чрезмерно восхищаться.
……….Будем же, как боги мы,
……….Чувствовать божественно.
При виде красоты, о смерти помни.
Тогда печаль, идущая от мысли,
……….Твой восторг возвышенным
……….И спокойным сделает.
Коль Пиндара строка высоким слогом
Беспомощный твой взгляд притянет властно,
……….Помни: в этой музыке -
……….Красота ушедшая.
В прекрасном есть всегда изъян какой-то,
Чтоб созерцать его нам было грустно,
……….Чтоб и в мыслях не было
……….Бурно аплодировать.
Спокойна красота. И ты спокойно
Люби её. Так бог дары приемлет.
……….И нектар вкусишь тогда,
……….Что спокойным дарится.

Ricardo Reis

Nгo batas palmas diante da beleza...


Nгo batas palmas diante da beleza.
Nгo se sente a beleza demasiado.
……….Saibamos como os deuses
……….Sentir divinamente.
Ao ver o belo, lembra-te que morre.
E que a tristeza desse pensamento
……….Torne elevada e calma
……….A tua admiraзгo.
E se й estatua ou de Pнndaro alta estrofe
Em quem teus olhos vгo abandonados
……….Nгo te esqueзas de que essa
……….Beleza nгo й viva.
Sempre ao belo uma cousa hб-de-faltar
Para que seja triste contempla-lo
……….E que nunca se possa
……….Bater palmas ao vк-lo…
Calma й a beleza. Ama-a calmamente.
Os dons dos deuses como um deus aceita
……….E terбs tua parte
……….Do nйctar dado aos calmos.



Рикардо Рейш Не как юницу, пылкую жену ли…

Не как юницу, пылкую жену ли,
Чья прелесть женская нас обжигает,
……….Красоту нам следует
……….Созерцать бессмертную.
Спокойная вдали сквозит неясно,
И должно ей спокойно поклоняться,
……….Потому и вечная,
……….Как и небожители.
Пусть никогда ни радость обладанья,
Ни страсть, что рыщет, голод утоляя.
……….Наших глаз не пачкают,
……….На красу дивящихся.
Как те, кто, видя Бога, не посмеют
Любить его сильней, чем любят Бога,
……….Перед красотою мы
……….Станем богоравными.
Для этого дана она богами,
Дар чудный смертным, суетно-ничтожным,
……….Будем созерцать её
……….В истовом забвении.
И будем извлекать её из быта,
Как тайное присутствие меж нами
……….Высших сил и чувствие
……….Жизни бесконечное.

Ricardo Reis

Nгo como ante donzela ou mulher viva…


Nгo como ante donzela ou mulher viva
Com calor na beleza humana delas
Devemos dar os olhos
А beleza imortal.
Eternamente longe ela se mostra
E calma e para os calmos adorarem
Nгo de outro modo й ela
Imortal como os deuses.
Que nunca a alegria transitуria
Nem a paixгo que busca — porque exige
Devem olhar de nossos
Olhos para a beleza.
Como quem vк um Deus e nunca ousa
Amб-lo mais que como a um Deus se ama
Diante da beleza
Faзamo-nos divinos.
Para outra cousa nгo a dгo os deuses
А nossa febre humana e vil da vida,
Por isso a contemplemos
Num claro esquecimento.
E de tudo tiremos a beleza
Como a presenзa altiva e encoberta
Dos deuses, e o sentido
Calmo e imortal da vida…


Рикардо Рейш Свободу лишь такую нам жалуют…

Свободу лишь такую нам жалуют
……….Боги: так покоримся
Их власти сами, собственной волею,
……….Лучшего не придумать,
Свобода, ведь, в утешной иллюзии
……….Только и существует.

Такой же способ боги используют,
……….Вечной жизнью гнетомы,
Чтоб сохранить спокойное, властное
……….Древнее убежденье,
Что жизнь у них вольна и божественна.
……….И, богам подражая,
Как и они, скудны мы свободою;
……….Словно строящий замки
В песках, чтоб этим взгляды насытились,
……….Жизнь так нашу построим,
И нам награду боги придумают:
……….Им подобными сделав.

Ricardo Reis

Sу esta liberdade nos concedem…


Sу esta liberdade nos concedem
Os deuses: submetermo-nos
Ao seu domнnio por vontade nossa.
Mais vale assim fazermos
Porque sу na ilusгo da liberdade
A liberdade existe.

Nem outro jeito os deuses, sobre quem
O eterno fado pesa,
Usam para seu calmo e possuнdo
Convencimento antigo
De que й divina e livre a sua vida.

Nуs, imitando os deuses,
Tгo pouco livres como eles no Olimpo,
Como quem pela areia
Ergue castelos para encher os olhos,
Ergamos nossa vida
E os deuses saberгo agradecer-nos
O sermos tгo como eles.


Рикардо Рейш Под теми, этими ли деревьями…

Под теми, этими ли деревьями
……….Некогда вёл я танец,
Да. вёл я танец, нимфы наивные,
……….Для удовольствий вольных,
Что вам даны. Почти человечными
……….Будьте в свободном танце,
Пусть радость ваша в ритмах рассыплется,
……….Празднично-строгих ритмах,
Тех ритмах, кажущихся лукавыми
……….Жизни, привычно-грустной,
Что не умеет здесь, под деревьями,
……….Танец вести свободный.

Ricardo Reis

Sob estas бrvores ou aquelas бrvores…


Sob estas бrvores ou aquelas бrvores
Conduzi a danзa,
Conduzi a danзa, ninfas singelas
Atй ao amplo gozo
Que tomais da vida. Conduzi a danзa
E sк quase humanas
Com o vosso gozo derramado em ritmos
Em ritmos solenes
Que a nossa alegria torna maliciosos
Para nossa triste
Vida que nгo sabe sob as mesmas бrvores
Conduzir a danзa...


Рикардо Рейш О вы, кто верит во Христа, в Марий…

О вы, кто верит во Христа, в Марий,
Зачем вы замутили мой источник,
……….Вы твердите: радостней
……….Воды есть и лучшие
Часы там, на лугах, у вод чистейших.
И об одном вы спросите сурово:
……….Разве не достаточно
……….Вод и родников мне тех?
Действительность нам эту боги дали,
И чтоб реальней сделать, дали вечной.
……….Что мечты и замыслы,
……….Как не дар божественный?
Оставьте мне вещественность мгновений,
Моих богов, ближайших и спокойных,
……….Что не ждут в Неведомом,
……….Дом их – реки, пажити.
Позвольте мне язычником остаться,
Под звук свирелей тонких жить покойно,
……….В них тростник на озере
……….Пану шепчет исповедь.
Свои мечты себе возьмите, мне же
Алтарь оставьте мой, мою святыню
……….С видимым присутствием
……….Близких мне богов моих.
Желающие лучшего, чем жизнь,
Вы тех оставьте, чья древнее вера
……….И Христа страдания,
……….И Марии плачущей.
Церера пусть меня в полях утешит,
И Аполлон, Уран, сама Венера,
……….Гром пусть будет здравицей
……….Грозного Юпитера.

Ricardo Reis

Vуs que, crentes em Cristos e Marias…


Vуs que, crentes em Cristos e Marias
Turvais da minha fonte as claras бguas
Sу para me dizerdes
Que hб бguas mais alegres
Banhando prados com melhores horas,—
Dessas outras regiхes pra que falar-me
Se estas бguas e prados
Sгo de aqui e me agradam?
Esta realidade os deuses deram
E para bem real a deram externa.
Que serгo os meus sonhos
Mais que a obra dos deuses?
Deixai-me a Realidade do momento
E os meus deuses tranquilos e imediatos
Que nгo moram no Incerto
Mas nos campos e rios.
Deixai-me a vida ir-se pagгmente
Acompanhada plas avenas tйnues
Com que os juncos das margens
Se confessam de Pг.
Vivei nos vossos sonhos e deixai-me
O altar imortal onde й meu culto
E a visнvel presenзa
Dos meus prуximos deuses.
Inъteis procos do melhor que a vida,
Deixai a vida aos crentes mais antigos
Que a Cristo e a sua cruz
E Maria chorando.
Ceres, dona dos campos, me console
E Apolo e Vйnus, e Urano antigo
E os trovхes, com o interesse
De irem da mгo de Jove.


Рикардо Рейш Розы я предпочту, милая, родине…

Розы я предпочту, милая, родине
……….И люблю я магнолии
……….Больше славы и доблестей.
Не держусь я за жизнь, пусть истощается,
………Не томя, лишь остался б я
……….Сам собою до старости.
Тем, кому всё равно, есть ли в том разница,
……….Будь победа, будь проигрыш,
……….Коль Авророй румянится
Небосвод по утрам, свежею зеленью
……….Лист порадует вёснами,
……….И уйдёт с листопадами?
Остальное же всё, чем от рождения
..........Жизнь людей наполняется,
……….Что добавит душе моей?
Ничего, породит лишь равнодушие
……….И доверие вялое
……….Уходящему времени.

Ricardo Reis

Prefiro rosas, meu amor, а pбtria…


Prefiro rosas, meu amor, а pбtria,
E antes magnуlias amo
Que fama e que virtude.
Logo que a vida me nгo canse, deixo
Que a vida por mim passe
Logo que eu fique o mesmo.
Que importa аquele a quem jб nada importa
Que um perca e outro venзa,
Se a aurora raia sempre,
Se cada ano com a Primavera
As folhas aparecem
E com o Outono cessam?
O resto, as outras coisas que os humanos
Acrescentam а vida,
Que me aumentam na alma?
Nada, salvo o desejo de indiferenзa
E a confianзa mole
Na hora fugitiva.


Рикардо Рейш Бледность дня слегка позлатить…

Бледность дня слегка позлатить тщатся лучи, блистая,
Солнцем зимним, словно росой, искрятся на изгибах
……….Ветви куста сухие.
……….Дрожь пробирает, зябко.
Изгнан родиной золотой веры моей старинной,
Я утешен думой моей, что лишь к богам стремится,
……….Грею себя, дрожащий,
……….Солнцем иным, не этим -
Что светило на Парфенон, рвущийся ввысь Акрополь,
Освещало медленный шаг, речью перемежаем:
……….Вслух Аристотель мыслил.
……….Но Эпикур мне ближе,
Голос, ласковый и земной, слаще звучит для слуха,
Он теперь как равный богам с ними ведёт беседу,
……….Жизнь созерцая мирно
……….Из беспредельной дали.

Ricardo Reis

A palidez do dia й levemente dourada…


A palidez do dia й levemente dourada.
O sol de Inverno faz luzir como orvalho as curvas
Dos troncos de ramos secos.
O frio leve treme.
Desterrado da pбtria antiquнssima da minha
Crenзa, consolado sу por pensar nos deuses,
Aqueзo-me trйmulo
A outro sol do que este –
O sol que havia sobre o Partйnon e a Acrуpole,
O que alumiava os passos lentos e graves
De Aristуteles falando.
Mas Epicuro melhor
Me fala, com a sua cariciosa voz terrestre
Tendo para os deuses uma atitude tambйm de deus,
Sereno e vendo a vida
А distвncia a que estб.


Рикардо Рейш Пламя ночной лампады…

Пламя ночной лампады
Тенью на стенах
Комнату искажает.

Но даровали боги
Верящим в них покойно,
Чтобы не трепетало
Пламя их жизни,
Вид нарушая мирный
Их окруженья.
Твёрдым в своём мерцаньи,
Как драгоценный камень,
Камень старинный,
Будет хранить спокойной
Вечную красоту.

Ricardo Reis

Da lвmpada nocturna


Da lвmpada nocturna
A chama estremece
E o quarto alto ondeia.

Os deuses concedem
Aos seus calmos crentes
Que nunca lhes trema
A chama da vida
Perturbando o aspecto
Do que estб em roda,
Mas firme e esguiada
Como preciosa
E antiga pedra,
Guarde a sua calma
Beleza contнnua.


Алберто Каэйро Влюблённый пастух

Предваряю этот цикл Алберто Каэйро небольшим вступлением. Известно, что этот гетероним Фернандо Пессоа родился в Лиссабоне в 1889 г., а умер там же в 1915 г. Но его поэтические произведения продолжали появляться до 1923 г. После этого его стихи в последний раз появляются на поэтической сцене в 1930 г. после второго и последнего расставания Фернандо Пессоа и Офелии де Кейрож. Шесть из его стихотворений, появившихся в этом году, вошли в цикл «Влюблённый пастух», так что, вероятно, эти стихи во многом отражают чувства самого Пессоа. Для поэта-философа Алберто Каэйро, по мнению второго гетеронима Пессоа – Алваро де Кампуш – эта любовь была роковым событием, после которого он уже не смог вернуться к прежнему спокойному созерцанию действительности.

1.

Раньше тебя я не знал…


Раньше тебя я не знал
И любил я природу, как тихий отшельник - Христа,
Зная тебя, я её
Так же люблю, как монах любит Деву Марию,
На коленях пред нею, как раньше,
Но взволнованней сердцем и ближе её ощущая.
Рядом с тобою ясней
Вижу реки, когда мы идём к берегам их зелёным,
Вместе с тобой облака созерцая,
Их созерцаю блаженней …
Ты у меня не отнимешь Природы…
Ты для меня не изменишь Природу…
Но вплотную её приближаешь ко мне.
Вижу я прежней её, только вижу ясней, оттого что ты есть,
Так же люблю я её, только больше люблю, оттого что ты любишь,
Оттого что меня избираешь для нашей любви,
Зорче мой взгляд на неё устремляется,
Медлит на каждом предмете.

Не сожалею о прежнем себе,
Потому что я прежний сегодня.
Лишь сожалею, что прежде тебя не любил.

1914 г.

II.

Светит высокая в небе луна, и весна наступила…


Светит высокая в небе луна, и весна наступила.
Думаю о тебе и внутри себя я совершенен.

Лёгкий бриз по туманом покрытым полям мне навстречу бежит.
Думаю о тебе, имя шепчу, и не я это вовсе: я счастлив.

Свидимся завтра, пойдёшь ты со мною, собирая букеты в полях,
И пойду я с тобою полями, и увижу, как рвёшь ты цветы.

И уже тебя вижу, как завтра со мной собираешь букеты в полях,
Только завтра, когда, в самом деле, будешь рвать ты цветы,
Для меня это новым и радостным будет.

1914 г.

III.

Только теперь, чувствуя любовь…


Только теперь, чувствуя любовь,
Я заинтересовался ароматами.
Никогда прежде не думал, что цветок пахнет.
Только теперь чувствую аромат цветов, будто вижу что-то новое.
Знаю хорошо, что цветы пахли, как знаю, что существовал.
Эти вещи разумеются сами собой.
Но сейчас я чувствую это затылком.
Вкусны мне теперь цветы своим запахом.
Иногда просыпаюсь и вдыхаю аромат прежде, чем открыть глаза.

1930 г.

IV.

Каждый день просыпаясь, я чувствую радость и горе…


Каждый день просыпаясь, я чувствую радость и горе.
Раньше я просыпался без этих волнений; я лишь просыпался.
Чувствую радость и горе, ведь теряю я то, что мне снилось,
Попадая в реальную жизнь, где имею я то, что мне снилось.
Неизвестно, что сделаю я с этим чувством,
Неизвестно, что станет со мною самим.
Пусть она что-то скажет, и я пробудился бы снова.

Любящий - это вовсе не тот, кто он есть.
Кто он есть - он такой же совсем, но совсем одинокий.

1930 г.

V.

Любовь – компания…


Любовь – компания.
Я разучился в одиночестве ходить своим путём,
Поскольку я уже ходить не в силах одиноко.
Мысль очевидная заставит шаг ускорить
И меньше видеть, и хотеть, однако, всё видеть на пути.
Даже отсутствие её – как вещь, которая со мною остаётся,
Я так люблю её, что я не знаю, как мне её желать.
Когда не вижу я её, представлю, крепче деревьев высоких я стану.
Но как увижу, трепещу, крепость былая забыта.
Весь я силой какою-то стал, но она покидает меня.
Вся реальность глядит на меня, как подсолнух с любимым лицом в середине соцветья.

1930 г.

VI.

Всю ночь не спал и наяву её фигуру видел постоянно…


Всю ночь не спал и наяву её фигуру видел постоянно,
Всегда другой, не той, какой её встречаю.
Пытаюсь вспомнить я, какой она бывает, когда со мною говорит,
И в каждом образе меняется она, хотя себе подобна.
Любить и значит – думать.
Почти отвык я чувствовать, лишь думаю о ней.
Чего хочу, и даже от неё, не знаю сам, но думать я могу о ней одной.
Какая-то рассеянность, что вдохновляет.
Когда я жажду встречи с ней,
Почти предпочитаю не встречаться,
Чтоб мне не оставлять её потом.
О ней мне легче думать, ведь её в реальной жизни я боюсь немного.
Чего хочу, не знаю сам, и знать я не хочу, чего хочу.
Хочу я только думать про неё.
И больше ни о чём я не прошу, и даже у неё, хочу я только думать.

1930 г.

VII

Наверно, для чувств не годится умеющий видеть…


Наверно, для чувств не годится умеющий видеть,
Не нравится он, ведь привычные стили ломает.
А правила есть для всего, есть способы действий,
Играет по правилам каждая вещь, и так же любовь.
Привыкший поля созерцать и травы под ветром
Не может позволить себе слепоты, что чувствовать нас заставляет.
Любил я, но не был любим, что понял в конце,
Быть любимым – совсем не природное свойство, как уж случится.
Она хороша, как и прежде, хороши её волосы, рот,
И я, как и прежде, один, вот иду я по полю
Так, будто иду с опущенной головою,
Об этом подумав, голову я поднимаю.
И золотистое солнце сушит желание плакать, что сам не могу подавить.
Поле так велико, а любовь так мала!
Смотрю и всё забываю, так умирают люди, облетают деревья.

Слушаю голос собственный со стороны – голос чужого,
Голос мой говорит о ней, будто это она говорит.
Волосы у неё цвета жёлтой пшеницы под ярким солнцем,
Уста её говорят о вещах, о которых не скажешь словами.
Улыбается, зубы её так чисты, будто камни в реке.

1929 г.

VIII

Свой посох влюблённый пастух потерял…


Свой посох влюблённый пастух потерял,
И рассыпались овцы по склону,
Столько думал, что флейты своей он не коснулся, принесённой затем, чтоб играть.
Никто не возник перед ним, никто не исчез.… Никогда посоха он не нашёл.
Проклиная его, другие собрали овец.
Оказалось, никто не любил пастуха.
Когда поднялся он на склон, то над ложной реальностью всё он увидел:
И долины большие, всегда зеленью разною полны,
И огромные горы вдали, чувства любого реальней,
Всю действительность, что существует, с небом и ветром, с полями,
И почувствовал воздух, входящий свободой и болью в стеснённую грудь.

1930 г.

Alberto Caeiro

Quando eu nгo te tinha…

Quando eu nгo te tinha
Amava a Natureza como um monge calmo a Cristo...
Agora amo a Natureza
Como um monge calmo а Virgem Maria,
Religiosamente, a meu modo, como dantes,
Mas de outra maneira mais comovida e prуxima.
Vejo melhor os rios quando vou contigo
Pelos campos atй а beira dos rios;
Sentado a teu lado reparando nas nuvens
Reparo nelas melhor …
Tu nгo me tiraste a Natureza...
Tu nгo me mudaste a Natureza...
Trouxeste-me a Natureza para ao pй de mim,
Por tu existires vejo-a melhor, mas a mesma,
Por tu me amares, amo-a do mesmo modo, mas mais,
Por tu me escolheres para te ter e te amar,
Os meus olhos fitaram-na mais demoradamente
Sobre todas as coisas.

Nгo me arrependo do que fui outrora
Porque ainda o sou.
Sу me arrependo de outrora te nгo ter amado.


Vai alta no cйu a lua da Primavera

Vai alta no cйu a lua e й primavera.
Penso em ti e dentro de mim estou completo.

Corre pelos vagos campos atй mim uma brisa ligeira.
Penso em ti, murmuro o teu nome e nгo sou eu: sou feliz.

Amanhг virбs, andarбs comigo a colher flores pelo campo,
E eu andarei contigo pelos campos ver-te colher flores.

Eu jб te vejo amanhг a colher flores comigo pelos campos,
Mas quando vieres amanhг e andares comigo realmente a colher flores,
Isso serб uma alegria e uma verdade para mim.


Agora que sinto amor

Agora que sinto amor
Tenho interesse no que cheira.
Nunca antes me interessou que uma flor tivesse cheiro.
Agora sinto o perfume das flores como se visse uma coisa nova.
Sei bem que elas cheiravam, como sei que existia.
Sгo coisas que se sabem por fora.
Mas agora sei com a respiraзгo da parte de trбs da cabeзa.
Hoje as flores sabem-me bem num paladar que se cheira.
Hoje аs vezes acordo e cheiro antes de ver.


Todos dias agora acordo com alegria e pena.

Todos dias agora acordo com alegria e pena.
Antigamente acordava sem sensaзгo nenhuma; acordava.
Tenho alegria e pena porque perco o que sonho
E posso estar na realidade onde estб o que sonho.
Nгo sei o que hei-de fazer das minhas sensaзхes.
Nгo sei o que hei-de ser comigo.
Quero que ela me diga qualquer coisa para eu acordar de novo.

Quem ama й diferente de quem й.
Й a mesma pessoa sem ninguйm.


O amor й uma companhia

O amor й uma companhia.
Jб nгo sei andar sу pelos caminhos,
Porque jб nгo posso andar sу.
Um pensamento visнvel faz-me andar mais depressa
E ver menos, e ao mesmo tempo gostar bem de ir vendo tudo.
Mesmo a ausкncia dela й uma coisa que estб comigo.
E eu gosto tanto dela que nгo sei como a desejar.
Se a nгo vejo, imagino-a e sou forte como as бrvores altas.
Mas se a vejo tremo, nгo sei o que й feito do que sinto na ausкncia dela.
Todo eu sou qualquer forзa que me abandona.
Toda a realidade olha para mim como um girassol com a cara dela no meio.


Passei toda a noite, sem dormir, vendo, sem espaзo, a figura dela,

Passei toda a noite, sem dormir, vendo, sem espaзo, a figura dela,
E vendo-a sempre de maneiras diferentes do que a encontro a ela.
Faзo pensamentos com a recordaзгo do que ela й quando me fala,
E em cada pensamento ela varia de acordo com a sua semelhanзa.
Amar й pensar.
E eu quase que me esqueзo de sentir sу de pensar nela.
Nгo sei bem o que quero, mesmo dela, e eu nгo penso senгo nela.
Tenho uma grande distracзгo animada.
Quando desejo encontrб-la
Quase que prefiro nгo a encontrar,
Para nгo ter que a deixar depois.
Nгo sei bem o que quero, nem quero saber o que quero. Quero sу
Pensar nela.
Nгo peзo nada a ninguйm, nem a ela, senгo pensar.


Talvez quem vк bem nгo sirva para sentir

Talvez quem vк bem nгo sirva para sentir
E nгo agrade por estar muito antes das maneiras.
Й preciso ter modos para todas as coisas,
E cada coisa tem o seu modo, e o amor tambйm.
Quem tem o modo de ver os campos pelas ervas
Nгo deve ter a cegueira que faz fazer sentir.
Amei, e nгo fui amado, o que sу vi no fim,
Porque nгo se й amado como se nasce mas como acontece.
Ela continua tгo bonita de cabelo e boca como dantes,
E eu continuo como era dantes, sozinho no campo.
Como se tivesse estado de cabeзa baixa,
Penso isto, e fico de cabeзa alta
E o dourado sol seca a vontade de lбgrimas que nгo posso deixar de ter.
Como o campo й grande e o amor pequeno!
Olho, e esqueзo, como a gente enterra e as бrvores se desfolham.
Eu nгo sei falar porque estou a sentir.
Estou a escutar a minha voz como se fosse de outra pessoa,
E a minha voz fala dela como se ela й que falasse.
Tem o cabelo de um louro amarelo de trigo ao sol claro,
E a boca quando fala diz coisas que nгo sу as palavras.
Sorri, e os dentes sгo limpos como pedras do rio.


O pastor amoroso perdeu o cajado,

O pastor amoroso perdeu o cajado,
E as ovelhas tresmalharam-se pela encosta,
E, de tanto pensar, nem tocou a flauta que trouxe para tocar.
Ninguйm lhe apareceu ou desapareceu. Nunca mais encontrou o cajado.
Outros, praguejando contra ele, recolheram-lhe as ovelhas.
Ninguйm o tinha amado, afinal.
Quando se ergueu da encosta e da verdade falsa, viu tudo;
Os grandes vales cheios dos mesmos verdes de sempre,
As grandes montanhas longe, mais reais que qualquer sentimento,
A realidade toda, com o cйu e o ar e os campos que existem, estгo presentes.
E sentiu que de novo o ar lhe abria, mas com dor, uma liberdade no peito.


Рикардо Рейш День потерян, коль он прожит без радости…

День потерян, коль он прожит без радости,
Ты в нём лишь пребывал; жизни не чувствует
……….Вкуса жизни не знающий.
И не важно, ты пьёшь, иль улыбаешься,
Или любишь: порой солнца достаточно,
……….Осветившего лужицу.
Кто приятность найдёт в мелочи, в малости,
Тот удачлив, ни день им не теряется,
……….Полный счастьем естественным!

Ricardo Reis

Cada dia sem gozo nгo foi teu…


Cada dia sem gozo nгo foi teu:
Foi sу durares nele. Quanto vivas
……….Sem que o gozes, nгo vives.
Nгo pesa que amas, bebas ou sorrias:
Basta o reflexo do sol ido na бgua
……….De um charco, se te й grato.
Feliz o a quem, por ter em coisas mнnimas
Seu prazer posto, nenhum dia nega
……….A natural ventura!


Рикардо Рейш Оставим знанье, Лидия, может ли…

Оставим знанье, Лидия, может ли
Оно цветы, как Флора, рассаживать
……….Курс менять колесницы
……….Светлого Аполлона?
Оставим лучше мы созерцание,
Что вещи видит близкие дальними,
……….Слепнет, пристально глядя:
……….Взор туманит усталость.
Цереру видит, что не меняется,
Вздувает колос зреющим семенем,
……….А под флейтами Пана
……….Поле вмиг замолкает.
И как, античной грацией полные,
Газель затмили сада небесного
……….Нимфы, танцем несомы,
……….И не зная покоя.
И как с ветрами, лесом летящими
Гамадриады нежные шепчутся,
……….Пана отвлечь пытаясь
……….От пристрастия к флейте.
И нам ли способ новый придумывать,
Мы радость видеть в жизни обязаны,
……….В золоте Аполлона,
……….В лунном лике Дианы.
Юпитер громом в небе раскатится,
Нептун ли волны бросит неистово,
……….Пляжи плоские топит,
……….Скалы чёрные лижет.
Вот так и жизнь, всегда неизменная,
Не видим Парок, нить обрезающих.
……….Пусть о них мы забудем,
……….Будто нет их и вовсе.
Цветы ли рвём, родник ли мы слушаем,
Проходит жизнь, хоть бойся, хоть радуйся,
……….Да и думать не стоит,
……….Если знаем заране:
Лишимся света мы Аполлонова,
И от Цереры в дали отправимся,
……….Где пугливую нимфу
……….Флейтой Пан не чарует.
Одни часы спокойные стоит нам
Беречь, богам в лукавстве наследуя,
……….Так мы хитростью сможем
……….Научиться покою.
И пусть придёт потом седовласая
К нам старость, если боги пожалуют,
……….Этот час сберегая
……….От проклятья Сатурна.
Но пусть богами будем всесильными
Самим себе, никто нам не надобен,
……….Кто себя почитает,
……….Поклоненья не ищет.

Ricardo Reis

Deixemos, Lнdia, a ciкncia que nгo pхe…


Deixemos, Lнdia, a ciкncia que nгo pхe
Mais flores do que Flora pelos campos,
Nem dб de Apolo ao carro
Outro curso que Apolo.
Contemplaзгo estйril e longнnqua
Das coisas prуximas, deixemos
Com seus cansados olhos.
Vк como Ceres й a mesma sempre
E como os louros campos entumece
E os cala prаs avenas
Dos agrados de Pг.
Vк como com seu jeito sempre antigo
Aprendido no orige azul dos deuses,
As ninfas nгo sossegam
Na sua danзa eterna.
E como as hemadrнades constantes
Murmuram pelos rumos das florestas
E atrasam o deus Pг
Na atenзгo а sua flauta.
Nгo de outro modo mais divino ou menos
Deve aprazer-nos conduzir a vida,
Quer sob o ouro de Apolo
Ou a prata de Diana.
Quer troe Jъpiter nos cйus toldados,
Quer apedreje com as suas ondas
Neptuno as planas praias
E os erguidos rochedos.
Do mesmo modo a vida й sempre a mesma.
Nуs nгo vemos as Parcas acabarem-nos.
Por isso as esqueзamos
Como se nгo houvessem.
Colhendo flores ou ouvindo as fontes
A vida passa como se temкssemos.
Nгo nos vale pensarmos
No futuro sabido
Que aos nossos olhos tirarб Apolo
E nos porб longe de Ceres e onde
Nenhum Pг cace а flauta
Nenhuma branca ninfa.
Sу as horas serenas reservando
Por nossas, companheiros na malнcia
De ir imitando os deuses
Atй sentir-lhe a calma.
Venha depois com as suas cгs caнdas
A velhice, que os deuses concederam
Que esta hora por ser sua
Nгo sofra de Saturno
Mas seja o templo onde sejamos deuses
Inda que apenas, Lнdia, pra nуs prуprios
Nem precisam de crentes
Os que de si o foram.


Фернандо Пессоа Погрешность вечна в дороге вечной… ( Из «Фауста»)

Погрешность вечна в дороге вечной,
Душой дерзая постичь причины,
Услышишь имя, но звук увечный
Не выдаст тайны чужой личины.

И даже если рукой Господней
Ведомый твёрдо, завесу ночи
Сорвёшь, то видишь, что безысходней
Пути иные и одиноче.

Все звёзды, даже и те, что живы
В бездонном небе души бездомной,
Обманным светом заманят, лживы,
К ошибке вечной в дороге тёмной.

Вернись, объятья тебе открою,
Нейди к загадкам, беду несущим,
Вернись, забудешь ночной порою,
Что мир лишь хочет казаться сущим.

Я балдахины для сна сплетаю,
Плодами ветви мои увиты.
Тревожат совы, во тьме летая,
Пугают боги, не жди защиты.

Зря алчешь истин в ночи совиной,
Зря ищешь Бога в пути суровом…
Для сна сплетаю я балдахины,
Усни спокойно под их покровом.

Fernando Pessoa

Do eterno erro na eterna viagem...


Do eterno erro na eterna viagem,
O mais que saibas na alma que ousa,
Й sempre nome, sempre linguagem
O vйu e a capa de uma outra cousa.

Nem que conheзas de frente o Deus,
Nem que o eterno te dк a mгo,
Vкs a verdade, rompes os vйus,
Tens mais caminho que a solidгo.

Todos os astros, inda os que brilham
No cйu sem fundo do mundo interno,
Sгo sу caminhos que falsos trilham
Eternos passos do erro eterno.

Volta a meu seio, que nгo conhece
Enigma ou sombra porque os nгo vк,
Volta a meus braзos, neles esquece
Isso que tudo sу finge que й.

Meus ramos tecem dosseis de sono,
Meus frutos ornam o arvoredo;
Vem a meus braзos em abandono
Todos os Deuses fazem sу medo.

Nгo hб verdade que consigamos,
Ao Deus dos deuses nunca hбs-de ver...
Dosseis de sono tecem meus ramos.
Dorme sob eles como qualquer.


Фернандо Пессоа Ночь (сонет)

О, Ночь-праматерь, память сберегая
О сумрачных началах бытия,
Ты дышишь тайной, древняя, нагая,
Весь мир наш грешный – вотчина твоя.

О, Ночь, когда душа, изнемогая,
Взыскует веры, точно забытья,
Окутай, огради меня, благая,
Верни в свои бескрайние края.

Живая в шуме моря, в зное летнем,
Будь, сумрачная тёмная икона,
Моим существованием последним.

И дай на счастье то мне в дар сердечный,
Что, более чем жизнь, моё исконно
И, более чем смерть, твоё извечно.

Fernando Pessoa

NOITE


У noite maternal e relembrada
Dos princнpios obscuros do viver;
У Noite fiel а escuridгo sagrada
Donde o mundo й o crime de nascer;

У Noite suave а alma fatigada
De querer na descreзa poder crer;
Cerca-me e envolve-me... Eu nгo sou nada
Senгo alguйm que quer a ti volver...

У noite antiga e misericordiosa,
Que seja toda em ti a indefinida
Existкncia que a alma me nгo goza!

Sк meu ъltimo ser! Dб-me por sorte
Qualquer cousa mais minha do que a vida,
Qualquer cousa mais tua do que a morte!


Фернандо Пессоа Коль мир наш – огромная ложь...

Привожу исправленный вариант перевода:

Коль мир наш – огромная ложь,
Ложь – весь мир, как его ни кличь.
Попробуй: ничто уничтожь,
Сумей-ка: ничто возвеличь.

Колдую над выдумкой зыбкой,
Удастся, когда удала.
Я выберу ту, что с улыбкой,
Иль вымыслю, чтобы была.

Умение в жизни настелет
Нам соломки – и падать краше,
Завянет цветок и на стебле,
И в петлице завянет нашей.

А ценность превыше цены,
Ей не надо иных прикрас,
Но – выполнить то, что должны,
Обойдясь без трескучих фраз.

Предыдущий вариант перевода:

Если мир наш – сплошная ложь,
Ложь сплошная – мир этот наш.
С ничего - ничего не возьмёшь,
Ничему - ничего не отдашь.

Колдую над выдумкой зыбкой,
Удастся, когда удала.
Я выберу ту, что с улыбкой,
А нет – изловчусь, чтоб была.

Умение жить нам настелет
Соломки, вот и падать краше,
Хоть вянет цветок и на стебле,
Как вянет в бутоньерке нашей.

А ценность превыше цены,
Ей не надо иных прикрас,
Но – выполнить то, что должны,
Обойдясь без трескучих фраз.

Fernando Pessoa

Se tudo o que hб й mentira…


Se tudo o que hб й mentira,
Й mentira tudo o que hб.
De nada nada se tira,
A nada nada se dб.

Se tanto faz que eu suponha
Uma coisa ou nгo com fй,
Suponho-a se ela й risonha,
Se nгo й, suponho que й.

Que o grande jeito da vida
Й pфr a vida com jeito.
Fana a rosa nгo colhida
Como a rosa posta ao peito.

Mais vale й o mais valer,
Que o resto ortigas o cobrem
E sу se cumpra o dever
Para que as palavras sobrem.

Предыдущие переводы этого текста:

М. Берёзкина.

Коль скоро всё сущее лживо…

Коль скоро всё сущее лживо,
То значит всё сущее – ложь.
Ничто ничему не пожива,
В ничто ничего не вернёшь.

Когда не важно, какою
Представлю я сущенр суть,
Мне хочется не тоскою,
А радостью всё обернуть.

У жизни есть высшая воля –
Умение жить умно.
Цветок засыхает в поле
И сорванный с ним заодно.

Всё истинное – бесценно,
А прочее скроет трава.
Останется то, что нетленно,
Чтоб лишними стали слова.

Г. Зельдович.

И если всё сущее лживо…

И если всё сущее лживо.
То значит, всё сущее – ложь.
Ничто ничему не пожива,
Ничто ни к чему не вернёшь.

И если по собственной вере
Я истину в мир приведу,
Намыслю весёлых материй.
Веселья намыслю в беду.

Средь жизней лишь та и продлится,
Какую из мрака изнёс.
Красуются в нашей петлице
Бутоны несорванных роз.

Цена же –за тем, что оценим, -
Пускай разрастётся трава –
За долгом и за исполненьем,
Чтоб лишними стали слова.


Рикардо Рейш Каждой вещи срок отпускает время…

Каждой вещи срок отпускает время,
Не цветут зимой дерева и травы,
            Поле весной не знает
            Белого одеянья.

Ночь спокойна, Лидия, нет в ней жара.
Что несёт нам день в лихорадке вечной,
            Ночью любить нам легче
            Смутную нашу жизнь.

Мы к огню свою принесли усталость,
Ибо этот час для неё назначен,
            В полный не будем голос
            Тайны покров тревожить.

Пусть прерывны тёмные будут речи,
Тихий свет случайных воспоминаний
             (Большего не позволит
            Чёрный уход светила).

Пусть помалу вспомнится нам былое;
Прошлых лет рассказы звучат вторично,
            Нас воскрешая, давних;
            Слушаем их и видим

Цвет, что в нашем детстве прошедшем рвали,
Прежним взглядом, взглядом иным на вещи,
            Мир обновляя чудно
            Детским сознаньем нашим.

У огня, о, Лидия, где нам светит
Дом богов, их вечный очаг на небе,
            Будем мы беспокойство
            Прошлым латать усердно.

Только мысль о том, что уже мы были,
А снаружи – ночь сторожит всего лишь, -
            Тёмная ночь Цереры, -
            Отдых даёт нам в жизни.

Ricardo Reis

Cada coisa a seu tempo tem seu tempo...


Cada coisa a seu tempo tem seu tempo.
Nгo florescem no Inverno os arvoredos,
Nem pela Primavera
Tкm branco frio os campos.

А noite, que entra, nгo pertence, Lнdia,
O mesmo ardor que o dia nos pedia.
Com mais sossego amemos
A nossa incerta vida.

А lareira, cansados nгo da obra
Mas porque a hora й a hora dos cansaзos,
Nгo puxemos a voz
Acima de um segredo,

E casuais, interrompidas sejam
Nossas palavras de reminiscкncia
(Nгo para mais nos serve
A negra ida do sol).

Pouco a pouco o passado recordemos
E as histуrias contadas no passado
Agora duas vezes
Histуrias, que nos falem

Das flores que na nossa infвncia ida
Com outra consciкncia nуs colhнamos
E sob uma outra espйcie
De olhar lanзado ao mundo.

E assim, Lнdia, а lareira, como estando,
Deuses lares, ali na eternidade
Como quem compхe roupas
O outrora compъnhamos

Nesse desassossego que o descanso
Nos traz аs vidas quando sу pensamos
Naquilo que jб fomos,
E hб sу noite lб fora.


Рикардо Рейш Разве только врагам, нас ненавидящим…

Разве только врагам, нас ненавидящим,
Угнетать нас дано? Право, не менее
            Нас понуждает любовь.
Мне же уз не иметь боги позволили,
Дар свободы вручив и одиночества -
            Хлад обнажённых вершин.
Всё имеет мудрец, мало желающий,
Волен, кто не желал; всё отвергающий -
             Равный богам человек.

Ricardo Reis

Nгo sу quem nos odeia ou nos inveja...


Nгo sу quem nos odeia ou nos inveja
Nos limita e oprime; quem nos ama
………Nгo menos nos limita.
Que os deuses me concedam que, despido
De afetos, tenha a fria liberdade
……...Dos pнncaros sem nada.
Quem quer pouco, tem tudo; quem quer nada
Й livre; quem nгo tem, e nгo deseja,
……..Homem, й igual aos deuses.


Рикардо Рейш Для каждой шеи палачом неведомым…

Для каждой шеи палачом неведомым
Топор наточен. Счастье карнавальное
И смех затем лишь, что живёт и чувствует
            Жизнь в этих сонных масках.
Пускай сплетают из цветов искусственных
Они гирлянды. Мало им отпущено
Часов, и милость в том, что их сознание
            Тьмою объято, дремлет.
И если знанье – жизнь, невежд мудрейшими
Считать нам должно; люди близки разумом
Скоту! Смелей же! Дайте умирающим
            Пламенного веселья!

Ricardo Reis

Pese a sentenзa atroz do algoz ignoto…


Pese a sentenзa atroz do algoz ignoto
Em cada cerviz nйscia.  entrudo e riem,
Felizes, porque neles pensa e sente
A vida, que nгo eles.
De rosas, inda que de falsas, teзam
Capelas veras. Breve e vгo й o tempo
Que lhes й dado, e por misericordia
Breve nem vгo sentido.
Se a ciкncia й vida, sбbio й sу o nйscio.
Quгo pouco diferenзa a mente interna
Do homem da dos brutos! Sus! Deixai
Brincar os moribundos!



Рикардо Рейш Игроки в шахматы

(Было это, когда давняя Персия…)

Было это, когда давняя Персия
            В страшной войне пылала.
Павшим городом шли орды захватчиков,
            Женщины голосили.
Двое же игроков партию в шахматы
            Мирно вели поодаль.

И в древесной тени были прикованы
            К старой доске их взоры.
Перед каждым стоял ковш, ожидающий
            Тех промежутков малых,
В кои, сделав свой ход, ждёт от противника
            Действий игрок ответных.
Ковш с вином утолял влагой прохладною
            Первый намёк на жажду.

И горели дома, было разграблено
            Всё, до последней нитки,
И нагие тела жён обесчещенных
            Брошены пред оградой,
Дети, что на копьё были насажены,
            Плавали в лужах крови…
От терзаний людских страшно далёкие,
            Невдалеке от бойни,
Партию без конца мирно разыгрывать
            Двое те продолжали.

Крик несли им ветра, если б задуматься,
            Как не узнать мгновенно
Воплей женщин в руках грубых насильников,
            Жалости чуждых вовсе,
Стонов дев молодых, что оскверняются
            Недалеко отсюда?
Но, едва набежав с думой непрошеной,
            Скорбная тень темнила
Холод странный чела, лоб их изменчивый,
            Вскоре спокойно очи
Возвращали своё снова внимание
            Тёмной доске античной.

Право, если король белый в опасности,
            Что перед этим стоны,
Плоть и кровь матерей, женщин терзаемых?
            Если ладья не может
Королеву прикрыть в миг отступления,
            Что – грабежи, насилья?
Если твёрдой рукой шах объявляешь ты
            Чуя уже победу,
Разве слышит душа юношей гибнущих
            Тихие восклицанья?

Если же над стеной грозно появится
            Дышащий злобой воин,
Опоясан мечом, весь окровавленный,
            Спрыгнет он вниз, убийца,
Перед тем шахматист, лишь за мгновение,
            Будет о ходе мыслить,
Предан древней игре и безразличию,
            Вечной игре великих.

Пусть падут города, пусть прекращается
            Жизнь, пусть свобода гибнет,
В жарком пламени пусть рухнет прадедовских
            Древних владений слава.
Но когда игроки прерваны бойнею,
            Пусть не объявят шаха
Белому королю, пешкою белою
            Будет ладья побита.

Братья, мудрость любя, чтоб научиться нам
            По Эпикуру мыслить,
С ним, а боле с собой в тесном согласии,
            Пусть нам примером будет
Повесть об игроках, полных бесстрастия,
            В нашей недолгой жизни.

Пусть не трогают нас вещи серьёзные,
            Звон серебра не манит,
Все инстинкты падут пред наслаждением,
            Не приносящим пользы:
Сыгранной в тишине партией шахматной
            В глуби тенистой сада.

Если взвесить итог жизни бессмысленной,
            Так легковесны, право,
Жизнь сама, и любовь, слава и знание,
            Будто бы это было
Памятью об игре, славно разыгранной,
            Трудной победой нашей
            Над игроком сильнейшим.

Слава грузом для нас тяжким становится,
            Жажда её – болезнью,
Так серьёзна любовь и утомительна,
            Знание ускользает,
Жизни убыль в душе болью откликнется…
            Пусть полонят всю душу
Шахматы, их терять – стоит немногого,
            Это – пустяк, по сути.

Ах, под сенью дерев, нас укрывающих,
            Рядом – вино в бокале,
Преданные труду, столь бесполезному,
            Шахматному сраженью,
Даже если игра – воображение,
            Шахмат нет и партнёра,
Будем же подражать этой истории,
            Что ни случись снаружи,
Кто б ни звал нас – война, жизнь или родина,
            Близко от нас, далёко,
Пусть напрасно зовут, мы не откликнемся:
            В тихой тени мечтая,
Видит каждый из нас партии в шахматы
            Невозмутимый контур.


Ricardo Reis

Ouvi contar que outrora, quando a Pйrsia…


Ouvi contar que outrora, quando a Pйrsia
Tinha nгo sei qual guerra,
Quando a invasгo ardia na Cidade
E as mulheres gritavam,
Dois jogadores de xadrez jogavam
O seu jogo contнnuo.

А sombra de ampla бrvore fitavam
O tabuleiro antigo,
E, ao lado de cada um, esperando os seus
Momentos mais folgados,
Quando havia movido a pedra, e agora
Esperava o adversбrio,
Um pъcaro com vinho refrescava
Sobriamente a sua sede.

Ardiam casas, saqueadas eram
As arcas e as paredes,
Violadas, as mulheres eram postas
Contra os muros caнdos,
Traspassadas de lanзas, as crianзas
Eram sangue nas ruas...
Mas onde estavam, perto da cidade,
E longe do seu ruнdo,
Os jogadores de xadrez jogavam
O jogo do xadrez.

Inda que nas mensagens do ermo vento
Lhes viessem os gritos,
E, ao reflectir, soubessem desde a alma
Que por certo as mulheres
E as tenras filhas violadas eram
Nessa distвncia prуxima,
Inda que, no momento que o pensavam,
Uma sombra ligeira
Lhes passasse na fronte alheada e vaga,
Breve seus olhos calmos
Volviam sua atenta confianзa
Ao tabuleiro velho.

Quando o rei de marfim estб em perigo,
Que importa a carne e o osso
Das irmгs e das mгes e das crianзas?
Quando a torre nгo cobre
A retirada da rainha branca,
O saque pouco importa.
E quando a mгo confiada leva o xeque
Ao rei do adversбrio,
Pouco pesa na alma que lб longe
Estejam morrendo filhos.

Mesmo que, de repente, sobre o muro
Surja a sanhuda face
Dum guerreiro invasor, e breve deva
Em sangue ali cair
O jogador solene de xadrez,
O momento antes desse
Й ainda entregue ao jogo predilecto
Dos grandes indiferentes.

Caiam cidades, sofram povos, cesse
A liberdade e a vida,
Os haveres tranquilos e avitos
Ardem e que se arranquem,
Mas quando a guerra os jogos interrompa,
Esteja o rei sem xeque,
E o de marfim peгo mais avanзado
Pronto a comprar a torre.

Meus irmгos em amarmos Epicuro
E o entendermos mais
De acordo com nуs-prуprios que com ele,
Aprendamos na histуria
Dos calmos jogadores de xadrez
Como passar a vida.

Tudo o que й sйrio pouco nos importe,
O grave pouco pese,
O natural impulsa dos instintos
Que ceda ao inъtil gozo
(Sob a sombra tranquila do arvoredo)
De jogar um bom jogo.

O que levamos desta vida inъtil
Tanto vale se й
A glуria; a fama, o amor, a ciкncia, a vida,
Como se fosse apenas
A memуria de um jogo bem jogado
E uma partida ganha
A um jogador melhor.

A glуria pesa como um fardo rico,
A fama como a febre,
O amor cansa, porque й a sйrio e busca,
A ciкncia nunca encontra,
E a vida passa e dуi porque o conhece...
O jogo do xadrez
Prende a alma toda, mas, perdido, pouco
Pesa, pois nгo й nada.

Ah! sob as sombras que sem querer nos amam,
Com um pъcaro de vinho
Ao lado, e atentos sу а inъtil faina
Do jogo do xadrez,
Mesmo que o jogo seja apenas sonho
E nгo haja parceiro,
Imitemos os persas desta histуria,
E, enquanto lб por fora,
Ou perto ou longe, a guerra e a pбtria e a vida
Chamam por nуs, deixemos
Que em vгo nos chamem, cada um de nуs
Sob as sombras amigas
Sonhando, ele os parceiros, e o xadrez
A sua indiferenзa.


Рикардо Рейш Пустыми пусть пребудут руки…

Пустыми пусть пребудут руки,
Душа пусть ничего не помнит,

И даже пусть, когда положат
Тебе в ладонь обол последний,

Из этих, вновь разжатых, пальцев
Ничто не упадёт на землю.

Какого ты возжаждешь трона,
Что не взяла б назад Атропос?

Какие лавры не увянут
Пред строгим Миносом – судьёю?

Часы какие облик прежний
Твоей вернут печальной тени?

Кем станешь ты в конце дороги,
В ночи глухой, в долине смерти?

Ты рви цветы, но отпускай их
Из рук, как только наглядишься.

Дыши лишь солнцем. Отрекайся
И властвуй гордо над собою.

Ricardo Reis

Nгo tenhas nada nas mгos...


Nгo tenhas nada nas mгos
Nem uma memуria na alma,

Que quando te puserem
Nas mгos o уbolo ъltimo,

Ao abrirem-te as mгos
Nada te cairб.

Que trono te querem dar
Que Бtropos to nгo tire?

Que louros que nгo fanem
Nos arbнtrios de Minos?

Que horas que te nгo tornem
Da estatura da sombra

Que serбs quando fores
Na noite e ao fim da estrada.

Colhe as flores mas larga-as,
Das mгos mal as olhaste.

Senta-te ao sol. Abdica
E sк rei de ti prуprio.


Мариу де Са-Карнейру Конец

Как умру, ударят в жесть,
И под гулкие раскаты
Будут прыгать акробаты,
Клоуны из кожи лезть!

Я поеду на осле,
Убранном по – андалузски…
Гроб мой улочкою узкой
Будет ехать на осле!


Mário de Sá-Carneiro

Fim

Quando eu morrer batam em latas,

Rompam aos saltos e aos pinotes,

Façam estalar no ar chicotes,

Chamem palhaços e acrobatas!

 

Que o meu caixão vá sobre um burro

Ajaezado à andaluza...

A um morto nada se recusa,

Eu quero por força ir de burro.

 



Рикардо Рейш Лидия, ты приходи посидеть у реки неширокой…

Лидия, ты приходи посидеть у реки неширокой.
Будем спокойно следить за теченьем её, понимая,
Так же проходит и жизнь, ну, а за руки мы не держались.          
            (Лидия, руку мне дай).
Взрослые дети, теперь наступает мгновенье подумать:
Жизнь ничего не вернёт, и сама никогда не вернётся,
В дальний течёт океан, что Судьбы омывает утёсы,
            Там, где обитель богов.
Руки разнимем с тобой, докучать нам не стоит друг другу,
Счастливы мы или нет, мы проходим, как реки проходят,
Лучше в молчанье идти, в тишине научиться терпенью,        
            И беспокойства не знать.
Лучше любови не знать, ни страстей, поднимающих голос,
Зависти, застящей взгляд, ни заботы, тревожащей ночью,
Если имела бы их, то стремилась без устали к морю,            
            Вечно текла бы река.
Будем друг друга любить, но спокойно, и думать отрадно,
Что, коль хотели бы мы, обменяться могли б поцелуем,
Ласками грели сердца, только лучше нам, рядом сидящим,            
            Слушать скольженье воды.
Станем цветы обрывать, ты возьми, на груди приколи их,
Пусть аромат умягчит мимолётную эту минуту,
Эту минуту, когда, декадентства невинные дети,            
            Грустно, без веры живём.
Если я раньше уйду, хорошо, что ты сможешь спокойно
Вспомнить без боли меня, без тоски и волнений печальных:
Не целовались с тобой, не сплетали мы рук в жаркой ласке,            
            Были мы только детьми.
Если же раньше меня свой обол понесёшь ты Харону,
Не обречён я страдать, о язычнице грустной припомнив,
Будешь ты, нежная, мне вспоминаться с букетом душистым            
            Возле спокойной реки.


Ricardo Reis

Vem sentar-te comigo, Lнdia, а beira do rio…


Vem sentar-te comigo, Lнdia, а beira do rio.
Sossegadamente fitemos o seu curso e aprendamos
Que a vida passa, e nгo estamos de mгos enlaзadas.            
            (Enlacemos as mгos).
Depois pensemos, crianзas adultas, que a vida
Passa e nгo fica, nada deixa e nunca regressa,
Vai para um mar muito longe, para ao pй do Fado,            
            Mais longe que os deuses.
Desenlacemos as mгos, porque nгo vale a pena cansarmo-nos.
Quer gozemos, quer nгo gozemos, passamos como o rio.
Mais vale saber passar silenciosamente            
            E sem desassossegos grandes.
Sem amores, nem уdios, nem paixхes que levantam a voz,
Nem invejas que dгo movimento demais aos olhos,
Nem cuidados, porque se os tivesse o rio sempre correria,            
            E sempre iria ter ao mar.
Amemo-nos tranquilamente, pensando que podнamos,
Se quisйssemos, trocar beijos e abraзos e caricias,
Mas que mais vale estarmos sentados ao pй um do outro            
            Ouvindo correr o rio e vendo-o.
Colhamos flores, pega tu nelas e deixa-as
No colo, e que o seu perfume suavize o momento —
Este momento em que sossegadamente nгo cremos em nada,            
            Pagгos inocentes da decadкncia.
Ao menos, se for sombra antes, lembrar-te-бs de mim depois
Sem que a minha lembranзa te arda ou te fira ou te mova,
Porque nunca enlaзamos as mгos, nem nos beijamos            
            Nem fomos mais do que crianзas.
E se antes do que eu levares o уbolo ao barqueiro sombrio,
Eu nada terei que sofrer ao lembrar-me de ti.
Ser-me-бs suave а memуria lembrando-te assim — а beira-rio           
            Pagг triste e com flores no regaзo.


Рикардо Рейш Надо сдерживать радость…

XIX


            Надо сдерживать радость,
Лидия, ведь судьба мстит вырывающим
            Силой счастье желанное.
Пусть плоды, что в садах зреют – качаются,
            Будут нами украдены.
Не разбудим ли мы дерзко эринию,
            Радости стерегущую?
Проходя, как ручей, путь кратковременный,
            Наслаждайся украдкою.
Лидия, помолчим. Боги завидуют.

Ricardo Reis

XIX

Prazer, mas devagar…


Prazer, mas devagar,
Lнdia, que a sorte аqueles nгo й grata
Que lhe das mгos arrancam.
Furtivos retiremos do horto mundo
Os depredandos pomos.
Nгo despertemos, onde dorme, a Erнnis
Que cada gozo trava.
Como um regato, mudos passageiros,
Gozemos escondidos.
A sorte inveja, Lнdia. Emudeзamos.


Рикардо Рейш При виде лета цвет его оплакивать…

XVIII

При виде лета цвет его оплакивать
Хочу, тоскуя над воспоминанием,
            Призрачно обернувшимся
            Часом последних утрат.
Скользят порталы – годы безвозвратные,
За ними вижу тень гремящей пропасти,
            Нет в ней цветов трепещущих,
            Нет ароматов земных.
Срываю розу: на груди хранящейся,
Марсенда, легче свежесть ей утрачивать,
            Чем под вихрями времени
            В круговращенье Земли.

Ricardo Reis

XVIII

Saudoso jб deste Verгo que vejo…


Lбgrimas para as flores dele emprego
Na lembranзa invertida
De quando hei-de perdк-las.
Transpostos os portais irreparбveis
De cada ano, me antecipo a sombra
Em que hei-de errar, sem flores,
No abismo rumoroso.
E colho a rosa porque a sorte manda.
Marcenda, guardo-a; murche-se comigo
Antes que com a curva
Diurna da ampla terra.


Р.Рейш Зря ты веришь, Лидия, снам обманным…

Зря ты веришь, Лидия, снам обманным,
Их посулам будущего успеха.
Ты сегодня - жизнь. Всё верши сегодня,
            Ждать неразумно.
Разве знаешь, будущей будешь, нет ли?
Может, кубок, что осушаешь нынче,
От него же, полного новой влагой,
            Пропасть отделит?


Nгo queiras, Lнdia, edificar no espaзo
Que figuras futuro, ou prometer-te
Amanhг. Cumpre-te hoje, nгo esperando.
            Tu mesma йs tua vida.
Nгo te destines, que nгo йs futura.
Quem sabe se, entre a taзa que esvazias,
E ela de novo enchida, nгo te a sorte
            Interpхe o abismo?


Рикардо Рейш Твои, а не мои плету гирлянды…

XVI

Твои, а не мои плету гирлянды,
На лоб свой возлагаю, обновляя,
            Те, тобой сплетённые.
            Мне мои невидимы.
Ведь если нам дано лишь только это –
Друг друга видеть – пусть тогда мы, видя,
            Учимся, прилежные,
            Таинствам безмолвия.
Так будем же венчать щедрей друг друга,
Приняв судьбу, пока он не настанет,
            Час непредсказуемый
            Лодочника вечного.

XVI

Tuas, nгo minhas, teзo estas grinaldas…

Tuas, nгo minhas, teзo estas grinaldas,
Que em minha fronte renovadas ponho.
Para mim tece as tuas,
Que as minhas eu nгo vejo.
Se nгo pesar na vida melhor gozo
Que o vermo-nos, vejamo-nos, e, vendo,
Surdos conciliemos
O insubsistente surdo.
Coroemo-nos pois uns para os outros,
E brindemos unнssonos а sorte
Que houver, atй que chegue
A hora do barqueiro.


Рикардо Рейш Ах, смотрю я, Неера, поле вижу без края…

XIII

Ах, смотрю я, Неера,
Поле вижу без края;
Входит хлад в меня смертный,
Тени хлад, что безглаза.
Череп вижу, и кто мне
Скажет, буду ли помнить,
Буду ль чувствовать что-то,
Или чувства угаснут?
И не столь я о жизни
Плачу, сколь о грядущем,
Том, где вычеркнут буду
Из потока живого.

Ricardo Reis

XIII

Olho os campos, Neera...

Olho os campos, Neera,
Campos, campos, e sofro
Jб o frio da sombra
Em que nгo terei olhos.
A caveira antessinto
Que serei nгo sentindo,
Ou sу quanto o que ignoro
Me incуgnito ministre.
E menos ao instante
Choro, que a mim futuro,
Sъbdito ausente e nulo
Do universal destino.


Рикардо Рейш Лето приносит цветы, что снова…

XIV

Ad Caeiri manes magistri


Лето приносит цветы, что снова
Кажутся новыми нам, и манит
………..Зелень листьев воскресших,
………..Зелень древняя листьев.
Но не вернёт нам его немая
Бездна, трясина, что нас глотает,
……….В мир живых не воротит
……….К свету ясному солнца.
Нет, не вернёт, и к нему напрасно
Будет потомство взывать сквозь годы,
……….Девять прочных запоров
……….Стикс закроет за мертвым.
Чутко внимавший певцам с Олимпа,
Слушая, слышал он их, и слыша -
………Слыша, их понимал он,
………Он – в ничто обратился.
Вы, что венки плетёте достойным,
Не увенчали его при жизни,
……….Значит, дар погребальный
……….Вам вручить остаётся.
Комья земли отряхни свободно,
Слава, хоть ты, и гордись им город,
……….Тот, Улиссом воздвигнут,
……….Семь холмов увенчавший.
Как не смолкает тот спор старинный
Из-за Гомера, Алкей, твой Лесбос,
……….Фивы, Пиндара матерь,
……….Чтят и помнят поэтов.


Ricardo Reis

XIV


Ad Caeiri manes magistri

De novo traz as aparentes novas
De novo traz as aparentes novas
Flores o Verгo novo, e novamente
Verdesce a cor antiga
Das folhas redivivas.
Nгo mais, nгo mais dele o infecundo abismo,
Que mudo sorve o que mal somos, torna
А clara luz superna
A presenзa vivida.
Nгo mais; e a prole a que, pensando, dera
A vida da razгo, em vгo o chama,
Que as nove chaves fecham
Da Estige irreversнvel.
O que foi como um deus entre os que cantam,
O que do Olimpo as vozes, que chamavam,
Escutando ouviu, e, ouvindo,
Entendeu, hoje й nada.
Tecei embora as, que teceis, grinaldas.
Quem coroais, nгo coroando a ele?
Votivas as deponde,
Fъnebres sem ter culto.
Fique, porйm, livre da leiva e do Orco,
A fama; e tu, que Ulisses erigira,
Tu, em teus sete montes,
Orgulha-te materna,
Igual, desde ele, аs sete que contendem
Cidades por Homero, ou alcaica Lesbos,
Ou heptбpila Tebas,
Ogнgia mгe de Pнndaro.


Рикардо Рейш Цветение твоё – не то, что даришь…

XII

Цветение твоё – не то, что даришь,
Я не просил о том, в чём ты откажешь.
……….Знать, отказывать время
……….После прежних даяний.
Цветок, ты для меня цветок! И если,
Скупой, тебя раздавит лапа сфинкса,
……….Тень, искать будешь вечно,
……….Что отдать не успеешь.



Ricardo Reis

XII

A flor que йs, nгo a que dбs, eu quero…


A flor que йs, nгo a que dбs, eu quero.
Porque me negas o que te nгo peзo.
……Tempo hб para negares
……Depois de teres dado.
Flor, sк-me flor! Se te colher avaro
A mгo da infausta esfinge, tu perene
……Sombra errarбs absurda,
……Buscando o que nгo deste.


Рикардо Рейш Страшусь судьбы я, Лидия. Скрыто всё…

XI

Страшусь судьбы я, Лидия. Скрыто всё…
Случиться может то, что изменит нас,
……В каждый момент, нежданно.
Шаг странный, нами самими сделанный;
Глубинные пласты вдохновения,
……Спрятанные привычкой…
Мы слепы, надо быть осторожнее,
И жизнь ценить, что паркой отмеряна,
……Более той, за гранью.

Ricardo Reis

XI

Temo, Lнdia, o destino. Nada й certo…


Temo, Lнdia, o destino. Nada й certo.
Em qualquer hora pode suceder-nos
……….O que nos tudo mude.
Fora do conhecido й estranho o passo
Que prуprio damos. Graves numes guardam
……….As lindas do que й uso.
Nгo somos deuses; cegos, receemos,
E a parca dada vida anteponhamos
……….А novidade, abismo.


Рикардo Рейш Лучшей участи нет для прозорливого…

Лучшей участи нет для прозорливого,
Чем познанье себя. Знать, как ничтожен ты -
            В этом мудрость. Не зная,
            Будешь вдвое ничтожней.
Если нет во мне сил, власти над будущим,
Парок не умолить, нить обрезающих,
            Пусть же боги помогут
            То принять, что случится;
И тогда красотой, солнцем подаренной,
Я бы жил, и в глазах вся отражалась бы,
            В неподвижных озёрах,
            Осушаемых смертью.

Ricardo Reis

X

Melhor destino que o de conhecer-se


Melhor destino que o de conhecer-se
Nгo frui quem mente frui. Antes, sabendo
Ser nada, que ignorando:
Nada dentro de nada.
Se nгo houver em mim poder que venзa
As Parcas trкs e as moles do futuro.
Jб me dкem os deuses
O poder de sabк-lo;
E a beleza, incriбvel por meu sestro,
Eu goze externa e dada, repetida
Em meus passivos olhos,
Lagos que a morte seca.


Рикардо Рейш Краток жизни срок, даже самой длинной…

Краток жизни срок, даже самой длинной,
Юность меркнет вмиг! О, послушай, Хлоя,
            Коль не люблю, не пью я,
            Коль не захвачен думой,
Давит час меня и болит во мне он;
Час, текущий вдаль, мы сдержать не в силах,
            Слух наполняет шорох,
            Шум тростника на бреге,
Том, где лилий блеск над водой холодных,
Что в Аду растут, а поток, сверкая,
            Дня не найдёт во мраке,
            Вечные плачут струи.


Ricardo Reis

VIII
Quгo breve tempo й a mais longa vida
Quгo breve tempo й a mais longa vida
E a juventude nela! Ah! Cloй, Cloй,
Se nгo amo, nem bebo,
Nem sem querer nгo penso,
Pesa-me a lei inimplorбvel, dуi-me
A hora invita, o tempo que nгo cessa,
E aos ouvidos me sobe
Dos juncos o ruнdo
Na oculta margem onde os lнrios frios
Da нnfera leiva crescem, e a corrente
Nгo sabe onde й o dia,
Sussurro gemebundo.


Рикарду Рейш Есть античный ритм в босоногих плясках…

Есть античный ритм в босоногих плясках,
Нимф пугливых ритм, повторённый снова;
…………Ног, что под сенью леса
…………Такт отбивают в танце.
Белоснежный пляж, оживлённый смехом,
Пусть не даст забыть, что приходит вечер,
…………Дети, беспечность вашу
…………Время умерит скоро.
Аполлонов свод, голубая арка
Тихим утром вновь опояшет землю,
…………Воды прилива хлынут
…………И убегут с отливом.

Ricardo Reis

O ritmo antigo que hб em pйs descalзos...


O ritmo antigo que hб em pйs descalзos,
Esse ritmo das ninfas repetido,
Quando sob o arvoredo
Batem o som da danзa,
Vуs na alva praia relembrai, fazendo,
Que escura a espuma deixa; vуs, infantes,
Que inda nгo tendes cura
De ter cura, reponde
Ruidosa a roda, enquanto arqueia Apolo,
Como um ramo alto, a curva azul que doura,
E a perene marй
Flui, enchente ou vazante.


Рикарду Рейш Штиль на море; ветрам тихо вздыхается…

Штиль на море; ветрам тихо вздыхается
……….Под руками Эола;
Только морщит Нептун всю необъятную
…………Гладь концами трезубца;
Взморье снега белей, полное крохотных
………….Бликов солнечных, ясных.
И себя называть нам ли великими,
…………..Ничего не узнавшим.
В мире, чуждом тебе, мнимо величие
…………..И плодов не приносит.
Коль на море покой, глубь открывается,
…………. Но до первой же ряби,
Где же ты, глубь моя, если штормящее
……….Море вторит Сатурну?

Ricardo Reis

O mar jaz; gemem em segredo os ventos...


O mar jaz; gemem em segredo os ventos
Em Йolo cativos;
Sу com as pontas do tridente as vastas
Бguas franze Neptuno;
E a praia й alva e cheia de pequenos
Brilhos sob o sol claro.
Inutilmente parecemos grandes.
Nada, no alheio mundo,
Nossa vista grandeza reconhece
Ou com razгo nos serve.
Se aqui de um manso mar meu fundo indнcio
Trкs ondas o apagam,
Que me farб o mar que na atra praia
Ecoa de Saturno?



Р. Рейш Пусть поцелуй наш каждый…

Пусть поцелуй наш каждый
Будет нам, как прощальный,
Хлоя, крепко целуй, если любишь.
Может, уже коснулась
Нас та рука, что кличет
В чёлн, всегда приходящий к нам пустым;
Что воедино свяжет
Всё: и дела, и мысли,
Жизней наших итог в этой связке.

Второй вариант перевода ( снимающий различие в ритме строки о челне и уточняющий концовку):

Пусть поцелуй наш каждый
Будет нам, как прощальный,
Хлоя, крепко целуй, если любишь.
Может, уже коснулась
Нас та рука и кличет
В тихий чёлн, что всегда пуст приходит,
Чтобы связать обоих
Нас, кем с тобою были,
И всеобщий итог прошлых жизней.


Ricardo Reis

Como se cada beijo...


Como se cada beijo
Fora de despedida,
Minha Cloй, beijemo-nos, amando.
Talvez que jб nos toque
No ombro a mгo, que chama
А barca que nгo vem senгo vazia;
E que no mesmo feixe
Ata o que mъtuos fomos
E a alheia soma universal da vida.


Рикарду Рейш Нам жить – не боле – боги дозволяют...

Нам жить – не боле – боги дозволяют.
Отвергнем же всё то, что возвышает
................До вершин немыслимых,
................Где цветы не селятся.
Принять должны мы жребий свой разумно,
Пока наш пульс ещё стучит-трепещет,
................Даже не ссыхается
................В нас любовь, и мы живём,
Как стёкла, отражая свет вечерний,
Отдав себя во власть дождям печальным,
................Вяло мысля, тёплые
................Под лучами жгучими.

17-7-1914

Ricardo Reis

Nгo consentem os deuses mais que a vida


Nгo consentem os deuses mais que a vida.
Tudo pois refusemos, que nos alce
A irrespirбveis pнncaros,
Perenes sem ter flores.
Sу de aceitar tenhamos a ciкncia,
E, enquanto bate o sangue em nossas fontes,
Nem se engelha connosco
O mesmo amor, duremos, Como vidros, аs luzes transparentes
E deixando escorrer a chuva triste,
Sу mornos ao sol quente,
E reflectindo um pouco.


Переводы из Рикарду Рейша

Справедливо судьба всех оделяет нас…


Справедливо судьба всех оделяет нас:
……..Эти будут высокими,
……..Те, другие, счастливыми.
Ни дарить, ни карать ей не приходится.
……..Ничего не должны мы ей,
…….Лишь принять её, Лидия.

Ricardo Reis

A cada qual, como a estatura, й dada


A cada qual, como a estatura, й dada
A justiзa: uns faz altos
O fado, outros felizes.
Nada й prйmio: sucede o que acontece.
Nada, Lнdia, devemos
Ao fado, senгo tк-lo.


Прочен мрамор колонн, запись незыблема...

Прочен мрамор колонн, запись незыблема
……….Тех стихов, где остался я,
Что бояться веков тока шумливого,
……….Что бояться забвения;
Если разум, застыв, зрит отражение -
……….Мира внешнего отблески,
Вот – искусства исток: плазма творящая,
……….Мир – не разум наш немощный.
Так мгновенье себя в меди гравирует -
……….Жизнь свою в бесконечности.

Ricardo Reis

Seguro assento na coluna firme...


Seguro assento na coluna firme
Dos versos em que fico,
Nem temo o influxo inъmero futuro
Dos tempos e do olvido;
Que a mente, quando, fixa, em si contempla
Os reflexos do mundo,
Deles se plasma torna, e а arte o mundo
Cria, que nгo a mente.
Assim na placa o externo instante grava
Seu ser, durando nela.

Розы нежных садов, розы Адониса…

Розы нежных садов, розы Адониса,
Эфемерный их цвет, Лидия, дорог мне.
………..Розы, коим почить дано
………..В тот же день, как рождаются.
Вечен свет для цветка, ночи не ведает,
Ведь, при Солнце рождён, никнет к земле он
………..Прежде, чем Аполлонов путь
………..В небе синем закончится.
Если б жизнь нашу днём сделать нам, Лидия,
Лишь одним, чтоб не знать ночи дыхания,
………..Своевольно забывшим,
………..Что жизнь – мига короче.

Ricardo Reis

As rosas amo dos jardins de Adуnis


As rosas amo dos jardins de Adуnis,
Essas volucres amo, Lнdia, rosas,
Que em o dia em que nascem,
Em esse dia morrem.
A luz para elas й eterna, porque
Nascem nascido jб o Sol, e acabam
Antes que Apolo deixe
O seu curso visнvel.
Assim faзamos nossa vida um dia ,
Inscientes, Lнdia, voluntariamente
Que hб noite antes e apуs
O pouco que duramos.


Алвару де Кампуш Отрывки двух од

1.

Приходи, Ночь, древнейшая и прежняя,
Ночь-Царица, до рождения лишённая престола,
Ночь, полная безмолвием, Ночь,
Мерцающая звёздными алмазными чешуйками
На платье твоём, вышитом цветами Бесконечности.

Приходи одиноко,
Приходи невесомо,
Приходи таинственная, торжественная, руки уронив
Вдоль тела твоего, приходи
И принеси горы далёкие к подножью деревьев близких,
Слей в одном поле, твоём, ночном, все земли, что вижу,
Сделай из горной цепи глыбу только из твоего тела,
Измени её обличье, что издали вижу:
Все дороги на ней сотри, сделай незримыми,
Все деревья, что зеленеют на сонных склонах,
Все белые домики с дымом над крышами,
И оставь лишь один свет, и другой свет, и ещё другой
На этом расстоянии, неясном, неопределённом,
На этом расстоянии, внезапно непреодолимом.

О, Мадонна,
Владычица вещей невозможных, тех, что не отыскать,
Снов, залетающих в сумерки через окно,
Намерений, приходящих и ласкающих нас,
На огромных террасах космополитических отелей
Под звук европейской музыки и молодых голосов,
Намерений, ранящих нас неосуществимостью…
Приходи и убаюкай нас,
Приходи и приласкай нас,
Молча поцелуй нас в лоб,
Так легко в лоб, чтоб мы узнали о том
Лишь по светлому проблеску в душе
И по тайному рыданию, мелодичному, рвущемуся
Из первобытных наших глубин,
Где корни дремлют тех волшебных деревьев,
Чьи плоды – сны наши взлелеянные, сладкие -
Ведь они уводят нас от реальности, в иные дали.

Приходи, великолепнейшая,
Великолепнейшая и полная
Скрытого желания рыдать
Может быть, оттого, что душа велика и мала жизнь,
И много жестов подавленных живёт в нашем теле,
И немногое получаем: то, до чего дотягивается наша рука,
И немногое имеем: то, до чего дотягивается наш взгляд.

Приходи, скорбящая,
Скорбящая Матерь Печалей – для Робких,
Turris-Eburnea (1) Уныния – для Презираемых,
Прохладная рука на лихорадочно-горячем лбу Униженных,
Вкус воды на сухих губах Усталых.
Приходи оттуда, от глубины,
От горизонта мертвенной белизны,
Приходи и вырви меня
Из почвы тоски и ненужности,
Где я расту.
Подбери меня с земли, забытую ромашку,
Листай меня лепесток за лепестком, читая судьбу,
И оборви лепестки для твоего удовольствия,
Для твоего удовольствия, свежего и молчаливого.
Один мой лепесток кинь на Север,
Где современные города, так мной любимые.
Другой мой лепесток кинь на Юг,
Где моря, открытые Навигаторами;
И другой мой лепесток брось на Запад,
Где пылает пунцово возможное Будущее,
Незнакомое, но обожаемое мной;
И другой, и прочие, и всё, что от меня останется,
Брось на Восток,
На Восток, откуда приходит всё, и день, и вера,
На Восток, высокопарный, и фанатичный, и горячий,
На Восток, чрезмерный, какого никогда не увижу,
На Восток буддизма, браминов и синтоизма (2),
На Восток, который по сути - всё, чего нет у нас,
Всё, чего нет в нас самих,
На Восток, где – кто знает? – Христос, возможно, ещё жив сейчас,
Где Бог, возможно, существует, руководя всем…

Приходи над морями,
Над морями огромными,
Над морями без горизонтов,
Приходи и положи руку на спину зверя,
И успокой его таинственно,
О, укротительница всего чрезмерно возбуждённого!

Приходи, заботливо,
Приходи, по-матерински,
Приходи осторожно, древнейшая сиделка, ведь это ты
Сидела у изголовья богов, уже забытой веры,
И видела рождение Иеговы и Юпитера,
И улыбалась фальши и бесполезности всего.

Приходи, Ночь, молчаливая, исступлённая,
Приходи и оберни белым ночным покрывалом
Моё сердце…
Безмятежно, словно бриз лёгким вечером,
Спокойно, с материнским ласкающим жестом,
Звёздами, мерцающими в твоих руках,
Луной – мистической маской на твоём лице.
Все звуки звенят по-иному,
Когда ты приходишь.
Когда ты входишь, все голоса стихают,
Никто не видит тебя входящей.
Никто не знает, когда ты входишь,
Лишь внезапно всё скрывается,
Всё утрачивает грани и цвета,
И в небесной глубине, ещё чисто голубой,
Полумесяцем, или белым кругом, или просто новым светом -

Луна начинает становиться реальностью.

_________________________________________________
1 - Turris-Eburnea («башня слоновой кости» - лат., намёк на фразу из «Песни
Песней»: «Шея твоя подобна башне из слоновой кости»).

2 - Синтоизм, синто (яп. синто: «путь богов») — традиционная религия Японии. Основана на анимистических верованиях древних японцев, объектами поклонения являются многочисленные божества и духи умерших. Испытала в своём развитии значительное влияние буддизма.



II

Ах, сумерки, следом – падение ночи и вспышки огней в городах,
И мистерии долгой ладонь заглушает шумы,
Усталость от слабостей наших которые портят,
Открытое прежде для нас ощущение Жизни!
Кружево улиц, подобных каналам какой-то Венеции скуки,
Слитых в единое русло тёмной водой,
Улиц под пологом ночи, о, Сезарио Верде, о, Мастер,
Превращения ночи в поэме твоей, в «Мире чувств…»

Волненье глубокое, жажда чего-то другого, -
Не стран, не моментов, не жизней, -
Но жажда, возможно, иных состояний души,
Влагою полнит мгновенье, которое медлит!

Сомнамбулический ужас, там, между теми огнями,
Страх нежный, текучий стоит, прислонившись к стене,
Как нищий, что просит немыслимых ощущений,
Не зная, кто может их дать.…

Когда я умру,
Когда я отправлюсь, мерзко, так все в этом мире уходят,
Тем общим путём, - о нём не подумаешь прямо,
Ту дверь отворяя, что вновь отворить и обратно прийти не захочешь, когда бы и смог,
Отправлюсь на том Корабле в дальний порт, капитану досель неизвестный,
Может, в тот час, моего отвращенья достойный,
В час тот, мистичный, духовный, древнейший,
В час тот, что, может, гораздо длиннее, чем кажется нам,
Бредил Платон и идею Бога увидел –
Сущность, имевшую чёткий облик, возникший
Внутри сознанья его, отвердевшего, словно земля.

Может, в тот самый час, когда меня понесут хоронить,
В час, когда неизвестно что будет с моею жизнью,
Когда неизвестно, что чувствовать буду, а может быть, как притворяться,
В час, милосердие чьё так мучительно, так чрезмерно,
Чьи тени приходят от формы лишённых и свойства свои потерявших вещей,
Чей ход попирает обычаи Жизни и Чувства,
И нет аромата его на путях человечьего Взгляда.

Скрести на колене ты руки свои, о, спутница, ты, кого не встречал, не хочу повстречать,
Скрести на колене ты руки свои, и смотри на меня в тишине
В тот час, когда не увижу, что смотришь,
Смотри на меня в тишине и спроси у себя:
- Ты, что знаешь меня, - ответь же мне, ктО я …

Dois Excertos de Odes
(Fins de duas odes, naturalmente)

I

Vem, Noite antiquнssima e idкntica,
Noite Rainha nascida destronada,
Noite igual por dentro ao silкncio, Noite
Com as estrelas lentejoulas rбpidas
No teu vestido franjado de Infinito.

Vem, vagamente,
Vem, levemente,
Vem sozinha, solene, com as mгos caнdas
Ao teu lado, vem
E traz os montes longнnquos para o pй das бrvores prуximas,
Funde num campo teu todos os campos que vejo,
Faze da montanha um bloco sу do teu corpo,
Apaga-lhe todas as diferenзas que de longe vejo,
Todas as estradas que a sobem,
Todas as vбrias бrvores que a fazem verde-escuro ao longe.
Todas as casas brancas e com fumo entre as бrvores,
E deixa sу uma luz e outra luz e mais outra,
Na distвncia imprecisa e vagamente perturbadora,
Na distвncia subitamente impossнvel de percorrer.

Nossa Senhora
Das coisas impossнveis que procuramos em vгo,
Dos sonhos que vкm ter connosco ao crepъsculo, а janela,
Dos propуsitos que nos acariciam
Nos grandes terraзos dos hotйis cosmopolitas
Ao som europeu das mъsicas e das vozes longe e perto,
E que doem por sabermos que nunca os realizaremos...
Vem, e embala-nos,
Vem e afaga-nos.
Beija-nos silenciosamente na fronte,
Tгo levemente na fronte que nгo saibamos que nos beijam
Senгo por uma diferenзa na alma
E um vago soluзo partindo melodiosamente
Do antiquнssimo de nуs
Onde tкm raiz todas essas бrvores de maravilha
Cujos frutos sгo os sonhos que afagamos e amamos
Porque os sabemos fora de relaзгo com o que hб na vida.

Vem solenнssima,
Solenнssima e cheia
De uma oculta vontade de soluзar,
Talvez porque a alma й grande e a vida pequena,
E todos os gestos nгo saem do nosso corpo
E sу alcanзamos onde o nosso braзo chega,
E sу vemos atй onde chega o nosso olhar.

Vem, dolorosa,
Mater-Dolorosa das Angъstias dos Tнmidos,
Turris-Eburnea das Tristezas dos Desprezados,
Mгo fresca sobre a testa em febre dos Humildes,
Sabor de бgua sobre os lбbios secos dos Cansados.
Vem, lб do fundo
Do horizonte lнvido,
Vem e arranca-me
Do solo de angъstia e de inutilidade
Onde vicejo.
Apanha-me do meu solo, malmequer esquecido,
Folha a folha lк em mim nгo sei que sina
E desfolha-me para teu agrado,
Para teu agrado silencioso e fresco.
Uma folha de mim lanзa para o Norte,
Onde estгo as cidades de Hoje que eu tanto amei;
Outra folha de mim lanзa para o Sul,
Onde estгo os mares que os Navegadores abriram;
Outra folha minha atira ao Ocidente,
Onde arde ao rubro tudo o que talvez seja o Futuro,
Que eu sem conhecer adoro;
E a outra, as outras, o resto de mim
Atira ao Oriente,
Ao Oriente donde vem tudo, o dia e a fй,
Ao Oriente pomposo e fanбtico e quente,
Ao Oriente excessivo que eu nunca verei,
Ao Oriente budista, bramвnico, sintoнsta,
Ao Oriente que й tudo o que nуs nгo temos,
Que tudo o que nуs nгo somos,
Ao Oriente onde — quem sabe? — Cristo talvez ainda hoje viva,
Onde Deus talvez exista realme:nte e mandando tudo...

Vem sobre os mares,
Sobre os mares maiores,
Sobre os mares sem horizontes precisos,
Vem e passa a mгo pelo dorso da fera,
E acalma-o misteriosamente,
у domadora hipnуtica das coisas que se agitam muito!

Vem, cuidadosa,
Vem, maternal,
Pй ante pй enfermeira antiquнssima, que te sentaste
А cabeceira dos deuses das fйs jб perdidas,
E que viste nascer Jeovб e Jъpiter,
E sorriste porque tudo te й falso й inъtil.

Vem, Noite silenciosa e extбtica,
Vem envolver na noite manto branco
O meu coraзгo...
Serenamente como uma brisa na tarde leve,
Tranqьilamente com um gesto materno afagando.
Com as estrelas luzindo nas tuas mгos
E a lua mбscara misteriosa sobre a tua face.
Todos os sons soam de outra maneira
Quando tu vens.
Quando tu entras baixam todas as vozes,
Ninguйm te vк entrar.
Ninguйm sabe quando entraste,
Senгo de repente, vendo que tudo se recolhe,
Que tudo perde as arestas e as cores,
E que no alto cйu ainda claramente azul
Jб crescente nнtido, ou cнrculo branco, ou mera luz nova que vem.

A lua comeзa a ser real.

II

Ah o crepъsculo, o cair da noite, o acender das luzes nas grandes cidades
E a mгo de mistйrio que abafa o bulнcio,
E o cansaзo de tudo em nуs que nos corrompe
Para uma sensaзгo exacta e precisa e activa da Vida!
Cada rua й um canal de uma Veneza de tйdios
E que misterioso o fundo unвnime das ruas,
Das ruas ao cair da noite, у Cesбrio Verde, у Mestre,
У do "Sentimento de um Ocidental"!

Que inquietaзгo profunda, que desejo de outras coisas,
Que nem sгo paнses, nem momentos, nem vidas,
Que desejo talvez de outros modos de estados de alma
Humedece interiormente o instante lento e longнnquo!

Um horror sonвmbulo entre luzes que se acendem,
Um pavor terno e lнquido, encostado аs esquinas
Como um mendigo de sensaзхes impossнveis
Que nгo sabe quem lhas possa dar...

Quando eu morrer,
Quando me for, ignobilmente, como toda a gente,
Por aquele caminho cuja idйia se nгo pode encarar de frente,
Por aquela porta a que, se pudйssemos assomar, nгo assomarнamos
Para aquele porto que o capitгo do Navio nгo conhece,
Seja por esta hora condigna dos tйdios que tive,
Por esta hora mнstica e espiritual e antiquнssima,
Por esta hora em que talvez, hб muito mais tempo do que parece,
Platгo sonhando viu a idйia de Deus
Esculpir corpo e existкncia nitidamente plausнvel.
Dentro do seu pensamento exteriorizado como um campo.

Seja por esta hora que me leveis a enterrar,
Por esta hora que eu nгo sei como viver,
Em que nгo sei que sensaзхes ter ou fingir que tenho,
Por esta hora cuja misericуrdia й torturada e excessiva,
Cujas sombras vкm de qualquer outra coisa que nгo as coisas,
Cuja passagem nгo roзa vestes no chгo da Vida Sensнvel
Nem deixa perfume nos caminhos do Olhar.

Cruza as mгos sobre o joelho, у companheira que eu nгo tenho nem quero ter.
Cruza as mгos sobre o joelho e olha-me em silкncio
A esta hora em que eu nгo posso ver que tu me olhas,
Olha-me em silкncio e em segredo e pergunta a ti prуpria
— Tu que me conheces — quem eu sou ...



Алвару де Кампуш Белый дом, чёрное судно

Полулежу в кресле, вечер, лето заканчивается…
Не мечтаю, не думаю, оцепенение мозга…
Нет рассвета для моего оцепенения в этот час…
Плохой сон кто-то видел вчера обо мне…
В моём сознании – какой-то внешний перерыв…
Закрыты оконные ставни этого вечера,
Хотя окна открыты настежь…
Рассеянно слежу за своими бессвязными ощущениями,
И моя индивидуальность – где-то между телом и душой…

Я мечтаю
О третьем состоянии души, если бы она имела два…
О четвёртом состоянии, если бы она имела три…
Невозможность всего, о чём бы я ни мечтал,
Причиняет мне боль за пределами сознательных ощущений…

Суда отправлялись,
Отправлялись в путешествия, не знаю, в какой скрытый день,
И маршрут их был проложен ритмами,
Потерянными ритмами мёртвых песен моряка…

Деревья, неподвижные, видимые через окно,
Деревья, чуждые мне, непостижимо, что я их вижу,
Деревья, такие же, как другие, но они есть лишь потому, что я их вижу,
Не могу ничего сделать с ними так, чтобы мне не было больно,
Не могу быть с вами, слышите? - там, вдали - пока я вижу вас здесь.
И могу только подняться с кресла, отбросив прочь свои сны…

Какие сны?.. Не знаю, видел ли я сны… Какие суда уходили, куда?
Смутное впечатление, навеянное картиной на стене,
Где суда уходят – не суда, лодки, - но во мне плывут корабли,
И это, неопределённое, убаюкивающее, всегда лучше определённого, достаточного,
Ведь то, чего хватает, кончается там, где хватает, и где кончается – не хватает,
И во всём этом не ощущается жизни…

Кто облёк существование деревьев в эти формы?
Кто сделал рощи зеленеющими, а меня оставил без листьев?

Где вы, мои мысли, так больно без вас
Внезапно и беспомощно чувствовать и открытое море,
И последнее путешествие, всегда туда, на летящих вверх кораблях…

Нет субстанции мышления в материи моей души…
Есть открытые настежь окна, прикрытые из-за жары, которой уже нет,
И сад, полный света - без света - сейчас ещё-сейчас, и я.

В открытом окне вижу
Далёкий белый дом, где живёт… Смыкаю веки…
И мои глаза, устремлённые на белый дом, не видя его, -
Это другие глаза, видящие, не глядя на него, уходящее судно.
И меня, неподвижного, вялого, сонного, страдающего,
Убаюкивает море…

В свои отдалённые дворцы судно, о котором думаю, не уносится.
У лестниц, выходящих на недосягаемое море, оно не найдёт пристанища.
Не останется у чудесных садов неясных островов.
Всё, что я так берёг, укрывая в своём портике, теряет смысл,
И море входит в меня, заполняя мои глаза, закрывая портик.

Спадала ночь, не спадала ночь, разве это важно для светильника,
Освещающего дома, которые я не вижу на склоне, а я – там?

Влажной тенью звучит ночной безлунный пруд, скрипят лягушки,
Квакают поздно в долине, потому что всё – долина, где звук болит.

Чудо явления безумным беднякам Сеньоры Печалей,
Чудесное помутнение лезвия кинжала, вытащенного для смертельного удара,
Закрытые глаза, склонённая голова на памятном столбе,
И мир там, за витражами, пейзаж неразрушаемый…

Белый дом, чёрное судно…
Счастье в Австралии…

A Casa Branca Nau Preta

Estou reclinado na poltrona, й tarde, o Verгo apagou-se...
Nem sonho, nem cismo, um torpor alastra em meu cйrebro...
Nгo existe manhг para o meu torpor nesta hora...
Ontem foi um mau sonho que alguйm teve por mim...
Hб uma interrupзгo lateral na minha consciкncia...
Continuam encostadas as portas da janela desta tarde
Apesar de as janelas estarem abertas de par em par...
Sigo sem atenзгo as minhas sensaзхes sem nexo,
E a personalidade que tenho estб entre o corpo e a alma...

Quem dera que houvesse
Um terceiro estado pra alma, se ela tiver sу dois...
Um quarto estado pra alma, se sгo trкs os que ela tem...
A impossibilidade de tudo quanto eu nem chego a sonhar
Dуi-me por detrбs das costas da minha consciкncia de sentir...

As naus seguiram,
Seguiram viagem nгo sei em que dia escondido,
E a rota que devem seguir estava escrita nos ritmos,
Os ritmos perdidos das canзхes mortas do marinheiro de sonho...

Бrvores paradas da quinta, vistas atravйs da janela,
Бrvores estranhas a mim a um ponto inconcebнvel а consciкncia de as estar vendo,
Бrvores iguais todas a nгo serem mais que eu vк-las,
Nгo poder eu fazer qualquer coisa gкnero haver бrvores que deixasse de doer,
Nгo poder eu coexistir para o lado de lб com estar-vos vendo do lado de cб.
E poder levantar-me desta poltrona deixando os sonhos no chгo...

Que sonhos? ... Eu nгo sei se sonhei ... Que naus partiram, para onde?
Tive essa impressгo sem nexo porque no quadro fronteiro
Naus partem — naus nгo, barcos, mas as naus estгo em mim,
E й sempre melhor o impreciso que embala do que o certo que basta,
Porque o que basta acaba onde basta, e onde acaba nгo basta,
E nada que se pareзa com isto devia ser o sentido da vida...

Quem pфs as formas das бrvores dentro da existкncia das бrvores?
Quem deu frondoso a arvoredos, e me deixou por verdecer?

Onde tenho o meu pensamento que me dуi estar sem ele,
Sentir sem auxнlio de poder para quando quiser, e o mar alto
E a ъltima viagem, sempre para lб, das naus a subir...

Nгo hб, substвncia de pensamento na matйria de alma com que penso ...
Hб sу janelas abertas de par em par encostadas por causa do calor que jб nгo faz,
E o quintal cheio de luz sem luz agora ainda-agora, e eu.

Na vidraзa aberta, fronteira ao вngulo com que o meu olhar a colhe
A casa branca distante onde mora... Fecho o olhar...
E os meus olhos fitos na casa branca sem a ver
Sгo outros olhos vendo sem estar fitos nela a nau que se afasta.
E eu, parado, mole, adormecido,
Tenho o mar embalando-me e sofro...

Aos prуprios palбcios distantes a nau que penso nгo leva.
As escadas dando sobre o mar inatingнvel ela nгo alberga.
Aos jardins maravilhosos nas ilhas inexplнcitas nгo deixa.
Tudo perde o sentido com que o abrigo em meu pуrtico
E o mar entra por os meus olhos o pуrtico cessando.

Caia a noite, nгo caia a noite, que importa a candeia
Por acender nas casas que nгo vejo na encosta e eu lб?

Ъmida sombra nos sons do tanque noturna sem lua, as rгs rangem,
Coaxar tarde no vale, porque tudo й vale onde o som dуi.

Milagre do aparecimento da Senhora das Angъstias aos loucos,
Maravilha do enegrecimento do punhal tirado para os actos,
Os olhos fechados, a cabeзa pendida contra a coluna certa,
E o mundo para alйm dos vitrais paisagem sem ruнnas...

A casa branca nau preta...
Felicidade na Austrбlia...


Алвару де Кампуш Морская Ода Окончание

Оригинал можно прочесть здесь:

http://www.citador.pt/poemas/ode-maritima-alvaro-de-camposbrbheteronimo-de-fernando-pessoa

Что-то во мне разламывается. Красное потемнело.
Я слишком много чувствовал, чтобы сохранить способность чувствовать.
Истощилась моя душа, осталось только эхо внутри.
Уменьшается заметно скорость движения маховика.
Мои сновидения потихоньку снимают свои руки с моих век.
Внутри меня только вакуум, пустыня, ночное море.
И как только я чувствую внутри себя ночное море,
Доносится из его далей, рождается из его безмолвия,
Снова и снова протяжный старинный крик,
Внезапный, как вспышка звука, которая не производит шума, но словно ласка,
Неожиданно охватывает весь морской горизонт;
Влажный и сумрачный рокот ночного человеческого голоса,
Отдалённый голос русалки, плачущей, зовущей,
Идёт из глубины Дали, из глуби Моря, из души Пучины,
И на его поверхности, как водоросли, колеблются мои разрушенные мечтания…

Ахт т-т т т т т-т т т --- иии…
Шхуна ахт-т-т т-т-т т т т т-т-т-т--- иии…

Ах, роса, освежающая мою разгорячённую голову!
Ночная прохлада океана моей души!
Это всё возникло во мне вдруг перед ночью на море,
Полной громадного и очень человеческого таинства ночных волн,
Луна восходит на горизонте,
И моё счастливое детство пробуждается во мне, словно слеза.
Воскресает моё прошлое, будто этот крик на море
Был запахом, зовом, отзвуком какой-то песни,
Обращавшейся к моему прошлому,
К тому счастью, которое никогда более не вернётся.

Это было в старом спокойном доме у реки,
(Окна моей комнаты и окна столовой тоже
Высились над другими низенькими домами, выходя прямо на реку,
На Тежу, тот самый Тежу, но представавший в ином ракурсе, ниже,
Если бы я сейчас выглядывал из тех же окон, я бы выглядывал из других.
То время прошло, как дым от парохода в открытом море…).

Какая-то необъяснимая нежность,
Угрызение совести взволнованное и жалобное,
Мысль обо всех тех жертвах – особенно о детях –
Которых я представлял себе, мечтая быть пиратом,
Чувство, потрясающее меня, потому что они были моими жертвами,
Нежное и приятное, потому что в действительности они не были ими,
Нежность смутная, как матовое, голубоватое стекло,
Напевает старинные песни в моей бедной, горестной душе.

Ах, как мог я думать, мечтать о подобных вещах?
Как далёк я теперь от того, кем был мгновенье назад!
Истерия ощущений – то этих, то противоположных!
Этим встающим белокурым утром мой слух выбирает
Только вещи, согласные с этим чувством – рокот вод,
Тихий рокот вод реки, ударяющих о пристань...
Парусник, идущий близко с другой стороны реки,
Далёкие горы, видные с голубого японца,
Дома Алмады,
Всё, что есть от нежности и от детства в морском часе!..

Пролетает чайка,
И моя нежность растёт.

Но всё это время я не забывал об этом,
Всё это было со мной, только оттиском на коже, как ласка,
Всё это время я не отрывал взгляда от моего давнего сна,
От моего дома у реки,
От моего детства у реки,
От окон моей комнаты, выходящих на ночную реку,
И мирный свет луны, пролившийся на воды!...

Моя старая тётя, любившая меня, потому что потеряла сына…
Моя старая тётя, привычно убаюкивавшая меня пением
( Хотя я был уже слишком взрослым для этого)…
Вспоминаю, и слёзы падают на моё сердце и отмывают его от жизни,
И поднимается лёгкий морской бриз у меня внутри.
Порой она пела «Судно Катринета» (6):

Судно идёт Катринета
Тихо по водам морским.

А иногда мелодии тоскливые, средневековые,
Это была «Прекрасная Инфанта» (7)… Вспоминаю, и бедный старый голос поднимается во мне.
И вспоминаю, как мало я думал о ней потом, а она так меня любила!
Каким неблагодарным я был – и в итоге, что сделал я со своей жизнью?
Это была «Прекрасная Инфанта»… Я закрывал глаза, и она пела:

Дева Инфанта сидела,
Сад осветив красотой.

Я открывал чуть-чуть глаза и видел окно, полное лунного света,
И снова закрывал глаза и был от этого всего счастлив.

Дева Инфанта сидела,
Сад осветив красотой.
Косы она распустила,
Гребень в руке золотой.

О, моё прошедшее детство, игрушка, которую разбили!

Мне не вернуться в прошлое, в тот дом и к той любви,
И не остаться там навсегда, навсегда дитя, навсегда счастливое!

Но всё это было Прошлое, фонарь на углу старой улицы.
Мысли об этом пробирают ознобом, пробуждают голод по тому, чего тебе уже не получить.
Чувствую какие-то абсурдные угрызения совести, когда думаю об этом.
Медленный водоворот небывалых ощущений!
Хрупкое безумие от чего-то смутного в душе!
Разбитая ярость, нежность, как игрушечная тележка на верёвочке,
Огромные обвалы воображения перед глазами ощущений,
Слёзы, бесполезные слёзы,
Лёгкие бризы противоречий, прикасающиеся к душе…

Вызываю, инстинктивным усилием, чтобы освободиться от этого чувства,
Вызываю неожиданным усилием, сухим, бессодержательным,
Песню умирающего Великого Пирата:

Пятнадцать человек на Сундук Мертвеца,
Йо-хо-хо и бутылка рому!

Но песня – это прямая линия, едва различимая во мне…
Принуждаю себя снова вызвать перед глазами моей души
Снова, но путём почти литературного воображения,
Ярость пиратства, резни, жажду, почти ощутимую на вкус, грабежа,
Бесполезной резни женщин и детей,
Напрасных мучений бедных пассажиров только для нашего развлечения,
И чувственность, наслаждающаяся уничтожением самого дорогого для других людей,
Но думаю обо всём этом со страхом, будто что-то дышит мне в затылок.

Я помню, как было интересно
Казнить детей на глазах у их матерей
(Но, не желая этого, ощущаю себя их матерями),
Закапывать живыми четырёхлетних детей на пустынных островах
И привозить родителей на лодках к этому месту, чтобы видели
(Но дрожу, вспоминая о сыне, какого не имею, но он спит спокойно дома).

Жалит меня холодная тоска о морских преступлениях,
Об этой инквизиции, которая не может быть оправдана Верой,
Преступления даже не имеющие основанием злобу и ярость,
Совершённые холодно, даже не для того, чтобы ранить, не ради зла,
Даже не ради развлечения, а просто, чтобы провести время,
Как раскладывают пасьянс на обеденном столе в провинции, загнув скатерть и освободив стол после ужина,
Только ради приятности совершать отвратительные преступления, не считая это чем-то значительным,
Видеть страдания, доводящие до точки безумия и до смерти от душевной боли, но никогда не позволяя дойти до этого…

Но моё воображение отказывается меня сопровождать.
Меня охватывает озноб.
И внезапно, более внезапно, чем в прошлый раз, из более дальней дали, глубокой глуби,
Внезапно – о, ужас, проходящий по моим венам! -,
О, неожиданный холод из двери, за которой Таинство, она открывается внутри меня, позволяя войти потоку воздуха!
Я вспоминаю о Боге, о Трансцендентном в жизни, и вдруг
Старый голос, английского моряка Джима Барриса, моего знакомого,
Превратившийся в голос мистической нежности внутри меня, таких мелочей, как материнские колени и лента в косах сестры,
Но удивительно пришедший с той стороны видимости вещей,
Голос глухой и дальний, ставший Голос Абсолютным, Голосом-без-Говорящего,
Идущий сверху и изнутри одиночества ночных морей,
Зовёт меня, зовёт меня, зовёт меня…

Приходит глухо, как если бы уже замолчал и ещё слышался,
Далеко, как если бы звучал в другом месте, а здесь не мог слышаться.
Как подавленное рыдание, погашенный свет, молчаливое дуновение.
Ниоткуда, не из какого времени,
Вечный ночной крик, выдох глубокий и неясный:

Ахф – ф – ф – ф – ф – ф – ф – ф - ф – ф – ф – ф --- иии……
Ахф – ф – ф – ф – ф – ф – ф – ф - ф – ф – ф – ф – ф – ф – ф ----- иии……
Шхуна ахф - ф – ф – ф – ф – ф – ф – ф - ф – ф – ф – ф – ф – ф – ф – ф ------- ии……..

Дрожу от холода, идущего от души и пронизывающего всё моё тело,
И я открываю внезапно глаза, которые не закрывал.
Ах, какая радость очнуться от сновидений навсегда!
Вот и снова реальный мир, он так снисходителен к моим нервам!
Вот он, в этот морской час, когда в порт входят ранние пароходы.

Меня уже не волнует пароход, который подходит. Он ещё далеко.
Теперь только то, что близко, омывает мне душу.
Моё воображение - гигиеничное, здоровое, практичное,
Оно занято теперь только вещами современными и полезными,
Грузовыми судами, пароходами и пассажирами,
Здоровыми вещами, ближайшими, современными, торговыми, настоящими.
Замедляет своё вращение маховик внутри меня.

Чудесная современная морская жизнь,
Во всём - чистота, машины и здоровье!
Всё так приведено в порядок, так спонтанно подогнано,
Все детали машин, все суда в морях,
Все составляющие коммерческой деятельности, экспорта и импорта,
Так чудесно комбинируются,
Что всё идёт так, будто согласно законам природы,
Ни одна вещь не сталкивается с другой!

Ничто не утратило поэтичности. Её теперь даже больше, машины
Имеют свою поэзию тоже, и весь этот новый стиль жизни, -
Торговой, светской, интеллектуальной, жизни чувств, -
То, что было в машинах, перенесено в души.
Путешествия теперь так же прекрасны, какими были прежде,
И корабль всегда красив только потому, что он – корабль.
Путешествовать пока ещё есть путешествовать, и даль остаётся там, где была,
Ни в какой стороне, слава Богу!

Порты, полные самых разных пароходов!
Маленьких, больших, различных цветов, с различным расположением иллюминаторов,
Стольких отменных пароходных компаний!
Пароходы в портах, такие неповторимые, разделённые причалами!
Так приятно их спокойное изящество в этой коммерческой жизни в море,
В старом море, всегда гомеровском, о, Улисс! (8)
Добрый взгляд маяков в отдалении ночи,
Или внезапная вспышка близкого маяка в непроглядной ночи
(«Значит, мы идём близко к земле!» И шум воды поёт нам в уши)!..

Всё это сегодня такое же, как всегда, но есть торговля;
И торговое предназначение больших пароходов
Наполняет меня гордостью за мою эпоху!
Пёстрая смесь людей на борту пассажирских пароходов
Тоже заставляет гордиться, что я живу во время, когда так легко
Смешивать расы, пересекать пространства, с лёгкостью видеть все вещи
И наслаждаться жизнью, претворяя в жизнь многие мечты.

Ясные, упорядоченные, современные, будто контора с кассами, оплетёнными жёлтой проволокой,
Мои чувства теперь естественны и умеренны, как у джентльмена,
Практичны, далеки от безумия, наполняют морским воздухом лёгкие,
Как у тех совершенно нормальных людей, кому полезно дышать морским воздухом.

День уже совершенно включился в рабочее время.
Всё приходит в движение, организуется.

С большим интересом, естественным и непосредственным, пробегаю душой
Все необходимые торговые операции и погрузку торговых судов.
Моя эпоха – печать, которую несут все накладные,
И я ощущаю, что все письма изо всех канцелярий
Должны быть адресованы мне.

Знание судна имеет столько особенностей,
И подпись командира корабля так красива и современна!
Коммерческая пунктуальность от начала и до конца письма:
Дорогие Сэры – Монсеньоры – Друзья и Сеньоры,
Остаюсь преданный Вам - …наши приветствия, поклоны…
Всё это не только человечно и честно, но также красиво,
И имеет назначением перевозку по морю, пароход, на который грузят
Товары, о которых говорится в письмах и накладных.

Сложность жизни! Накладные подготовлены людьми,
Любящими, ненавидящими, увлекающимися политикой, порой совершающими преступления –
И они так хорошо написаны, такие опрятные, так независимы ото всего этого!
Некоторые смотрят на какую-нибудь накладную, а этого не чувствуют.
Я уверен, что ты, Сезарио Верде, это чувствовал.
Я же ощущаю это всем своим существом, до слёз.
Говорят мне, что нет поэзии в торговле, в канцеляриях!
Ну, нет, она входит через все поры… В этом морском воздухе я вдыхаю её,
Потому что всё это наводит на мысль о пароходах, о современной навигации,
Потому что накладные и коммерческие письма – это начало истории,
А корабли, перевозящие товары через вечное море – её конец.

Ах, и путешествия, путешествия ради отдыха, и другие,
Путешествия по морю, где все мы – попутчики,
Таким особым, неповторимым образом, будто морское таинство
Сближает наши души и в какой-то момент превращает нас
Во временных граждан одной и той же неизвестной родины,
Вечно перемещающейся по необъятному водному пространству!
Огромные гостиницы Бесконечности, о, мои трансатлантические пароходы!
Совершенный и всеобщий космополитизм – никогда не швартоваться ни в одном порту
И включать в себя самые разные костюмы, лица, расы!

Путешествия, путешественники, такое разнообразие среди них!
Столько национальностей мира! столько профессий! столько народа!
Столько различных судеб, сколько только может дать жизнь,
Жизнь, что в итоге – в своей сущности - всегда, всегда одна и та же!
Столько интересных лиц! Все лица интересны,
И ничто не вселяет в нас такого набожного чувства, как наблюдение за людьми.
Идея о всеобщем братстве, в конце концов, - не революционная идея.
Это такая вещь, которую люди понимают, уезжая из родных мест, когда должны выносить всё,
И чувствовать признательность к тому, что выносят,
И, в конце концов, почти плакать от нежности к тому, что вынесли!

Ах, всё это прекрасно, всё это человечно и связано
С гуманными чувствами, такими толерантными и буржуазными,
Так сложно простыми, так метафизически грустными!
Жизнь, отличная от обычной, плавучая, учит нас гуманизму.
Бедные люди! Бедные люди - все люди!

Я прощаюсь с этим часом, глядя на корпус того, другого корабля,
Который сейчас уходит. Это морской бродяга-англичанин,
Очень грязный, как будто это французское судно,
Эдакий симпатичный морской пролетарий,
И, конечно, о его отправлении писали вчерашние газеты на последних страницах.

Он умиляет меня, бедный пароход, так он жалок и так естественен.
Похоже, ему присуща определённая щепетильность, но не знаю, в чём; он, как скромный человек,
Исполняющий свой долг.
Туда идёт он, покидая место напротив пристани, где я нахожусь.
Туда идёт он спокойно, идёт туда, где были корабли
Когда-то, когда-то…
В Кардиф? В Ливерпуль? В Лондон? Это не важно.
Он выполняет свой долг. Так и мы выполняем свой. Прекрасная жизнь!
Доброго пути! Доброго пути!
Доброго пути, мой бедный случайный друг, что оказал мне милость,
Унеся с собой лихорадку и печаль моих мечтаний
И вернув меня к жизни, чтобы я смотрел на тебя и видел тебя проходящим.
Доброго пути! Доброго пути! Такова жизнь…
Есть высокомерие, такое непосредственное, такое неизбежно утреннее
В твоём сегодняшнем выходе из лиссабонского порта!
Я питаю к тебе привязанность, любопытную и приятную, из-за этого…
Из-за чего – этого? Кто его знает, что это… Иди… Проходи…
С лёгким содроганием -
(Т - т -- т --- т ---- т ----- т…) -
Маховик внутри меня останавливается.

Проходи, медленный пароход, проходи и не оставайся…
Уходи от меня, исчезай из моего поля зрения,
Уходи из глубины моего сердца,
Исчезай в Дали, в Дали, в густом тумане Бога,
Исчезай, следуй своему назначению и оставь меня…
Кто я, чтобы плакать и спрашивать?
Кто я, чтобы с тобой говорить и тебя любить?
Кто я, чтобы меня так расстраивал твой вид?
Отходит от пристани, солнце встаёт, поднимается золото,
Сверкают крыши зданий в порту,
Здесь, с этой стороны города, всё сияет…
Уходи, оставь меня, превращайся
Вначале в судно посреди реки, чётко видное,
Потом в судно, выходящее из гавани, маленькое и чёрное,
Потом в смутную точку на горизонте (о, моя тоска!),
В точку, каждый раз более расплывчатую, на горизонте…
Потом – ничего, и только я и моя печаль,
И большой город, теперь залитый солнцем,
И настоящий бедный час, словно пристань, уже без судов,
И медленное движение подъёмного крана, словно стрелка компаса,
Чертит полукруг какого-то неизвестного чувства
По взволнованному молчанию моей души…

Весна 1915 г.
___________________________________
1. Фулану – это имя употребляется в португальском языке, когда говорят о человеке, которого не хотят определять, от арабского «fulвn» («кто-то»), его можно перевести, как «некто», «имярек».
2. Тежу – крупнейшая река Пиренейского полуострова.
3. Лепанто - морская баталия 1571 г. близ Лепанто (Греция).
4. Сагреш – порт Сагреш, населённый пункт и район в Португалии, входит в округ Фару. Город известен знаменитой навигационной школой, которую основал принц Генрих Мореплаватель в XV веке.
5. Португальцы воздвигали на открытых ими землях каменные столбы как символы права на владение этими областями.
6. «Судно Катринета» - романс неизвестного автора в духе традиций португальского устного народного творчества, согласно знаменитому португальскому поэту Алмейде Гаррету, сюжет романса навеян реальной историей с судном «Святой Антоний». Подробнее можно прочесть в примечании к сонету 14 из книги А.П. Нобре «Мельник ностальгии»: «Водолей», 2013, перевод И. Фещенко-Скворцовой).
7. «Прекрасная Инфанта» - один из самых красивых образцов устного творчества, появился в ХVI веке, во времена великих мореплаваний португальцев. Алмейда Гаррет услышал этот романс в Бейра Байша и отобрал как один из самых популярных для составляемого им сборника «Романсейро» (сборник романсов), состоявшего из 3 томов и опубликованного в 1851 г.
8. Улисс – так на латинском языке звучит имя Одиссея, португальские авторы чаще употребляют именно этот вариант имени легендарного мореплавателя.


Алвару де Кампуш Морская Ода Продолжение 3

Оригинал можно прочесть здесь:

http://www.citador.pt/poemas/ode-maritima-alvaro-de-camposbrbheteronimo-de-fernando-pessoa

Моряки, которые бунтовали,
Вешали капитана на рее.
Высаживали другого на необитаемом острове.
Одного!
Тропическое солнце вызвало лихорадку древнего морского разбоя
В моих упругих венах.
Ветра Патагонии татуировали моё воображение
Образами трагическими и непристойными.
Пожар,пожар, пожар – внутри меня!
Кровь! кровь! кровь! кровь!
Взрывается весь мой мозг!
Весь мир разламывается во мне в красном тумане!
Разрываются со звуком рвущихся канатов мои вены!
И гремит во мне, хищная и разрушительная,
Песня Великого Пирата,
Ревущая смерть в песне Великого Пирата,
До мурашек по спине у его людей там, внизу,
Оттуда, с кормы, умирая, ревел и пел:

Пятнадцать человек на Сундук Мертвеца.
Йо-хо-хо и бутылка рому!

И потом кричал, уже нечеловеческим голосом, который разрывал воздух:

Дарби Мак-Гроу-оу-оу-оу-оу!
Дарби Мак Гроу-оу-оу-оу-оу-оу-оу-оу!
Принеси мне-е-е ро –о-о-о-о-о-о-о-о-му, Дарби!

Эйя, какая жизнь! Вот это была жизнь, эйя!
Эй-эй-эй эй-эй-эй-эй!
Эй- лаху- лаху- лаХО – лахб –а – а – а - а!
Эй – эй – эй – эй – эй – эй – эй!

Разломанные кили, корабли на дне, кровь в морях,
Палубы, залитые кровью, части растерзанных тел!
Отрезанные пальцы на баке!
Детские головы – здесь и там!
Люди с вырванными глазами – кричащие, завывающие!
Эй – эй – эй – эй- эй- эй – эй – эй – эй – эй!
Эй – эй – эй – эй- эй- эй – эй – эй – эй – эй!
Заворачиваю себя во всё это, как в плащ на холоде!
Касаюсь всего этого, как мартовская кошка, трущаяся о забор!
Реву, как голодный лев, над всем этим!
Набрасываюсь, как безумный бык, на всё это!
Вонзаю ногти, ломаю когти, мои зубы кровоточат из-за этого!
Эй – эй – эй – эй- эй- эй – эй – эй – эй – эй!

Вдруг вспыхивает в моих ушах,
Будто возле меня звучит горн,
Старый крик, но теперь яростный, металлический,
Зовущий к захвату того, что видится вдали,
Шхуны, которая будет захвачена:

Аху-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о – иии…
Шхуна аху-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о – иии…

Целый мир не существует для меня! Красная горячка!
Реву в ярости, идя на абордаж!
Главный Пират! Цезарь пиратов!
В упоении грабежа разрушаю, рву, убиваю!
Ощущаю только море, добычу, грабёж!
Ощущаю только, что во мне что-то колотится, бьётся
Кровь в моих висках!
Горячая кровь моих ощущений вытекает из моих глаз!
Эй –эй – эй – эй – эй – эй- эй – эй – эй – эй – эй!

Ах, пираты, пираты, пираты!
Пираты, любите меня и ненавидьте меня!
Смешайте меня с собой, пираты!

Ваша ярость, ваша жестокость говорят о крови
Женщины, чьё тело когда-то было моим, чья течка пережила её!

Я хотел бы быть зверьком, запечатлевающим все ваши жесты,
Зверьком, оставляющим следы своих зубов на бортах судов, на килях,
Пожирающим мачты, лижущим кровь и дёготь на палубах,
Жующим паруса, вёсла, такелаж и систему корабельных блоков,
Морской змеёй, женственной и чудовищной, насытившейся преступлениями!

И возникает какая-то симфония чувств, несовместимых и сходных,
Какая-то оркестровка в моей крови от шума преступлений,
От судорожного грохота кровавых оргий на морях,
Яростно, как шторм от духовного жара,
Облако горячей пыли, заволакивающее мой разум
И заставляющее меня видеть всё это и мечтать о нём всей кожей и всеми венами!

Пираты, пиратство, суда, час,
Этот час океанов, когда захватывается добыча,
И ужас пленников доводит их до безумия – тот час
Во всей совокупности преступлений, - корабли, люди, море, небо, облака,
Бриз, широта и долгота, гам,
Я бы хотел, чтобы во Всём этом было моё тело, страдающее во Всём,
Чтобы это были моё тело и моя кровь, разрисовывающая моё существо красным,
Расцветающая, как рана, зудящая на воображаемом теле моей души!

Ах, быть погружённым в эти преступления! быть всеми составляющими
Этих захватов кораблей и резни, и насилий!
Так, если бы был там, на месте этих грабежей!
Так, будто жил там или был убит там, на месте кровавых трагедий!
Быть обобщённым пиратом времён пиратства в его апогее,
И жертвой – синтезом всех жертв – но из плоти и крови, жертвой всех пиратов мира!
Пусть моё терпеливое тело будет женщиной-всеми-женщинами,
Какие были изнасилованы, ранены, убиты, разорваны в клочья пиратами!
Быть всем своим порабощённым существом – женщиной, им принадлежащей,
Вынужденной чувствовать всё это – все эти муки в единый момент – всем позвоночником!

О, мои везучие и грубые герои приключений и преступлений!
Мои морские хищники, супруги моего воображения!
Случайные любовники искривления моих ощущений!
Хотел бы я быть Той, которая ждала бы вас в гаванях,
Вас, ненавидимых возлюбленных её крови, мечтающей о пирате!
Потому что она всё ощущала вместе с вами, но только духом, беснующимся
Над обнажёнными трупами жертв, которые вы оставляете в море!
Потому что она разделяла с вами преступление, и в этой морской оргии
Её дух ведьмы танцевал, невидимый, вокруг
Ваших кромсающих кортиков, ваших рук, душащих жертвы!
И она на суше, ожидая вас, когда вы вернётесь, если вы вернётесь,
Пила бы в рыках вашей звериной любви весь необъятный,
Весь туманный и жуткий аромат ваших побед,
И через содрогания вашей страсти ей свистел бы красно-жёлтый шабаш!

Разорванная плоть, открытое и выпотрошенное мясо, бьющая кровь!
Сейчас, в апогее мечты о содеянном вами,
Я теряю себя, я уже не принадлежу вам, но становлюсь вами,
Моя женственность, которая вам сопутствует, есть суть ваших душ!
Быть внутри всей вашей жестокости, её проявлений!
Извлекать изнутри вашего сознания ваши ощущения,
Когда вы окрашивали кровью глубокое море,
Когда, время от времени, кидали акулам
Раненых, ещё живых, и розовые тельца детей
И тащили матерей к борту, показать, что с ними происходило!

Быть с вами во время резни, грабежа!
Быть настроенным с вами на симфонию насилия!
Ах, не знаю чем или кем хотел бы я быть, будучи вами!
Не только быть вами - девкой, вами - девками, вами - жертвами,
Быть вами - жертвами – мужчинами, женщинами, детьми, кораблями –
Не только быть часом, и лодками, и волнами,
Не только быть вашими душами, вашими телами, вашей яростью, вашей собственностью,
Не только быть собственно вашей абстрактной кровавой оргией,
Не только быть всем этим, чем бы я хотел быть – быть чем-то большим - Богом всего этого!
Надо было быть Богом, Богом какого-то противоположного культа,
Богом чудовищным и сатанинским, Богом кровавого пантеизма,
Чтобы смочь наполнить всю меру моей воображаемой ярости,
Чтобы смочь никогда не исчерпать моё наслаждение идентичностью
С каждым, со всеми, с более – чем – всеми вашими победами!

Ах, терзайте меня, чтобы меня излечить!
Моя плоть – сделайте из неё воздух, который пронзают ваши ножи
Перед тем, как упасть на головы и плечи жертв!
Пусть мои вены будут внутренностями, которые кинжалы протыкают!
Моё воображение – телом женщин, которых вы насилуете!
Мой разум – палубой, на которой вы убиваете!
Вся моя жизнь, в её совокупности, нервной, истеричной, абсурдной, -
Большой организм, в котором каждый акт пиратства, который совершился,
Был бы мыслящей клеткой – и всё это я бы вовлекал в один вихрь,
Точно одно гигантское волнообразное гниение, и был бы всем этим!

С такой скоростью, неизмеримой, ужасной,
Машина кошмара моих видений, выходящих из берегов,
Вращается, что моё сознание и маховик его двигателя
Теперь – какой-то туманный круг, свистящий в воздухе.

Пятнадцать человек на Сундук Мертвеца,
Йо – хо – хо и бутылка рому!

Эй – лаху – лаху – лаХО – лахб – б – ббб – аааа…

Ах! жестокость этой жестокости! Дерьмо -
Вся наша жизнь, в которой нет ничего этого!
Здесь я инженер, практичный поневоле, чувствительный ко всему,
Здесь я стою на месте, по сравнению с вами, даже когда иду;
Инертен, даже когда действую; даже когда заставляю себя уважать - бессилен;
Пассивен, утомлён, подлый предатель вашей Победы,
Вашей великой динамики, пронзительной, горячей и кровавой!

К чёрту! не мочь действовать, согласно своему безумию!
К чёрту! жить, путаясь в юбках цивилизации!
Брести с грузом приличных манер за спиной, как с тюком кружева!
Мальчики для битья – все мы - из-за современного гуманитаризма!
Чучела чахоточных, неврастеников, апатичных идиотов,
Не имеющих храбрости стать людьми, сильными и отважными,
Мы - чучела с душой, подобной курице, привязанной за ногу!

Ах, пираты! Пираты!
Тоска по незаконному, объединённая со свирепостью.
Тоска по вещам, неприкрыто жестоким и отвратительным,
Которая точит, как бесконечная течка, наши слабые тела,
Наши нервы, женственные и утончённые,
И вкладывает безумную лихорадку в наши пустые взгляды!

Заставьте меня стоять перед вами на коленях!
Унижайте и бейте меня!
Сделайте из меня вашего раба, вашу вещь!
И пусть не прекращается ваше презрение ко мне,
О, мои сеньоры! О, мои сеньоры!

Так славно всегда делить с вами свою покорную часть
В кровавых оргиях и в униженной чувственности!
Обрушивайтесь на меня, как тяжёлые каменные стены,
О, варвары древних морей!
Поражайте меня и разрывайте меня!
От востока до запада моего тела
Режьте до крови мою плоть!
Целуйте абордажными ножами и кнутами бешенства
Весёлый ужас моей плоти – принадлежать вам.
Во мне тоска мазохиста служит вашей ярости,
Пассивным объектом - вашей всеядной жестокости,
Властители, господа, императоры, боевые кони!
Ах, предайте меня мучениям,
Разорвите меня на части!
И эти клочья - но способные чувствовать -
Разбросайте по палубам,
Развейте меня по морям, оставьте меня
На жадных побережьях островов!

Насытьте во мне всю мистическую тягу к вам!
Гравируйте кровью по моей душе,
Царапайте, вырезайте!
О, татуировщики моего телесного воображения!
Обожаемые живодёры моего чувственного унижения!
Покоряйте меня, как те, кто убивает собаку пинками!
Превратите меня в колодец, откуда черпайте ваше презрение господ!

Превратите меня во все ваши жертвы!
Как Христос страдал за всех людей, хочу страдать
За все жертвы в ваших руках,
В ваших руках, мозолистых, окровавлённых, с пальцами, отсечёнными
Во время внезапных нападений, абордажей!

Превращайте меня в любую вещь, как если бы меня
Тащили по земле – о, наслаждение, о, желанная боль! –
Тащили по земле, привязанного к хвостам лошадей, которых бьют хлыстами…
Но всё это в море, это в мо-о-о-оре, это в МО-О-О-ОРЕ!
Эй – эй-эй-эй-эй! Эй-эй-эй-эй-эй-эй-эй! ЭЙ-ЭЙ-ЭЙ-ЭЙ-ЭЙ-ЭЙ-ЭЙ!
В МО-О-О-О-ОРЕ!
Йей!эй-эй-эй-эй-эй! Йей-эй-эй-эй-эй-эй! Йей-эй-эй-эй-эй-эй!
Пусть кричит всё! всё кричит! Ветра, волны, лодки,
Моря, корабельные мачты, пираты, моя душа, кровь и самый воздух, и воздух!
Эй-эй-эй-эй! Йей-эй-эй-эй-эй! Йей-эй-эй-эй-эй-эй! Всё поёт на крик !

ПЯТНАДЦАТЬ ЧЕЛОВЕК ЕА СУНДУК МЕРТВЕЦА!
ЙО-ХО-ХО И БУТЫЛКА РОМУ!

Эй-эй-эй-эй-эй-эй-эй! Эй-эй-эй-эй-эй-эй-эй! Эй эйэй эй-эй-эй-эй!
Эй-лаху-лахуо-лаХО-О-О-оо-лахб-б-б----ааа!

АХО-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О – иии…
ШХУНА АХО- О-О-О-О-О-О-О-О-О ---- иии!...

Дарби Мак-Гроу-оу-оу-оу-оу!
ДАРБИ МАК ГРОУ-ОУ-ОУ-ОУ-ОУ-ОУ-ОУ!
ПРИНЕСИ МНЕ-Е-Е-Е РО –О-О-О-О-МУ, ДАРБИ!

Эй-эй-эй-эй-эй-эй-эй-эй-эй-эй-эй-эй-эй!
ЭЙ-ЭЙ-ЭЙ-ЭЙ-ЭЙ-ЭЙ-ЭЙ-ЭЙ-ЭЙ-ЭЙ-ЭЙ-ЭЙ!
ЭЙ-ЭЙ-ЭЙ-ЭЙ-ЭЙ-ЭЙ-ЭЙ-ЭЙ-ЭЙ-ЭЙ-ЭЙ-ЭЙ!
ЭЙ-ЭЙ-ЭЙ-ЭЙ-ЭЙ-ЭЙ-ЭЙ-ЭЙ-ЭЙ-ЭЙ-ЭЙ-ЭЙ!

ЭЙ-ЭЙ-ЭЙ-ЭЙ-ЭЙ-ЭЙ-ЭЙ-ЭЙ-ЭЙ-ЭЙ-ЭЙ-ЭЙ


Алвару де Кмпуш Морская Ода Продолжение 2

Овладевает мной мало-помалу бред о морском снаряжении,
Пронизывают меня физически пристань и её атмосфера,
Волнение на Тежу (2) поднимает меня над ощущениями,
И начинаю мечтать, начинаю обволакивать себя мечтаньями о водах,
Начинают меня цеплять приводные ремни моей души,
И ускорение движения маховика чётко сотрясает меня.

Зовут меня воды,
Зовут меня моря,
Зовут меня, поднимая голос, облекшийся плотью, дали,
Морские эпохи, ощущаемые в прошлом, зовут меня.

Ты, английский моряк, Джим Бернс, мой друг, это ты
Научил меня тому крику стариннейшему английскому,
Который так отравляюще поясняет
Для сложных душ, как моя,
Смутный зов вод,
Голос, странный, таинственный, всех морских вещей,
Кораблекрушений, далёких путешествий, опасных переправ,
Тот твой английский крик, ставший всеобъемлющим в моей крови,
Не похожий на крик, нечеловеческий, без голоса,
Тот крик дрожал так, что, казалось, звучал
Из недр пещеры, чей свод – небо.
И, казалось, повествовал обо всех зловещих вещах,
Какие могли случиться в Дали, в Море, Ночью…
(Ты выдумывал, что звал какую-то шхуну,
И говорил так, прикладывая руки ко рту,
Сооружая рупор из рук, крупных, задубелых и тёмных:

Аху-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о – иии…
Шхуна аху-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о – иии…)

Слушаю тебя отсюда, сейчас, и словно пробуждаюсь для чего-то непонятного.
Колеблется ветер. Поднимается утро. Начинается жара.
Чувствую, что у меня горят щёки.
Мои глаза - знающие - расширяются.
Экстаз во мне поднимается, растёт,
И со слепым грохотом мятежа в нём выделяется
Живое вращение маховика.

О, шумный зов,
Чьи жар и ярость кипят во мне
Во взрывном единстве всех моих неосуществлённых желаний, -
Все крутящиеся смерчи моей собственной скуки!..
Призыв, заброшенный в мою кровь
Из какой-то прошлой любви, неизвестно откуда, он возвращается
И ещё имеет силу меня привлекать и притягивать,
Ещё имеет силу заставить меня ненавидеть эту жизнь,
Проходящую среди непроницаемости физической и психической
Реальных людей, с которыми я живу!

Ах, что бы ни случилось, куда угодно, - уехать!
Отправиться туда, далеко, по волнам, по опасностям, по морю.
Идти в Дали, за Границу Привычного, на Абстрактное Расстояние,
Бесконечно, ночами, мистическими и глубокими,
Как пыль, нестись по воле ветров, ураганов!
Уехать, уехать, уехать, уехать раз и навсегда!
Вся моя кровь ярится, окрылённая!
Всё моё тело устремляется вперёд!
Выбираюсь силой моего воображения наружу с потоками!
Толкаю самого себя, реву, низвергаю себя в слепую стихию!...
Взрываются в пене мои страстные желания,
И моя плоть – это волна, встретившая скалу!

Думая об этом – о ярость! Думая об этом – о бешенство!
Думая об этой тесноте моей жизни, полной тоски,
Ощущаю, как внезапно, дрожью, переходя все пределы,
С колебанием чувственным, широким, стремительным
Живого маховика моего воображения,
Начинается для меня свистящий, головокружительный, неистовый
Гон, сумрачный и садистический гон пронзительной морской жизни.

Эй, матросы, вперёдсмотрящие! эй, команда и штурманы!
Мореплаватели, матросы, мореходы, искатели приключений!
Эй, капитаны судов! кормчие и марсовые!
Парни, что спят в грубых каютах!
Парни, что спят в обнимку с Опасностью, ожидая своей вахты!
Парни, что спят со Смертью, как с подушкой под головой!
Парни, для которых ют - наблюдательный пункт, откуда видна
Безмерная необъятность необъятного моря!
Эй, машинисты подъёмных кранов!
Эй, матросы, зарифляющие паруса, кочегары, юнги!
Парни, загружающие трюмы!
Парни, свёртывающие канаты на шкафуте!
Парни, надраивающие медь люков!
Парни у штурвала! Парни у машин! Парни на мачтах!
Эй-эй-эй-эй-эй-эй-эй!
Люди в матросских беретах! Люди в вязаных тельняшках!
Люди, чья грудь украшена якорями и скрещенными знамёнами!
Люди с татуировкой! Люди с трубками! Люди на борту!
Люди, смуглые от вечного солнца, обожжённые столькими дождями,
С глазами, промытыми необъятностью, открывшейся перед ними,
С отвагой на лицах, в которые било столько ветров!

Эй-эй-эй-эй-эй-эй-эй!
Парни, видевшие Патагонию!
Парни, ходившие вдоль берегов Австралии!
Вы, чей взгляд вбирал в себя побережья, которые я никогда не увижу!
Вы, ступавшие по тем землям, на какие я никогда не сойду с корабля!
Вы, покупавшие грубые товары колоний, важничая перед аборигенами!
И делавшие всё это так обыденно,
Будто всё это было естественным,
Будто такой и должна быть жизнь,
Будто даже и не выполняя некого назначения!
Эй-эй-эй-эй-эй-эй-эй!
Парни сегодняшнего моря! Парни морей прошлого!
Капитаны больших кораблей! каторжники галер! участники битвы у Лепанто! (3)
Пираты времён Рима! Мореплаватели Греции!
Финикийцы! Карфагеняне! Португальцы, устремлявшиеся из Сагреша (4)
В бесконечное приключение, в Абсолютное Море, совершать Невозможное!
Эй-эй-эй-эй-эй-эй-эй!
Парни, воздвигавшие каменные вехи (5), дававшие имена мысам!
Парни, первыми начавшие торговлю с африканцами!
Те, кто первыми стали продавать рабов из новооткрытых земель!
Первые европейцы, приводившие в экстаз изумлённых негритянок!
Привозившие золото, бисер, сандаловое дерево, стрелы,
С откосов, взрывавшихся буйной зеленью!
Парни, грабившие тихие африканские племена,
Вы, грохотом орудий обращавшие в бегство эти народы,
Вы, пытавшие, отнимавшие имущество, убивавшие, вы, кто получали
Призы Первооткрывателей, вы, кто, нагнув голову под ударами ветра,
Пробивался к тайнам новых морей! Эй-эй-эй эй-эй!
Вас, всех - в одном, вас, сливающихся в одно существо,
Вас, перемешавшихся, точно скрестившихся друг с другом,
Вас всех, окровавленных, буйных, ненавидимых, страшных, святых, -
Я вас приветствую, я вас приветствую, я вас приветствую!
Эй-эй-эй-эй эй! Эй эй-эй-эй эй! Эй-эй-эй эй-эй-эй эй!
Эй лаху – лаху лаХО – лаб-б -б – † – †!

Я хочу идти с вами, хочу идти с вами,
Со всеми вами в одно и то же время,
Во все земли, куда вы ходили!
Хочу встретиться лицом к лицу со всеми вашими опасностями,
Ощутить на своём лице ветра, от которых покрывались морщинами ваши,
Выплюнуть соль морей, целовавших ваши губы,
Приложить руки к вашей тяжкой работе, пережить ваши шторма,
Прийти, как и вы, под конец, в необычные гавани!
Бежать с вами от цивилизации!
Потерять с вами представление о морали!
Чувствовать, как изменяется с вами моя человеческая природа!
Упиваться с вами в южных морях
Новыми зверствами, новыми пертурбациями души,
Новыми пожарами внутри моего вулканического духа!
Идти с вами, освободившись от меня – ах! убирайтесь прочь! –
Мои одежды цивилизации, моя вялость в действиях,
Мой врождённый страх перед цепями,
Моя тихая жизнь,
Моя жизнь сидячая, статичная, умеренная, жизнь наблюдателя!

В море, в море, в море, в море,
Эй! бросить в море, по ветру и по волнам
Мою жизнь!
Просолить пеной, кидаемой ветрами,
Мою страсть к великим путешествиям.
Бичевать водой, как плетью, плоть моего приключения,
Пронизать океанским холодом кости моего существования,
Истязать, резать, иссушать ветрами, обжигать брызгами пены, солнцами,
Моё существо циклонное и атлантическое,
Мои нервы, трепещущие, словно такелаж, -
Лира в руках ветров!

Да, да, да… Распинайте меня в плаваниях,
И мои плечи насладятся своим крестом!
Привяжите меня к путешествиям, словно к столбам,
И ощущение столбов войдёт в мой позвоночник,
И я буду ощущать их в необъятном пассивном экстазе!
Делайте, что хотите со мной, как только мы уйдём в море,
На палубе, под шелест волн,
Пытайте меня, разорвите, убейте!
Чего я хочу – это отнести к Смерти
Душу, переполненную Морем,
Пьяную от всех вещей, связанных с Морем,
Как от моряков, так и от якорей, от мысов,
Как от далёких берегов, так и от шума ветров,
Как от Дали, так и от Пристани, как от кораблекрушений,
Так и от спокойной торговли,
Как от мачт, так и от волн,
Унести к Смерти с болью, сладострастно,
Стакан, полный пиявок, сосущих, сосущих,
Странных, зелёных, абсурдных морских пиявок!

Пусть мастерят корабельные снасти из моих вен!
Швартовы из моих мускулов!
Пусть сдирают с меня кожу, прибивают её к килю судна.
И позвольте мне чувствовать боль от гвоздей, чувствовать бесконечно!
Пусть сделают из моего сердца вымпел для флагманского судна
В час сражения старинных кораблей!
Пусть топчут ногами на палубе мои вырванные глаза!
Пусть ломаются мои кости от столкновения с бортами корабля!
Пусть бичуют меня, привязанного к мачтам, пусть бичуют!
По всем ветрам на всех широтах и долготах
Разлейте мою кровь на кипучих водах,
Что пересекают корабль, переливаются через ют, из конца в конец,
В жестоких судорогах страданий!

Наполнить грудь отвагой ветра в полотне парусов!
Быть, как высокий марсель, свистком ветров!
Старая гитара Судьбы в морях, полных опасностей,
Песня, что мореходы слышат, но не могут повторить!


Алвару де Кампуш Морская Ода Продолжение 1

Летнее утро ещё немного прохладное.
Лёгкое оцепенение ночи ещё бродит в пробуждающемся воздухе.
Мало-помалу ускоряется движение маховика внутри меня.
И пароход заходит в порт, потому что он без сомнения должен зайти,
И – нет - потому что я его вижу идущим чрезмерно далеко.

В моём воображении он уже близко и виден
На всём протяжении линий его иллюминаторов.
И трепещет во мне всё, вся плоть и вся кожа,
Из-за этого создания, которое никогда не прибудет ни на одном судне,
И мне случилось ждать сегодня на пристани, согласно тайному приказу.

Корабли, заходящие в гавань,
Корабли, покидающие порты,
Корабли, проходящие вдали
(Воображаю, что вижу их с пустынного побережья) –
Все эти суда почти абстрактны в своём движении,
Все эти суда волнуют меня так, как если бы это была другая вещь,
А не просто суда, суда уходящие и приближающиеся.

И корабли, видимые вблизи, хотя я не поднимаюсь на борт,
Видимые снизу, из шлюпок, высокие заборы из железных листов,
Видимые изнутри, через каюты, залы, кладовые,
И когда разглядываешь вблизи мачты, остриями тянущиеся кверху,
Держишься за верёвочные поручни, спускаешься по неудобным трапам,
Ощущаешь, как от всего этого пахнет смесью металла и моря –
Корабли вблизи – совсем другие и такие же,
Возбуждают такую же ностальгию и такую же тоску, но другим образом.

Вся морская жизнь! Всё, что есть в морской жизни!
Прокрадывается в мою кровь всё это тонкое обольщение,
И я бесконечно думаю о путешествиях.
Ах, линии отдалённых побережий, сплющенные горизонтом!
Ах, мысы, острова, песчаные пляжи!
Ах, морские одиночества как те мгновения в Тихом океане,
Когда, не знаю, из-за какого внушения, полученного в школе,
Твои нервы не выносят сознания, что это самый большой из океанов,
И весь мир и всё, что в нём есть, превращается в пустыню внутри нас!
Пространство более обжитое человеком, более загрязнённое - Атлантики!
Индийский – самый мистичный из всех океанов!
Средиземное море – ласковое, без всякой мистики, классическое, море, предназначенное бить,
Ударяясь об эспланады, видные из ближайших садов с белыми статуями!
Все моря, все проливы, все бухты,
Я бы хотел прижать их к груди, почувствовать их и умереть!

И вы, о, атрибуты морских путешествий, старые игрушки моей мечты!
Составляйте извне мою внутреннюю жизнь!
Кили, мачты и паруса, колёса штурвалов, верёвочные снасти,
Трубы пароходов, винты, мбрсели, вымпелы,
Канаты, люки, котлы, коллекторы, клапаны,
Падайте внутрь меня грудами, кучами,
Как перепутанное содержимое выдвижного ящика, вываленное на пол!
Пусть вас успокоит сокровище моей лихорадочной скупости,
Пусть вас успокоят плоды с дерева моего воображения,
Предмет моих песен, кровь в сосудах моего разума,
Это вашими узами я привязан к внешнему, его эстетике,
Давайте мне метафоры, образы, средства словесности,
Потому что в действительности, всерьёз, буквально -
Мои ощущения, как парусник - килем вверх,
Моё воображение – якорь, наполовину погружённый в воду,
Моя тоска – сломанное весло,
И партитура моих нервов – сеть, сохнущая на берегу!

Звучит на реке один гудок, только один.
Трепещет уже самая основа моей психики.
Всё быстрей крутится маховик внутри меня.

Ах, суда, путешествия, не – знать – что – ждёт – в конце
Некоего Фулану (1), моряка, нашего знакомого!
Ах, какое величие в знании, что один человек, который был знаком с нами,
Утонул близко от какого-то острова в Тихом океане!
Мы, бывшие с ним знакомыми, станем говорить обо всем этом
С законной гордостью и едва заметной фамильярностью,
Благодаря чему всё это выглядит красивее и содержательнее,
Чем только крушение судна, на котором он был,
И погружение его в море, когда вода входила в его лёгкие!

Ах, пароходы, грузовые суда, парусники!
Всё реже встречаются - какая жалость – в морях парусники!
И я, любящий блага современной цивилизации, я, сердечно целующий машины,
Я – инженер, я – цивилизованный человек, я, получивший образование за границей,
Хотел бы видеть вблизи только парусники и деревянные суда.
Не знать ни о каком другом мореходстве, кроме старинного!
Потому что моря в старину – это Абсолютное Расстояние,
Чистая Даль, свободная от груза Современности…
И, ах! Как здесь всё мне напоминает ту лучшую жизнь,
Те моря, казавшиеся больше, потому что суда ходили медленнее.
Те моря, мистические, потому что о них знали меньше.

Каждый пароход вдали – это близкий парусник.
Каждый отдалённый корабль, видимый сейчас – это корабль из прошлого, видимый вблизи.
Все невидимые моряки на борту кораблей на горизонте –
Это видимые моряки из времени прежних кораблей,
Из эпохи опасных мореплаваний, эпохи медленной и парусной,
Из эпохи дерева и парусины плаваний, длившихся месяцами.


* Фулану – это имя употребляется в португальском языке, когда говорят о человеке, которого не хотят определять, от арабского «fulвn» («кто-то»), его можно перевести, как «некто», «имярек».


Алвару де Кампуш Морская Ода (Начало)


Один, на пустой пристани, свежим и летним утром
Смотрю на гавань, на море, в Бесконечность смотрю,
Доволен я тем, что вижу
Маленький, чёрный и светлый, идущий сюда пароход.
Идёт издалёка, чёткий, с классическим силуэтом,
И за ним остаётся надменная струйка дыма.
Вот он заходит в гавань, и утро за ним заходит,
И в реке оживает морская жизнь – там и тут:
Паруса поднимают, буксиров лёгких движенье,
В порту за судами стоящими появляются барки,
Лёгкого бриза волна.
Но душа моя видит только
Это судно, входящее в гавань,
Потому что в нём Даль и Утро,
Чувство моря в нём в этот час,
И мучительна эта сладость - тошнота,
Но не в теле, а в духе…

На судно смотрю, душой от него отстраняясь,
И внутри меня маховик двигателя начинает медленное движение.

Пароходы, входящие утром в гавань,
Приносят моим глазам
Таинство печали и радости - ухода и возвращения,
Приносят память о далёких пристанях, иных временах,
О другой жизни того же человечества в других портах.
Все швартуются, все покидают пристань на кораблях,
Это – я чувствую это в себе, как свою кровь –
Бессознательно-символическое, ужасное,
Угрожающее метафизическими значениями,
Которые переворачивают всё в том человеке, кем я был…

Ах, вся эта пристань – ностальгия, застывшая в камне!
И когда судно оставляет пристань,
И вдруг становится заметно открывающееся пространство
Между пристанью и кораблём,
Приходит ко мне тоска, возникшая недавно,
Какой-то туман грустных чувств,
И блестит на солнце в моих заросших травой печалях,
Как первое окно, куда стучится рассвет,
И обволакивает меня, как воспоминание другого человека,
Как если бы оно, мистическим образом, было моим.

Ах, кто знает, кто знает,
Что я не отошёл когда-то, когда меня ещё не было,
От одной пристани; что не покинул на корабле,
В косых лучах рассветного солнца,
Какой-то другой, необычный порт?
Кто знает, не покинул ли я, прежде чем время
Внешнего мира, как я его вижу,
Взошло для меня,
Какую-то большую пристань, полную немногими людьми,
В каком-то большом городе, наполовину проснувшемся,
В каком-то громадном городе, торговом, многолюдном, апоплексическом,
Так, как это может быть вне Пространства и Времени?

Да, от одной пристани, от одной пристани, каким-то образом материальной,
Реальной, видимой, как пристань, настоящая пристань,
Пристань Абсолютная, образу которой, бессознательно подражая,
Неощутимо для себя самих припоминая её,
Мы, люди, сооружаем
Наши пристани в наших портах,
Наши пристани из настоящего камня на подлинной воде,
И они, будучи построенными, внезапно предвещают
Подлинные Вещи, Вещи - Духи, Сущности – Души-в Камне,
Некие моменты – вспышки наших глубинных чувств,
Когда во внешнем мире как бы открывается дверь,
И, хотя ничего не меняется,
Всё раскрывается по-иному.

Ах, Большая Пристань, откуда мы отчаливаем на Судах – Нациях!
Великая Пристань Прошлого, вечная и божественная!
Из какого порта? В каких водах? И почему я так думаю?
Великая Пристань, похожая на другие, но Единственная.
Полная, как и они, шумной тишиной на рассветах
И расцветающая по утрам в грохоте подъёмных кранов
И прибывающих товарных поездов,
И под облаком, случайным, чёрным и лёгким,
Возникающим из дыма труб ближайших фабрик,
Покрывается тенью земля, чёрная от блестящих частичек угля,
Будто тенью от облака, проходящего над тёмной водой.
Ах, ведь сущность таинства и чувства, остановленные
В божественном экстазе, выделяющем
Часы цвета тишины и печали -
Это не мост между любой пристанью и Пристанью!

Пристань, так черну отражённая в неподвижных водах,
Возня на борту кораблей,
О душа, бродячая и непостоянная, тех, кто отправляется,
Символических людей, проходящих, с которыми ничто не продолжается,
Потому что, когда корабль возвращается в порт,
Всегда есть какие-то изменения на борту!

О, постоянные побеги, отъезды, упоение Разнообразием!
Вечная душа мореплавателей и морских путешествий!
Корпуса судов, тихо отражающиеся в водах,
Когда корабль покидает порт!
Плыть по поверхности, как душа жизни, уходить, словно голос,
Переживать миг, колыхаясь на вечных водах.
Пробуждаться для дней более непосредственных, чем дни Европы,
Видеть мистические порты над одиночеством моря,
Огибать далёкие мысы для неожиданных просторных пейзажей,
Для бесчисленных изумлённых склонов….

Ах, далёкие побережья, пристани, видные издали,
И потом побережья близкие, пристани, видные вблизи.
Таинство каждого ухода и каждого прибытия,
Болезненная нестабильность и непонятность
Этой невозможной вселенной,
Более ощущаемой на собственной коже в каждый морской час!
Абсурдный вздох, расточаемый нашими душами -
Над пространством разных морей с островами вдали,
Над далёкими островами, с бегущими склонами,
Над вырастающей чёткостью портов, с домами и людьми, -
Предназначенный для судна, которое приближается.

Ах, свежесть тех рассветов, в которые суда прибывают,
И бледность рассветов отплытия,
Когда наши внутренности содрогаются,
И какое-то смутное чувство, похожее на страх,
- Старинный страх всякого ухода и отъезда,
Мистическое старинное опасение Прибытия и Нового –
Стягивает нам кожу и терзает нас,
И всё наше тоскующее тело ощущает,
Как если бы это была наша душа,
Какое-то необъяснимое стремление почувствовать это иначе:
Какая-то ностальгия по чему-то неясному,
Какое-то потрясение, пробуждение привязанности к некой смутной родине?
К какому берегу? На каком корабле? У какой пристани?
Потому что болят в нас эти мысли,
И только остаётся громадная пустота внутри нас,
Какое-то пустое пресыщение морскими минутами,
И смутная тоска, что была бы скукой или болью,
Если бы я знал, как это сделать…


Оригинал можно прочесть здесь:

http://www.citador.pt/poemas/ode-maritima-alvaro-de-camposbrbheteronimo-de-fernando-pessoa


Фернандо Пессоа. Крестный путь. 14 сонетов.

I
Забылось время там, где сон продрог,
Где осень на холмах царит печалью,
Расплывшись фиолетовой вуалью…
Чудесный страх души и всех дорог…

Случился тот пейзаж в заветный срок,
И небо лика твоего - эмалью,
На сводах разгорающейся далью
Тона заката шепчут свой урок.

И в крытой монастырской галерее
Экстаз, утишенный спокойной думой,
Дни островов отметивший острее -

Так видят берег с носа каравеллы…
Листвою устлан жухлой, заржавелой
Моей раздвоенности путь угрюмый…

II
Во мне живёт поэт, сказал мне Бог…
Гирлянд в овраги нанесла весна,
В порывах радости сплела она
Их призрачный светящийся клубок.

Луг детства, тот, что помнишь назубок,
На нём звенят таманки дотемна…
Мир без желаний, светлая страна;
Следишь, как час её течёт, глубок…

Соборы Света, все в цветах бульвары,
Нежны и кротки скрипки тишины…
Владенья скуки - непонятной чары…

Опутывают мысли, как тенёта…
Столетья стёрты губкой белизны,
И абрис твой – покоя и полёта…

III.
Сияют украшения кинжалов…
Опалесцирую из глубины,
Как те, что лишь в себя и влюблены,
Но чтят алтарь среди штормов и шквалов…

Интимное молчание опалов –
Огонь в мерцании голубизны…
Пути моей мечты, они полны
Свободным временем, простором залов.

Торжественное шествие вдали,
И люди в звоне копий узнавая,
Что там король, молитвы вознесли,

Аплодисменты, радость их живая…
И на клавиатуру отдохнуть
Ложатся руки, не окончив путь…

IV
Арфистка, если б, не целуя рук,
Твой жест поцеловать, спускаясь в тени
И в сумерки мечты и вдохновений,
Где чистый жест очерчивает круг…

В нём отражённый образ вижу вдруг:
Процессия идёт через селенье,
И короли упали на колени:
Перед святыней рядом - враг и друг!

Твой полный жест – луна, что так высоко
Восходит, а внизу черны - осока
И тростника распущенная прядь…

Твой жест – пещеры таинство ночное…
Увидеть этот жест и потерять -
Не больше! И мечта – всё остальное…

V
Твой облик шепчущий - в ночи волшбою…
Вновь для молитвы отлагаешь ты
Те ритуалы, ярки, но пусты,
Чьи ритмы ты украсила б собою…

Твой увлажнённый морем темноты
Поблекший рот, и дымкой голубою
Идёт крылатый вечер вслед прибою,
Не видя слёз твоих, что так чисты…

И льётся на предлунье, на раздолье
В большом саду тревожный голос вод,
Во тьме стоячей непроточной боли...

Печаль, невыразимая в словах…
И мой усталый жест в тебе живёт,
Как знак родства в осенних существах…

VI
Черты, заметные во мне едва,
Несу издалека я, настоящий,
Черты того, кто злит меня всё чаще -
Мне чуждого, иного существа.

Возможно, связан узами родства
С ним Боабдила * взгляд непреходящий,
Куда вошла, надрывна и щемяща,
Оставленной Гранады синева.

Сейчас я – ностальгия по державе,
Сплетая цепь в сознании больном,
Своей потери сам служу звеном.

И на дороге в Неизвестность въяве
Подсолнухи блистают в гордой славе
Империи, заснувшей мёртвым сном.

* Боабдил (Боабдиль) - Мухаммед XII Абу Абдаллах, в 1492 году, после длительной осады, сдал Гранаду католическим королям Испании.

VII
Когда бы осуждён я был заране
На жизнь без жизни, тлеющую где-то
Дождливой ночью, ночью без рассвета
Среди подводных скал воспоминаний…

Как если бы в предутреннем тумане
«Не будь ничьим» - вещала мне комета…
О цели вопрошал я без ответа
И ждал грядущего без упований…

Когда б я был метафорой ничтожной
В стихах поэта ноткою тревожной,
Того, кто умер, слабый и больной,

В бою, на пораженье обречённом,
Припав лицом к развёрнутым знамёнам
В последний день империи одной…

VIII.
Молчит моя судьба в исповедальне,
Меж двух дорог, которая желанней?
Как аметист, искрясь игрою граней,
Посмертным гимном, нотою фатальной…

Могла б цвести и проще и банальней,
Бежать по лестнице завоеваний,
Как те, кому судьба ясна заране
И непонятен импульс мой хрустальный…

Мои безделья дорогие, вы
Текли б, а тога площадями Рима
Всё чертит повороты и незримо

Заводит жизнь на пустоши, во рвы…
Всё, кроме Клеопатры, в свой черёд
Уйдёт туда, откуда день встаёт…

IX.
Душа моя – разбитый портик, строго
На море он ведёт, туда, где пена…
Проходят парусники в ней надменно,
И каждый следует своей дорогой.

Теней диагонали у порога
И ярких звёзд таинственная смена…
Идущий портик тает постепенно
У дальнего небесного отрога…

В Антильских рощах полудни тенисты,
Свидания, неспешные беседы,
Мечты задумчивые аметисты…

А тяга ввысь безумна и слепа…
И слишком высока цена победы,
С ней об руку и грохот, и толпа…

X
Из вечности, где некогда блуждала,
Пришла ко мне вот эта жизнь. И странно
Из существа, что было первозданно,
Путём неведомого ритуала

Из дальних блесков, гаснущих устало,
Из ностальгии, ноющей, как рана,
Неясных криков, слышных из тумана,
Та сущность родилась, что мною стала.

И в том, что было мною, тучей грозной
Нависло небо в серой тишине,
Ложилась ночь, дождлива и беззвёздна…

Ищу в душе то, что берёг бы свято, -
Пустыня там, где Бог имел во мне
Забвенья средоточие когда-то…

XI
Я – полотно, сейчас на мне картину
Напишет мастер. Знал я наперёд:
Коль душу я, покорствуя, отрину,
Моё начало целью расцветёт.

Что до того, пусть осень паутину
Плетёт, и скуки нарастает лёд,
И до причуд души, что сквозь рутину
О царских почестях в чаду поёт?

Рассеян… Веером сложилось время,
Душа - высокий свод, и в ней простор…
А скука? Боль? На миг забыто бремя…

Для обновленья крылья распростёр,
И на земле, куда достанет око,
Полёта тень трепещет одиноко…

XII
Пастушка, ты брела в густых туманах
Путём несовершенства моего, -
Прощенья жестом было для него
То стадо между трав благоуханных…

«Ты королевой будешь в дальних странах», -
Однажды предрекли, но отчего
Ушла, меня оставив одного?
Лишь тень скользит от юбок домотканых…

И быть тебе, как прежде, той же девой,
И в дальних землях в облике знакомом,
Пастушкой тихой, а не королевой,

Идущей вдаль пастушкою простой,
А мне – мостом непрочным над разломом
Меж будущим неясным и мечтой…

XIII
Посланец я, но от меня таят
Посланий смысл, и речь моя потоком
Слетает с губ, и мню себя пророком,
И сам как будто надвое разъят…

Я тот, чьи прорицанья свет струят,
И я – ничтожный червь во рву глубоком,
И миссия моя - к людским порокам
Внушает мне презренья грозный яд…

А вдруг умолкнет голос отдалённый,
И сам себя на царство я венчал,
Своей гордыней страшно ослеплённый?

Но ширится высокая тревога,
Оттуда, из начала всех начал…
И – вот оно, прикосновенье Бога…

XIV
Как высохшего родника упрёки,
(И пыл напрасный взглядов наших, вскоре
Разъединённых) там, в полдневном хоре,
Тоской моей рождённый зов далёкий

Затих… И вновь звучат его намёки,
Из музыки, парящей на просторе,
Мистерией безмолвной, точно море,
Сияющее в штиль на солнцепёке.

Затем пейзаж и существует дальний,
Чтоб тишина в нём падала, как полог,
Чтоб тайну рассказать в исповедальне.

И мир – лагуной тёмной, из чьего
Немого лона - жизни путь так долог…
И Бог, Огромный Свод в конце всего…

Оригиналы здесь:
http://www.pessoa.art.br/?p=1052


Фернандо Пессоа Из книги "Весть" Принц

Господь велит, мечтает человек -
Так план родится будущих событий:
Чтоб от земли к земле легли навек
Морских путей невидимые нити.

Для замысла он избран был один,
И пенный след прорезал синь без края,
Единая - круглилась из глубин
Земля, в лазурной чаше золотая.

Его стремленьем обретает плоть
Завет о море – в грозном свете молний,
Империя разрушилась – Господь,
Теперь и Португалию исполни!


Fernando Pessoa

De “Mensagem”

O INFANTE

Deus quer, o homem sonha, a obra nasce.
Deus quis que a terra fosse toda uma,
Que o mar unisse, jб nгo separasse.
Sagrou-te, e foste desvendando a espuma,

E a orla branca foi de ilha em continente,
Clareou, correndo, atй ao fim do mundo,
E viu-se a terra inteira, de repente,
Surgir, redonda, do azul profundo.

Quem te sagrou criou-te portuguкs.
Do mar e nуs em ti nos deu sinal.
Cumpriu-se o Mar, e o Impйrio se desfez.
Senhor, falta cumprir-se Portugal!




Фернандо Пессоа. Ночь*. Из книги «Весть».

Корабль один потерян был в тумане
В бескрайнем океане.
Другой о дозволеньи короля
На поиски просил, вот у руля
Застыл моряк– идёт искать он брата
В бескрайности, откуда нет возврата.

И время шло. Ни первый, ни второй
Той осенью сырой
В родном порту не бросили швартов…
И третий брат готов
Предаться поиску душой и телом…
Увы, король отказывает смелым.

Придворным чужды были и природа,
И облик морехода:
Так горестна у губ бескровных складка,
И весь он – лихорадка…
Застывшие глаза с глухой тоской
К запретной дали тянутся морской.

О, Боже, было доблестного нрава
Два брата - Власть и Слава –
И Вечности бестрепетное море
Их поглотило вскоре.
И с ними нас покинуло то свойство,
Что душам придавало пыл геройства.

И рвёмся их искать из той тюрьмы,
Где мучаемся мы,
Самих себя искать в просторе тёмном
Стремленьем неуёмным
Сквозь рабской жизни муть…

Но Бог нам не даёт пуститься в путь.

Fernando Pessoa.

De “Mensagem”.

Noite.

A nau de um deles tinha-se perdido
No mar indefinido.
O segundo pediu licenзa ao Rei
De, na fй e na lei
Da descoberta, ir em procura
Do irmгo no mar sem fim e a nйvoa escura.

Tempo foi. Nem primeiro nem segundo
Volveu do fim profundo
Do mar ignoto а pбtria por quem dera
O enigma que fizera.
Entгo o terceiro a El-Rei rogou
Licenзa de os buscar, e El-Rei negou.

Como a um captivo, o ouvem a passar
os servos do solar.
E, quando o vкem, vкem a figura
da febre e da amargura,
com fixos olhos rasos de вncia
fitando a prohibida azul distancia.

Senhor, os dois irmгos do nosso Nome
– O Poder e o Renome –
ambos se foram pelo mar da edade
а tua eternidade;
e com elles de nуs se foi
o que faz a alma poder ser de heroe.

Queremos ir buscal-os, d’esta vil
nossa prisгo servil:
й a busca de quem somos, na distancia
de nуs; e, em febre de вncia,
a Deus as mгos alзamos.

Mas Deus nгo dб licenзa que partamos.


* В поэме рассказывается о действительном событии во время исследования Америки. Исследовавший побережье Канады в 1500 году моряк на следующтй год не вернулся из подобного плавания. Его брат пошёл его искать на трёх кораблях, которые затем разделились. Судно, на котором плыл брат пропавшего моряка, не пришло в порт, тогда как два других благополучно вернулись. Но не нашли пропавших. Тогда третий брат просил короля разрешить ему продолжить поиски, но король отказал, т.к. с его смертью мог закончиться род. Король снарядил другую экспедицию на поиски пропавших кораблей, но никаких следов, остатков кораблекрушения и пр. найдено не было.


Владимир Ягличич Несколько стихотворений

Перевод с сербского

Путь в Лиссабон

Не в моде парусники ныне,
Они – зловещие следы
Погибших в водяной пустыне,
Неодолимости воды.
Но поплывёт к своей вершине
Борец, уставший от вражды,
Как лузитане в их гордыне
На путеводный свет звезды.
И будет точно в барыше
Плывущий медленно по сини,
Когда Медведица в ковше
Огнями приманит своими,
Даруя синий дом душе,
Которой Филдинг было имя.

Владимир Јагличић

Пут у Лисабон

Стари су једрењаци
сад сасвим изван моде,
(више злослутни знаци
непребродиве воде),
ал компас ко одбаци
рад речи без слободе,
тамо где Лузитанци
на њима, увек, оде.
И плове лењо, плавећу,
југом здравије климе
нетерећене памећу,
док све ледније зиме
плављи дом души намећу:
Филдинг јој беше име.

* * *

Здесь шёл мальчишкой. Здесь ещё меня
Пускает вила в сон и жизнь свою.
Надгробьем холм встаёт на склоне дня,
Чем стану я на склоне, на краю?

Не всё ли мне равно: пусть ржавь пожара,
«Аминь», что упадёт на гроб устало.
Но лишь бы совесть не терзала яро,
И лишь бы сердце каменным не стало.

* * *

Пролазио сам туда као дечак.
И још ме једна вила у сан пушта.
Једно се брдо претвара у стећак.
Претворићу се и ја, али у шта?

Стуб соли. Ватру што суварке лиже.
С краја молитве прошаптано амен.
Све само најзад да не буде грижем

Кофейная гуща

Кофе допИто. Полная дна
Чашка с гущей на донце.
Только голубка одна
ГУлит на тихом оконце,
Прочь отзывает она
Из комнаты, ждущей сна.

Тоз

Кафа је допијена,
џезва чека млаз воде,
шоље су пуне дна.
Гугут гугутке да се оде
позива. Истог трена.
Собе жеђају сна.

* * *

Та извечна стезя, где, светясь и звеня,
Наши жизни по травам цветущим блуждали.
И сказал я кому-то, чтоб ждали меня,
Если я отойду в невозвратные дали.

Ждать ушедших не будут. Никто никого.
Только рана откроет источник кровавый.
Возвращусь, может быть, а вокруг всё мертво,
Только рана, и кровь всё струится на травы.

* * *

Ево те стазе, скупље од мог века,
траве што земљи одева хаљину.
И рекао сам неком да ме чека,
кад неповратно одем у даљину.

Нико не чека никог. Само рана
изворе крви ојача у сливу.
И вратићу се, можда, једног дана,
само ту рану да затекнем живу.


Фернандо Пессоа Cонеты из цикла «Крестный путь».

Fernando Pessoa

Passos da Cruz

IV
Арфистка, если б, не целуя рук,
Твой жест поцеловать, спускаясь в тEни
И в сумерки мечты и вдохновений,
Где чистый жест очерчивает круг…

В нём отражённый образ вижу вдруг:
Процессия идёт через селенье,
И короли упали на колени:
Перед святыней рядом - враг и друг!

Твой полный жест – луна, что так высоко
Восходит, а внизу черны - осока
И тростника распущенная прядь…

Твой жест – пещеры таинство ночное…
Увидеть этот жест и потерять -
Не больше! И мечта – всё остальное…

У tocadora de harpa, se eu beijasse
Teu gesto, sem beijar as tuas mгos!,
E, beijando-o, descesse pelos desvгos
Do sonho, atй que enfim eu o encontrasse

Tornado Puro Gesto, gesto-face
Da medalha sinistra — reis cristгos
Ajoelhando, inimigos e irmгos,
Quando processional o andor passasse!…

Teu gesto que arrepanha e se extasia…
O teu gesto completo, lua fria
Subindo, e em baixo, negros, os juncais…

Caverna em estalactites o teu gesto…
Nгo poder eu prendк-lo, fazer mais
Que vк-lo e que perdк-lo!… E o sonho й o resto…

VI
Черты, заметные во мне едва,
Несу издалека я, настоящий,
Черты того, кто злит меня всё чаще -
Мне чуждого, иного существа.

Возможно, связан узами родства
С ним Боабдила * взгляд непреходящий,
Куда вошла, надрывна и щемяща,
Оставленной Гранады синева.

Сейчас я – ностальгия по державе,
Сплетая цепь в сознании больном,
Своей потери сам служу звеном.

И на дороге в Неизвестность въяве
Подсолнухи блистают в гордой славе
Империи, заснувшей мёртвым сном.

* Боабдил (Боабдиль) - Мухаммед XII Абу Абдаллах, в 1492 году, после длительной осады, сдал Гранаду католическим королям Испании.


Venho de longe e trago no perfil,
Em forma nevoenta e afastada,
O perfil de outro ser que desagrada
Ao meu actual recorte humano e vil.

Outrora fui talvez, nгo Boabdil,
Mas o seu mero ъltimo olhar, da estrada
Dado ao deixado vulto de Granada,
Recorte frio sob o unido anil…

Hoje sou a saudade imperial
Do que jб na distвncia de mim vi…
Eu prуprio sou aquilo que perdi…

E nesta estrada para Desigual
Florem em esguia glуria marginal
Os girassуis do impйrio que morri…

VII

Когда бы осуждён я был заране
На жизнь без жизни, тлеющую где-то
Дождливой ночью, ночью без рассвета
Среди подводных скал воспоминаний…

Как если бы в предутреннем тумане
«Не будь ничьим» - вещала мне комета…
О цели вопрошал я без ответа
И ждал грядущего без упований…

Когда б я был метафорой ничтожной
В стихах поэта ноткою тревожной,
Того, кто умер, слабый и больной,

В бою, на пораженье обречённом,
Припав лицом к развёрнутым знамёнам
В последний день империи одной…

Fosse eu apenas, nгo sei onde ou como,
Uma coisa existente sem viver,
Noite de Vida sem amanhecer
Entre as sirtes do meu doirado assomo…

Fada maliciosa ou incerto gnomo
Fadado houvesse de nгo pertencer
Meu intuito gloriola com ter
A бrvore do meu uso o ъnico pomo…

Fosse eu uma metбfora somente
Escrita nalgum livro insubsistente
Dum poeta antigo, de alma em outras gamas,

Mas doente, e, num crepъsculo de espadas,
Morrendo entre bandeiras desfraldadas
Na ъltima tarde de um impйrio em chamas…

X
Из вечности, где некогда блуждала,
Пришла ко мне вот эта жизнь. И странно
Из существа, что было первозданно,
Путём неведомого ритуала

Из дальних блесков, гаснущих устало,
Из ностальгии, ноющей, как рана,
Неясных криков, слышных из тумана,
Та сущность родилась, что мною стала.

И в том, что было мною, тучей грозной
Нависло небо в серой тишине,
Ложилась ночь, дождлива и беззвёздна…

Ищу в душе то, что берёг бы свято, -
Пустыня там, где Бог имел во мне
Забвенья средоточие когда-то…

Aconteceu-me do alto do infinito
Esta vida. Atravйs de nevoeiros,
Do meu prуprio ermo ser fumos primeiros,
Vim ganhando, e atravйs estranhos ritos

De sombra e luz ocasional, e gritos
Vagos ao longe, e assomos passageiros
De saudade incуgnita, luzeiros
De divino, este ser fosco e proscrito…

Caiu chuva em passados que fui eu.
Houve planнcies de cйu baixo e neve
Nalguma coisa de alma do que й meu.

Narrei-me a sombra e nгo me achei sentido
Hoje sei-me o deserto onde Deus teve
Outrora a sua capital de olvido…

XI
Я – полотно, сейчас на мне картину
Напишет мастер. Знал я наперёд:
Коль душу я, покорствуя, отрину,
Моё начало целью расцветёт.

Что до того, пусть осень паутину
Плетёт, и скуки нарастает лёд,
И до причуд души, что сквозь рутину
О царских почестях в чаду поёт?

Рассеян… Веером сложилось время,
Душа - высокий свод, и в ней простор…
А скука? Боль? На миг забыто бремя…

Для обновленья крылья распростёр,
И на земле, куда достанет око,
Полёта тень трепещет одиноко…

Nгo sou eu quem descrevo. Eu sou a tela
E oculta mгo colora alguйm em mim.
Pus a alma no nexo de perdк-la
E o meu princнpio floresceu em Fim.

Que importa o tйdio que dentro em mim gela,
E o leve Outono, e as galas, e o marfim,
E a congruкncia da alma que se vela
Com os sonhados pбlios de cetim?

Disperso… E a hora como um leque fecha-se…
Minha alma й um arco tendo ao fundo o mar…
O tйdio? A mбgoa? A vida? O sonho? Deixa-se…

E, abrindo as asas sobre Renovar,
A erma sombra do voo comeзado
Pestaneja no campo abandonado…

XIII
Посланец я, но от меня таят
Посланий смысл, и речь моя потоком
Слетает с губ, и мню себя пророком,
И сам как будто надвое разъят…

Я тот, чьи прорицанья свет струят,
И я – ничтожный червь во рву глубоком,
И миссия моя - к людским порокам
Внушает мне презренья грозный яд…

А вдруг умолкнет голос отдалённый,
И сам себя на царство я венчал,
Своей гордыней страшно ослеплённый?

Но ширится высокая тревога,
Оттуда, из начала всех начал…
И – вот оно, прикосновенье Бога…

Emissбrio de um rei desconhecido
Eu cumpro informes instruзхes de alйm,
E as bruscas frases que aos meus lбbios vкm
Soam-me a um outro e anуmalo sentido…

Inconscientemente me divido
Entre mim e a missгo que o meu ser tem,
E a glуria do meu Rei dб-me o desdйm
Por este humano povo entre quem lido…

Nгo sei se existe o Rei que me mandou
Minha missгo serб eu a esquecer,
Meu orgulho o deserto em que em mim estou…

Mas hб! Eu sinto-me altas tradiзхes
De antes de tempo e espaзo e vida e ser…
Jб viram Deus as minhas sensaзхes…

XIV
Как высохшего родника упрёки,
(И пыл напрасный взглядов наших, вскоре
Разъединённых) там, в полдневном хоре,
Тоской моей рождённый зов далёкий

Затих… И вновь звучат его намёки,
Из музыки, парящей на просторе,
Мистерией безмолвной, точно море,
Сияющее в штиль на солнцепёке.

Затем пейзаж и существует дальний,
Чтоб тишина в нём падала, как полог,
Чтоб тайну рассказать в исповедальне.

И мир – лагуной тёмной, из чьего
Немого лона - жизни путь так долог…
И Бог, Огромный Свод в конце всего…

Como uma voz de fonte que cessasse
(E uns para os outros nossos vгos olhares
Se admiraram), para alйm dos meus palmares
De sonho, a voz que do meu tйdio nasce

Parou… Apareceu jб sem disfarce
De mъsica longнnqua, asas nos ares,
O mistйrio silente como os mares,
Quando morreu o vento e a calma pasce…

A paisagem longнnqua sу existe
Para haver nela um silкncio em descida
Para o mistйrio, silкncio a que a hora assiste…

E, perto ou longe, grande lago mudo,
O mundo, o informe mundo onde hб a vida…
E Deus, a Grande Ogiva ao fim de tudo…


Мариу де Са-Карнейру. Последний сонет

Ты розами скользила, тень ночная,
Ковры позвали, вот ты и пришла.
- Ты так добра, что мысль мне тяжела:
И так в долгу я у тебя, родная.

В какую нежность душу пеленая,
Я ждал под вечер, сидя у стола…
Для поцелуя губы мне дала,
Я искусал их, сам того не зная.

Твоей усталости не смог понять я
И принимал за долгое объятье
Я скуку, что клонила стан твой гибкий.

И ты ушла… Струится змейка дыма,
А цвет – твой, фиолетовый, любимый -
Споткнулась память об оттенок зыбкий.


Mбrio de Sб-Carneiro
Ъltimo soneto

Que rosas fugitivas foste ali:
Requeriam-te os tapetes – e vieste...
– Se me dуi hoje o bem que me fizeste,
Й justo, porque muito te devi.

Em que seda de afagos me envolvi
Quando entraste, nas tardes que apareceste –
Como fui de percal quando me deste
Tua boca a beijar, que remordi...

Pensei que fosse o meu o teu cansaзo –
Que seria entre nуs um longo abraзo
O tйdio que, tгo esbelta, te curvava...

E fugiste... Que importa ? Se deixaste
A lembranзa violeta que animaste,
Onde a minha saudade a Cor se trava?...


Мариу де Са-Карнейру. Анту.

Сирени вздох, капризы лихорадки,
Заброшенности радуга и чара...
И ностальгия лунного угара,
Кристалл осенний, чьи свеченья кратки…

Паж смутной тени на пустом погосте,
Озябший в темноте от горькой ласки;
Принц островов, где умирают сказки,
Владетель башни из слоновой кости…

Mário de Sa-Carneiro

Anto

Caprichos de lilás, febres esguias,
Enlevos de ópio – Íris - abandono...
Saudades de luar, timbre de Outono,
Cristal de essências langues, fugidias...

O pajem débil das ternuras de cetim,
O friorento das carícias magoadas;
O príncipe das ilhas transtornadas -
Senhor feudal das Torres de marfim...


P.S. Напоминаю, что Анту - псевдоним португальского поэта Антониу Нобре.


Антеру де Кентал. Один! — Но и к отшельнику в пустыне…

Посвящается Alberto Teles

Один! — Но и к отшельнику в пустыне
От Господа нисходит свет небесный;
Рыбак в жестокий шторм в лодчонке тесной
Средь волн о Божьей молит благостыне.

Один! — Но и забытый на чужбине
Хранит воспоминаний дар чудесный;
Надеждой жив он на скале отвесной,
Рыдая горько ночью в горной сини.

Один! — Не тот, кто, выстрадав немало,
Ещё привязан к жизни, столь жестокой,
Желанием душа его согрета…

Но – руки уронив, брести устало,
Чужим в толпе скитаться одиноко -
Оставленности подлинной примета…


Антеру де Кентал. Эволюция.

Я камнем был на склоне одиноком
Во времена, что прячутся в тумане,
Волною был, гранит седой тараня,
И деревом, с кривым, замшелым боком.

Я – зверь, рычал в пещере, крытой дроком;
О, древний монстр, ревел на зорьке ранней,
Я голову вздымал в ночном лимане,
Я жертву ждал под пламенным востоком.

Я – человек теперь, из давней тени
У ног моих спускаются ступени
Спирально вниз, к бездонности пустынь…

Я к вечности протягиваю руки,
Но в пустоте, в которой никнут звуки,
Свобода мне дороже всех святынь.

Evoluзгo

Fui rocha, em tempo, e fui, no mundo antigo,
Tronco ou ramo na incуgnita floresta...
Onda, espumei, quebrando-me na aresta
Do granito, antiquнssimo inimigo...

Rugi, fera talvez, buscando abrigo
Na caverna que ensombra urze e giesta;
O, monstro primitivo, ergui a testa
No limoso paъl, glauco pascigo...

Hoje sou homem - e na sombra enorme
Vejo, a meus pйs, a escada multiforme,
Que desce, em espirais, da imensidade...

Interrogo o infinito e аs vezes choro...
Mas estendendo as mгos no vбcuo, adoro
E aspiro unicamente а liberdade.

P.S. А этот сонет переведён в соответствии с классическими канонами.


Антеру де Кентал. Избавление.

I.

Голос волн , деревьев, голос ветров!
В горестном сне слышу голос могучий,
Полон я весь мукой вашей певучей -
Мукой родной странных ваших миров…

Сумрачное дыхание дубров –
Это псалом тайных, тёмных созвучий,
Может, весь мир плачет во тьме текучей,
Сетует во тьме немых вечеров?

Форм бегущих огненна и тяжка
По свободе трепетная тоска,
Дух, что к воле рвётся, в даль бездорожий.

Жалобой тревожат ночной простор
Голос моря, голос далёких гор…
Души – сёстры мои, пленницы тоже.




II.

Первобытный хор ночных голосов:
Ветер стылый и морские приливы.
Замолчите, этот стон сиротливый -
На кладбище вой одичалых псов.

Знайте, будет день, на призрачный зов
Вы придёте, вы очнётесь, счастливы,
Радугой взрывая сумрак пугливый
Сна гнетущего жестоких часов.

Души, что стряхнут вековечный прах,
Чистой мыслью став в синих небесах,
Медленно паря в золотом свеченьи,

Вы увидите, крушение их:
Форм несбывшихся, иллюзий больных.
И растает ваше злое мученье.


Antero de Quental.

Redenзгo.

I.

Vozes do mar, das бrvores, do vento!
Quando аs vezes, n'um sonho doloroso,
Me embala o vosso canto poderoso,
Eu julgo igual ao meu vosso tormento...

Verbo crepuscular e нntimo alento
Das coisas mudas; salmo misterioso;
Nгo serбs tu, queixume vaporoso,
O suspiro do mundo e o seu lamento?

Um espнrito habita a imensidade:
Uma вnsia cruel de liberdade
Agita e abala as formas fugitivas.

E eu compreendo a vossa lнngua estranha,
Vozes do mar, da selva, da montanha...
Almas irmгs da minha, almas cativas!

II.

Nгo choreis, ventos, бrvores e mares,
Coro antigo de vozes rumorosas,
Das vozes primitivas, dolorosas
Como um pranto de larvas tumulares...

Da sombra das visхes crepusculares
Rompendo, um dia, surgireis radiosas
D'esse sonho e essas вnsias afrontosas,
Que exprimem vossas queixas singulares...

Almas no limbo ainda da existкncia,
Acordareis um dia na Consciкncia,
E pairando, jб puro pensamento,

Vereis as Formas, filhas da Ilusгo,
Cair desfeitas, como um sonho vгo…
E acabarб por fim vosso tormento.

Перевод этих сонетов осуществлён путём приближения ритма перевода к силлабике. Как уже говорилось, португальские силлабические ритмы позволяют это сделать, т.к. рисунок ударений в оригинале напоминает силлаботонику русских стихов. Мне хотелось, по возможности, передать напряжённый ритм оригинала, в частности, сохранить ударение, падающее на 1 или 3 слог. Перевод второго сонета был переделан.


Антеру де Кентал. Что говорит смерть.

«Ко мне придите от земной юдоли
Во тьме сомнений, зла, страстей плутая;
Ничтожество плодов ума и воли
Увидите вы, прошлое листая.

И хворь, неизлечимая дотоле,
Во мне, как сон, бледнеет, отлетая.
И неустанные потоки Боли
В меня вливаются, как в море тая».

Так смерть нам говорит. Глухое слово –
Истолкователь призрачного зова
Предвечных тайн, холодных и безгневных.

И в немоте своей, не умолкая,
Шумней она, чем в бури ширь морская,
В ночи своей светлей лучей полдневных.


Antero de Quental.

O que diz a Morte.

“Deixai-os vir a mim, os que lidaram;
Deixai-os vir a mim, os que padecem;
E os cheios de mбgoa e tйdio encaram
As prуprias obras vгs, de que escarnecem…

Em mim os Sofrimentos que nгo saram,
Paixгo, Dъvida e Mal, se desvanecem.
As torrentes da Dor, que nunca param,
Como num mar em mim desaparecem.” –

Assim a morte diz. Verbo velado,
Silencioso interprete sagrado
Das coisas invisнveis, muda e fria.

 na sua mudez, mais retumbante
Que o clamoroso mar; mais rutilante,
Na sua noite, do que a luz do dia.


Антеру де Кентал. MORS-AMOR.

Конь вороной, чей бег в глухой тревоге
Я слышу ночью, там, где тьма густая,
Является, внезапно вырастая,
В кошмарном сне на призрачной дороге.

Откуда скачет? Страшных гор отроги
За ним во мраке иль земля святая?
Недаром ужас, гриву разметая,
Вихрится следом, спутник легконогий.

Могучий всадник дивно кроток ликом,
И в лоне ночи, бархатной и росной,
Доспех его сияет лунным бликом.

Нет страха в нём, а зверь под ним жесток.
«Я – смерть!» - так вороной вещает грозно.
«А я – любовь!» - в ответ ему седок.

Antero de Quental

MORS-AMOR.

Esse negro corcel, cujas passadas
Escuto em sonhos, quando a sombra desce,
E, passando a galope, me aparece
Da noite nas fantбsticas estradas,

Donde vem ele? Que regiхes sagradas
E terrнveis cruzou, que assim parece
Tenebroso e sublime, e lhe estremece
Nгo sei que horror nas crinas agitadas?

Um cavaleiro de expressгo potente,
Formidбvel, mas plбcido, no porte,
Vestido de armadura reluzente,

Cavalga a fera estranha sem temor:
E o corcel negro diz: "Eu sou a morte!"
Responde o cavaleiro: "Eu sou o Amor!"


Португальское фаду. Слова: Жозе Режио.

Когда родилось ты, фаду,
Был штиль две недели кряду,
Разгладил он ширь морскую.
Тогда родилось то слово,
В груди моряка молодого,
На вахте он пел тоскуя,
На вахте он пел тоскуя.

Какое же это чудо,
Мой край в долине цветущей!
Испании берег рыжий
Не видишь ли ты отсюда?
И отмелей португальских?
Ослеп я от слёз, не вижу.

Слова его с губ летели
На одной каравелле
Закатною кровью алой.
Те губы о доме пели,
На них поцелуи сгорели,
Лишь море их целовало,
Лишь море их целовало.

Прощай, Мария, с тобою
Мы верить будем удаче.
И я обещаю ныне:
Пойдём с тобой к аналою,
Коль Бог, порешив иначе,
Не скроет меня в пучине.

И звучало другое фаду
В тихий вечер, что нёс отраду,
И светилось небо, ликуя.
На другой каравелле снова
Рвалось с губ моряка другого,
На вахте он пел тоскуя,
На вахте он пел тоскуя.

Fado PortuguEs

Letra: Jose Regio.

O Fado nasceu um dia,
Quando o vento mal bulia
E o cйu o mar prolongava,
Na amurada dum veleiro,
No peito dum marinheiro
Que, estando triste, cantava,
Que, estando triste, cantava.

Ai, que lindeza tamanha,
Meu chгo, meu monte, meu vale,
Dе folhas, flores, frutas de oiro,
Vк se vкs terras de Espanha,
Areias de Portugal,
Olhar ceguinho de choro.

Na boca dum marinheiro
Do frбgil barco veleiro,
Morrendo a canзгo magoada,
Diz o pungir dos desejos
Do lбbio a queimar de beijos
Que beija o ar e mais nada
Que beija o ar e mais nada.

Mгe, adeus. Adeus, Maria.
Guarda bem no teu sentido
Que aqui te faзo uma jura,
Que ou te levo а sacristia
Ou foi Deus que foi servido
Dar-me no mar sepultura.

Ora, eis que embora outro dia
Quando o vento nem bulia
E o cйu o mar prolongava,
А proa de outro veleiro
Velava outro marinheiro
Que, estando triste, cantava,
Que, estando triste, cantava.


Фернандо Пессоа. Четверостишия в народном вкусе.

Хочу поделиться с читателями ещё одной гранью личности и таланта Фернандо Пессоа. Обращение к «троваш» - куплетам, которые сочиняет и поёт народ, было для поэта не развлечением, а серьёзным делом. Недаром большинство из этих четверостиший написано им в последние годы жизни.
Особенности этих произведений: лаконичность и простота речи (поэт допускает в них порой нестрогую рифмовку, глагольные рифмы) и мгновенное перевоплощение автора в новый персонаж. Надо отметить также и интересное сходство португальских "троваш" с русскими частушками и страданиями.


1.

Ах, напевы португальцев,
Вы, как лодки в океане,
От души к душе плывёте,
Не разбейтесь же в тумане!

Cantigas de portugueses
Sгo como barcos no mar -
Vгo de uma alma para outra
Com riscos de naufragar.


2.

Бусы я тебе в подарок
Нанизал за два денька:
Поцелуи – жемчуг ярок,
Нить – любовная тоска.

Eu tenho um colar de pйrolas
Enfiado para te dar:
As per’las sгo os meus beijos,
O fio й o meu penar.

27.08.1907.

3.

Земля - сыра, холодна,
А ей дольше сердца жить.
Тебя укроет она,
Тоске моей – не укрыть!

A terra й sem vida, e nada
Vive mais que o coraзгo…
E envolve-te a terra fria
E a minha saudade nгo!

19.11.1908.

Все остальные четверостишия написаны в 1934-35 гг.

4.

Всю ночь по капле, звеня,
Текла вода в водоём.
Всю ночь: «не любишь меня» -
Звенело в сердце моём.

Toda a noite ouvi no tanque
A pouca бgua a pingar.
Toda a noite ouvi na alma
Que nгo me podes amar.

5.

Ты на стуле, у порога,
Веер бросила, забыла.
Если думаешь ты много,
Знать, любовь уже остыла.

Tens o leque desdobrado
Sem que estejas a abanar.
Amor que pensa e que pensa
 que estб acabar.

6.

Только день погас за ставнем, -
Ночь ползёт в твой сад по вишням.
После грусти о недавнем -
Грусть приходит о давнишнем.

Depois do dia vem noite,
Depois da noite vem dia
E depois de ter saudades
Vкm as saudades que havia.

7.

Если повернёшь головку,
Твои серьги пляшут сами:
Пробуют летать неловко
Желторотыми птенцами.

Teus brincos danзam se voltas
A cabeзa a perguntar.
Sгo como andorinhas soltas
Que inda nгo sabem voar.

8.

Сон – без рук любую дверцу
Отворит – и на постое.// Отворит в любом покое.
Он, как сердце, моё сердце,
Что болит, хоть и пустое.

Leve sonho, vais no chгo
A andares sem teres ser.
Йs como o meu coraзгo
Que sente sem nada ter.

9

Стул забытый, старый дом,
За окошком – куст жасминный.
Эх, кабы на стуле том
Мой дружок сидел старинный!

Velha cadeira deixada
No canto da casa antiga,
Quem dera ver lб sentada
Qualquer alma minha amiga.


10.

Кружит вдали, на погосте,
Листвы хоровод убогий.
Я знаю: мы бросим кости,
Но Бог подобьёт итоги.

И второй вариант:

Кружит, кружит на погосте
Хоровод листвы убогой.
В жизни мы – бросаем кости,
Подбивает Бог итоги.


Voam dйbeis e enganadas
As folhas que o vento toma.
Bem sei: deitamos os dados
Mas Deus й que deita a soma.

11.

Ах ты, речка-ручеек,
Гладь спокойная речная!
Дай совет, дай хоть намёк,
Как прожить, любви не зная.

Ribeirinho, ribeirinho,
Que falas tгo devagar,
Ensina-me o teu caminho
De passar sem desejar amar.

12.

Колос в поле всё тучней -
Время жатвы, обмолота.
Правда – дверца, только к ней
Не приходят отчего-то.

Quando й o tempo do trigo
 o tempo de trigar.
A verdade й um postigo
A que ninguйm vem falar.

13.

Перстень медный ты надела
И горда им беспредельно.
Пусть – фальшивка, что за дело,
Если радость неподдельна?

Tens um anel imitado
Mas vais contente de o ter.
Que importa o falsificado
Se й verdadeiro o prazer.

14.

Днём ты пела на причале,
Ночью – возле осокоря.
Горе мне, коль от печали!
Коль от счастья - пуще горе!

Ouvi-te cantar de dia.
De noite te ouvi cantar.
Ai de mim, se й de alegria!
Ai de mim, se й de penar!

15.

Зажигаешь свет во мгле:
Бог тебя создал пригожей.
Ночи нет уже в селе,
Нету и на небе тоже.

Acendestes uma candeia
Com esse ar que Deus te deu.
Jб nгo й noite na aldeia
E, se calhar, nem no cйu.

16.

В селе, которого нету,
В колодце вода, как мёд.
Попробует воду эту
Лишь тот, кто тебя поймёт.

Na quinta que nunca houve
Hб um poзo que nгo hб
Onde hб-de ir encontrar agua
Alguйm que te entenderб.

17.

Помни, коль других чернишь, -
Плохо говорить негоже:
О себе ты говоришь,
В мире всё – одно и то же.

Nгo digas mal de ninguйm.
Que й de ti que dizes mal.
Quando dizes mal de alguйm
Tudo no mundo й igual.

11.9.34.

18.

Разговор твой неправдивый,
Что ни скажешь – всё неверно.
Но с тобою я - счастливый,
Это главное, наверно.

Todas as coisas que dizes
Afinal nгo sгo verdade.
Mas, se nos fazem felizes,
Isso й a felicidade.

19.

Тучка в небе – позолотой,
Тень за ней – листвой лежалой.
Грустно, если нет чего-то,
Хоть и в мире нет, пожалуй.

Se hб uma nuvem que passa
Passa uma sombra tambйm.
Ninguйm diz que й desgraзa
Nгo ter o que se nгo tem.

22.9.34

20.

Сердце сам отдал я милой
На мученье, на покор.
Видно, сильно повредила:
Не вернула до сих пор…

Entreguei-te o coraзгo,
E que tratos tu lhe deste!
 talvez por ‘star estragado
Que ainda nгo mo devolveste…

21.

В час, как тени льнут к оливам,
Я подружку обниму.
В жизни важно – быть счастливым
И неважно – почему!

Hб grandes sombras na horta
Quando a amiga lб vai ter…
Ser feliz й o que importa,
Nгo importa como o ser!

22.

Говорят, что ты не та,
Кем считалась ты доселе.
Ах, была бы красота,
Что ещё они хотели?

Dizem que nгo йs aquela
Que te julgavam aqui.
Mas se йs alguйm e йs bela
Que mais quererгo de ti?

23.

Кофемолка зёрна в срок
Смелет в пыль, была б нужда.
Тот мне душу растолок,
Кто покинул навсегда.

O moinho de cafй
Mуi grгos e faz deles pу.
O pу que a minh’alma й
Moeu quem me deixa sу.


24.

Треплешь локон развитой,
Глаз не сводишь с пустоты…
Мне бы стать той пустотой,
Чтоб вот так смотрела ты!

Teus olhos tristes, parados,
Coisa nenhuma a fitar…
Ah meu amor, meu amor,
Se eu fora nenhum lugar!

25.

Твой испанский гребень ярок
В португальских волосах,
Но красу твою в подарок
Создал Бог на небесах.

Tinhas um pente espanhol
No cabelo portuguкs,
Mas quando te olhava o sol,
Eras sу quem Deus te fez.

26.

О́блака многоугольник
Словно вырезан из фетра.
Я – твоей красы невольник,
Облако – невольник ветра.

Vai alta a nuvem que passa.
Vai alto o meu pensamento
Que й escravo da tua graзa
Como a nuvem o й do vento.

7.9.34.

27.

В кувшине́ вода блестит:
И прохлада в ней, и сладость.
Грустный бодрствует, не спит,
Чтоб к нему вернулась радость.

Por um pъcaro de barro
Bebe-se a agua mais fria.
Quem tem tristezas nгo dorme,
Vela para ter alegria.


Х.Л.Борхес. Спиноза.

1.

Шлифуют линзу руки иудея,
прозрачны в этой полутьме печальной,
густеет вечер, ужас в души сея.
(Суть вечеров: в ней холод изначальный).

Кристалла блики, ловких рук мельканья
и блёклые тона в пределах гетто –
что́ для того, чьи мысли бродят где-то
в пресветлом лабиринте мирозданья?

Что́ слава? Миф, метафора, жар-птица,
но в зеркале Другого – исказится;
что́ страсть ему с её усладой тленной?

Он предан одному в пылу азарта:
шлифует Бесконечность – это карта
Того, Кто Сам – все звёзды во Вселенной.



2.

Закат сквозит за окнами узорно,
А рукопись, привычно ожидая,
Вся бесконечностью полна до края,
Здесь Бога человек творит упорно.

Он – иудей. Он пишет одиноко,
Глаза грустны и желтовата кожа,
А время, как течение потока,
Несёт его листком, кружа, корёжа.

Но, геометрию кладя в основу,
Упорный маг шлифует образ Бога;
От пустоты, от немоты убогой

Несомый Богом к истине и слову,
И светит мягким золотом лампады
Ему любовь, не ждущая награды.

Из книги "Иной и прежний" ("El otro, el mismo") 1964.

Jorge Luнs Borges.

Spinosa.

Las traslъcidas manos del judнo
labran en la penumbra los cristales
y la tarde que muere es miedo y frнo.
(Las tardes a las tardes son iguales.)

Las manos y el espacio de jacinto
que palidece en el confнn del Ghetto
casi no existen para el hombre quieto
que estб soсando un claro laberinto.

No lo turba la fama, ese reflejo
de sueсos en el sueсo de otro espejo,
ni el temeroso amor de las doncellas.

Libre de la metбfora y del mito
labra un arduo cristal: el infinito
mapa de Aquel que es todas Sus estrellas.

Baruch Spinoza.


Bruma de oro, el Occidente alumbra
La ventana. El asiduo manuscrito
Aguarda, ya cargado de infinito.
Alguien construye a Dios en la penumbra.

Un hombre engendra a Dios. Es un judнo
De tristes ojos y de piel cetrina;
Lo lleva el tiempo como lleva el rнo
Una hoja en el agua que declina.

No importa. El hechicero insiste y labra
A Dios con geometrнa delicada;
Desde su enfermedad, desde su nada,

Sigue erigiendo a Dios con la palabra.
El mбs prуdigo amor le fue otorgado,
El amor que no espera ser amado.


Сезарио Верде. В одном современном квартале.

Мануэлу Рибейру.

Пробило десять; ветерок шальной
Играет, занавески развевая,
А дом стоит нарядный, кружевной,
И ранит взгляд горячей белизной
Под солнцем неуёмным мостовая.

Закрыты ставни окон, как в порталах
Дворцов старинных, там покой и сон.
Где жалюзи открыты, в белых залах
И средь обоев, золотых и алых,
Фарфор посуды солнцем позлащён.

Как радостно иметь подобный дом,
Так жить легко!.. А мне – в контору снова,
Где я тружусь, у парка над прудом.
Обычно дохожу туда с трудом,
С симптомами удара теплового.

И щупленькая девушка одна
На лестнице стояла на коленях;
Корзина фруктов, овощей полна,
Её на мрамор ставила она:
Кусочек огорода на ступенях.

Бедняжка – некрасивая такая,
Скрипят её таманко*, и пока
Склоняется, ручонки опуская,
Юбчонка, ну, совсем не щегольская,
Откроет хлопок голубой чулка.

С площадки лестничной слуга дебелый,
Ей говорит, монетку сжав в руке:
«Я больше не даю…» И потускнелый
Летит медяк, ничтожный, заржавелый,
Бьёт абрикос румяный по щеке.

Внезапно мысль приходит: отчего
Мне овощи и фрукты, словно в сказке,
Не превратить в собрата своего,
В красивое живое существо, -
А солнце-колорист добавит краски?

Дымки из кухни в воздухе плывут,
Проходит пекарь от муки весь белый
С корзиною, наверно, весом в пуд;
И у парадных входов, там и тут,
Трезвонят колокольцы то и дело.

И я, анатом смелый, создавал
Живое органическое тело.
Тона и формы, пёстрый карнавал,
Кочны капустные - грудей овал,
И голова - арбуз, смеясь, блестела.

И, чёрные на зелени листов,
Оливки – в косы убранные пряди,
Из бледной редьки - вмиг хребет готов,
А кисть муската розовых сортов –
Глаза с истомой сладкою во взгляде.

Вот шея, плечи, мне не надоест
Их подбирать, а вот – сама гордыня,
Совсем как тот, важнее всех окрест,
Кто изобилье это нынче съест, -
Надутым животом круглится дыня.

О, эта плоть, что соблазняет взгляд,
Кровь пылкой вишни, свежей, ярко-алой,
И сердце заключил в себе томат,
А эти пальцы душу веселят,
Пунцовые, моркови длиннопалой.

Но проданы уже салат и мята,
Прохожих нет, пора отсюда прочь;
Корзину не поднять, ну, как заклята,
Торговка крикнула мне хрипловато:
«Сеньор, Вы не могли бы мне помочь?»

Я без неудовольствия пришёл,
Клонясь к ступеням мраморным, прохладным,
И этот груз, что был весьма тяжёл,
Как будто не плоды – древесный ствол -
Мы подняли с усилием громадным.

«Благодарю! И дай Вам Бог здоровья!»
И я, прощаясь с нею, получил
Такой заряд веселья, полнокровья,
Для коих непременное условье –
Иль добродетель, иль избыток сил.

Она уходит в августовский зной,
Тщедушная, в цветастой юбке длинной,
Бескровны скулы, словно у больной.
Иду другим путём, передо мной
Мчат экипажи мостовой старинной.

Малютка с лейкой, словно божество,
Просеивает звёзды, поливая
Цветущую лиану, оттого
На улице курится для него,
Как фимиам, завеса пылевая.

Доносится фруктовый аромат
От ивовой корзины, солнце лепит
Орнамент чудный вдоль домов, оград,
Щебечет кенар, незамысловат
Его напев, как милый детский лепет.

И, живописна в ситчике дешёвом,
Лихой задор весёлой нищеты,
Худышка бедная в пылу торговом,
Гордясь кочном капусты трёхфунтовым,
Кричит о нём от сердца полноты.

Огромные, как ляжки великана,
Пленяя взгляд прохожих пестротой,
Качаются в корзинке неустанно
Две тыквы, возвышаясь первозданно
Над зеленью обильной и простой.

Ежедневник
Лето 1877
Лиссабон

______________________________________________
* Таманко - сандалии на деревянной подошве.



Сезарио Верде. Увядшие цветы (элегия).

Я был вчера в саду, чьё сладко обаянье,
Где некогда луна нас целовала нежно,
Улыбчивой любви там тёплое сиянье,
Что ты дарила мне, ясна и безмятежна.

Во всём искрилась там прозрачная поэма,
Из рифм любовных ласк она сплелась несмело,
Узоры бабочек там колыхались немо,
В лаванде сумрачной пчела ещё звенела.

Во всём я видеть мог лишь образ твой высокий,
Тот образ, что рождал звук чистый мадригала,
Он плыл среди светил, мерцал в листах осоки,
Тревожил памятью, что сердце обжигала.

И этой памяти дрожащие фантомы
Твердили: ты была вот здесь со мной когда-то,
И взгляд твой медленный, исполненный истомы,
Мне чудился меж роз и спелого муската.

Кларисса бледная, любовью вдохновенна,
Не омрачавшая ничем свиданья наши,
Я не умел вкусить, легко, самозабвенно,
Нектара женских ласк, блаженства полной чаши.

Всё, всё твердило мне полночными часами
И шёпотом цветов, и горькой ноткой дыма,
И голосом травы, и рощи голосами, -
О нашем чувстве, здесь витающем незримо.

Воспоминания, нежны, неторопливы,
Текли в гнезде любви, когда-то свитом нами,
Сквозь голоса детей и смеха переливы,
Лучась моей мечты небесными тонами.

О, символ святости, я помню много, много:
Тогда у берегов, таинственных и мшистых,
Стихи мои лились, взволнованно и строго,
Мы пили эликсир тех вечеров душистых.

Чудесный наш романс, рождённый в чаще сада,
Прикосновенья губ, бесшумные во мраке,
Напомнили о них печальная цикада,
И розы, и ваниль, и пламенные маки.

Ах! ты теперь вовек не сядешь, как бывало,
На устланную мхом скамью в кустах вербены
Не буду целовать, откинув покрывало,
Те руки белые, где тонкой вязью вены.

Утратил я строфы порхающее чудо,
Что гармоничней всех других немых созвучий,
Теперь, когда смеюсь, смеюсь я, как Иуда,
Томлюсь унынием, томлюсь тоской тягучей.

И всё прошло, прошло, так накипь слёз и боли -
Штормящий океан утопит в сонной сини,
Ах, не вернётся вновь, нет, не вернётся боле
Та жизнь, та нежная, чей призрак видел ныне.

Чудесная любовь и добрая подруга!
Тоска любовная так душу изломала,
Что слышал, чуть дыша, согбенный от недуга,
Я шелест юбки той, что золота и ала,

Что небом мне была, и тщетны все усилья
Забыться, и опять, печально, одиноко,
И сонмы образов вновь развернули крылья:
Воспоминания, о, сладкая морока!

Ещё невольницы, в блистающей одежде,
Пришли они ко мне, пришли в часы заката,
Глядел я в тёмный пруд, как ты глядела прежде,
А лунный луч в воде светился желтовато.

Я чувствовал твой взгляд, а он смягчает скалы,
Он заточил меня в тюрьму любви старинной,
И ангельские мне почудились хоралы,
Утешные, как ты, поплыли над равниной.

Расширилась душа, виденьям милым рада,
И мнилось: на груди твоей встречаю утро.
Баюкало меня журчанье водопада,
Где дно от раковин в мерцанье перламутра.

О нежные ступни, две маленькие ножки,
В ладонях прятал их, целуя, согревая,
И пели ангелы в кустах, в густом горошке,
А, может, птичья трель звенела заревая?

Вечернею зарёй в душе лучи алели,
Когда летящий бриз на миг волшебно-краткий
Звук голоса принёс, как серебро капели,
И аромат духов, их крепкий запах, сладкий.

Я наблюдал закат, его поддавшись власти,
А колокол вещал печально и невнятно,
Он грустью одевал виденья пылкой страсти,
Болезни, что лишь смерть излечит, вероятно.

Две грусти я принёс, фиалковых печали
Из сада призраков, тоскливой круговерти,
И думал: кто в ночи, в холодной этой зале,
Мне веки вялые закроет после смерти.

Прошу, любимая, не верь, что я глубоко
В существование влюблён, порою странно
Совсем не чувствую по венам кровотока,
И тишь могилы мне в такие дни желанна.

И хоть послушен я влечению к усладам,
Легко покину мир, его печаль и горе,
О, бледный ангел мой с утешным долгим взглядом,
Ты умирающим меня увидишь вскоре.

Но пусть покину жизнь, что так смертельно ранит,
И ото всех людей уйду, чтоб кануть в бездну, -
Лишь накануне дня, когда тебя не станет:
Умрёшь от горя ты, ведь я навек исчезну!

Рыдая, не пройдёшь цветочными коврами,
Слезами не польёшь посадки бальзамина,
И будут ждать тебя на клумбах вечерами
Гвоздики хрупкие в объятиях жасмина!

Газета «Дa Тарде» («Вечером»)
Декабрь, 1874.
Порто.

Flores Velhas

Fui ontem visitar o jardinzinho agreste,
Aonde tanta vez a lua nos beijou,
E em tudo vi sorrir o amor que tu me deste,
Soberba como um sol, serena como um vфo.

Em tudo cintilava o lнmpido poema
Com уsculos rimado аs luzes dos planetas:
A abelha inda zumbia em torno da alfazema;
E ondulava o matiz das leves borboletas.

Em tudo eu pude ver ainda a tua imagem,
A imagem que inspirava os castos madrigais;
E as vibraзхes, o rio, os astros, a paisagem,
Traziam-me а memуria idнlios imortais.

Diziam-me que tu, no florido passado,
Detinhas sobre mim, ao pй daquelas rosas,
Aquele teu olhar moroso e delicado,
Que fala de languor e demoзхes mimosas;

E, у pбlida Clarisse, у alma ardente e pura,
Que nгo me desgostou nem uma vez sequer,
Eu nгo sabia haurir do cбlix da ventura
O nйctar que nos vem nos mimos da mulher.

Falou-me tudo, tudo, em tons comevedores,
Do nosso amor, que uniu as almas de dois entes;
As falas quase irmгs das auras com as flores
E a mole exalaзгo dos campos recendentes.

Inda pensei aquelas coisas mansas
No ninho de afeiзoes criado para ti,
Por entre o riso claro, e as vozes das crianзas,
E as nuvens que esbocei, e os sonhos que nutri.

Lembrei-me muito, muito, у sнmbolo das santas,
Do tempo em que eu soltava as notas inspiradas,
E sob aquele cйu e sobre aquelas plantas
Bebemos o elixir das tardes perfumadas.

E nosso bom romance escrito num desterro,
Com beijos sem ruнdo em noites sem luar,
Fizeram-mo reler, mais tristes que um enterro,
Os goivos, a baunilha e as rosas de toucar.

Mas tu agora nunca, ah! Nunca mais te sentas
Nos bancos de tijolo em musgo atapetados,
E eu nгo te beijarei, аs horas sonolentas,
Os dedos de marfim, polidos e delgados...

Eu, por nгo ter sabido amar os movimentos
Da estrofe mais ideal das harmonias mudas,
Eu sinto as decepзхes e os grandes desalentos
E tenho um riso mau como o sorrir de Judas.

E tudo enfim passou, passou como uma pena
Que o mar leva no dorso exposto aos vendavais,
E aquela doce vida, aquela vida amena,
Ah! Nunca mais virб, meu lнrio, nunca mais!

У minha boa amiga, у minha meiga amante!
Quando ontem eu pisei, bem magro e bem curvado,
A areia em que rangia a saia roзagante,
Que foi na minha vida o cйu aurirrosado,

Eu tinha tгo impresso o cunho da saudade,
Que as ondas que formei das suas ilusхes
Fizeram-me cismar na minha soledade
E as asas ir abrindo аs minhas impressхes.

Soltei com devoзгo lembranзas inda escravas,
No espaзo construн fantбsticos castelos,
No tanque debrucei-me em que te debruзavas,
E onde o luar parava os raios amarelos.

Cuidei atй sentir, mais doce que uma prece,
Suster a minha fй, num vйu consolador,
O teu divino olhar que as pedras amolece,
E hб muito me prendeu nos cбrceres do amor.

E cheio das visхes em que a alma se dilata,
Julguei-me no teu peito, у coraзгo que dormes!
E foram embalar-me as aguas da cascata
De bъzios naturais e conchas multiformes.

Os teus pequenos pйs, aqueles pйs suaves,
Julguei-os esconder por entre as minhas mгos,
E imaginei ouvir ao conversar das aves
As cйlicas canзхes dos anjos teus irmгos.

E como na minha alma a luz era uma aurora,
A aragem ao passar parece que me trouxe
O som da tua voz, metбlica, sonora,
E o teu perfume forte, o teu perfume doce,

Agonizava o Sol gostosa e lentamente,
Um sino que tangia, austero e com vagar,
Vestia de tristeza esta paixгo veemente,
Esta doenзa enfim, que a morte hб de curar.

E quando me envolveu a noite, noite fria,
Eu trouxe do jardim duas saudades roxas,
E vim a meditar em quem me cerraria,
Depois de eu morrer, as pбlpebras jб frouxas.

Pois que, minha adorada, eu peзo que nгo creias
Que eu amo esta existкncia e nгo lhe queira um fim;
Hб tempos que nгo sinto o sangue pelas veias
E a campa talvez seja afбvel para mim.

Portanto, eu, que nгo cedo аs atraзхes do gozo,
Sem custo hei-de deixar as mбgoas deste mundo,
E, у pбlida mulher, de longo olhar piedoso,
Em breve te olharei calado e moribundo.

Mas quero sу fugir das coisas e dos seres,
Sу quero abandonar a vida triste e mб
Na vйspera do dia em que tambйm morreres,
Morreres de pesar, por eu nгo viver jб!

E nгo virбs, chorosa, aos rъsticos tapetes,
Com lбgrimas regar as plantaзхes ruins;
E esperarгo por ti, naqueles alegretes,
As dбlias a chorar nos braзos dos jasmins!

Jornal da Tarde
Dezembro, 1874.
Porto.


Сезарио Верде. Кристаллизации.

Посвящается Беттенкорт Родригеш*.

Как зябко! Но дожди по крышам не стучат,
…..Вновь ясностью рассвет звенит – лучится.
…..Мостильщики на корточках** и в ряд,
…..Не торопясь, всю улицу мостят,
…..И в цвет земли окрашены их лица.

Просохли холмики, ручьи - светлей и уже,
…..Густа лучей прохладных бахрома!
…..В движении – спасение от стужи;
…..И в зеркале голубоватой лужи
…..Колышутся промокшие дома.

Качая бедрами, торговки рыбой споро
…..Рассеялись по улице, смеясь.
…..Под солнышком блестят у косогора
…..Бараков строй за чернотой забора,
…..Лозы в садах причудливая вязь.

Ни птиц, ни журавлей колодезных, ни звука.
…..Отчётлива, резка, летит в зенит
…. Слияния поющего докука:
…..О камень сталь - нет чётче перестука,
…..Под сильными ударами звенит.

Стоит хороший день. Суровые детины
…..Дробят базальт, зернистый, вековой.
…..Работают, не выпрямляя спины.
…..И молоты большие, как дубины,
…..Бьют по уже готовой мостовой.

Грязны их бороды и в пятнах колпаки,
…..А молоты стучат, не умолкая,
…..Осколки врозь летят из-под кирки,
…..И падают удары, мастерски
…..Живой огонь из камня высекая.

И в этот месяц злой, в котором нет цветов,
…..На якоре, эскадрой на покое, -
…..Невзрачные деревья без листов;
…..Как сдержаны цвета… А у кустов
…..В сырой земле канаву роют двое.

Я в мыслях далеко: на севере страны.
…..Вот - с гравием тележки, в гору, выше
…..Толкают их. И сверху мне видны:
…..Торговый град довольный, у стены -
…..Базар, толпа, подальше – воды, крыши.

Просохли дворики, нарядней вид жилья,
…..И гладок свод небес: ни белых кантов,
…..Ни облачка, и солнце, как ладья,
…..А лужи так блестят, что вижу я
…..Перед собой озёра диамантов.

Виденья горькие уходят чередой,
…..Всё – радостно! В порыве озаренья,
…..Пять чувств омыв, кроплю живой водой;
…..Энергией трепещут молодой,
…..Свежо звучат и слух, и вкус, и зренье!

И в этой свежести - движений просит тело,
…..Меняются дорога, воздух, пруд,
…..И в памяти навечно загустело,
…..Как пахнут дым, железо – оголтело,
…..Покой полей, дрова, крестьянский труд.

Вот поднял голову один, с немытой гривой,
…..В руках других, могучих работяг,
…..Два молота взлетают терпеливо,
…..И мастер сам, спокойно и лениво,
…..Проверив труд, стоит, шутя, толстяк.

О, подъяремный люд! Совсем, как вьючный скот!
…..И это – жизнь?! Помянешь Вельзевула…
…..Вот, землекоп отёр обильный пот
…..И на руки шершавые плюёт,
…..Чтоб рукоять из рук не ускользнула.

Народ! На полотне рубах - твою судьбу
…..Читаю: там просвечивает знамя!
…..С ним жить, страдать, и с ним лежать в гробу,
…..Подтяжки – крест, несомый на горбу,
…..А от вина потёки – орденами…

Вдруг силуэт прямой из темноты возник,
…..Там, на холме, где задымили трубы;
…..Зверком ночным спешит через тростник,
…..Идёт сюда, и поднят воротник
…..Приталенной роскошной длинной шубы.

Актриса – здесь? Зачем? Я на неё в ночи
…..Так трепетно взираю из партера!
…..То зябкое лицо в огне свечи,
…..Лак тёмных глаз, пускающих лучи…
…..Идёт в театр: там вскорости премьера.

А тем, другим, на спор – не штука - гнуть подковы,
…..Сынам лугов, полей, дубовых рощ!
…..Всё – по плечу! Они сильны, здоровы,
…..И те, с равнин, - высоки и суровы,
…..Те, с гор, – сама отвага, крепость, мощь!

Но это личико с враждебным подбородком,
…..Изящество манер, где скрыта дрожь,
…..Актриса мне страшна при свете кротком
…..Декабрьских звёзд, в декабрьском дне коротком,
…..В местах глухих, где грязь, где ямы сплошь.

Похожи на быков угрюмостью тоскливой,
…..На женщину они с огнём в зрачках,
…..Уставились так грубо, похотливо.
…..Дрожит она, колеблется пугливо
…..В ботиночках на острых каблучках.

Но исполняя роль, привычно, без изъяна,
…..В ночной тиши оттенка бирюзы,
…..Чертёнок тот по щебню скачет рьяно,
…..Минует грязь, шуршит в кустах бурьяна
…..Проворными копытцами козы!


1879 г.
Коимбра.

_______________________________________________
* Поэма посвящена основателю секции фотографии Главного Управления геодезическими работами. В некоторых критических статьях португальских литературоведов высказывается мнение, что название стихотворения и её посвящение связаны с интересом Сезарио Верде к вопросу о геодезических исследованиях, которые могли бы облегчить труд мостильщиков улиц: сложность дробления камня для мощения и опасность ранений лица и глаз работников отлетающими острыми осколками.
** Я прочла несколько статей о поэме, в одной из них рассказывается о том, что в те времена для мощения улиц использовали заключённых, и они выполняли эти работы закованные. И многие лиссабонцы возмущались жестокостью обращения с этими беднягами. Кстати, и сейчас частенько видишь в этой неудобной позе - на корточках - работающих на улицах людей.

Cristalizaзхes

A Bettencourt Rodrigues

Faz frio. Mas, depois duns dias de aguaceiros,
Vibra uma imensa claridade crua.
De cуcoras, em linha, os calceteiros,
Com lentidгo, terrosos e grosseiros,
Calзam de lado a lado a longa rua.

Como as elevaзхes secaram do relento,
E o descoberto sol abafa e cria!
A frialdade exige o movimento;
E as poзas de бgua, como em chгo vidrento,
Reflectem a molhada casaria.

Em pй e perna, dando aos rins que a marcha agita,
Disseminadas, gritam as peixeiras;
Luzem, aquecem na manhг bonita,
Uns barracхes de gente pobrezita
E uns quintalуrios velhos com parreiras.

Nгo se ouvem aves; nem o choro duma nora!
Tomam por outra parte os viandantes;
E o ferro e a pedra — que uniгo sonora! —
Retinem alto pelo espaзo fora,
Com choques rijos, бsperos, cantantes.

Bom tempo. E os rapagхes, morosos, duros, baзos,
Cuja coluna nunca se endireita,
Partem penedos; voam-lhe estilhaзos.
Pesam enormemente os grossos maзos,
Com que outros batem a calзada feita.

A sua barba agreste! A lг dos seus barretes!
Que espessos forros! Numa das regueiras
Acamam-se as japonas, os coletes;
E eles descalзam com os picaretes,
Que ferem lume sobre pederneiras.

E nesse rude mкs, que nгo consente as flores,
Fundeiam, como esquadra em fria paz,
As бrvores despidas. Sуbrias cores!
Mastros, enxбrcias, vergas! Valadores
Atiram terra com as largas pбs.

Eu julgo-me no Norte, ao frio — o grande agente! —
Carros de mгo, que chiam carregados,
Conduzem saibro, vagarosamente;
Vк-se a cidade, mercantil, contente:
Madeiras, бguas, multidхes, telhados!

Negrejam os quintais, enxuga a alvenaria;
Em arco, sem as nuvens flutuantes,
O cйu renova a tinta corredia;
E os charcos brilham tanto, que eu diria
Ter ante mim lagoas de brilhantes!

E engelhem, muito embora, os fracos, os tolhidos,
Eu tudo encontro alegremente exacto.
Lavo, refresco, limpo os meus sentidos.
E tangem-me, excitados, sacudidos,
O tacto, a vista, o ouvido, o gosto, o olfacto!

Pede-me o corpo inteiro esforзos na friagem
De tгo lavada e igual temperatura!
Os ares, o caminho, a luz reagem;
Cheira-me a fogo, a sнlex, a ferragem;
Sabe-me a campo, a lenha, a agricultura.

Mal encarado e negro, um pбra enquanto eu passo;
Dois assobiam, altas as marretas
Possantes, grossas, temperadas de aзo;
E um gordo, o mestre, com um ar ralaзo
E manso, tira o nнvel das valetas.

Homens de carga! Assim as bestas vгo curvadas!
Que vida tгo custosa! Que diabo!
E os cavadores pousam as enxadas,
E cospem nas calosas mгos gretadas,
Para que nгo lhes escorregue o cabo.

Povo! No pano cru rasgado das camisas
Uma bandeira penso que transluz!
Com ela sofres, bebes, agonizas;
Listrхes de vinho lanзam-lhe divisas,
E os suspensуrios traзam-lhe uma cruz!

De escuro, bruscamente, ao cimo da barroca,
Surge um perfil direito que se aguзa;
E ar matinal de quem saiu da toca,
Uma figura fina, desemboca,
Toda abafada num casaco а russa.

Donde ela vem! A actriz que tanto cumprimento
E a quem, а noite na plateia, atraio
Os olhos lisos como polimento!
Com seu rostinho estreito, friorento,
Caminha agora para o seu ensaio.

E aos outros eu admiro os dorsos, os costados
Como lajхes. Os bons trabalhadores!
Os filhos das lezнrias, dos montados:
Os das planнcies, altos, aprumados;
Os das montanhas, baixos, trepadores!

Mas fina de feiзхes, o queixo hostil, distinto,
Furtiva a tiritar em suas peles,
Espanta-me a actrizita que hoje pinto,
Neste Dezembro enйrgico, sucinto,
E nestes sнtios suburbanos, reles!

Como animais comuns, que uma picada esquente,
Eles, bovinos, mбsculos, ossudos,
Encaram-na sanguнnea, brutamente:
E ela vacila, hesita, impaciente
Sobre as botinhas de tacхes agudos.

Porйm, desempenhando o seu papel na peзa,
Sem que inda o pъblico a passagem abra,
O demonico arrisca-se, atravessa
Covas, entulhos, lamaзais, depressa,
Com seus pezinhos rбpidos, de cabra!

Lisboa, Inverno de 1878
Coimbra, Revista de Coimbra, n.0 1, 1879, republicada
em Correspondкncia de Coimbra, 17 de Junho de 1879.


Сезарио Верде. Мир чувств западного человека.

Маленькое вступление от переводчика: в этом самом известном произведении замечательного португальского поэта дана панорама жизни Лиссабона конца 19 века.

Посвящено Герра Жункейру.

I.

Аве Марии*.

……..Когда начнёт темнеть, и не видать
Отчётливо вещей, на всём - вуаль седая,
Дух моря, Тежу вид печалят, пробуждая
Во мне абсурдное желание страдать.

……..Меня тошнит, когда светильный газ
Вширь разливается, там, в зыбкой глуби, где-то
Всё тонет в облаках немыслимого цвета:
Однообразного и мерзкого для глаз.

…….Извозчики в мерцаньи улиц сонном
Счастливчиков везут к вечерним поездам,
Мелькают чередой Париж и Амстердам,
Мадрид, Санкт-Петербург - весь мир в окне вагонном!

..….На клеток ряд похожие скорей
В строительных лесах дома; высоко, в тучах,
Шныряют плотники, шустрей мышей летучих.
Стихают мерные удары звонарей.

…..Среди толпы работников поджарых,
Вот, конопатчиков ватага вдалеке.
Блуждают улочки, спускаются к реке,
Брожу по пристани среди канатов старых.

…….И в памяти проносятся тогда
Морские хроники: флотилии в дозоре,
Спасает рукопись Камоэнс в бурном море,
Идут под парусом бессмертные суда!

…….И сумерки одушевят меня!
От англичанина скользят на берег лодки;
На суше перезвон: кастрюли, сковородки,
В отелях к ужину затеялась стряпня.

……….Колышутся, белея, херувимы**,
Оплоты очага, с балконов рвутся прочь.
Без шляпы лавочник у двери, смотрит в ночь,
И арлекин народ смешит неутомимо.

…….Блестит река огромной вязкой глыбой,
Опустошаются и верфи, и цеха,
Как чёрная вода вздымается, тиха,
Течёт по улицам толпа торговок рыбой.

…….Их стан прямой мощней колонн в соборе!
Я женщин не видал сильней и здоровей.
На головах несут в корзинах сыновей,
Которым суждено погибнуть в бурном море.

…….Все босиком! На выгрузке угля
Весь день они в порту под жгущими лучами;
Живут в кварталах, где коты орут ночами,
Где тухлой рыбою отравлена земля!

__________________________________________________

* «Аве Мариями» называли в Португалии вечерний звон колоколов ( в 6 часов вечера), который знаменует окончание трудового дня.
** Видимо, херувимами здесь автор называет висящее на балконах бельё, характерный признак Лиссабона, как XIX века, так и современного, часто отображаемый на разнообразных зарисовках, картинах и акварелях с видами улиц города.

II.

Ночь наступила.

……..Железный лязг тюремных окон. Звук
Безумие во мне рождает, затихая!
Старух, детей в тюрьме терзает ночь глухая,
Нет, знатным женщинам – не ведать этих мук.

…….Когда огни зальют квартал до края,
При виде старой Сэ*, и тюрем, и крестов,
Я даже аневризм подозревать готов,
Так сердце в грудь стучит, раздувшись, обмирая.

…….По временам из мрака этажи
Высвечиваются, потом кафе, аллея.
Как простыня в ночи растянется белея,
Сама луна, как цирк: жонглёры, миражи.

…….Сочится клир из церкви мрачной тенью,
Пятном на мостовой – чернее темноты.
Я инквизитора провижу там черты,
В угоду памяти и в тон воображенью.

…….Часть города разрушена ужасным
Землетрясением, и новых зданий ряд
Однообразием в унынье вводит взгляд.
Внимаю звонам я, монашеским, бесстрастным.

…….Но у одной часовни, вверх по склону,
Средь перечных дерев с облупленной корой
Монументальный торс: то бронзовый герой**
Эпически взошёл на древнюю колонну!

…….Мне видятся: Бубонная Чума,
Скопленье хилых тел - рассадников Холеры,
Вот призраки солдат построились в шпалеры,
Вот загорается дворец, а ночь нема.

…….Вот всадники, стараясь с ночью слиться,
Из монастырских стен спешат: грозят враги.
Средневековья прах! Других солдат шаги,
Их толпы катятся по стынущей столице…

…….Ты, город, страсть былую мне живишь!
Те, элегантные, вселят печаль, тревожа,
Когда они, смеясь, брильянтов блики множа,
К витринам клонятся средь пестроты афиш.

…….Цветочницы, кто в шляпке, кто в берете,
Из магазинов вниз бегут к делам другим.
Высоко головы держать непросто им!
По вечерам они – хористки в оперетте.

…….В подзорную трубу с одним стеклом
Сюжеты я ловлю, мятежные картины;
В пивную захожу; там эмигранты чинно
При свете уличном играют за столом.
_______________________________
* Сэ – аббревиатура от “Sedes Episcopais” - резиденция епископов. Собор, построенный в 1150 г. первым королём Португалии для первого епископа Лиссабона.

** Имеется в виду Камоэнс.

III.

При свете газа.

…….И выхожу. Ночь угнетает. На
Свой промысел идут гулящие неспешно,
И сострадательны, и вялы. Ветер здешний
Их плеч не милует. Холодная весна.

…….Стою среди витрин, а в голове
Скамьи для прихожан, и кафедра, и речи,
Носилки для святых, и алтари, и свечи…
Собор уводит вдаль, всё тонет в синеве.

…….Мещаночки Католицизма, - слёз
Никак им не сдержать, от музыки больные,
Так истеричны, как монашки в дни страстные,
Когда постом они измучены всерьёз.

…….Вот в фартуке ножовщик у станка,
Кузнец работает, расправив грудь и плечи.
И благородный дух – то свежий хлеб из печи -
Весёлый ветерок несёт издалека.

…….Мысль в поиске: я думаю о книге,
Чтоб опреснить её реальностью самой.
Витрины светятся вдали сплошной каймой,
Воришка молодой мечтает о ковриге.

…….О, долгие, таинственные спуски!
Где краски взять стихам для ваших фонарей,
Для лунной бледности колонн монастырей,
И для ветвей кустов, где дремлют трясогузки?

…….Какая-то особа, на змею
Повадкою своей похожа похотливой,
Присматривает шаль с улыбкою кичливой,
С претензией большой и к цвету, и к шитью.

…….Та, старая с причёской сложной! Странно
На веер шлейф её похож, и слуги с ней:
Удерживают двух её гнедых коней,
Двум мекленбуржцам ждать невмочь у ресторана.

…….Вот, кружева заморские, а рядом
Растенья чудные, вот, белые песцы,
В атласных облаках ныряют продавцы,
И рисовая пыль парит над этим чадом.

…….Но блёкнет свет, во мраке тяжелее,
Фасады медленно уходят в глубину.
Взгрустнулось в темноте торговцу-ворчуну.
Сверкавшие дома стоят, как мавзолеи.

…….Мольбу о помощи я слышу каждый раз
Идя по улице походкою беспечной…
Старик там, на углу ждёт милостыни вечно:
Учитель, что латынь преподавал у нас!

IV.

Глубокая ночь.

…….Высь воздухом заполнена до края
И длится до мансард, свободою дразня,
Скольженье звёздных слез… И полонит меня
Преображения химера голубая.

…….А улиц вязь плетётся, как лоза.
Я слышу, вот, шуруп летит на мостовую,
Вот, ставни хлопают. Сквозь темень гробовую
Таращит шарабан кровавые глаза.

…….Прочерчена двойная параллель
Двойным течением торжественных фасадов,
Там, над рекой, в тиши у обветшалых складов
Пастушьей флейты зов, летит печально трель.

…….О, если б я жил вечно и всегда
Я совершенства мог искать и добиваться!
Нахлынули мечты, мне сладко забываться:
Виденья чистых жён приносит мне вода.

…….Вы, нежные, как трепетные птицы!
В жилищах тонкого, прозрачного литья
Хочу я видеть вас! О, наши сыновья!
Каким из светлых снов судилось воплотиться?

…….Как дедовских времён отважный флот,
Как наши рыжие потомки-командоры,
Мы будем покорять иных земель просторы,
Мы будем бороздить бескрайности широт!

…….Но здесь живём мы в каменной тюрьме,
В долине пасмурной с горами-этажами.
Мне кажется, что парк ощерился ножами,
И крик о помощи почудится во тьме.

…….Как мерзки мне утробы кабаков!
Вот пьяницы в ночи, где слышен каждый шорох,
По двое тащатся в туманных коридорах
И лепет грустный их гнусав и бестолков.

…….Их не боюсь. Они идут с дружками,
Поодаль от других. Но, от меня вблизи,
При свете фонарей, костлявые, в грязи,
Псы молчаливые мне кажутся волками.

…….У здания напротив пустыря
Видны фигуры двух охранников тщедушных.
Распутницы в своих халатиках воздушных
Выходят на балкон и кашляют, куря.

…….Огромная, бесформенностью споря
С громадами домов, где сонм людских неволь,
Взрывает горизонт, простора ищет Боль,
Приливы желчи в ней жесточе шторма в море!

Газета Путешествий
Июнь, 1880.
Порто.

O SENTIMENTO DUM OCIDENTAL

A Guerra Junqueiro

I.

AVE-MARIAS

…….Nas nossas ruas, ao anoitecer,
Hб tal soturnidade, hб tal melancolia,
Que as sombras, o bulнcio, o Tejo, a maresia
Despertam-me um desejo absurdo de sofrer.

……..O cйu parece baixo e de neblina,
O gбs extravasado enjoa-me, perturba-me;
E os edifнcios, com as chaminйs, e a turba
Toldam-se duma cor monуtona e londrina.

…….Batem os carros d’aluguel, ao fundo,
Levando а via-fйrrea os que se vгo. Felizes!
Ocorrem-me em revista, exposiзхes, paнses:
Madrid, Paris, Berlim, S. Petersburgo, o mundo!

…….Semelham-se a gaiolas, com viveiros,
As edificaзхes somente emadeiradas:
Como morcegos, ao cair das badaladas,
Saltam de viga em viga os mestres carpinteiros.

…….Voltam os calafates, aos magotes,
De jaquetгo ao ombro, enfarruscados, secos,
Embrenho-me a cismar, por boqueirхes, por becos,
Ou erro pelos cais a que se atracam botes.

…….E evoco, entгo, as crуnicas navais:
Mouros, baixйis, herуis, tudo ressuscitado!
Luta Camхes no Sul, salvando um livro a nado!
Singram soberbas naus que eu nгo verei jamais!

…….E o fim da tarde inspira-me; e incomoda!
De um couraзado inglкs vogam os escaleres;
E em terra num tinido de louзas e talheres
Flamejam, ao jantar, alguns hotйis da moda.

…….Num trem de praзa arengam dois dentistas;
Um trфpego arlequim braceja numas andas;
Os querubins do lar flutuam nas varandas;
Аs portas, em cabelo, enfadam-se os lojistas!

…….Vazam-se os arsenais e as oficinas;
Reluz, viscoso, o rio; apressam-se as obreiras;
E num cardume negro, hercъleas, galhofeiras,
Correndo com firmeza, assomam as varinas.

…….Vкm sacudindo as ancas opulentas!
Seus troncos varonis recordam-me pilastras;
E algumas, а cabeзa, embalam nas canastras
Os filhos que depois naufragam nas tormentas.

…….Descalзas! Nas descargas de carvгo,
Desde manhг а noite, a bordo das fragatas;
E apinham-se num bairro aonde miam gatas,
E o peixe podre gera os focos de infecзгo!

II.

NOITE FECHADA

Toca-se аs grades, nas cadeias. Som
Que mortifica e deixa umas loucuras mansas!
O aljube, em que hoje estгo velhinhas e criancas,
Bem raramente encerra uma mulher de "dom"!
E eu desconfio, atй, de um aneurisma
Tгo mуrbido me sinto, ao acender das luzes;
А vista das prisхes, da velha Sй, das Cruzes,
Chora-me o coraзгo que se enche e que se abisma.

A espaзos, iluminam-se os andares,
E as tascas, os cafйs, as tendas, os estancos
Alastram em lenзol os seus reflexos brancos;
E a lua lembra o circo e os jogos malabares.

Duas igrejas, num saudoso largo,
Lanзam a nуdoa negra e fъnebre do clero:
Nelas esfumo um ermo inquisidor severo,
Assim que pela Histуria eu me aventuro e alargo.

Na parte que abateu no terremoto,
Muram-me as construзхes rectas, iguais, crescidas;
Afrontam-me, no resto, as нngremes subidas,
E os sinos dum tanger monбstico e devoto.

Mas, num recinto pъblico e vulgar,
Com bancos de namoro e exнguas pimenteiras,
Brфnzeo, monumental, de proporзхes guerreiras,
Um йpico doutrora ascende, num pilar!

E eu sonho o Cуlera, imagino a Febre,
Nesta acumulaзгo de corpos enfezados;
Sombrios e espectrais recolhem os soldados;
Inflama-se um palбcio em face de um casebre.

Partem patrulhas de cavalaria
Dos arcos dos quartйis que foram jб conventos;
Idade Mйdia! A pй, outras, a passos lentos,
Derramam-se por toda a capital, que esfria.

Triste cidade! Eu temo que me avives
Uma paixгo defunta! Aos lampiхes distantes,
Enlutam-me, alvejando, as tuas elegantes,
Curvadas a sorrir аs montras dos ourives.

E mais: as costureiras, as floristas
Descem dos magasins, causam-me sobressaltos;
Custa-lhes a elevar os seus pescoзos altos
E muitas delas sгo comparsas ou coristas.

E eu, de luneta de uma lente sу,
Eu acho sempre assunto a quadros revoltados:
Entro na brasserie; аs mesas de emigrados,
Joga-se, alegremente e ao gбs, o dominу.

III.
AO GБS

E saio. A noite pesa, esmaga. Nos
Passeios de lajedo arrastam-se as impuras.
У moles hospitais! Sai das embocaduras
Um sopro que arrepia os ombros quase nus.

Cercam-me as lojas, tйpidas. Eu penso
Ver cнrios laterais, ver filas de capelas,
Com santos e fiйis, andores, ramos, velas,
Em uma catedral de um comprimento imenso.

As burguesinhas do Catolicismo
Resvalam pelo chгo minado pelos canos;
E lembram-me, ao chorar doente dos pianos,
As freiras que os jejuns matavam de histerismo.

Num cutileiro, de avental, ao torno,
Um forjador maneja um malho, rubramente;
E de uma padaria exala-se, inda quente,
Um cheiro salutar e honesto a pгo no forno.

E eu que medito um livro que exacerbe,
Quisera que o real e a anбlise mo dessem;
Casas de confecзхes e modas resplandecem;
Pelas vitrines olha um ratoneiro imberbe.

Longas descidas! Nгo poder pintar
Com versos magistrais, salubres e sinceros,
A esguia difusгo dos vossos reverberos,
E a vossa palidez romвntica e lunar!

Que grande cobra, a lъbrica pessoa,
Que espartilhada escolhe uns xales com debuxo!
Sua excelкncia atrai, magnйtica, entre luxo,
Que ao longo dos balcхes de mogno se amontoa.

E aquela velha, de bandуs! Por vezes,
A sua traоne imita um leque antigo, aberto,
Nas barras verticais, a duas tintas. Perto,
Escarvam, а vitуria, os seus mecklemburgueses.

Desdobram-se tecidos estrangeiros;
Plantas ornamentais secam nos mostradores;
Flocos de pуs-de-arroz pairam sufocadores,
E em nuvens de cetins requebram-se os caixeiros.

Mas tudo cansa! Apagam-se nas frentes
Os candelabros, como estrelas, pouco a pouco;
Da solidгo regouga um cauteleiro rouco;
Tornam-se mausolйus as armaзхes fulgentes.

"Dу da misйria!... Compaixгo de mim!..."
E, nas esquinas, calvo, eterno, sem repouso,
Pede-me sempre esmola um homenzinho idoso,
Meu velho professor nas aulas de Latim!

IV.

HORAS MORTAS

O tecto fundo de oxigйnio, de ar,
Estende-se ao comprido, ao meio das trapeiras;
Vкm lбgrimas de luz dos astros com olheiras,
Enleva-me a quimera azul de transmigrar.

Por baixo, que portхes! Que arruamentos!
Um parafuso cai nas lajes, аs escuras:
Colocam-se taipais, rangem as fechaduras,
E os olhos dum caleche espantam-me, sangrentos.

E eu sigo, como as linhas de uma pauta
A dupla correnteza augusta das fachadas;
Pois sobem, no silкncio, infaustas e trinadas,
As notas pastoris de uma longнnqua flauta.

Se eu nгo morresse, nunca! E eternamente
Buscasse e conseguisse a perfeiзгo das cousas!
Esqueзo-me a prever castнssimas esposas,
Que aninhem em mansхes de vidro transparente!

У nossos filhos! Que de sonhos бgeis,
Pousando, vos trarгo a nitidez аs vidas!
Eu quero as vossas mгes e irmгs estremecidas,
Numas habitaзхes translъcidas e frбgeis.

Ah! Como a raзa ruiva do porvir,
E as frotas dos avуs, e os nуmadas ardentes,
Nуs vamos explorar todos os continentes
E pelas vastidхes aquбticas seguir!

Mas se vivemos, os emparedados,
Sem бrvores, no vale escuro das muralhas!...
Julgo avistar, na treva, as folhas das navalhas
E os gritos de socorro ouvir, estrangulados.

E nestes nebulosos corredores
Nauseiam-me, surgindo, os ventres das tabernas;
Na volta, com saudade, e aos bordos sobre as pernas,
Cantam, de braзo dado, uns tristes bebedores.

Eu nгo receio, todavia, os roubos;
Afastam-se, a distвncia, os dъbios caminhantes;
E sujos, sem ladrar, уsseos, febris, errantes,
Amareladamente, os cгes parecem lobos.

E os guardas que revistam as escadas,
Caminham de lanterna e servem de chaveiros;
Por cima, as imorais, nos seus roupхes ligeiros,
Tossem, fumando sobre a pedra das sacadas.

E, enorme, nesta massa irregular
De prйdios sepulcrais, com dimensхes de montes,
A Dor humana busca os amplos horizontes,
E tem marйs, de fel, como um sinistro mar!

Jornal de Viagens
Junho, 1880
Porto.


Сезарио Верде. Препятствия.

Сегодня я жесток, взыскателен, неистов,
Три пачки сигарет я выкурил подряд!
На нервы действует пустых книжонок ряд
…….Хвастливых беллетристов.

Как ноет голова… Нет, тут нужна сатира:
Испорченность во всём – достоин мир хулы.
Я - лезвия люблю и острые углы,
…….Я сам безумней мира.

Соседку вижу я: живёт она одна,
В чахотке, а берёт бельё крахмалить, гладить.
Родителей уж нет, как с бедностью ей сладить?
…….Вон, гладит у окна.

Скелет среди чужой одежды белоснежной:
И ест не досыта, известно, нищета!
Лекарства дороги: не оплатить счета
…….Работою прилежной.

Мужать в борьбе? Ну да... Во мне холодный гнев:
Редакция одной газеты, близ вокзала,
Принять мои стихи надменно отказала,
…….Едва ли просмотрев.

Проклятье! Вот ещё одна закрыта дверь!
Так превозносят всех, а тут… Я свирепею,
Рву рукопись, в камин швыряю эпопею:
…….Пускай горит теперь!

Не хочет признавать метОды Тэна* пресса …
Я массу сжёг моих неизданных вещей:
Погибли, у газет, редакторов-хлыщей
…….Не вызвав интереса.

Той прессе грош – цена, а исключенья редки…
Уж зa полночь, дождит, внизу, на мостовой,
Простой народ в грязи справляет праздник свой
…….Под звуки оперетки.

Без покровителей, во мнениях свободен,
Я посвящал стихи художникам – друзьям,
Не знаменитостям, не графам, не князьям,
…….Вот я и неугоден.

Искусство? Ерунда! И спорить неучтиво:
Подписчик - для газет властитель испокон,
Ну, а подписчику милее Пьер Заккон**,
…….Попроще нужно чтиво.

Прозаик – корифей, король в литературе,
Круг почитателей и деньги – всё ему.
Но проза так нейдёт таланту моему
…….И всей моей натуре.

Искусство не живёт там, где мельчают чувства.
Оттачивая свой александрийский стих,
Я чище становлюсь: где нет страстей иных,
…….Лишь там живёт искусство.

Ну а соседка? Ей – лишь мокрое бельё.
Ей вреден жар углей и вредно испаренье,
Страшнее же всего – брезгливость и презренье
…….Людей вокруг неё.

На хлебе и воде живёт, и смерть близка.
И всё-таки поёт: так часто вечерами
Чуть слышный голосок вослед за комарами
…….Летит издалека.

Уже нет горечи, сажусь за стол рабочий.
И то, что вот, сейчас, доверю я листу,
Когда-нибудь, потом, я в книге перечту
…….Среди такой же ночи.

Здесь мой театр, мой мир, и, право, нет нужды,
Что для стихов беру интриги, шутки, сплетни.
Ведь кто-то да издаст весь труд мой многолетний,
…….Оплатит все труды.

Мой гнев прошёл… Светло соседкино жильё:
Ещё работает, огня не погасила.
Без ужина, небось, откуда только сила?
…….Бедняжка! Жаль её…

1876 или 1877.

* Ипполит Адольф Тэн - французский философ - позитивист, эстетик, писатель, историк, психолог. Создатель культурно-исторической школы в искусствознании. Стремясь найти формулу, охватывающую в единое целое хаос индивидуальных и неповторимых явлений культуры, Тэн выдвинул идею о зависимости изменений в искусстве от изменения общественных потребностей, быта, нравов и представлений.
** Пьер Заккон (1817 - 1895) - французский писатель. Сын офицера, вырос среди солдатских детей и не получил серьёзного образования. Дебютировал с комедией и рядом стихотворений и новелл; позже получил громадную популярность, публикуя фельетоны в дешёвых газетах.

Contrariedades.

Eu hoje estou cruel, frenйtico, exigente;
Nem posso tolerar os livros mais bizarros.
Incrнvel! Jб fumei trкs maзos de cigarros
Consecutivamente.

Dуi-me a cabeзa. Abafo uns desesperos mudos:
Tanta depravaзгo nos usos, nos costumes!
Amo, insensatamente, os бcidos, os gumes
E os вngulos agudos.

Sentei-me а secretбria. Ali defronte mora
Uma infeliz, sem peito, os dois pulmхes doentes;
Sofre de faltas de ar, morreram-lhe os parentes
E engoma para fora.

Pobre esqueleto branco entre as nevadas roupas!
Tгo lнvida! O doutor deixou-a. Mortifica.
Lidando sempre! E deve a conta na botica!
Mal ganha para sopas...

O obstбculo estimula, torna-nos perversos;
Agora sinto-me eu cheio de raivas frias,
Por causa dum jornal me rejeitar, hб dias,
Um folhetim de versos.

Que mau humor! Rasguei uma epopйia morta
No fundo da gaveta. O que produz o estudo?
Mais duma redaзгo, das que elogiam tudo,
Me tem fechado a porta.

A crнtica segundo o mйtodo de Taine
Ignoram-na. Juntei numa fogueira imensa
Muitнssimos papйis inйditos. A imprensa
Vale um desdйm solene.

Com raras excepзхes merece-me o epigrama.
Deu meia-noite; e em paz pela calзada abaixo,
Soluзa um sol-e-dу. Chuvisca. O populacho
Diverte-se na lama.

Eu nunca dediquei poemas аs fortunas,
Mas sim, por deferкncia, a amigos ou a artistas.
Independente! Sу por isso os jornalistas
Me negam as colunas.

Receiam que o assinante ingкnuo os abandone,
Se forem publicar tais coisas, tais autores.
Arte? Nгo lhes convйm, visto que os seus leitores
Deliram por Zaccone.

Um prosador qualquer desfruta fama honrosa,
Obtйm dinheiro, arranja a sua coterie;
E a mim, nгo hб questгo que mais me contrarie
Do que escrever em prosa.

A adulaзгo repugna aos sentimentos finos;
Eu raramente falo aos nossos literatos,
E apuro-me em lanзar originais e exactos,
Os meus alexandrinos...

E a tнsica? Fechada, e com o ferro aceso!
Ignora que a asfixia a combustгo das brasas,
Nгo foge do estendal que lhe humedece as casas,
E fina-se ao desprezo!

Mantйm-se a chб e pгo! Antes entrar na cova.
Esvai-se; e todavia, а tarde, fracamente,
Oiзo-a cantarolar uma canзгo plangente
Duma opereta nova!

Perfeitamente. Vou findar sem azedume.
Quem sabe se depois, eu rico e noutros climas,
Conseguirei reler essas antigas rimas,
Impressas em volume?

Nas letras eu conheзo um campo de manobras;
Emprega-se a rйclame, a intriga, o anъncio, a blague,
E esta poesia pede um editor que pague
Todas as minhas obras

E estou melhor; passou-me a cуlera. E a vizinha?
A pobre engomadeira ir-se-б deitar sem ceia?
Vejo-lhe luz no quarto. Inda trabalha. Й feia...
Que mundo! Coitadinha!

1876 0u 1877


Сезарио Верде. Слабая.

Я некрасив, здоров и крепок телом,
Ты – скромница, красива и хрупка.
Мне б почитать тебя издалека
Тебя, кристалл в свечении несмелом.

В окно кафе, где весело блажить,
Где древний дух разврата въелся в стены,
Увидел я: ты шла в кустах вербены,
Тебе хотел я руку предложить.

Нагнулась ты над нищим, я, хмельной,
Что пил абсент, вдыхая ветер мая,
Велел убрать бутылку, понимая,
Что сделалось из-за тебя со мной.

«Она идёт сюда!» - сказал другим,
И взглядом стан твой охватил, страдая:
Невинная, как утро молодая,
Вся трепетна под поясом тугим.

Поверишь ли? Завидовал я платью:
Простое, без ненужных украшений,
Изысканных нарядов совершенней,
Согретое твоею благодатью.

Я вышел вон. Болела голова.
Как тёмное пятно, под грай ворон
Ползла толпа с монарших похорон,
Я разбирал отдельные слова.

Прелестная! Мне сердце защемило:
Ты в сквере, где смеялись и болтали,
Как статуя на гордом пьедестале.
Во всей своей естественности милой.

Мать добрая следила за тобой,
Лелеяла и не спускала с глазу.
И по лицу заметно было сразу,
Как занята она твоей судьбой.

Духмяный день весеннего настоя!
Деревьев тень волнистая в пруду…
К твоей семье – спокойному гнезду -
Росло моё почтение святое.

А ты, стройна, бела, легко одета
Бульваром шла в мимозах и каштанах
Среди толпы священников в сутанах,
Чиновников муниципалитета.

«Там, рядом с ней, в толпе немало сброда,
Затопчут вдруг?!» - слежу издалека.
Вдруг встала ты, смущённая слегка
Невиданным скоплением народа.

И тут, игре фантазии покорный,
Плетущей из таких вещей сюжеты,
Я оценил, как могут лишь поэты,
Голубку средь вороньей стаи чёрной.

И был готов, запутавшись вконец,
Жизнь бедную мою отдать послушно
Тебе, что так робка и так воздушна,
Я – сильный, я - практичный, я – хитрец.

Эволюция
Ноябрь, 1876
Коимбра.

A DЙBIL
Eu, que sou feio, sуlido, leal,
A ti, que йs bela, frбgil, assustada,
Quero estimar-te, sempre, recatada
Numa existкncia honesta, de cristal.

Sentado а mesa dum cafй devasso,
Ao avistar-te, hб pouco, fraca e loura,
Nesta Babel tгo velha e corruptora,
Tive tenзхes de oferecer-te o braзo.

E, quando socorreste um miserбvel,
Eu, que bebia cбlices de absinto,
Mandei ir a garrafa, porque sinto
Que me tornas prestante, bom, saudбvel.

« Ela aн vem!» disse eu para os demais;
e pus-me a olhar, vexado e suspirando,
o teu corpo que pulsa, alegre e brando,
na frescura dos linhos matinais.

Via-te pela porta envidraзada;
E invejava, - talvez que o nгo suspeites! -
Esse vestido simples, sem enfeites,
Nessa cintura tenra, imaculada.

Ia passando, a quatro, o patriarca.
Triste eu saн. Doнa-me a cabeзa;
Uma turba ruidosa, negra espessa,
Voltava das exйquias dum monarca.

Adorбvel! Tu, muito natural,
Seguias a pensar no teu bordado;
Avultava, num largo arborizado,
Uma estбtua de rei num pedestal.

Sorriam, nos seus trens, os titulares;
E ao claro sol, guardava-te, no entanto,
A tua boa mгe, que te ama tanto,
Que nгo te morrerб sem te casares!

Soberbo dia! Impunha-me respeito
A limpidez do teu semblante grego;
E uma famнlia, um ninho de sossego,
Desejava beijar sobre o teu peito.

Com elegвncia e sem ostentaзгo,
Atravessavas branca, esbelta e fina,
Uma chusma de padres de batina,
E de altos funcionбrios da naзгo.

« Mas se a atropela o povo turbulento!
Se fosse, por acaso, ali pisada!»
De repente, paraste, embaraзada
Ao pй dum numeroso ajuntamento.

E eu, que urdia estes fбceis esbocetos,
Julguei ver, com a vista de poeta,
Uma pombinha tнmida e quieta
Num bando ameaзador de corvos pretos.

E foi, entгo, que eu, homem varonil,
Quis dedicar-te a minha pobre vida,
A ti, que йs tйnue, dуcil, recolhida,
Eu, que sou hбbil, prбtico, viril.

Evoluзгo
Novembro, 1876
Coimbra.


Сезарио Верде. Унижения.

От всего сердца посвящаю Силва Пинту.

Отвратна нищета. Я – Иов неимущий,
Презренье Ваше я, приняв, боготворю,
И ради Вас в ночи я, будто к алтарю,
………Иду в театр гудящий и зовущий.

Как утомляют слух оркестр, светильный газ
И дам приехавших скрипучие корсеты.
И куртизанки здесь, и звёзды, и поэты…
………Я вязь афиш читаю в сотый раз.

Шла драма, кажется, Фейе, и я, как паж,
У двери ждал, когда та женщина пустая
Надменною красой слепя и оплетая,
……..Покинула открытый экипаж.

В движениях её – гипноз. Я, словно птаха
Перед змеей, застыл. Изящных кружев дрожь…
Ты, мещанин, меня, я знаю, не поймёшь:
……..Не смог я стук зубов унять от страха.

Ведь я не властен был оставить мысль о ней!
Мой жалкий кошелёк держал меня у двери,
Не видеть мне её, сидящую в партере,
……..В бинокль её не разглядеть ясней.

Я закрывал рукой потертость петель фрака,
Настойчивый призыв звучал прохожим вслед.
От перекупщиков: «Не нужен ли билет?» -
……..Оваций шум летел из полумрака.

Жемчужина манер! У прочих дам вокруг
Жеманство кукол сплошь: и в позах, и в улыбке.
Как говорит она! Не так певучи скрипки
……..Спектаклей, где царит чистейший Звук.

Так думая, следил за нею за одной:
Идёт по лестнице, как выпрямлены плечи,
Вот, в ложу входит и – мне, право, было б легче,
………Когда б земля разверзлась подо мной.

Я прочь пошёл, но ждал меня дурной финал.
Чиновнику проезд солдаты расчищали;
Мундиры не люблю; был утомлён, в печали, -
………Увидев их, я злобой запылал.

Старуха подошла, смердит, спасенья нету,
Совиные глаза зловещи в полутьме,
И прогнусавила, подмигивая мне:
«О, мой сеньор! Дадите сигарету?»

1887
Лиссабон.


Humilhaзхes.


De todo o coraзгo - a Silva Pinto.

Esta aborrece quem й pobre. Eu, quase Jуb,
Aceito os seus desdйns, seus уdios idolatro-os;
E espero-a nos salхes dos principais teatros,
Todas as noites, ignorado e sу.

Lб cansa-me o ranger da seda, a orquestra, o gбs;
As damas, ao chegar, gemem nos espartilhos,
E enquanto vгo passando as cortesгs e os brilhos,
Eu analiso as peзas no cartaz.

Na representaзгo dum drama de Feuillet,
Eu aguardava, junto а porta, na penumbra,
Quando a mulher nervosa e vг que me deslumbra
Saltou soberba o estribo do coupй.

Como ela marcha! Lembra um magnetizador.
Roзavam no veludo as guarniзхes das rendas;
E, muito embora tu, burguкs, me nгo entendas,
Fiquei batendo os dentes de terror.

Sim! Porque nгo podia abandonб-la em paz!
У minha pobre bolsa, amortalhou-se a idйia
De vк-la aproximar, sentado na platйia,
De tк-la num binуculo mordaz!

Eu ocultava o fraque usado nos botхes;
Cada contratador dizia em voz rouquenha:
— Quem compra algum bilhete ou vende alguma senha?
E ouviam-se cб fora as ovaзхes.

Que desvanecimento! A pйrola do Tom!
As outras ao pй dela imitam de bonecas;
Tкm menos melodia as harpas e as rabecas,
Nos grandes espetбculos do Som.

Ao mesmo tempo, eu nгo deixava de a abranger;
Via-a subir, direita, a larga escadaria
E entrar no camarote. Antes estimaria
Que o chгo se abrisse para me abater.

Saн: mas ao sair senti-me atropelar.
Era um municipal sobre um cavalo. A guarda
Espanca o povo. Irei-me; e eu, que detesto a farda,
Cresci com raiva contra o militar.

De sъbito, fanhosa, infecta, rota, mб,
Pфs-se na minha frente uma velhinha suja,
E disse-me, piscando os olhos de coruja:
— Meu bom senhor! Dб-me um cigarro? Dб?...

Livro de Cesбrio Verde
1887


Сезарио Верде. Ирония печали.

«Откуда взялся ты?", - она мне говорила,
«Ты весь - тоскливый страх, боязнь могильных плит!
Мне красноречие французское так мило,
Но ты его лишён, и горестен твой вид.»

«Какую тень таишь в своём упорном взоре,
Впивая хмель моих духов из темноты?
И желчь в твоей груди подобна чёрной хвори,
К призывам женственным моим бесчувствен ты.»

«Не знаешь радостей, не помнишь о соблазне,
И кое-кто твердит, что ты уже старик.
И смех твой страшен мне: для предстоящей казни
Возводят эшафот – мне чудится в тот миг».

«А я пришла сюда, чтоб наслаждаться в мае
В деревне солнечной покоем, тишиной,
Я нравиться хочу, наряды изменяя,
А ты не видишь их, и бледен, как больной.»

«Смотри, равнина так свежа, благоуханна,
Насквозь пронизана ликующим лучом.
Зачем же морщишь лоб подавленно и странно,
Волнение твоё – о ком оно, о чём?»

Я лишь ответил ей: «Ты горлышка кристаллы,
Колеблешь, юная, залившись соловьём,
А время – страшный рак – согнёт твой стан усталый,
Проступит тленья знак на личике твоём.

Вот, прядки головы твоей темноволосой
Искусно убраны, стиль модный – Рабагас.
И с болью думаю: ведь скоро эти косы
Покроет седина – и блеск волос угас.

И я, кто жив твоим касанием единым,
Влюблённый в юность, раб её страстей пустых, -
От горя болен я: ведь благостным сединам
Предпочитаю ночь твоих кудрей густых.

Трибуна
1874
Лиссабон.

Ironias do Desgosto

"Onde й que te nasceu" - dizia-me ela аs vezes -
"O horror calado e triste аs coisas sepulcrais?
"Por que й que nгo possuis a verve dos Franceses
"E aspiras, em silкncio, o frasco dos meus sais?

"Por que й que tens no olhar, moroso e persistente,
"As sombras dum jazigo e as fundas abstraзхes,
"E abrigas tanto fel no peito, que nгo sente
"O abalo feminil das minhas expansхes?

"Hб quem te julgue um velho. O teu sorriso й falso;
"Mas quando tentas rir parece entгo, meu bem,
"Que estгo edificando um negro cadafalso
"E ou vai alguйm morrer ou vгo matar alguйm!

"Eu vim - nгo sabes tu? - para gozar em Мaio,
"No campo, a quietaзгo banhada de prazer!
"Nгo vкs, у descorado, as vestes com que saio,
"E os jъbilos, que Abril acaba de trazer?

"Nгo vкs como a campina й toda embalsamada
"E como nos alegra em cada nova flor?
"Entгo por que й que tens na fronte consternada"
"Um nгo-sei-quк tocante e enternecedor?"

Eu sу lhe respondia: — "Escuta-me. Conforme
"Tu vibras os cristais da boca musical,
"Vai-nos minando o tempo, o tempo - o cancro enorme
"Que te hб-de corromper o corpo de vestal.

"E eu calmamente sei, na dor que me amortalha,
"Que a tua cabecinha ornada а Rabagas,
"A pouco e pouco hб-de ir tornando-se grisalha
"E em breve ao quente sol e ao gбs alvejarб!

"E eu que daria um rei por cada teu suspiro,
"Eu que amo a mocidade e as modas fъteis, vгs,
"Eu morro de pesar, talvez, porque prefiro
"O teu cabelo escuro аs venerбveis cгs!"

Tribuna
1874
Lisboa


Сезарио Верде. Слёзы.

Исступлённо, долго она рыдала,

Бурей жестов была под стать менаде.

Жемчугами слёзы легли на пряди

И порой мерцали на блузе алой.

 

Он, любовник, не тревожась немало,

Как святой, с безмятежностью во взгляде,

Наблюдал с дивана, болонку гладя,

Напевал мелодии карнавала.

 

Говорил он ей, щурясь близоруко:

Плачь, проклятая, плачь, жалеть не стану!

Ветром ты рождена, и в этом штука,

 

В злобе своей подобна океану.

Слёзы словно текут из акведука,

Славно: я приму солёную ванну!


Ежедневная вечерняя газета.
!874.
Порто.


Я вернулась к этому переводу  через 4 года. Прежний вариант в катренах имел рифмы по образцу оригинала - два наречия и два прилагательных. 
Ela chorava muito e muito, aos cantos,
Frenética, com gestos desabridos;
Nos cabelos, em ânsias desprendidos
Brilhavam como pérolas os prantos.

Ele, o amante, sereno como os santos,
Deitado no sofá, pés aquecidos,
Ao sentir-lhe os soluços consumidos,
Sorria-se cantando alegres cantos. 

Но, ввиду того, что русский язык более пластичен, чем португальский, даёт больше возможностей для разнообразной рифмовки, решила несколько изменить рифмовку сонета в катренах.
Выбор ритма для этого сонета объясняется желанием приблизить его к ритму оригиналу, в котором многие строки начинаются с ударения на 1 слоге, а также ударение часто падает на 3 слог.

Предыдущий вариант: 

Долго она рыдала, исступлённо,
Бурей жестов была под стать менаде.
Слёзы капали ей дождём на пряди,
Жемчугами блистали отрешённо.

Он, любовник, спокойный, полусонный,
Наблюдая с улыбкою во взгляде,
За лучом, скользившим по водной глади,
Модный мотив насвистывал салонный.

Говорил он ей, щурясь близоруко:
Плачь, проклятая, плачь, жалеть не стану!
Ветром ты рождена, и в этом штука,

В злобе своей подобна океану.
Слёзы словно текут из акведука,
Славно: я приму солёную ванну.

LAgrimas

Ela chorava muito e muito, aos cantos,
FrenEtica, com gestos desabridos;
Nos cabelos, em Ansias desprendidos
Brilhavam como pErolas os prantos.

Ele, o amante, sereno como os santos,
Deitado no sofA, pEs aquecidos,
Ao sentir-lhe os soluCos consumidos,
Sorria-se cantando alegres cantos.

E dizia-lhe entAo, de olhos enxutos:
- "Tu pareces nascida da rajada,
"Tens despeitos raivosos, resolutos:

"Chora, chora, mulher arrenegada;
"Lagrimeja por esses aquedutos...
-"Quero um banho tomar de Agua salgada."

DiArio da tarde.
1874.
Porto.




Сезарио Верде. Геройства.

Боюсь я моря, бешеного, злого,
Бессонного, ревущего в шторма,
Прекрасного, сводящего с ума,
И пахнущего смертью, и гнилого.

Боюсь открытых вод, где глубь лилова,
Где волн оскал, где пены бахрома,
Где хищно караулит жертву тьма,
Могила: ни души живой, ни слова.

Но в лодке утлой, в бурю бесполезной,
Бахвалюсь; парус ввысь взлетает, рван,
Рёв ветра и уключин скрип железный.

Вздымает свой хребет левиафан,
И я, насмешливо, над самой бездной,
Плюю в кипящий злобой океан.

Ежедневная вечерняя газета.
!874.
Порто.

HeroIsmos.


Eu temo muito o mar, o mar enorme,
Solene, enraivecido, turbulento,
Erguido em vagalhOes, rugindo ao vento;
O mar sublime, o mar que nunca dorme.

Eu temo o largo mar, rebelde, informe,
De vItimas famElico, sedento,
E creio ouvir em cada seu lamento
Os ruIdos dum tUmulo disforme.

Contudo, num barquinho transparente,
No seu dorso feroz vou blasonar,
Tufada a vela e n Agua quase assente,

E ouvindo muito ao perto o seu bramar,
Eu rindo, sem cuidados, simplesmente,
Escarro, com desdEm, no grande mar!

DiArio da Tarde
1874
Porto.


Сезарио Верде. Тщеславная.

Говорят, что ты лилии чище,
Словно древний гранит, безучастна,
И, влюблённый в тебя, я напрасно
Умоляю о ласке, как нищий.

Судят так: ты настолько жестока
И тщеславна, насколько прекрасна,
И меня ты стремишься всечасно
На кладбище отправить до срока.

И зовут тебя императрицей
Всех кокеток, всех див сумасбродных,
И подобием статуй холодных,
И бездушною светскою львицей.

Демонстрируют перечень длинный
Обречённых тобою на муки,
А в груди твоей мерные звуки,
Не брегет ли там ходит старинный?

Знаю цену бесстрастному тону:
Ты, чьих милостей жажду я тщетно,
Ты умеешь любить беззаветно,
Всей душой, но… свою лишь персону.

1874
Порту.

Vaidosa

Dizem que tu Es pura como um lirio
E mais fria e insensivel que o granito,
E que eu que passo ai por favorito
Vivo louco de dor e de martirio.

Contam que tens um modo altivo e sErio,
Que Es muito desdenhosa e presumida,
E que o maior prazer da tua vida,
Seria acompanhar-me ao cemitErio.

Chamam-te a bela imperatriz das fAtuas,
A dEspota, a fatal, o figurino,
E afirmam que Es um molde alabastrino,
E nao tens coraзao como as estAtuas.

E narram o cruel martirologio.
Dos que sAo teus, у corpo sem defeito,
E julgam que e monotono o teu peito
Como o bater cadente dum relogio.

PorEm eu sei que tu, que como um Opio
Me matas, me desvairas e adormeces,
Es tao loira e doirada como as messes,
E possuis muito amor... muito amor prOprio.

Harpa
1874
Porto


Ритмы поэзии Антонио Нобре. (Ч. 2).

Вольный стих.

Тенденция разложения классических схем стихов и сближения поэтического языка с прозаическим привела поэта к использованию «вольного» стиха. В 1891 году были написаны поэмы «Непорочная» и «Лузитания в латинском квартале». Можно предположить, что этот ритм пришёл к Нобре от Герры Жункейру или Эужениу де Каштру, которые его уже использовали, а возможно идея нового ритма пришла в результате прямого влияния французских символистов, в т.ч. Верлена и Анри де Ренье. В 1892 г. Алберту де Оливейра писал о «Лузитании», что публика плохо принимала этот ритм, не понимала удивительного очарования его ассиметричных строк, требовавших от поэта большого таланта и усилий для достижения гармонии. От читателя этот стих требует определённой подготовки, приучения слуха к новым созвучиям. Другой друг Нобре в том же 1892 году, защищая поэта от обвинений в преувеличении роли формы, приводит слова Жункейру, который называет «вольный» стих поэзией будущего.
К такой форме Нобре пришёл закономерно, но после двух поэм, написанных этим ритмом, поэт оставил его и не писал им больше после 1891 года. Португальские критики считают: Нобре счёл, что нужная ему свобода варьирования ритмическими акцентами может быть достигнута в достаточной степени с помощью десятисложника и двенадцатисложника, Но следует подчеркнуть, что при всех разломах классических схем ритма, при всех варьированиях ритмических акцентов, при всей «прозаизации» стиха Нобре, этот стих всегда сохраняет ритм и всегда остаётся рифмованным.
В поэме «Непорочная» преобладают длинные стихи: 10, 11 и 12-сложники. Но изредка встречается и короткая строка:

И в этот светлый день!
Ещё так рано, что жива ночная тень,
И спящих птиц едва колышет ветерок,
Моя невеста выйдет за порог.

Невеста же сердечною улыбкой
Ответит им сквозь окон сумрак зыбкий.
И ночь накинет плащ, надвинет капюшон…
И праздник будет завершён.

Наш Дом!
Ах, крёстная, ты покажи, что будет в нём!

Назначение этих коротких строк среди длинных: достигается эффект паузы, выделения содержания этой строки, подчёркивание её значения. Это одна из возможностей «вольного» стиха.

В «Лузитании в латинском квартале» также преобладают длинные строки, но появляется большее количество коротких, в том числе 9-, 8-, 7-сложники, и более короткие строки.
Эта поэма Нобре в трёх частях, пожалуй, наиболее сложна для восприятия. Причина в том, что помимо значительной ритмической свободы, которую неподготовленный читатель может принять за отсутствие ритмической гармонии, сложна сама схема рифмовки этой поэмы.

Какая грусть! Судьба – как дом в разоре.
Уж лучше быть безумным, быть увечным,
Уж лучше быть слепцом, идти босым по снегу……

Ах, горе лузитанцу, горе!

Он мельницу принёс в мешке заплечном.
Когда-то двигала её вода Мондйгу(3),
Сегодня крутят крылья воды Сены( 4)…
Черна её мука! черней угля…
Молитесь за того, чьи думы неизменны:
За мельника тоски …

……………………………О, ты, моя земля,

Непросто почувствовать при чтении эти рифмы, располагающиеся порой довольно далеко друг от друга:
разоре –горе, увечным – заплечным, снегу – Мондегу, Сены – неизменны, угля – земля.
Ритмическую свободу португальские критики считают самым большим достижением Антонио Нобре.

В его стихах практически звучит зачастую не классический ритм десятисложника или александрийского стиха – звучит оригинальный голос самого поэта во всех разнообразных модуляциях его тональности. Свободу выражения творческого вдохновения ограничивают у Нобре только количество слогов и обязательная рифма. Как уже говорилось, он попробовал преодолеть первое названное ограничение в «вольном» стихе, но в дальнейшем отказался от этой попытки. По мнению критиков, это можно объяснить тем, что строго определённое количество слогов дисциплинирует стих, не мешая свободе его ритмического рисунка.

Голос поэта в стихах Нобре может повествовать и описывать, указывать на что-то, что читатель должен сам увидеть и услышать, вступать в диалог с различными собеседниками, прерываться восклицаниями, обращениями.

Большая часть поэм Нобре написана спокойным ритмом, в них поэт рассказывает или описывает:

Дороги, как вода, вдали блестят,
Текут они, как реки в лунном свете,
А рек сереброструйный стройный лад,
Как будто трасс причудливые сети.

И чёрных тополей трепещет ряд:
Шаль просят, чтоб согреться, у прохожих
А трясогузки так пищат! пищат!
Справляя свадьбы в гнёздышках пригожих.

(«Под влиянием луны»).

Вот описание из «Горестей Анту»:

Меж спазмом сумерек и обмороком ночи,
В тот христианский час, что молнии короче,
Меж шёпотами вечера, меж «чёт» и «нечет»,
Что дрозд или щегол из тени прощебечет,
Когда поют ключи таинственно и смутно,
Бубенчики волов звенят ежеминутно,
Когда дорогой мулы мельника рысят,
И криком, без кнута, их вразумлять он рад,
Далёко, далеко, там, где дубы встают…
Когда в часовне Троицы негромко бьют…

В основном такой спокойный меланхоличный ритм возникает, когда поэт описывает прошлое. Порой подобный ритм наблюдается у него и при описании настоящего:
«На дороге в Бейру»:

И здесь, во Франции, во тьме, в часы ночные
Я видел столько раз твои черты родные:
Заходишь в комнату тихонько в тишине,
И мёртвая, опять тревожась обо мне?
Когда могильщик спит, тайком ты из могилы
Встаёшь, о Доброта, Душа великой силы,
Издалека идёшь, и видно, по звездам
Тебя в ночи ведёт Господь, Отец наш, Сам…
Маран прошла уже, там нынче полнолунье,
Испания в ночи – смуглянка и колдунья,
Ты спросишь пастуха со стадом, там, у вод,
Где только лунный свет и звёздный небосвод…

Сонет № 14:

Я в океане. Лунный свет струится,
Но очертания родной земли
Во тьме пропали, штиль на море длится,
Шум португальских вод затих вдали.

Начало «Лузитании в латинском квартале»:

Дитя и юноша, я жил в молочной башне,
Которой равных – нет!
Оливки зрели, а на тучной пашне
Цветы льняные голубъли свет.
Святой Лаврентий мельницы крутил,
Что крыльями махали мне вослед…


Но чаще при описании настоящего встречается у Нобре ритм более живой, фразы могут не заканчиваться на одной строке, но переходить на следующую. Описания могут быть подробными и детализированными, а могут быть, наоборот, краткими, с отрывистым ритмом:

Процессия как Ночь, где бархат и хрусталь,
(Как Та, что некогда легла над Иудеей).
Вот – Солнце: жгучие глаза растопят лёд!
Вот – полная Луна идёт аллеей!
И лунный свет из глаз подобен серебру.
И Кости та, вдали, Игральные несёт,
Но потеряет всё, начав игру.
Несёт Венец Терновый с нежною улыбкой
Дитя, и нет шипов у этого цветка.

(«Лузитания в латинском квартале» ч.3).

Это могут быть краткие сжатые наброски из «Письма Мануэлу»:

В моей лачуге, в ночь, частенько так бывает:
Колдует ветер, духов с моря вызывает:
Дни лета прошлого, безумия и света,
И там часов каминных сердце бьётся где-то…

Или в «Путешествиях по моей земле»:

Смеялось на столе вино,
В часах кукушка куковала...
Но Кабанелаш входит в залу:
«Идёмте, в путь пора давно».

Или «У огня»:

Как холодно! Окно, где тесно чёрным тучам…
Постель, как лёд… Жозеф, ещё угля!
……………………………………….
О, жизнь! Счастливцы те, чьей жизни рвётся нить,
-------------Я знаю: умирающие кротки…
Твоё сиротство, Смерть, хотел бы я делить!
Чу! Стук. Здесь кто-то есть? Вновь начало штормить?...
-------------То бедный Жорж! Он кашляет в чахотке…


Именно ритмическая вариабельность, свобода позволяет Нобре достигать такой натуральности в этих зарисовках действительности.
Очень естественно в «Горестях Анту» Нобре вводит многочисленных собеседников старой Карлоты:

Ну, вот, Карлота у дверей: опять звонят.
- Кто там?... Не может быть!
……………………………….«Да, вам Сеньор Аббат
Шлёт эту куропатку, что убита днём…»
Ещё - Дон Себастьян! Вы помните о нём?
- Ну, как же! Рыцарства он служит эталоном!
«Прислал лосося вам из Тамеги с поклоном…»
…………………………………………………………………………………..

- Сеньора Жулия, я снова повторю:
Порой в отчаянии я, мне не по силам…
Я так его люблю! Ребёнком помню милым,
…………………………………………………

……………………………..- О, сеньора добрая моя!
С гадалкою о том поговорила б я?
Ведь, может, это порча: кто-то нашептал!
- Он не был ведь таким, а вот, когда он стал
Курить и пить – пришли «поэзии» к нему:
Наверное - друзья, я что-то не пойму…

В тех случаях, когда Нобре обращается к элементам природы как к живым существам, или к призракам, к отсутствующим друзьям и пр, а таких моментов достаточно в его произведениях, ритм стихов становится ещё более оживлённым, отрывистым из-за обилия восклицаний, междометий, использованием звательного падежа, что передаёт крайнее возбуждение говорящего, его возмущение, протест. Голос поэта порой срывается на крик:

Солёная вода зелёных пропастей,
Чьей глуби мера не вмещает ни одна!
О, Море – ты судов могила и костей!
И ветер их порой выносит на песок:
Невеста мёртвая, в фате – цветок жасмина!
На девушке ещё нарядный поясок…
А руки матери сжимают руки сына!
Вот головы – в беретах – сини и раздуты!
Скелеты эти - в дорогих плащах до пят!
И ноги мертвеца - в сандалии обуты!
А рты, открытые навек, ещё вопят!
Глаза из камня на песке – глядят, блистая!
И ротик боле не поёт - прелестной девы!
И новобрачные – в объятиях доселе!
Нетленно тело на волнах: святая?
О, мёртвые морей в солёной колыбели!
(«Лузитания в латинском квартале» ч.1).

О, георгины гноя, Иов - в пароксизме крика!
Чахоточные, карлики, страдальцы!
………………………………………………………..
А вот – нагой в разорванных гамашах.
Визгливые литании кликуш…
Все просят милостыню ради душ
Усопших наших.
Зловонье! Униженья нет страшней!
Отверженных и прокажённых рать…

Вы, живописцы странной родины моей,
Что ж не приходите её нарисовать?
(«Лузитания в латинском квартале» ч.3).

Есть поэмы, целиком написанные этим напряжённым драматическим ритмом. Таковы «Жизнь», «Красная лихорадка», «Закаты Франции». Иногда в поэмах Нобре происходит переход от созерцательно-описательного тона к драматическому. Таково стихотворение «Под влиянием луны». Его начало спокойно, речь размерена, с паузами:

Вновь осень. Воды дальние горят:
То солнца бриг пылает, умирая.
О, вечера, что таинства творят,
Что вдохновеньем полнятся до края.

Но вот, поэт обращается к Луне, плавность речи прерывается восклицаниями:

Луна, в чей плен так сладостно попасть!
Луна, чьи фазы помнят при посеве!
На океан твоя простёрта власть,
На женщин, тех, что носят плод во чреве.

Ярким примером смены тональности является поэма «Горести Анту», где описательно-драматический тон сменяется взволнованным:

…………………………………И травил я шкоты,
Теряясь в океане на пути галер
К фантому Индии, к Бразилии химер!
Тщеславия Макбеты, Гамлеты отмщенья,
Безумья Лиры и Офелии прощенья,
Вы, Банко угрызений совести – усните…
Усни же, сердце…Но луна стоит в зените,
Но кровь моя кипит, переполняя вены,
Жар, градусов под сто… Как необыкновенны
Как ярки небеса! Всё небо в полных лунах!
Они парят везде: и в лужах, и в лагунах.
С востока к западу, впитавший блеск червонца
Весёлый мир укрыт под зонтиком от солнца.

Тон вновь сменяется описательным во время диалогов Карлоты с соседями и когда поэт рассказывает о природе, затем снова достигает драматического накала при описании душевных страданий героя. Таким образом, тональность поэмы постоянно колеблется между описательной и драматической, что достигается за счёт богатейшей модуляции ритмов Нобре.

Примерно так определил стиль поэзии Нобре Луис Синтра: колебание между описательной и драматической установками, поток речи, не сдерживаемый тормозами классических размеров и поэтому создающий неповторимую музыку оригинального голоса поэта.


Ритмы поэзии Антонио Нобре. (Ч. 1).

Как известно, для португальской поэзии характерен силлабический стих с элементами силлаботоники. Главным признаком метра выступает число слогов и наличие или отсутствие цезуры (фиксированного словораздела), но внутри каждого такого силлабического метра есть тенденция к повторению обязательных ударений на одних и тех же слогах. В результате возможны по-разному звучащие разновидности метра с одним и тем же числом слогов.
Эта особенность португальской метрики позволяет переводчику португальской поэзии выбирать при переводе ритм, наиболее соответствующий ритму оригинала.
В этом очерке я хочу поделиться своим опытом перевода поэтического наследия Антонио Нобре (1867 – 1900), одного из лучших португальских поэтов второй половины XIX века.
По мнению критика Луиса Филиппе Линдлея Синтры, представившего свою работу по исследованию ритмов в поэзии Антонио Нобре на лингвистический факультет Лиссабонского университета в 1946 г., ритмика Нобре делает его поэзию переходной от поэзии 19 столетия к творчеству поэтов 20 столетия, она как бы стоит на пороге, отделяющем поэзию романтизма от современной поэзии. Будучи наследником классических романтических ритмов, он преобразует их, учитывая новые тенденции, в том числе находки французских символистов. От романтиков, и, в частности, от Герры Жункейру, Нобре взял семисложник, восьмисложник, девятисложник и одиннадцатисложник, используя эти ритмы как в их традиционной форме, так и преобразовывая их, как будет указано ниже. Десятисложник и двенадцатисложник он значительно трансформирует, адаптируя их к самым разнообразным выразительным тональностям, пытаясь в некоторых случаях превратить их в «вольный» стих. И в этом он является предшественником современной поэзии.
Нобре имел громадное влияние на своих современников. Его стихи знали наизусть, «сеньору феодалу из башни слоновой кости» посвятил стихи известный поэт Са-Карнейру. В статье «В память Антонио Нобре», написанной в 1915 году , Фернандо Пессоа, поэт во всём своём творчестве и в самой сути своей личности полностью противоположный Антонио Нобре, не скрывает восхищения стихами Нобре, наполненными любовью к Португалии, патриотизмом, болью за судьбу родины. Он отмечает, что Антонио Нобре первый раскрыл европейцам душу и национальный уклад жизни португальцев, раскрыл наивный пантеизм рода, который имеет такое ласковое слово для деревьев и камней, меланхолически в нём расцветающее. Ф. Пессоа находит для этого поэта удивительно тонкие, проникновенные определения: «Он пришёл осенью в сумерках. Несчастен тот, кто понимает и любит так, как он. Когда он родился, родились мы все.».

Для Антонио Нобре были характерны постоянные поиски в области поэтической формы, поиски большей свободы выражения через перекомпоновку, ломку традиционных ритмических рисунков.
Рассмотрим основные ритмы, использовавшиеся в его творчестве.

Семисложник –это традиционный португальский ритм. Нобре его начал употреблять очень рано. (1884 г.). Обычно при этом ритме ударение падает на 3 или 4 и на последний слог. С использованием этого ритма написаны такие вещи Нобре, как «Всадники», «Сон Жуана».

Во «Всадниках» – семисложник Нобре был переведён мной четырёхстопным хореем, как это обычно делается при переводе этого метра. Ударения в оригинале и переводе более-менее совпадают. При переводе стихотворения «Сон Жуана», где Нобре допускает большое разнообразие схем ударений, я сочла, что попытка переводчика воспроизвести такое разнообразие силлаботоникой придаст переводу слишком свободный характер, разрушит его стройность. Поэтому семисложник также был переведён обычным хореем,
«Девушкам Коимбры» – тоже семисложник. Здесь перед нами лирические народные куплеты, близкие нашим частушкам. По свидетельству современников поэта их и знали наизусть, и пели на улицах. В переводе, как и в оригинале, всегда строго соблюдается число слогов в стихе, а ударение плавающее.

Восьмисложник – при этом ритме ударения обычно падают на 4 и на 8 слоги.
Но у Нобре и здесь наблюдается разнообразие в ритмических схемах. Он использовал этот ритм после 1886 года чаще, чем семисложник. Этот ритм очень редок в португальской классической и романтической поэзии, до Нобре его использовал Герра Жункейру. Возможно, что Нобре и стал им пользоваться под влиянием вышедшей книги Жункейру «Старость Вечного Отца». Возможно также и прямое влияние на поэта традиционного восьмисложника французской поэзии.
Я переводила восьмисложник четырёхстопным ямбом, им написаны, например, «Баллада о гробе», «Путешествия по моей земле», «Трубка».

Особняком здесь стоит стихотворение «Колокола», часть строф которого тоже написаны восьмисложником. В этом стихотворении ритмический рисунок более произволен, здесь используется приём ономатопеи – имитация звона колоколов. Музыкальность этого стихотворения базируется не только на сменах ритма, но и на эффектах, получаемых при повторении одних и тех же ритмических групп.
Колокола поют венчанье,
Светло звучанье!
Колоколов светло звучанье,
Поют венчанье!
Эффект гармонии, имитирующей звон колоколов, достигается, кроме уже названного приёма, с помощью подбора звуков. В первых двух частях, где речь идёт о венчании и крещении, строки оканчиваются открытым звуком «а» - «аду», в третьей части «инью», в четвёртой «эна», в пятой «ура».
При переводе для меня главной задачей также стало - передать звучанье колоколов, что достигалось подбором звуков:

анье – анье (венчанье – звучанье)
энье – энье (крещенье -пенье)
инью – инью ( Минью – синью)
эне –эней (новене – сокровенней)
он – ое (звон –сторон) и т.д.

К приёму ономатопеи Нобре прибегает и в других случаях:

Что ни минута, в двери наши: «Тук, тук, тук!»
Все знали обо мне на мили три вокруг!
(«Горести Анту»).

В село въезжали мы надменно
Под звон бубенчиков: «Тлинь-тлинь».
(«Путешествия по моей земле»).

И финал «Колоколов», где поэт тщательно выписывает звучание различных колоколов:

Вот, похоронный звон в предместье,
Длин! Дланг! Длинг! Длонг!
Колокола звонят все вместе,
Длонг! Длин! Длинг! Длонг!

Девятисложник – обычно при таком ритме ударение падает на 4 и 9 слог, строка поделена цезурой на равные половины, слог перед цезурой - безударный. Но Нобре вносит изменения и в эту схему, у него ударения могут падать на 3 и 9 слоги, иногда на 2, 7 и 9 или 4, 7 и 9. Такой ритм хорошо ложится при переводе на анапест, так были переведены «Дон Неудачник» и «Прощай». Синтра считает, что монотонность ритма способствует созданию настроения грусти, меланхолии.
Этот ритм Нобре стал применять достаточно поздно, его ещё не было в первом издании книги. Первое стихотворение, им написанное, появилось в 1892 году. Это «Песня о счастье», она появилась только во втором издании книги «Один».
Затем он написал этим ритмом «Дон Неудачник» и «Прощай!» Все эти поэмы были созданы в Париже. Но, по мнению Луиса Синтры, они возникли не под влиянием французской поэзии, девятисложника французских символистов. Португальские романтики также не использовали этот ритм. До Нобре им пользовались иногда Жуан де Деуш и Герра Жункейру. Но Гера Жункейру опубликовал книгу, в которой были стихи с таким ритмом в 1892 году, спустя несколько недель после выхода в свет первого издания «Один». Только поэма «Литания» (после 1892 года) может считаться написанной под влиянием вышедшей книги Жункейру.
«Песня о счастье» хорошо легла на ритм строчного логаэда, удалось в случае женских рифм соблюсти полное соответствие схемы ударений.

Одиннадцатисложник - в случае с этим ритмом ударение всегда должно падать на 5 и 11 слоги. У Нобре, несмотря на одинаковое количество слогов, встречаются достаточно различные ритмические схемы:
6 и 11,
1, 4, 8 и 11,
2, 4, 8 и 11
2, 6, 8 и 11.
Большинство этих стихов я перевела амфибрахием с ударениями на 2,5,8,11 слогах. Так, например, переведена «Память».
Это традиционный ритм португальской поэзии, его использовали ещё трубадуры. Романтическая поэзия его возрождает. Жункейру использует одиннадцатисложник со схемой ударений на 1 и 3 слогах каждой половинки стиха. Такая схема акцентов в стихе очень редка и не традиционна для португальской поэзии. Нобре на этот раз определённо избегает влияния Жункейру (у него ударения на 2 и последнем слоге) и прибегает к популярным ритмам, введённых в моду романтизмом. В отличие от ритма быстрого и радостного у Жункейру, ритм его 11-сложников томный и нежный.

«Закаты Франции», написанное в 1891 г., я перевела логаэдом (стопным логаэдом). В этом стихе единственный раз среди всех стихов Нобре, написанных на 2 голоса с антифонной традицией – он выбирает одинаковый ритм для обоих голосов:

- Старое вино солнечного зноя!
Чашу мне налей славного Грааля.
Солнца багрецом, точно после боя,
Запад-цирк залит под пятой мистраля.

………………..Чужестранцы вы, мне вы не родные,
………………..Франции закаты, не люблю вас, нет!


Строфы 11+5

В трёх поэмах «Чёрные фиги», «Антонио» и «Саудаде» используется строфа 11+5+11+5.
Впервые в 1889 г. в поэме «Чёрные фиги» в поэзии Нобре появился одиннадцатисложник с цезурой посредине в комбинации с простым пятисложником в четверостишиях. Строфы этого типа вновь появились в «Антонио» в 1891 г. и в «Саудаде» в 1894.
«Чёрные фиги» сделаны на два голоса, один из них написан двенадцатисложником с цезурой посредине, а второй по схеме11+5 (амфибрахий). То есть удалость добиться соответствия ритму оригинала.
«Саудаде» написано по схеме 11+5, переведено точно в соответствии с оригиналом.
Поэма «Антонио», как и «Чёрные фиги», написана на два голоса с различным ритмом. Переведена также различными ритмами.

Антифонная традиция.

Как я уже говорила, некоторые поэмы Нобре написаны на два голоса.
Это «Антонио», (1891) где 1 и 2 голос имеют совершенно разный ритмический рисунок; «Чёрные фиги»(1889) – то же самое, «Закаты Франции»(1891) где ритмические схемы разных строк отличаются, но 1 и 2 голос похожи по рисунку, «Горести Анту» (1891, 2 часть), которая написана 10-сложником и часть 12 –сложником. Во 2 части второй голос дан в форме двустиший или двенадцатисложником, или десятисложником, или двустишиями, комбинирующими в себе эти два типа. Первый и второй голос также похожи по ритмическому рисунку.
Здесь Нобре следует очень древней традиции. Португальские литературоведы сравнивают второй голос у Нобре с греческим хором, который постоянно дополняет основное повествование. Антифонное пение - хоровое (ансамблевое) пение, в котором попеременно звучат два хора (или два вокальных ансамбля). Антифонное пение применялось в древнегреческой трагедии, у католиков антифонно поются псалмы, причём стихи распеваются поочерёдно двумя группами певчих.
Например, второй голос в поэме «Антонио» написан пятистишиями, разбитыми на две части 2+3, и эти части вставлены между строфами, написанными первым голосом.

Какая нынче ночь! Мой уголь, словно лёд:
………Принёс его из клети;
Сую его в камин, пусть пламя запоёт
………О милом жарком лете!

………………..Рождён в королевстве златых алтарей
………………..У берега моря.

Карлота старая! Рассказывай опять,
……….Люблю твои сказанья:
Ведь ты поможешь мне их в прошлом откопать -
……….Мои воспоминанья.

………………..Я – внук мореходов, героев морей,
………………..Правителей индий, бродяг, бунтарей,
………………..Властителей моря!

В стихах Антонио Нобре существуют две тенденции, казалось бы несовместимые друг с другом, однако они уживаются рядом в одном и том же стихотворении.
Одна из них – тенденция к повторению ритмических групп одинаковой природы, что приводит к некоторой монотонности поэтической мелодии, специально подчёркнутой. В связи с этой особенностью стихов Нобре, Альберту де Оливейра высказался таким образом: «Его стих, напоминающий литанию, будящий воспоминания, как бы повторяет ритм продолжительного вздоха».
И вторая тенденция – ломка классических схем путём введения новых ритмических модуляций. Отсюда вытекает большая гибкость поэтической речи, большая свобода выражения для поэта.

В обзоре-анализе поэтического наследия А. Нобре, организованном журналом «Сеара Нова в 1967 г. к столетию со дня рождения поэта, Марио Дионисио (1967 г.) писал об исключительной важности всего, что Нобре принёс в поэтический язык Португалии, начиная с непочтительности в отношении традиционной метрики и до языковой смелости и оригинальности, явившейся предвестником сближения поэзии и прозы.
Жозе Фернандеш Фафе отмечал важную роль внесённых Нобре изменений в традиционный александрийский стих, а также разговорного стиля многих его произведений, показавшего направление для дальнейшего развития португальской поэзии.
Луиза Дукла Соареш отметила многочисленные поиски-эксперименты поэта в области формы и подчеркнула, что наибольшим его достижением, вкладом в развитие португальской поэзии является чрезвычайное разнообразие ритмов, их комбинации, разделение длинной поэмы путём включения в неё строф с иным ритмом, производящее эффекты своеобразной мелодии стиха и творящее атмосферу его спонтанной свободы.

Десятисложники, двенадцатисложники.

Десятисложник и александрийский стих – наиболее часто встречающиеся ритмы в книге Нобре «Один».
Десятисложником написаны «Сонеты»(1884 – 1891), одно из ранних стихотворений Нобре «Труп»(1885), часть «Горестей Анту».
Написана этим ритмом также «Литания», но для более точной передачи её мелодии, близкой колыбельной песне, она была переведена логаэдом:

Сердце твоё внутри моего прикорнуло,
Как будто просит: «Оставь меня, не буди»,
И сном таким безмятежным дитя уснуло,
Вошло и с тех пор осталось в моей груди.

Двенадцатисложником написаны «Мальчик и юноша», «Святая Ирина», «Похороны Офелии», поэмы «Наугад», «Красная лихорадка», «Письмо Мануэлу», часть «Чёрных фиг», «Жизнь», « На дороге в Бейру», первая часть «Горестей Анту» и др.
Комбинацией десятисложника и александрийского стиха написаны «Тень» и «У огня».

Как известно, существуют две наиболее часто встречающиеся разновидности десятисложника: героический с обязательными ударениями на 6 и 10 слогах и сапфический с ударениями на 4 и 8 слогах. У Нобре есть примеры использования этих типов в чистом виде, порой и того, и другого в одном сонете, но чаще он использует десятисложник с тремя ритмическими акцентами, а не с двумя, как в приведённых образцах. Строка разбивается не пополам, а на несколько частей, что даёт ощущение оживлённости, придаёт дополнительную энергию стихотворению. Этот тройной ритмический акцент я старалась сохранить и при переводе.

Александрийский стих.

Александрийский стих представлен двумя вариантами: классическим 12-сложником с цезурой посредине и обязательным ударением на 6 слоге и 12-сложником, состоящим из 3-х ритмических групп по 4 слога в каждой с ударениями, соответственно на 4 слоге.

Первый тип александрийского стиха характерен для французского классицизма, в Португалии появился сравнительно поздно, начал появляться в 18 столетии и значительное распространение получил в 19 столетии.
Второй тип значительно современнее, во Франции он получил распространение в период романтизма, в частности в творчестве Виктора Гюго. Из Франции он постепенно переходит и в поэзию Португалии как раз в то время, когда создаётся книга А.Нобре «Один».
Поэт Жулиу Брандан, современник Нобре, отмечает, что в поэтике Нобре происходил постепенный отход от классического 12-сложника с цезурой посредине и обязательным ударением перед цезурой (тип А) в сторону 12-сложника, состоящего из трёх ритмических групп по 4 слога в каждой ( тип В).
Таким образом, в его поэмах встречаются или – только тип А, или смесь двух типов, как в «Письме Мануэлу», которое правилось автором на протяжении 1888 – 1890 гг. и за это время в значительной степени освободилось от преобладания классического александрийского стиха (в первых 38 строках 20 относятся к типу А и 18 – к типу В). Если сонет «Мальчик и юноша» (1885 г.) написан только классическим александрийским стихом, преобладает он и в «Красной лихорадке»(1886) и в «Похоронах Офелии» (1888), то уже в 1885 г. он использовал второй тип александрийского стиха в таких вещах, как «Святая Ирина», «Наугад», и др. Нобре стал использовать этот тип александрийского стиха раньше другого известного португальского поэта Эужениу де Каштру (его стихи, написанные этим ритмом, датированы, начиная с 1889 г.), которому порой приписывают первенство во введении его в употребление в Португалии. Герра Жункейру также к моменту выхода в свет первого издания книги Нобре «Один», почти исключительно использовал в своём творчестве классический александрийский стих.
Переход Нобре от классического александрийского стиха к смеси с «тройным четырёхсложником», вероятно, объясняется интуитивным пониманием, что такая форма более соответствует внутреннему содержанию его поэзии. Модели «тройного четырёхсложника» Нобре почерпнул у Виктора Гюго, Бодлера и др. Он использует эту модель, разбивая строку не только на равные 3 части, но весьма разнообразными способами, допуская разбивку на 4 и даже 5 частей, число акцентов в стихе также варьирует от 2 до 5. Таким образом, 12-сложник Нобре отличается значительной степенью свободы, поэт раскалывает классические схемы, постоянно варьирует ритм.

Классический тип А:
Ma no el, tens ra zгo /. Ve nho tar de. Dкs cul (pa)
- - - - - = / - - - - - =

Тип 3 х 4

Os fo gos- fб / tuos dкs ta co / va(do) In fi ni (to)

- - - = / - - - = / - - - =

Однако, как в случае А, так и в случае В достаточно многочисленны разнообразные вариации отхода от классических схем.

Вот схемы вариаций на тему типа А:
половинки александрийской строки разломаны в различных вариациях, например, одна половинка разделена ещё на две группы 4+2:
- - - - - = / - - - = / - =
(E a gesticulaзгo dos pinheirais ao Vento!)

Дальше приводятся разнообразные варианты такой «ломки»:

- - - = / - = / - - - - - =

- = / - - - = /- = / - - - -

- - = / - - = / - - = / - - =

= / - - - - = /= / - - - - =
И т.д. и т.п.

Тип В чаще встречается в чистой форме, чем тип А. Но также отмечается, что в текстах Нобре есть множество вариантов схем этого типа:

- - - = / - - - = / = / - - =
- = / - = / - = / = /- = / - - =
- - = / - - = / = / - = / - - =
= / - - = / - = / - = / - - - =
= / - - = / - = / = / - - - - =
= / - - = / - - - - =/ - - =
- = / - = / - - = / - - - - =
Между десятисложниками и двенадцатисложниками Нобре нет большой разницы, при чтении их сложно отличить один от другого. Так, в поэме «У огня», в которой ритм чередуется от 12 к 10-сложнику (12 – 10 – 12 – 12- 10), первая строфа:

Ноябрь. Один! Мой Бог! Как этот мир мне скучен!
…………..И ни души нигде…Лишь марево свечей.
Ночь длится без конца… О, Боже! Я измучен.
Как ветра жалкий вой, моей душе созвучен
………….Сплин этих нескончаемых ночей!

повторяется в конце, и поэт с лёгкостью трансформирует в ней строки, написанные 10-сложником на двенадцатисложник:

А дождь идёт…Мой Бог! Как этот мир мне скучен!
И в доме никого. Лишь ветер – в сто бичей.
Ночь длится без конца… О, Боже! Я измучен.
Как ветра жалкий вой, моей душе созвучен
Смертельный сплин моих отравленных ночей!

Таким же образом, второй голос в «Горестях Анту» написан двустишиями ритмом александрийского стиха:

………………………НАРОД
………………Свет лунный на земле как слезы в янтаре…
………………Какая красота!…

………………………СЕНЬОРА ЖУЛИЯ
……………….Ах! Луны в январе!

Или комбинацией ритмов 10-сложника и александрийского стиха:

……………………………………АСТРОНОМ
…………………………..Такой луне быть летом в самый раз
…………………………..На Мартина!


……………………………………СЛЕПОЙ ИЗ КАЗАЛ
……………………………Скажи мне, друг, который час?

Такое ярко выраженное разложение классических схем десятисложника и александрийского стиха в поэзии Нобре имеют ещё один эффект: они сближают язык его стихов с языком прозы, что было на то время весьма необычно и явилось предвестником дальнейших преобразований поэтического языка португальских поэтов в ХХ веке.
Мониз Баретту в 1892 г., анализируя книгу Нобре в «Португальском журнале», отмечал: «Один» - собрание стихов, перемешанных с прозой, похожей на стихи». Вот, пример такой «прозаизации» поэзии Нобре в его стихотворении «У огня»:

«Меня не мучит боль. Я счастлив этой верой в иную жизнь, там, в небе ледяном. Я продал книги, я идеи счёл химерой, и медальон ношу я на цепочке серой, беседую с ним часто перед сном.»

А вот, из «Горестей Анту»:
«О, мать! Возьми меня к себе и слушай: в наш последний час, ты не буди меня опять, как раньше, дома, - ты меня не будоражь, хотя бы и труба звала… Позволь мне спать…»

Из «Письма Мануэлу»:

«А старики молчат, мешать-то нет нужды: один лишь поцелуй не натворит беды! Сельчане пожилые незамысловаты, подходят за советом: мы же адвокаты, у нас – смекалка, ум и знание закона, в народе к «докторам» почтение исконно. Подходят: что им делать? Лишь пробились всходы, тут ливни, как на грех – весь труд испортят воды… - Что делать? Пейте их! - подскажут им нарочно. Уходят, обещают выполнить всё точно.»

Для усиления этого разговорного стиля в поэзии Нобре используется также перенос, когда фраза, мелодичная группа ломает ограничения стиха, так, словно они не существуют, переходит на другую строку. Только рифма отделяет в таких случаях одну строку от другой. Такой перенос встречается у Нобре не только в десятисложниках и в александрийском стихе, но также в семи- и восьмисложниках. Он позволяет ему варьировать ритмические акценты и их расположение в стихе.


Антеро де Кентал. Теза и антитеза.

1.

Что я скажу о ценности идеи,
Когда она на площади, пьяна,
Блудницею, что на кутёж звана,
Берёт как дар кровавые трофеи.

Вот жертвенник: в угоду этой фее
Зловонный дым курится дотемна.
И, некогда спокойная, она
Исполнена безумствами Медеи!

Мышление в наш век больно падучей…
И мысль, и речь - в плену взрывных созвучий,
И взрывов гром звучит речам в ответ…

Есть мир идей, он там, на небе вечном,
В свечении, в движеньи бесконечном…
Мысль – не огонь. Она – далёкий свет!



II.

Быть может, путь извечный свой торя,
Дивится Бог, на облаке летучем,
Что бьётся род людской, страстями мучим,
Недолгими, как яркая заря.

Но человек на землю был не зря
Заброшен встарь, к ветрам её и тучам,
Чтоб воздухом земли дышал могучим,
Хуля её, её боготворя.

Волнением рождается идея,
Душой творца божественно владея,
Маня его так солнечно вдали…

Вздымай мятеж, неистовое племя!
Героев кровь, живительное семя,
Кропи пески иссохшие земли!

1870.

Tese e antнtese.

1.

JA nao sei o que vale a nova ideia,
Quando a veio nas ruas desgrenhada,
Torva no aspecto, а luz da barricada,
Como bacante apOs lUbrica ceia!

Sanguinolento o olhar se lhe incendeia…
Aspira fumo e fogo embriagada…
A deusa de alma vasta e sossegada
Ei-la presa das fъrias de Medeia!

Um sEculo irritado e truculento
Chama а epilepsia pensamento,
Verbo ao estampido de pelouro e obus…

Mas a ideia E num mundo inalterAvel,
Num cristalino cEu, que vive estAvel…
Tu, pensamento, nгo йs fogo, Es luz!

II.

Num cEu intemerato e cristalino
Pode habitar talvez um Deus distante,
Vendo passar em sonho cambiante
O Ser, como espectбculo divino:

Mas o homen, na terra onde o destino
O lanCou, vive e agita-se incessante…
Enche-o ar da terra o seu pulmгo possante…
Ca da terra blasfema ou ergue um hino…

A ideia incarna em peitos que palpitam:
O seu pulsar sгo chamas que crepitam,
Paixхes ardentes como vivos sOis!

Combatei pois na terra бrida e bruta,
TE que a revolta o remoinhar da luta,
TE que a fecunde o sangue dos herOis!

1870.



Сезарио Верде. Провинциалки.

I

Добрый день! Любви потоки
В марте мчат землёй весенней!
Словно кровь девичья, соки
Бродят в стеблях всё смятенней,
И хлеба встают, высоки!

Что за ласковые зори!
По утрам поля росисты,
И коровам на просторе
Люб их выпас шелковистый,
Молоко поспеет вскоре.

Видишь, дымка золотая
Нежная плывёт долиной:
Как сеньора молодая,
Красоты своей невинной
Жизнь стыдится, расцветая.

Жимолостью перевиты
Жерди старые ограды,
Опьяняют, духовиты!
Розы рдеют от досады
Посреди колючей свиты.

Выпуклей круглятся горы,
Словно грудь от ласки жгучей;
Шепчут тихие укоры
Реки, что волной могучей
Рвали прочные затворы.

И от края и до края
Нивы, пастбища, покосы,
Как саргассов рать сырая,
Заплетают жемчуг в косы,
Колыхаясь, замирая.

Это чудо неизбежно:
Нынче семена и зёрна
Те, что спали безмятежно,
Пробуждаются покорно,
Трепеща ростками нежно.

Но, среди щедрот природных,
У людей всё по-другому:
Много есть земель бесплодных
Что толкают прочь из дому
Жителей своих голодных.

И батрачки поневоле,
Под весенним ярким небом,
Побредут навстречу доле
На подёнщину, за хлебом,
Трудный путь, чужое поле.

Как скотину по базарам
Продают деньком воскресным,
Так весной на рынке старом
Торг проходит – бессловесным
Человеческим товаром.

Земледельцу дела много:
Поднялись росточки колко.
Семь сынов – ему подмога,
То подвязка, то прополка,
Ночью сон сморит у стога.

И наймиткам есть работа:
С кукурузой и редиской
До покоса и окота,
В сапогах по глине склизкой
В поле до седьмого пота.

По дорогам – вереница,
Все с мотыгами, серпами,
Солнце жжет, и путь пылится,
Сядут в полдень под кустами,
И темнит страданье лица.

Как вместить такие рати?
Спят порой среди ромашек,
Если повезёт, то в хате,
В пору спариванья пташек,
В пору дивную зачатий.


II

У кормилицы – две дочки:
Смуглая от солнца кожа,
Юбки старые, чулочки,
Блох полна, грязна одёжа,
Хоть лицом, как ангелочки.

В полдень в спальне, как Аврора
В зелени подушек пёстрых,
Что там думает сеньора
О своих молочных сёстрах,
Пряча блеск брезгливый взора?

1886
Лиссабон.

Cesбrio Verde

Provincianas

I

Olб! Bons dias! Em Marзo,
Que mocetona e que jovem
A terra! Que amor esparso
Corre os trigos, que se movem
Аs vagas dum verde garзo!

Como amanhece! Que meigas
As horas antes de almoзo!
Fartam-se as vacas nas veigas
E um pasto orvalhado e moзo
Produz as novas manteigas.

Toda a paisagem se doura;
Tнmida ainda, que fresca!
Bela mulher, sim, senhora,
Nesta manhг pitoresca,
Primaveral, criadora!

Bom sol! As sebes de encosto
Dгo madressilvas cheirosas.
Que entontecem como um mosto.
Floridas, аs espinhosas
Subiu-lhes o sangue ao rosto.

Cresce o relevo dos montes,
Como seios ofegantes;
Murmuram como umas fontes
Os rios que dias antes
Bramiam galgando pontes.

E os campos, milhas e milhas,
Com povos de espaзo a espзo,
Fazem-se аs mil maravilhas;
Dir-se-ia o mar de sargaзo
Glauco, ondulante, com ilhas!

Pois bem. O Inverno deixou-nos,
Й certo. E os grгos e as sementes
Que ficam doutros outonos
Acordam hoje frementes
Depois duns poucos de sonos.

Mas nem tudo sгo descantes
Por esses longos caminhos,
Entre favais palpitantes
Hб solos bravos, maninhos,
Que expulsam seus habitantes!

Й nesta quadra do amores
Que emigram os jornaleiros
Ganhхes e trabalhadores!
Passam clans de forasteiros
Nas terras de lavradores.

Tal como existem mercados
Ou feiras, semanalmente,
Para comprarmos os gados,
Assim hб praзas de gente
Pelos domingos calados!

Enquanto a ovelha arredonda,
Vгo tribos de sete filhos,
Por vбrzeas que fazem onda,
Para as derregas dos milhos
E molhadelas da monda.

De roda pulam borregos;
Enchem entгo as cardosas
As moзas dessos labregos,
Com altas botas barrosas
De se atirarem aos regos!

Ei-las que vкm аs manadas,
Corn caras do sofrimento,
Nas grandes marchas forзadas!
Vкm ao trabalho, ao sustento,
Com fouces, sachos, enxadas.

Ai o palheiro das servas,
Se o feitor lhe tira as chaves!
Elas chegam as catervas,
Quando acasalam as aves
E se fecundam as ervas!


II
Ao meio dia na cama,
Branca fidalga o que julga
Das pequenas da su'ama?!
Vivem minadas da pulga,
Negras do tempo e da lama.

Nгo й caso quo a comova
Ver suas irmas do leite,
Quer faзa frio, quer chova,
Sem uma mama que as deite
Na tepidez duma alcova?!

1886
Lisboa.


Сезарио Верде. Вечером.

На этом буржуазном пикнике
Один лишь образ был весенней трелью,
Как песенка чижа в березняке,
И в памяти остался акварелью.

Всего одна короткая минута,
Когда среди заборов обветшалых
Ты собирала средь посадок нута
Свой небольшой букетик маков алых.

Потом расположились у холма:
Мальвазией пропитаны бисквиты,
И сладость абрикосов, и хурма,
И ломти дыни были глянцевиты.

Скользнуло платье, груди приоткрыв,
Я покраснел, не пряча взглядов шалых.
Вершиной пира был страстей порыв
И небольшой букетик маков алых.

1887
Лиссабон.

DE TARDE
Naquele pique-nique de burguesas,
Houve uma coisa simplesmente bela,
E que, sem ter histуria nem grandezas,
Em todo o caso dava uma aguarela.

Foi quando tu, descendo do burrico,
Foste colher, sem imposturas tolas,
A um granzoal azul de grгo-de-bico
Um ramalhete rubro de papoulas.

Pouco depois, em cima duns penhascos,
Nуs acampбmos, inda o Sol se via;
E houve talhadas de melгo, damascos,
E pгo-de-lу molhado em malvasia.

Mas, todo pъrpuro a sair da renda
Dos teus dois seios como duas rolas,
Era o supremo encanto da merenda
O ramalhete rubro das papoulas!

1887
Lisboa.


Антонио Нобре. Горести Анту. Часть 2.

…………………..II.

Несколькими месяцами позже, на одном кладбище


……………………..АНТУ

Привет тебе, старик! Ищу отель «Могила»
Здесь комната сдаётся или нет?
Лишь спальня мне нужна. Я слышал, здесь премило?
(Да я весь мокрый?! это лунный свет…)

………………………НАРОД
………………Свет лунный на земле как слезы в янтаре…
………………Какая красота!…

Стели постель старик! Так сладко, замирая,
Дремать, дремать, не слышать… А пока
Старушка Смерть, моя кормилица вторая,
Дай мне испить грудного молока!

………………………СЕНЬОРА ЖУЛИЯ
……………….Ах! Луны в январе!

……………….МОГИЛЬЩИК

Нет комнаты, сеньор, все заняты, увы,
Когда желаете, имеются в канаве
Бесплатные места, там тихо средь травы.
Там горемыки спят… Вы отказаться вправе.

……………………..ЗЕ ДУШ ЛОДУШ
……………….Гляди, Мария, молоко с небес текло!
……………….Луна-то доится, кажись…

Снял комнату вчера тут юноша один,
Весьма доволен: на червях барыш имеет.
Известно, что с собой подобный господин
Приносит: кости лишь, плоть без червей истлеет.

…………………….ДОКТОР ДЕЛЕГАДУ
…………………….В ночи, как днём, светло!

………………..АНТУ

Да, плоть у нас скудна. Но есть скелет!
А, вот, души давно уж нет в помине…
Скажи, ты сколько лет мне дашь? Сто лет?
Пойдём! Уже луна взошла в долине.

…………………….СЕНЬОР АББАТ
………………И эта! Ей бы ризу принести, так нет!
………………Одежду ангела!

………………….....ЖЕНА МЕЛЬНИКА
………………Сеньор, то лунный свет!

Ох, сто! И те, что скрыл, никто не угадает…
Твоих покойничков так нежит ночи тень:
«Вы спите, мама к вам не опоздает,
Пошла стирать она к источнику Белень…»

……………………………………АСТРОНОМ
…………………………..Такой луне быть летом в самый раз
…………………………..На Мартина!

……………………МОГИЛЬЩИК

Покойно будет здесь, среди кустов пунцовых,
И спальню вам всерьёз рекомендую эту:
Есть много тюфяков, из дерева, свинцовых,
Но сумаумы*, вишь, удобнее и нету.

……………………………………СЛЕПОЙ ИЗ КАЗАЛ
……………………………Скажи мне, друг, который час?

……………………Напевая

« Перина из корней, повита светом млечным,
И простыни – земля, что мягче пуха гаг,
Я в Судный День тебе их дам под небом вечным…»
Готово. Что ещё? Не нужен ли табак?

…………………………………….КАРЛОТА
……………………………Луна, умерь свой свет, жестокий и всевластный!
……………………………Дай мальчику поспать, ведь он устал…
……………………………………….Несчастный!

………………………….АНТУ

Нет, больше ничего. Прощай, и дверь закрой.
Какая ночь! Луна гвоздики открывает…
Как тянет холодом здесь, в комнате сырой.
Гасите свет. Меня одежда согревает…

……………………………………МАТЬ АНТУ
….…………………………Луна, сыночка моего поторопи!
…………………………….Согрето место, жду его…

О, мать! Возьми меня к себе и слушай: в наш
Последний час, ты не буди меня опять,
Как раньше, дома, - ты меня не будоражь,
Хотя бы и труба звала… Позволь мне спать…

…………………………………….БОГ
……………………………Спи, спи.

Париж, 1891.

* Сумаума – тропическое дерево, дающее растительную шерсть.

…………………..II.

MESES DEPOIS, NUM CEMITRIO

……………………..Anto

Olб, bom velho! Й aqui o Hotel da Cova,
Tens algum quarto ainda para alugar?
Simples que seja, basta-me uma alcova…
(Como eu estou molhado! Й do luar…)

………………………O POVO
………………O luar averte as orvalhadas sobre a rua!
……………….Jesus! que lindo…

Vamos! depressa! Vem, faze-me a cama,
Que eu tenho sono, quero-me deitar!
У velha Morte, minha outra ama!
Para eu dormir, vem dar-me de mamar…

………………………A SR.Є JЪLIA
……………….Sao as Janeiras da Lua!

……………….O COVEIRO

Os quartos, meu Senhor, estгo tomados,
Mas se quiser na vala (que й de graзa…)
Dormem, ali, somente os desgraзados,
Tem bom dormir… bom sitio… ninguйm passa…

……………………..O Z DOS LODOS
……………….A Lua й a nossa vaca, у Maria.
……………….Mugindo…

Ainda lб, ontem, hospedei um moзo
E nгo se queixa… E hб-de poupб-lo a traзa,
Porque esses hуspedes sу trazem osso,
E a carne em si, valha a verdade, й escassa.

…………………….O DR. DELEGADO
…………………….A noite parece dia!

………………..Anto

Escassa, sim! Mas tenho ossada ainda,
Enquanto que a Alma, ai de mim! nada tem…
Guia-me ao quarto… (a Lua vai tгo linda!)
Dize-me: quantos anos me dбs? Cem?

…………………….O SR. ABADE
………………E esta? Em vez de trazer a opa, que й de lugar,
………………Trouxe a d’anjinho!

………………….....A MULHER DO MOLEIRO
……………… o luar, Sr. Abade, й o luar!

Oh cem! E os que eu nгo mostro e o peito guarda…
Os teus mortinhos, sim! Dormem tгo bem:
“Dormi, dormi! Que vossa Mгe nгo tarda,
Foi lavar а Fontinha de Belйm…”

……………………………………O ASTRУNOMO
…………………………..Isto lun-ar assim! Isto й o Verгo
…………………………..De Sгo Martinho!

……………………O COVEIRO

Aqui. Fica melhor do que em 1.Є:
Colchгo assim nгo acha em parte alguma!
Os outros sгo de chumbo, de madeira,
Mas este, veja bem, й sumaъma…

……………………………………O CEGO DO CASAL
……………………………Faz solzinho, que horas sгo?

…………………….Cantando:


“Colchгo de raнzes e de folhas, liso,
Lenзуis de terra brandos como espuma,
Dб-los-ei ao rol, no Dia de Juнzo…”
Pronto. Quer mais alguma coisa? fuma?

…………………………………….CARLOTA
……………………………У luar, anda mais devagarinho!
……………………………Deixa dormir o meu Menino…
……………………………………….Coitadinho!


………………………….ANTO

Mais nada. Boas noites. Fecha a porta.
(Que linda noite! Os cravos vгo a abrir…
Faz tanto frio!) Apaga a luz! (Que importa?)
A roupa chega para me cobrir…

……………………………………A MГE DE ANTO
…………………………….Aqui, espero-te, hб que tempo enorme!
…………………………….Tens o lugar quentinho…

Toma lб para ti, guarda. E ouve: na hora
Final, quando a Trombeta alйm se ouvir,
Tu nгo me venhas acordar, embora
Chamem… Ah deixa-me dormir, dormir!

…………………………………….DEUS
……………………………Dorme, dorme.

Paris, 1891.


А. Нобре. Горести Анту. Ч. 1, фр. 4.

Что ни минута, в двери наши: «Тук, тук, тук!»
Все знали обо мне на мили три вокруг!
А всё Карлота!.. Обо мне твердила вечно…
(Здесь, кстати, всех друзей благодарю сердечно!)

Ну, вот, Карлота у дверей: опять звонят.
- Кто там?... Не может быть!
……………………………….«Да, вам Сеньор Аббат
Шлёт эту куропатку, что убита днём…»
Ещё - Дон Себастьян! Вы помните о нём?
- Ну, как же! Рыцарства он служит эталоном!
«Прислал лосося вам из Тамеги с поклоном…»
И доктор де Линяреш: «он цветы прислал
И доброго здоровья от души желал…»
Ещё «сеньор из церкви»… - Благодать Господня?!
«Прислал вам перепёлку, что убил сегодня…»
Ещё сеньор Жуан… «Не смог вас навестить…
Прислал индейку вам, просил его простить…»
Ещё дворяне: «были в здешних деревнях,
Прислали книги и придут сюда на днях»…
Все присылали, что могли и что имели,
И все они узнать «как мальчик там» велели…
Теперь Карлота… Боже мой! Вот так в ночи
Трезвонит колокол пожарной каланчи!
Карлота принялась рассказывать всем слугам,
Как озабочена она моим недугом,
И обо мне: что делаю, что говорю…
- Сеньора Жулия, я снова повторю:
Порой в отчаянии я, мне не по силам…
Я так его люблю! Ребёнком помню милым,
Смышлёным рос, всегда шалил, не унывая,
Красивый, что твоя гвоздика полевая.
Сейчас не то: глаза ввалились, сам-то бледный,
Спина согнулась, волосы висят, ах, бедный!
И кашляет, и страх глядеть на худобу…
Осталось только увидать его в гробу!
Так молод! Светские манеры…
…………………………………………- Ах, бедняжка!
- Сеньора Жулия, мне и подумать тяжко…
Как лён кладут сушить, и солнца жгучий зрак
Его заставит растянуться – и вот так
Мой мальчик…
……………………………..- О, сеньора добрая моя!
С гадалкою о том поговорила б я?
Ведь, может, это порча: кто-то нашептал!
- Он не был ведь таким, а вот, когда он стал
Курить и пить – пришли «поэзии» к нему:
Наверное, друзья, я что-то не пойму…
Домой являлся за полночь, глядел устало.
Ждала я дверь открыть и всё сама видала.
Забросил лекции, проваливал зачёты,
В газету всё писал – какие с нею счёты?!
Отец его – святой! Таких и не бывало…
Закрыл глаза и не бранил его нимало:
Боялся огорчить… Но видела сама,
Как думал по ночам… Ох, горе от ума!
- В народе говорят: ещё в Коимбре где-то…
Несчастная любовь…
…………………………………….- Да что, уж лучше б это,
Лекарство было б в церкви, слава Иисусу!
- Коль девушка не хочет… коли не по вкусу…
- Сеньора Жулия! Да ей хотеть не надо!
Мой мальчик так умён, он не такого склада,
Чтоб выгнали его… Такие дарованья!
Да вот: почти закончил он образованье…

Ах, Матерь Божия, воззри на эти муки!
Я не пойму его… Порой возденет руки,
Идёт по залам, точно гвозди забивает,
И что-то говорит, кричит и подвывает,
А что – я не пойму, и страх меня берёт,
Дивишься каждый раз, не знаешь наперёд...
Вчера пришёл, а в спальне свечка не горит
(Спать любит без свечи), вот тут и говорит
Так раздражённо мне: «Зачем там у стены
Разлили воду?»… Глядь: а это свет луны!
Ну, а когда я отвела его к врачу?!
Чего мне стоило! Упёрся: не хочу!
Не верил в докторов, твердил: «Во всей Вселенной
Лишь Доктор Океан – целитель несравненный!»

Но что ещё страшней томит его кручиной,
Что хворости его является причиной -
Большая книга, что всегда к его услугам:
Не выпустит из рук, зовёт ближайшим другом!
И мне читал, твердил, мол, «это - мой кумир».
Ни слова не пойму… Зовёт его «Шекспир.»

Порой кричит стихи, а там такие вещи!
Вся обомлею, так они звучат зловеще!
Да вот, намедни только ставила я розы
Перед иконою Марии Долорозы
Просила слёзно, чтобы Дева помогла
Бедняжке… Он глядел, вдруг – вышел из угла
И завопил:
……………………«Уж лучше эти семь мечей!» *

И много было воздыханий и речей…

_______________________
* На изображении Марии Долорозы (Скорбящая Божья Матерь) грудь Девы Марии пронзают семь мечей.

A todo o instante, se ouve а porta: “Tlim, tlim, tlim!”
Trкs lйguas em redor manda saber de mim:
(Aqui, lhes deixo minha eterna gratidгo.)
Toca o sino e lб vai a Carlota ao portгo,
Muito baixinha, atarefada; espreita а grade,
- Quem й?... E, entгo, olhai!
……………………………….” o Sr. Abade
“Que manda esta perdiz, mortinha de manhг;“
Mais o Sr. D. Sebastiгo de Vila Meг
- O bom Senhor! Pra que se estб a incomodar!
“Que manda este salmгo do Tвmega, a saltar;”
Mais o Sr. Doutor de Linhares “que manda
Os cravos mais lindos que tinha na varanda;”
Mais “o da Igreja que oferece a codorniz
Que matou, hoje, na Tapada de Dom Luнs;”
Mais o Sr. Miguel das Alminhas de Pulpa
“Que manda este peru e que pede desculpa;”
Mais “as fidalgas de Raimonda e de Tuнas:
Mandam os livros e cб vкm, um destes dias…”
E, atй, o Astrуnomo, coitado! e o Zй dos Lodos
Mandam coisas: sei lб… o que podem. E todos
Mandam tambйm saber “como vai o Menino…”
E, entгo, Carlota, bom Deus! й tal qual o sino
Na noite a badalar as suas badaladas!
Pхe-se a contar, carpindo, a minha doenзa аs criadas.
Tudo o que eu digo, quanto faзo, quanto quero:
- Olhe, Sr.Є Jъlia, аs vezes, desespero…
Mas, eu quero-lhe tanto! ajudei-o a criar…
Em pequenino era tгo bom de aturar…
E depois era tгo alegre, tгo esperto!
E entгo que lindo! Era mesmo um cravo aberto!
Mas, hoje, й aquilo: tem os olhinhos sumidos,
Tгo faltinho de cor, os cabelos compridos,
E tosse tanta vez! Jб arqueia das costas…
Sу falta vк-lo deitadinho, de mгos postas!
E ele й tгo bom, tem tгo bons modos…
…………………………………………- Coitadinho!
- Olhe, Sr.Є Jъlia, nunca viu o linho
Que a gente deita ao Sol, quando й para secar,
E que se pхe assim a esticar, a esticar?
Assim й o meu Menino…
……………………………..- У Sr.Є Carlota
E se eu falasse а Ana Coruja, essa que bota
As cartas? Foi talvez malzinho que lhe deu…
- Nunca foi assim: foi depois que se meteu
A fumar, a beber e lб com as po’sias.
Aquilo para mim foram as companhias.
Vinha pra casa, а meia-noite, noite morta,
E eu fazia serгo para lhe abrir a porta.
E nunca ia а liзгo, ficava sempre mal
Nos seus exames, escrevia no jornal;
E o Pai (que й um santo, como hб poucos) que nгo via
Nem vк mais nada, entгo nunca o repreendia
Com medo de o afligir… mas depois, quando estava
Metido а noite, sу, no seu quarto… cismava.
- O Povo diz por hi que foi paixгo que trouxe
Lб dos estudos, de Coimbra…
…………………………………….- Antes fosse,
Porque o remйdio estava, ali, na Igreja… Adei…
- Mas se a menina nгo quisesse… eu sei, eu sei…
- Sr.Є Jъlia! Nгo havia de querer!
Nгo que ele й mesmo alguйm hi para se perder,
Para deitar а rua: um senhor tгo prendado!
Depois, estб aqui, estб quase formado…

Ai valha-me, Jesus! eu perco a ideia, faзo
A minha perdiзгo… Аs vezes, ergue o braзo
E vai por hi fora, por todas essas salas,
A pregar, a pregar, e tem mesmo umas falas
Que nгo enxergo bem, mas que fazem tremer:
Ontem, а noite, quando se ia a recolher,
(Quando faz lindo luar, quer deitar-se sem vela)
Entrou na alcova, eu tinha ainda aberta a janela,
E diz-me, assim, tгo mau: “pra que veio entornar
Бgua no quarto?” e vai-se a ver… era o luar!
E quando foi para chamar o cirurgiгo?
Jesus! quanto custou! Que nгo, que nгo, que nгo!
Nгo tinha fй nenhuma “”em um doutor humano”
Que sу a tinha no Sr. Dr. Oceano.

Mas uma coisa que lhe faz ainda pior,
Que o faz saltar e lhe enche a testa de suor,
 um grande livro que ele traz sempre consigo,
E nunca o larga: diz que й o seu melhor amigo,
E lк, lк, chama-me: “Carlota, anda ouvir!”
Mas… nada oiзo. Diz que й o Sr. Shakespeare.

E, аs vezes, bota versos, diz coisas tгo mas!
Nada lhe digo, mas aquilo nгo se faz.
Ainda, esta manhг: eu estava a pфr flores
E as velas acendia а Senhora das Dores,
(Que tem dу dele, coitadinha! Chora tanto…)
Vai o Menino a olhar, a olhar, sai-me dum canto
E uiva-lhe assim:
……………………”Antes as tuas Sete Espadas!”

E o que а Sr.Є Jъlia diz, diz аs mais criadas.


А. Нобре. Горести Анту. Ч.1, фр.3.

Меж спазмом сумерек и обмороком ночи,
В тот христианский час, что молнии короче,
Меж шёпотами вечера, меж «чёт» и «нечет»,
Что дрозд или щегол из тени прощебечет,
Когда поют ключи таинственно и смутно,
Бубенчики волов звенят ежеминутно,
Когда дорогой мулы мельника рысят,
И криком, без кнута, их вразумлять он рад,
Далёко, далеко, там, где дубы встают…
Когда в часовне Троицы негромко бьют,
Когда бывает: небеса, как в истерии,
Меж слёз и стонов блёкнут скорбные, больные,
Когда гвоздики семя зачинают в лоне,
Под сумеречный свет, и плещется на склоне
Вода ручья… Однажды, надо так случиться,
Когда склонился над водою, чтоб напиться,
Я в глубине изображение заметил:
Слоновой кости лик был тёмен, а не светел,
Господь! Старик какой-то, страшный и костлявый!
Но волосы его – точь-в-точь – мои! кудрявы…
Мой взгляд… Пронзили грудь мне сотни острых жал…
Худой старик был я… О, ужас! Я бежал.
Бежал!
………С тех пор из дома я не выходил.
Не вижу я цветов, не слышу птичьих крыл,
Мой улей пуст, и наслаждения пчела
Мёд поцелуев не подарит: умерла…
У арендатора у моего – две дочки.
Красотки обе, Иисус! Как ангелочки!
Ко мне бежали сразу, приходя из школы:
Уж то-то было смеху, болтовни весёлой.
Теперь зову их из окна, но – убегают…
Что ж… Эти хвори бедных девочек пугают…
И, видя бегство их, я сам не свой от горя…
Мой Бог! Как хороши! Два стройных осокоря!

Больных боятся: разве же болезнь пригожа?
Я здесь, и нет меня почти: осталась кожа.
Жизнь кончена, я понимаю поневоле,
И всё, что можно сделать – покориться доле.
И покорился… Но Карлота не давала
Покою мне и ежедневно приставала
Послать за доктором. И был один известный
В окружности трёх миль: хирург и малый честный,
Да Преза Велья. Привезли его домой
Ко мне…
…………………… «ОлА! Привет!» … (Он пульс пощупал мой,
И посмотрел язык) «Ну, мой совет таков:
Пусть пьёт побольше он, пусть смотрит бой быков…»
И, наставления прервав на середине:
«А главное, чтоб никаких стихов – в помине!»…
Что ж, дока он в другом… Его не осуждаю:
Он хворей не встречал таких. А я страдаю
Чахоткою души. Итак…
…………………………..Моя Карлота!
Она – сама любовь! Она – сама забота!
Старушка добрая во мне души не чает
И знает точно, от чего мне полегчает…
И вот, молитвы стали слышаться всё чаще
Перед иконой Божьей Матери скорбящей!
Курился розмарин, и ставились букеты…
Ах, бедная! Какая жалость – видеть это!
И так печётся обо мне, моим капризам –
Потатчица. То блюдечко со сладким рисом
Приносит, сверху же мои инициалы
Корицей выложит… Даёт вино, бывало,
В церковной чаше, эта вещь у нас от дяди,
Приора… Не пекутся так о кровном чаде.
«Как мальчик любит»: смочит мне бисквит вином.
Вокруг меня всё в доме ходит ходуном!
Когда мне хуже, я её словам не внемлю,
И, как беременным, есть хочется мне землю,
И, бедная, за ней выходит на крыльцо.
Воротится: гляди! Всё мокрое лицо
Влажна земля в горсти… Всё видят небеса:
Конечно, плакала! Но говорит: «Роса…»
Когда же, наконец, иду, ещё печальней,
В постель, - то проведёт до спальни – путь недальний,
Уложит спать, а от неё покоем веет,
И с нежной лаской, только няня так умеет,
Целует, «Отче наш» читает шепотком
И будто бы уже выходит, но тайком
В тревоге слушает: я сплю? Уже затих?
И спать нейдёт…
……………………….Вы знали бабушек таких?

Como me tinha em pй, nгo sei. Siquer um musculo!
А hora cristг, entre as nervoses do Crepъsculo,
Entre os sussurros da tardinha, ao Sol-poente,
Quando cantam na sombra as fontes, vagamente,
Quando na estrada vгo as mulinhas, a trote,
Que o alvo moleiro faz marchar sem o chicote,
У Natureza! Tгo amigos sгo os dois!...
E se ouvem expirar os chocalhos dos bois,
Ao longe, ao longe, entre as Carvalhas do caminho…
Quando na ermida dгo Trinidades, de mansinho,
E os cravos dгo а luz o fruto do seu ventre…
Quando se vк os Cйus doidos, mнsticos, entre
Soluзos e ais a desmaiar, como num flato:
Ali, na encosta aonde bebem num regato
Os Animais, tambйm bebia. Ora, uma vez
(Sim, faz agora, pelo Sгo Martinho, um mкs)
Quando para beber me debrucei na pia,
No fundo d’бgua, vi uma fotografia…
Jesus! Um velho! O seu cabelo assim ao lado,
O mesmo era que o meu, todo encaracolado!
O rosto ebъrneo! olhar era tal qual o meu!
E o lбbio… Horror! Fugi! Esse velhinho era eu!
Fugi!
………E, desde entгo, nгo mais saн de casa.
Hб muito, que nгo vejo uma flor, uma asa,
Hб muito jб, que nгo sorvi o mel dum beijo:
Do meu cortiзo voou a abelha do Desejo.
As duas filhas do caseiro, ao vir da escola,
Dantes vinham-me ver, eu dava-lhes esmola.
Cantavam, riam e saltavam, um demуnio!
E tгo lindas, Jesus! Tгo amigas do Antуnio…
E, agora, mal me vкem, tremem todas, coitadas!
Eu chamo-as da janela e fogem, assustadas!
E, ao vк-las na fugida, eu quase que desmaio…
Jesus, tгo lindas! Sгo duas Tardes de Maio!

Um doente faz medo. Por isso fogem dele.
Estou, aqui, estou ido. Sу tenho pele.
Nada me salva, nada!  impossнvel salvar-me.
E o que eu tenho a fazer, й apenas resignar-me
E jб me resignei… Mas Carlota, esse amor,
Quis por forзa chamar o bom Sr. Doutor.
E eu consenti, enfim. E lб mandou o criado
Buscar o cirurgiгo. Ele й o mais afamado
Nestas trкs lйguas, o Dr. Da Presa Velha.
Ei-lo que chega…
……………………- Olб! … (Vк-me a lнngua vermelha,
Toma-me o pulso…) – Estб bom, isso nгo й nada,
Beba-lhe bem, vб aos domingos а toirada,
E sobretudo, veja lб… nada de versos…
Mas o doutor mais eu, nуs somos tгo diversos!
Certo, ele й sбbio, mas nгo tem prбtica alguma
Destas molйstias e o que eu tenho й, apenas, uma
Tнsica d’Alma. Enfim…
…………………………..A Carlota! A Carlota!
Boa velhinha como ela й meiga e devota!
Jб estaria bem se me valessem rezas.
E, no Oratуrio, tem duas velas acesas
Noite e dia, a clamar а Senhora das Dores!
E queima-lhe alecrim, pхe-lhe jarras com flores
E sei, atй, que prometeu uma novena,
Se eu escapar… Como tudo isso me faz pena!
E trata-me tгo bem, tгo bem! como se eu fosse
Seu filho. Dб-me, olhai, pratinhos de arroz doce
Com as iniciais do meu nome em canela,
E traz-me o caldo, como exijo, na tijela
Por onde come o seu. E dб-me o vinho fino,
Onde me molha o pгo-de-lу “prу seu menino”
Que й assim que eu gosto, pelo Cбlix do Senhor,
Que pertenceu, outrora, ao meu Tio Reitor.
Carlota й um beijo. Faz-me todas as vontades.
Quando me sinto pior, ao bater das Trindades,
E me apetece comer terra, algumas vezes
(Assim, sгo nossas Mгes, perto dos Nove Meses)
Sai a buscar uma mгo-cheia. Vem molhada:
Foi ela que chorou… mas diz que “й da orvalhada…”
E quando, enfim, sombrio, agoniado, farto,
Me vou deitar, a santa acompanha-me ao quarto:
Ajuda-me a despir e mete-me na cama.
E com um mimo que sу sabe ter uma ama
Cobre-me bem, “durma, nгo cisme”, dб-me um beijo,
E sai. Finge que sai, cuida ela que eu nгo vejo,
Mas fica а porta, а escuta, a ouvir-me falar sу,
E nгo se vai deitar…
……………………….Onde hб, assim, uma Avу?


Нобре. Горести Анту. Ч. 1. Фр.2

…………………………………И травил я шкоты,
Теряясь в океане на пути галер
К фантому Индии, к Бразилии химер!
Тщеславия Макбеты, Гамлеты отмщенья,
Безумья Лиры и Офелии прощенья,
Вы, Банко угрызений совести – усните…
Усни же, сердце…Но луна стоит в зените,
Но кровь моя кипит, переполняя вены,
Жар, градусов под сто… Как необыкновенны
Как ярки небеса! Всё небо в полных лунах!
Они парят везде: и в лужах, и в лагунах.
С востока к западу, впитавший блеск червонца
Весёлый мир укрыт под зонтиком от солнца.
О, жидкий изумруд на золоте песка!
Рожки звенят средь пуль: на бой идут войска!
Наполнить блеском жизнь, чтоб била через край!
Любовь, и слава, и война – ну, выбирай!

И столько пропастей заполнить надо мне
И столько рассказать вот этой тишине…
Ах, люди, если б в ночь, такую же блажную,
Систему исчисления создать иную!
Какой кошмар! Моя горячка мне страшна…
Борьба за жизнь? Ах, милый Дарвин, старина!
Уж лучше не родиться… Смерть, приди, приди!
А саван белый мне кивает впереди…
Прощай, мой дом! Прощай, мой кубок молока!
Был день тринадцатый, сошлось наверняка:
И горбуны, и негритянки, вой собачий,
И масло, что я пролил – это к неудаче…
Ты плачешь, Анту? Но, зачем? О чём? О ком?
О ком-то… Плакать сладко полночью тайком…
Ведь слёзы – пот души…Она тебе осталась:
Нерадостная радость, тихая усталость.
Что ж, ты умрёшь, уснёшь… Но жизнь ещё сияет,
И дрожь, и чувственность, и жажда обуяет
Мистической любви! Любить монахинь белых
И с ними умереть средь молний оголтелых
На дне провала!
……………………Иисус! И никого окрест…

Я, грешный, думал: Иисус, страшней мой крест!
Страшнее мук твоих – страдание такое!
И это в месяц изумительный покоя,
Солнцестояния, ликующей природы,
Когда отрадны и закаты, и восходы,
Когда является гвоздика полевая,
Крестьяне лозы подстригают, напевая,
Когда, сгибаясь, как фиалки на стеблях,
Их внучки ловко косят травы на полях!..
А врач? Зачем… Моя болезнь – болезнь души.

Из-за жары гулял лишь вечером, в тиши,
Глотками втягивал я хмель смолы древесной,
Ходил дорогою Малейруш, всем известной,
Встречал работников плантаций и жнецов,
И дилижанс почтовый, полный бубенцов,
Порой смеялся встречь прохожим озорно,
И было там, да и сейчас там есть панно,
На маленькой часовне, возле старой груши:
На нём - в чистилище страдающие души.
Простая надпись, но пронзила сердце мне:
«Не забывайте нас, страдающих в огне!»
Грешно, а всё же мысли в голове теснятся,
Что рад бы муками я с ними поменяться.
Оставлю десять рейс… А дальше по тропинке –
Гора из гравия виднелась на суглинке.
Стоял там крест, от влаги чёрный, как графит,
На этом месте кто-то раньше был убит.
И был обычай: проходя издалека,
Оставить камень там, молясь за бедняка…
И каждый камень был – молитвы чьей-то след,
И никогда они не замолкали, нет!
Моления из камня, полные печали
За кости бедные звучали и звучали…
Я камень оставлял, а мысли по пятам:
«Ах, если б это я лежал убитый там…».
Шёл дальше, и тропинка вниз вела покато,
Никто меня не убивал…
……………………………..И в час заката
Шли девушки с плантаций, пели, пели,
(Хотелось мне рыдать, я сдерживался еле…)
Когда я был вблизи, стихала болтовня,
Переставали петь, смотрели на меня,
И, поражённые моею худобой,
«Какой он немощный!» - шептались меж собой.

И мельника жена встречалась по пути:
На Ивовый родник случалось ей идти,
Прекрасна, как цветок, спешила за водой,
А голова из-за муки была седой…
- Вам лучше? – Так… Немного меньше тошнота…
- Пусть Вам помогут раны Господа Христа…

В местечке, что звалось Казал, вблизи дороги,
У дома, крытого соломой, на пороге
Слепой вдыхал тончайший аромат лугов…
Когда он слышал голоса и шум шагов,
Дрожащим голосом взывал, слеза во взоре:
«Мой добрый господин, взгляни на это горе!»
Ах! Горе мне! Слепой не видит, кто идёт,
Участия к его беде с надеждой ждёт…
И в довершенье я выслушивал тираду,
Знакомого врача – соседа Делегаду:
«Вам лучше не гулять, когда роса обильна», -
И в сторону, себе:
…………………….«Наука здесь бессильна».
О, сколь моя судьба злосчастная жалка!
Во всём старухи-смерти видится рука…
Мне колыбель как гроб, несомый на погост,
А в новолунье серп повесили меж звёзд…
Вот, вижу: девушки жнут в поле у реки, -
Она средь них серпом срезает колоски!
А вид полей весной? Подобен он занозе –
Намёк на тление при мысли о навозе…
И горлица была моей душой летящей…
Агонией моей был вой еловой чащи…
Раскинут нитки льна отбеливать на пляже –
На саван мой пойдут мотки из этой пряжи…
А если плотники, подвыпив, шутники,
Куря и гомоня, проходят у реки, -
Я думал в час, как проходили мимо нас:
А, может быть, мой гроб закончили как раз…
Ложился наземь, вверх лицом, дрожал в ознобе
И думал: так лежать мне предстоит во гробе…

…………………………………Deixei fugir a escota,
Perdi-me no alto mar, quando ia na galera
А Нndia da Ilusгo, ao Brasil da Quimera!
У Banquos do Remorso! у rainhas Macbeths
Da Ambiзгo! у Reis Lears da Loucura! У Hamlets
Da minha Vinganзa! У Ofйlias do Perdгo…
(Sossega! Faze por dormir, meu coraзгo!
Vai alta a noite…) E o sangue arde-me nestas veias!
Febre a cem graus: Delнrio: o Cйu de Luas Cheias
Desde o Oriente ao Sol-pфr, de Norte a Sul coberto:
O mundo jovial de guarda-sol aberto!
Mar de esmeralda fluida, praias de oiro em pу!
У esquadras das quais era almirante eu sу!
У clarins a soar entre balas, na guerra!
E vencer pela Pбtria! E ser Conde da Terra
E do Mar! El-Rei! Ser Senhor feudal do Mundo!
Encher a transbordar a Vida, mas sem fundo,
Com palбcios, Amor, Glorias, Luxo, batalhas,
E reis e generais envoltos nas mortalhas!...
Pra contar tanta coisa a encher tantos abismos,
Homens! criai outro sistema de algarismos!
Meu Deus! Que pesadelo! Ah tanta febre assusta…
Struggle-for-life! У velho Darwin, tanto custa!
Antes nгo ter nascido. У Morte, vem buscar-me…
Um lenзo branco Adeus! nos longes a acenar-me:
Adeus, meu lar! Adeus, minha taзa de leite!
E foi o dia 13… E os corcundas e o azeite
Que eu entornei, Pretas que eu vi, uivos de cгes!...
Choras? Porque, por quem, Anto? Pelos Alguens…
Chorar й bom. Ainda te resta esse prazer.
Lбgrimas: suor da alma! Cansado? Vais morrer,
Vais dormir… Ainda nгo! Mais febre, suores frios,
Tremuras, convulsхes, nervoses, arrepios!
Unhas de leгo, raspando cal numa parede!
Corpos Divinos, nus, ao leu! Luxъrias, sede
De amor mнstico! Amar freiras de habito branco,
Morrer com elas despenhado num barranco,
Sob relвmpagos!...
…………………..Jesus! Jesus! Jesus!

Ah quando foi bem pior que a tua a minha cruz!
Quanto sofri, meu Deus! Ah quanto eu sofro ainda!
E isto num mкs de paz, nesta йpoca tгo linda,
Solstнcio de Verгo, quando nos sabe a Vida,
Quando aparece o cravo, a minha flor querida,
Quando os sуis-postos sгo uma delicia, quando
Os aldeхes andam a podar, cantarolando,
E, ali, ao pй dos milheirais, as lindas netas
Ceifam curvadas, como na haste as violetas!
Medico? Para quк… A doenзa era d’Alma.

Saнa, apenas, а tardinha, pela calma,
Sorvendo aos haustos a resina dos pinheiros.
Tomava quase sempre a estrada dos Malheiros.
A nossa casa й ao virar mesmo da estrada,
Onde perpassam os aldeхes na caminhada
E a mala-posta a rir, cheia de campainhas!
Ora havia, lб (e hб ainda) umas Alminhas
Com um painel antigo sob um oratуrio,
Que sгo as almas a penar no Purgatуrio,
E tкm esta legenda: ” У vуs que ides passando
Nгo esqueзais a nуs neste lume penando!”
Deitava-lhes 10 reis, mas ficava a cismar
Que mais penava eu… se elas quisessem trocar.
E mais adiante (ainda me lembro: num atalho,
Ao pй da fonte) havia um monte de cascalho
Com uma Cruz de pau, braзos ao Sul e ao Norte,
Para mostrar que, ali, se fizera uma morte:
Ora (й um costume) quando alguйm vai de longada,
Ao ver aquela Cruz, que parece uma espada,
Deita uma pedra: cada pedra й uma oraзгo.
Oh raras oraзхes! Nunca se calam, nгo!
Perpetuamente, lб ficam os Padre-Nossos,
Rezas de pedra, a orar, a orar por esses ossos!...
Eu, como os mais, deitava uma pedra, tambйm,
Dizendo para mim: “se me matasse alguйm…”
Mas eu seguia o meu passeio, estrada fora,
E ninguйm me matava…
…………………………..Ah! vinham a essa hora
As moзas da lavoura a cantar, a cantar,
(Faziam-me, Senhor! Vontade de chorar…)
Mas quando, perto jб, eu me ia aproximando,
Paravam de cantar e ficavam-me olhando…
E que eu nгo fosse ouvir, murmuravam, baixinho,
Com dу, a olhar: “Como ele vai acabadinho!”

Mais adiante, encontrava a mulher do moleiro,
Que ia o cвntaro encher а Fonte do Salgueiro,
Lindos cabelos empoeirados de farinha:
Era uma flor, mas parecia uma velhinha…
- Vai melhorzinho? – Assim… vou indo, vou melhor…
- Pois seja pelas Cinco Chagas do Senhor…

E um pouco mais alйm, no lugar do Casal,
Numa casa de colmo, assentado ao portal,
Estava um cego, e a fiar ao lado estava a mгe,
E mal sentia, ao longe as passadas de alguйm,
Chamava em sua voz vibrante de ceguinho:
“Meu nobre Senhor! Olhe este desgraзadinho!”
Ai de mim! Ai de mim! Como nгo vк quem passa,
 que chama a atenзгo para a sua desgraзa!
E, para bem coroar o meu trбgico fado,
Dizia-me, ao passar, o Dr. Delegado
“Vб para casa, fuja aos orvalhos da Noute.”
E, grave, para si:
…………………..”A Ciкncia abandonou-te!”
Horror! Horror! Horror! Que miserбvel sorte!
Em tudo via a Velha, em tudo via a morte:
Um berзo que dormia era um caixгo prа cova!
Via a Foice no Cйu, quando era Lua-Nova…
Se ia а tapada ver ceifar as raparigas,
Via-a entre elas a cortar tambйm espigas!
E ao ver as terras estrumadas, como lume,
Quedava-me a cismar no meu destino… estrume!
A pomba que passava era a minha alma a voar…
E era a minha agonia um pinhal a ulular!
E, ao ver meadas de linho a coraram, ao Sol,
Pensava… se estaria, ali, o meu lenзol…
E o que eu cismava ao ver passar os carpinteiros,
Cantando alegres e fumando, galhofeiros,
A tiracolo a serra, o martelo e o formгo…
Vinham, quem sabe! De acabar o meu caixгo!
Deitava-me no chгo de ventre para o Ar,
Cismava: se morrer, й assim que hei-de ficar…


Антонио Нобре. Горести Анту. Ч.1 (1 фрагм).

………………………1.

……………………….На отдыхе в одной деревне.


Когда сюда приехал, что со мною было!
Не знаю даже, что за хворь меня сушила,
И, может, все подряд пришли ко мне мытарства:
От немощей души пока что нет лекарства.
Страдаю всем: от раздражения до скуки,
И ни на йоту облегченья в этой муке!
Пускай толкуют, что погиб талант мой прежний,
Но в нервах дёрганых порой ещё мятежней,
Кровавых молний вспышки-спазмы сумасбродят:
Во мне мгновения Камоэнса восходят!
Хотел я приобщить себя к аскезе клира…
В сандалии одной торить дороги мира…
Я землю ел, пил ночь из лунного бокала,
Впадал в экстаз, душа чудесного алкала,
Начну беседу с кем: всё – мёртвые, могила…
Мне мерзки люди были, от вещей тошнило.
Носил в селе перчатки, чтобы ни к чему
Рукой не прикасаться. Вовсе не пойму:
Лишь руку протяну – а в горле уж комок,
Тошнит… Ни кисти винограда я не мог
Коснуться, ни цветка. Простите вы меня,
Крестьяне! Вы – чисты. Винюсь, себя казня.

Но боль меня вела своим путём тернистым,
Чтоб выжечь грязь стыдом, чтоб сердце стало чистым.
В душе моей добро, как прежде, заискрилось,
Заветов Божьих суть в ней грозно воцарилась.
Мне - в радость беднякам пот липкий утереть,
Стипендия моя – вся им, сейчас и впредь.
Бывало вечером, в разлив заката алый,
Иду я, под ноги вперяя взор усталый,
Пытаясь не топтать мурашек вереницы,
Которым день и ночь приходится трудиться.
Но всё же их давил, когда темнели дали…
И плакал от стыда, чтоб люди не видали…
Когда я выходил гулять в ночную мглу,
Облюбовал себе тогда одну скалу,
Она имела очертания плаща.
Я часто прятался за нею, трепеща:
Как падре-Океан, рыдаю, вопию,
Все голоса стихий вселились в грудь мою!
И думал, грешник, я: Сдержи ты, Иов, крики,
Другие стоны громче, горестны и дики!
Христос! Уйми свой хрип, замри, окаменей,
Христос! Другая боль встаёт – ещё сильней!

Всю ночь стонало сердце, так не спит больной
…………………………..…………….В палате!...

………………………..В госпиталь входите все со мной!
Вот, видите, кисты, их проколю копьём,
Всю боль былой надежды в них мы узнаём...
Разрежу дальше: здесь все краски волн морских.
О, монотонные валы сердец людских!
Желты, и сини, и черны, и в цвет оливы,
И пеной гноя поднимаются приливы…
Валы, где та луна, что путь ваш изменяет?
В которые часы отлив вас прогоняет?
Разрез раздвинем шире… Cколько разных болей!
Рак скуки, осложнённый язвой меланхолий!
Вот – ненависти гной сочится из души…
Его слезам не смыть, не тронь, не вороши.
Вот – крупный град обид прошёл по сердцу грозно,
И омертвела плоть, и язва гангренозна.
Свинцовые валы печали, сплина злого…
По детству ностальгия, как синяк, лилова…
Ожоги сердца: жажда света, как магнит,
Все молнии себе на гибель приманит…
Ах, сколько горя, Боже правый, сколько слёз!
И веру, и мечту солёный ток унёс…
Ах, сердце, как оно ещё живёт доселе?
Давно в нём жизненные силы оскудели:
Шквал скорби и тоски, и горестной заботы
Мертвит его… О, ужас…

Males de Anto.

………………………1.

……………………….A ares numa aldeia

Quando cheguei, aqui, Santo Deus! como eu vinha!
Nem mesmo sei dizer que doenзa era a minha,
Porque eram todas, eu sei lб! Desde o Уdio ao Tйdio.
Molйstias d’Alma para as quais nгo hб remйdio.
Nada compunha! Nada, nada. Que tormento!
Dir-se-ia acaso que perdera o meu talento:
No entanto, аs vezes, os meus nervos gastos, velhos.
Convulsionavam-nos relвmpagos vermelhos,
Que eram, bem o sentia, instantes de Camхes!
Sei de cor e salteado as minhas afliзхes:
Quis partir, professar num convento de Itбlia,
Ir pelo Mundo, com os pйs numa sandбlia…
Comia terra, embebedava-me com luz!
Кxtase, espasmos da Teresa de Jesus!
Contei naquele dia um cento de desgraзas.
Andava, а noite, sу, bebia a Noite аs taзas.
O meu cavaco era o dos Mortos, o das Loisas.
Odiava os Homens ainda mais, odiava as Coisas.
Nojo de tudo, horror! Trazia sempre luvas
(Na aldeia, sim!) para pegar num cacho d’uvas,
Ou numa flor. Por causa dessas mгos… Perdoai-me,
Aldeхes! Eu sei que vуs sois puros. Desculpai-me.

Mas, atravйs da minha dor, da tempestade,
Sentia renascer minha antiga bondade
Nesta alma que a perdera. Achava-me melhor.
Aos pobrezinhos enxugava-lhes o suor.
A minha bolsa pequenina, de estudante,
Era prуs pobres (E й e sк-lo-б doravante.)
E ao vir das tardes, ao passar por um atalho,
Eu ia olhando o chгo, embora com trabalho,
Pois os meus olhos nгo podiam de fadigas,
Pra nгo pisar os carreirinhos das formigas
Que andam, coitadas! Noite e dia, a carregar.
E com vergonha, pra ninguйm me ver chorar,
Lнvido, magro, como um espeto, uma tocha,
Costumava esconder-me em uma certa rocha,
Que, por sinal, tinha o feitio dum gabгo,
E punha-me a chorar, a chorar como um leгo!
Tinha as vozes do Mar, pregando em seu convento,
E a gesticulaзгo dos pinheirais ao Vento!
У Dor! у Dor! у Dor! Cala, у Job, os teus ais,
Que os tem maiores este filho de seus Pais!
У Cristo! Cala os ais na tua нgnea garganta,
У Cristo! Que outra dor mais alta se alevanta!

Meu pobre coraзгo toda a noite gemia
…………………………..Como num Hospital…

………………………..Entrai na enfermaria!
Vede! Quistos da Dor! Furo-os com uma lanзa:
Que nojo, olhai! Sгo as gangrenas da Esperanзa!
Lanceto mais: que lindas cores! um Oceano!
У mornos vagalhхes do Coraзгo humano,
Amarelos, azuis, negros, cor de Sol-Posto!
У preia-mar de pus! marй viva d’Agosto!
Oceano! у vagalhхes! qual й a vossa Lua?
A que horas й a baixa-mar, quem vos escua?
Lanceto mais ainda: as ilusхes sombrias!
Cancro do Tйdio a supurar Melancolias!
Gangrenas verdes, outonais, cor de folhagem!
O pus do Уdio a escorrer nesta alma sem lavagem!
Tristezas cor de chumbo! Spleen! Perdidos sonos!
Prantos, soluзos, ais (o Mar pelos Outonos)
A febre do Oiro! O Amor calcado aos pйs! Gйnio! Вnsia!
Medievalite! O Sonho! As saudades da Infвncia!
Quantos males, Senhor! Que Hospital! Quantas doenзas!
Filosofias vгs! Perda das minhas crenзas!
Neurastenia! O Susto! Incoerкncias! Desmaios!
Sede de imensa luz como a do pбra-raios!
Entusiasmos! Lesгo cardнaca da Raiva!
Magoas sem fim, prantos sem fim! Chuva, saraiva
De Insultos! Afliзхes e Desesperos! Gota
De Cуleras! Horror…


Антонио Нобре. Красная лихорадка.

Ах, розы винные! Откройтесь мне до донца!
Целую вашу грудь, о, как она сладка!
Хмелею всё сильней: я пью настой из солнца
О, этот терпкий вкус последнего глотка!

Цветки кровавых роз! откройте грудь смелее,
И запаха волна долины наводнит:
Офелий лунный лик, в речной струе белея,
В том запахе живёт, поёт, влечёт, манит…

Камелии! чуть-чуть вы губы отворите:
Луне, одной луне – томленье ваших чаш!
Мне, наперстянки, яд пунцовый подарите,
Тюльпаны, дайте мне багряный гений ваш…

Ах, маки, я сражён, и вы – мой сон бредовый,
И я пчелой вопьюсь в безумно-красный рот.
Мой улей я создам, о, этот дом медовый:
Жестокой жажды жар… пунцовый сумрак сот…

Вы, астры, щёки мне раскрасьте в цвет коралла
Чтоб кровью молоко и оникс лалом стал.
Так после боя всё в крови густой и алой,
Снаряды и сердца: кровоточит металл…

Я страстоцвет молю, молю средь тьмы хулящей:
Раскрой же лепестков истерзанную плоть,
Ты, ярость цвета, ввысь извергни огнь палящий!
О, красный хохот язв и мук твоих, Господь…

Цветы раскалены – дымящие вулканы!
О, лавою своей натрите вы меня!
Во мне звучит оркестр из ваших гимнов тканый,
О, дайте силы мне! О, дайте мне огня!

О, дайте крови мне: пусть кровоток цветочный
В моих сосудах жизнь блаженно разольёт!
В них крови нет своей, они бесцветны, точно
Печаль в них обжилась, на всём её налёт…

Не скрыть больной души, но есть одна отрада.
Цветы! Как встречу вас, скачу повеселев!
И кровь тогда бурлит подобьем водопада,
И вою, и реву, томимый жаждой лев!

Врезаюсь в небосвод, где звёздная дорога,
Где Бесконечность льёт кипящим серебром,
И, завершив полёт, к стопам пресветлым Бога,
Я падаю с небес безропотным ядром.

Люблю я красный цвет! Пусть гостия заката
Рассеет скуку мне, сожжёт печаль дотла…
Но в миг, когда душа беспамятством крылата,
Шарлотта, мой цветок! Она бела, бела…

Леса, 1886.

Febre Vermelha


Rosas de vinho! Abri o cAlice avinhado!
Para que em vosso seio o lAbio meu se atole:
Beber atE cair, bEbedo, para o lado!
Quero beber, beber atE o ultimo gole!

Rosas de sangue! Abri o vosso peito, abri-o!
Montanhas alagai! deixai-as trasbordar!
As ondas como o oceano, ou antes como um rio
Levando na corrente OfElias de luar...

CamElias! Entreabri os lAbios de Eleonora!
Desabrochai, A lua, a Ansia dos vosso cAlis!
DA-me o teu genio, dA! O tulipa de aurora!
E dA-me o teu veneno, O rubra digitAlis...

Papoilas! Descerrai essas bocas vermelhas!
Apagai-me esta sede estonteadora e cruel:
O favos rubros! os meus lAbios sAo abelhas,
E eu ando a construir meu cortiCo de mel...

RainAnculos! Corai minhas faces de terra!
Que seja sangue o leite e rubins as opalas!
Tal se vEem pelo campo, em seguida a uma guerra,
Tintos da mesma cor os coraCoes e as balas!...

Chagas de Cristo! Abri as pEtalas chagadas!
Numa raiva de cor, numa erupCAo de luz!
Escancarai a boca, As vermelhas rizadas,
Cancros de Lazaro! Feridas de Jesus...

Flores em brasa! Orgaos da cor! Tirava
Operas d'oiro, pudesse eu, das vossas teclas.
VulcAes de Maio! ungi minha pele de lava!
Dai-me energia, audAcia, O pequeninos Heclas!

Dai-me do vosso sangue, у flores! entornai-o
Nas veias do meu corpo estragado e sem cor:
Que vida negra! Foi escrito, а luz do raio,
O triste fado que me deu Nosso Senhor...

Cismo jA farto de velar minha alma doente,
NAo dura um mEs sequer, minhas amigas, vede!
Mas, mal vos vejo, entAo, pulo alegre e contente
A uivar, como os leOes quando os ataca a sede!

Corto o estrelado CEu, voo atravEs do EspaCo,
Cruzo o infinito e vou rolar aos pEs de Deus,
Como se acaso fosse, em catapultas de aCo,
Por um TitA de bronze atirado a esses cEus!

Amo o vermelho. Amo-te, O hOstia do sol-posto!
Fascina-me o escarlate, os meus tEdios estanca:
E apesar disso, у cruel histeria do Gosto,
Miss Charlotte, a flor que eu amo, E branca, branca...


Leзa, 1886.


Антонио Нобре. Письмо Мануэлу.

Письмо Мануэлу.

Прости меня, мой Мануэл, что допоздна
Брожу опять, но это не моя вина:
Виной – Коимбра, злая грусть её пейзажа,
Что ноет всё больней, мне душу будоража.
О новостях? Послушай, нервы, как разъяты!
Ты ветер попроси сдержать свой бег проклятый.
Умолкни, стонущий, послушный ветра бегу,
Шум чёрных тополей на берегах Монтегу!
Чем ветру плакать так, пусть тучи разверзает,
Зальёт слезами боль, ту, что его терзает.
Меня он мучает! Скажи ему, скажи!
Ах, он мне тягостней, чем старые ханжи,
Молитв мелодию бубнящие галопом,
Страшней медведя (1), что с усердьем узколобым
Урок ответит свой, страшнее, чем алмаз,
Скрипящий по стеклу, чем холод лживых фраз…
Реви же вихрь, реви и пожирай мне душу,
Залей рассудок мой, как море топит сушу,
Впитав всю темноту, безвыходность стенаний.
И волны – лунный свет моих воспоминаний.
В моей лачуге, в ночь, частенько так бывает:
Колдует ветер, духов с моря вызывает:
Дни лета прошлого, безумия и света,
И там часов каминных сердце бьётся где-то…
Какие времена, как звёздочки, вдали?
Ты знаешь, Мануэл: те, что уже прошли!
И грусть от этого, и слёзы накипают,
И меркнет лампочка, и тени наступают.
А сон уходит, и привидится мне скоро:
Песок искрится, вдалеке встаёт аврора,
Плыву в челне по морю Господа Христа,
И смуглый Габриэл на вёслах... Даль чиста.
А призраки идут, из тьмы идут на свет,
В одеждах чёрных расставаний прежних лет,
О, сколько их! Мечты, видения офелий,
Звездами дальними мерцая еле-еле
На небе памяти нежнее и печальней,
Прошепчут исповедь студенту в скромной спальне.

Виденья милые! Ко мне, забудьте страх!
Река сладчайшая (2), сквозной туннель в лесах!
Здесь Анту плыл, и за челном струилась пена...
И к мосту Тавареш спускаясь постепенно,
Нагими плавали в полдневную жару!
И всё прошло! Лишь пены хлопья на ветру!
И всё прошло…


Теперь не то: какие шутки!
Ведь, как в монастыре, у бакалавров сутки
Приходится терпеть студенческому люду:
Профессора снуют и нос суют повсюду!
И лишь когда закат восстанет над рекой,
И в бакалаврские сердца войдёт покой.
Едва коза (3) проблеет жалобы, как сразу
Спич прозвучит: на полчаса всё те же фразы…
Студенты по домам спешат, как сельский люд
С полей идёт в тот час, как «Троицы» (4) пробьют.
Ах, Мануэл, ты говорил, и ты был прав,
Когда решился я, в Коимбру путь избрав:
«Не стоит, Анту…» - говорил, но всё напрасно…
Пошёл – и курса не закончу, это ясно.
Насколько б лучше мне по-прежнему учиться
В природной школе, ведь могу я поручиться:
Вольнее нет и нет ей равных в этом свете!
Профессор Океан – знаток на факультете!
Он нам прочёл из психологии немало,
Всего лишь года, чтоб закончил, не хватало.
Уроки наблюдений, истин вечный блеск,
Был полон тайного значенья каждый всплеск,
И ветра стон, и солнца пламенное веко…
Уже прочёл он всё о сердце человека.
Я на Коимбру променял приют лесной
Где ректор-Пан стихи читает под сосной!
Зачем? Да, может быть, причина просто в лени:
Коза - там дрозд, поёт, чуть свет прогонит тени…

Ах, Мануэл! Тоска! А издали мечталось…

Но то же, что всегда, со мною снова сталось:
Лишь даль меня влечёт, мистерия надежды,
Ну а вблизи – спадают лёгкие одежды
С моих иллюзий и – вдруг всё перевернулось.
Душа от изумленья всколыхнулась…
Вот и таверна знаменитая Камелий (5)
Была ты небом для меня, на самом деле,
Где ужин подаёт Мадонна, не иначе,
Студентам старших курсов, баловням удачи.
Ах, на Мадонну я взглянул из-за кулисы:
Камелий больше нет, осталась camelice» (6).
Но проступает в суете пустой, постылой
Другой Коимбры, легендарной, облик милый…

Свет лунный здесь так ласков! Ну, а девы, девы…
Как поцелуй пьянят, чаруют их напевы,
Средневековые повадки и черты -
Какие девушки!…

…………………………Ах! не поверишь ты!

Когда цвет ивы оттенил декор балконов,
Нашёл и я себе весёлых компаньонов
По дому. Возле них, как солнышко пригреет.
Вот, Марио - всегда развеселить сумеет.
При нём и смерть бела, и значит, будем живы:
Смеются даже ветхой мантии разрывы!
Фернандо не видал? Как остроумен, страх!
Ну, вылитый из Сантареня он монах!
Дуэт голландочки, блондинки в горностае,
И португальца… Ну, а Мишку? То святая
Тереза Иисус в мальчишеском наряде...
Ну, приезжай сюда, дружище, Бога ради!
Я знаю, ты пленишься этой стороной,
Давай мне руку, и пойдём скорей со мной!
Пробило четверть: перерыв. Ну, вот, смотри!
На это стоит посмотреть, держу пари…
На галереи, где века гуляли мавры,
Сейчас из тесных клеток выйдут бакалавры.
Их спины сгорблены, а голоса негромки…
Ну, кто поверит, что они и есть потомки
Отважных моряков шестнадцатого века?
Худые, бледные, учителей опека
Их обескровила… Да ты не хохочи:
Ну как такие смогут взяться за мечи?
- И доктора? (7) – Вон те, которые построже.
Два исключения, другие все похожи:
Великий Пост Души! На всех печать поста…
Смеёшься? Нам с тобою, грешным, не чета.
А тот надменный великан со статью кедра,
Что на меня так нежно смотрит, - это Педро
Пенеду! (8)
……….Педро мой! И надо так случаться,
Что я, счастливец, у тебя могу учиться!
О, Педро! Милый друг! Душа моей души!
Я помню маленьким, когда в ночной тиши
Капризничал, то нянюшка моя, бывало,
Меня пугая, буку - Педро – призывала.
Я затихал, она ж, используя находку,
Ну, имитировать тяжёлую походку…
- Тук! Тук! - Сейчас войдёт! Не любит он нытья!
И ты входил, о Педро, в страхе видел я!

Мой старый Педро! Призрак, пугало из детства!
Я так тебя люблю, что даже знаю средство,
Как сохранить твой труп нетленным на века
(Однако Педро не умрёт наверняка!):
Возьму тебя и, увенчав зелёным миртом,
Засуну в башню, что заполню чистым спиртом,
И для потомков налеплю на ней гигантский
Ярлык: «Аль-Бейд, король, владыка мавританский».

Чу!.. Мануэл, сигнал! На волю поскорей!
Пойдём…
………Ведь солнце нас встречает у дверей,
Там душу освежим, целуя и любя…
В места мистические поведу тебя:
Пейзажей нет и незабвеннее и краше!
Тентугал, Торреш, Селаш, Оливайш, Сернаше,
Фигейра-де-Лорван, Кондейша, Назаре! (9)
В моём вы сердце, как листочки в янтаре…
Течёт из сердца в бликах солнечных лучей
Воспоминаний несмолкающий ручей.

Кондейша?

……………Ну, пошли, там праздник бьёт ключом!
- А солнце, пыль, толпа?! – Нам это нипочём!!
Глаза девичьи – лунный свет, и нежны лица.
Студентам с девушками любо веселиться:
Цветы с груди подруг срывают, трепеща,
И плечи их укрыть спешат полой плаща.
А старики молчат, мешать-то нет нужды:
Один лишь поцелуй не натворит беды!
Сельчане пожилые незамысловаты
Подходят за советом: мы же адвокаты,
У нас – смекалка, ум и знание закона:
В народе к «докторам» почтение исконно.
Подходят: что им делать? Лишь пробились всходы,
Тут ливни, как на грех – весь труд испортят воды…
- Что делать? Пейте их! - подскажут им нарочно.
Уходят, обещают выполнить всё точно.
Тропинка вьётся возле ярких страстоцветов…
Ах, горе вам, бедняги, от таких советов!

Тентугал?

………..Утра синь! Бери скорей перчатки.
Где шляпа? Собрались? Ну, вот, и всё в порядке.
Всего-то десять миль, и тракт сейчас пустой,
Алберту (10) ожидает нас и милый Той(11).
Сегодня чудный день! Таким был мир в начале!
С утра я видеть не хочу ни в ком печали!
Дари нам осень аромат свой колдовской!
Прочь, меланхолия! Вокруг – покой, покой!..
Вот чёрных тополей нагой, печальный ряд.
Щеглы на ветках, пусть вас пеньем оживят!
Стоите, грустные, с восхода дотемна,
А ветер к вам несёт листву и семена,
И птиц, и дождь, и сор, и тучи комарья…
Бедняжки, тоже одинокие, как я….
А осенью вас ветер дерзко оголяет,
Сгибает до земли и кашлять заставляет…
Стоите в саванах, готовы для могилы,
Напоминает мне ваш ряд, ваш вид унылый
Домишки с краю для чахоточных в селе.
И встретимся ли, нет – мы боле на земле?
Но вечный есть покой и вечная краса,
И души всех взойдут на эти небеса,
Кто жил и принял смерть и в море, и на суше -
И души чёрных тополей, и наши души.
И там мы свидимся опять, где нет страданья…
До встречи тополя, до нашего свиданья…

И вот, уже пейзаж тоскливый за спиной,
Пошли холмы звенеть травою-тишиной,
Быки пасутся, мессы птиц в небесной шири…
И солнце сеет справедливость в нашем мире…
На костылях калеки, еле тянут ноги,
Повозка наша быстро катит по дороге,
Монетки брошу я, на них лучи играют,
А внучки бедолаг монетки подбирают.
Вот Сан Жуан ду Кампу утонул в пыли,
И, наконец, Тентугал забелел вдали.
Тяни, Пятнистый, живо, мальчик, постарайся,
Ещё чуть-чуть – и отдых, ну, не упирайся!
Мы едем всё быстрее, и пыль за нами вьётся…
На месте!

………А Тентугал солнечно смеётся
Домишками своими… Чудное местечко
Люблю его: здесь лес, и монастырь, и речка…!
Монахиня здесь есть: краснею и беднею,
А словом ни одним не перемолвлюсь с нею.
Куплю у ней пирог, проделав путь неблизкий,
Мечтаю: в пироге есть место для записки!
А это, ведь, конверт, себе я говорю,
А вдруг в нём сердце милой, вот я посмотрю!..
Разрезал, а внутри – корица и мускат…

И сердце лишь своё я повезу назад.

Коимбра, 1888 – 1889 – 1890.

1. «Медведь» – лучший ученик на курсе или в группе.
2. Леса.
3. «Коза» - университетский колокол Коимбры.
4. «Троицы» или «Аве-Марии» - удары колокола на закате, являющиеся сигналом окончания работ для крестьян.
5. Известная в те времена в Коимбре таверна тётушек Камелий.
6. «Сamelice» - глупость, вздор..
7. Докторами называют в Португалии людей, получивших законченное высшее образование; в данном случае речь идёт о преподавателях университета.
8. Преподаватель права у университете Педро Монтейру Каштелу Бранку, которого Нобре не однажды высмеивал в стихах.
9. Районы округа Коимбра, её окрестности.
10. Антонио де Мелу (Агеда), однокурсник и близкий друг Нобре.
11. Алберту де Оливейра, однокурсник и близкий друг Нобре.

Carta a Manuel.

Manuel, tens razгo. Venho tarde. Desculpa.
Mas nгo foi Anto, nгo fui eu quem teve a culpa,
Foi Coimbra. Foi esta paisagem triste, triste,
A cuja influкncia a minha alma nгo resiste.
Queres notнcias? Queres que os meus nervos falem?
Vб! dize aos choupos do Mondego que se calem
E pede ao Vento que nгo uive e gema tanto:
Que, enfim, se sofre, abafe as torturas em pranto,
Mas que me deixe em paz! Ah tu nгo imaginas
Quanto isto me faz mal! Pior que as sabatinas
Dos ursos na aula, pior que beatas correrias
De velhas magras, galopando Ave-Marias,
Pior que um diamante a riscar na vidraзa,
Pior eu sei lб, Manoel, pior que uma desgraзa!
Histeriza-me o Vento, absorve-me a alma toda,
Tal a menina pelas vйsperas da boda,
Atarefada maila ama, a arrumar…
O Vento afoga o meu espнrito num mar
Verde, azul, branco, negro, cujos vagalhхes
Sгo todos feitos de luar, recordaзхes.
А noite, quando estou, aqui, na minha toca,
O grande evocador do Vento evoca, evoca
O meu doido Verгo, este ano passado,
(E a um canto bate, ali, cardнaco, apressado,
O tiquetaque do relуgio do fogгo…)
Bons tempos, Manoel, esses que jб lб vгo!
Isto, tu sabes? Faz vontade de chorar.
E, pela noite em claro, eu fico-me a cismar,
Triste, ao clarгo da lamparina que desmaia,
Na existкncia que tive este Verгo na praia,
Quando, mal na amplidгo, vinha arraiando a aurora,
Ia por esse mar de Jesus Cristo fora,
No barco а vela do moreno Gabriel!
Vejo passar de negro, envoltas em burel,
Quantos sonhos, meu Deus! quantas recordaзхes!
Fantasmas do Passado, ofйlicas visхes,
Que, embora estejam lб, no seu pais distante,
Oiзo-as falar da minha alcova de estudante.

Minhas visхes! Entrai, entrai, nгo tenhais medo!
У Rio Doce! tъnel d’бgua e de arvoredo!
Por onde Anto vogava em o wagon dum bote…
E, ao Sol do meio-dia, os banhos em pelote
Quando нamos nadar, а Ponte de Tavares!
Tudo se foi! Espuma em flocos pelos ares!
Tudo se foi…

Hoje, mais nada tenho que esta
Vida claustral, bacharelбtica, funesta,
Numa cidade assim, cheirando essa indecente,
Por toda a parte, desde a Alta а Baixa, a lente!
E ao pфr-do-sol no Cais, contemplando o Mondego,
Honestos bacharйis sгo postos em sossego
E mal a cabra bala aos Ventos os seus ais,
“Speech” de quarto d’hora em palavras iguais,
Os tristes bacharйis recolhem аs herdades,
Como na sua aldeia, ao baterem Trindades.
Bem me dizias tu, como que adivinhando
O que isto para mim seria, Manoel, quando
O ano passado, vim contra tua vontade
Matricular-me, aн, nessa Universidade:
“Anto, nгo vбs…” dizias tu. Eu, fraco, vim.
Mas certamente, й natural, nгo chego ao fim.
Ah quanto fora bem melhor a formatura,
Na Escola Livre da Natureza, Mгe pura!
Que уptimas prelecзхes as prelecзхes modernas,
Cheias de observaзгo e verdades eternas,
Que faz diariamente o Prof. Oceano!
Jб tinha dado todo o Coraзгo Humano,
Manoel, faltava um ano sу para acabar
Meu curso de Psicologia com o Mar.
Porque troquei pela Coimbra de avelг
Essa Escola sem par, cujo Reitor й Pan?
Talvez… preguiзa, eu sei… A cabra й a cotovia:
As aulas, lб, comeзam, mal aponta o dia!

Que tйdio, o meu Manoel! Antes de vir, gostava.

Era a distвncia, o alйm, que me impressionava:
Tinha o mistйrio do Sol-pфr, duma esperanзa,
Mas, mal cheguei (que espanto! eu era crianзa)
Tudo rolou no solo! A Tasca das Camelas
Para mim era um sonho, o Cйu cheio de estrelas:
Nossa Senhora a dar de cear aos estudantes
Por 6 e 5! Mas ah! Foi-se a Virgem d’antes
Tia Camela… sу ficou a camelice.
Contudo, em meio desta fъtil coimbrice,
Que lindas coisas a lendбria Coimbra encerra!
Que paisagem lunar que й a mais doce da terra!
Que extraordinбrias e medievas raparigas!
E o rio? e as fontes? e as fogueiras? e as cantigas?
As cantigas! Que encanto! Uma diz-te respeito,
Manoel, й um sonho, й um beijo, й um amor-perfeito
Onde o luar gelou: “Manoel! Tгo lindas moзas!
Manoel! Tгo lindas sгo…“

…………………………Que pena que nгo ouзas!

O que, ainda mais, nesta Coimbra de salgueiros
Me vale, sгo os meus alegres companheiros
De casa. Ao pй deles й sempre meio-dia:
Para isso basta entrar o Mбrio da Anadia.
Atй a Morte й branca e a tristeza vermelha
E riem-se os rasgхes desta batina velha!
Conheces o Fernando? A graзa que ele tem!
Dб ainda uns ares de Fr. Gil de Santarйm…
Pбlido e loiro, em si toda uma Holanda canta
Com algum Portugal… E o doce Misco? Santa
Teresa de Jesus vestida de rapaz…
Porque nгo vens, Manoel, ungir-te desta Paz?
Vem a Coimbra. Hбs-de gostar, sim, meu Amigo.
Vamos! Dб-me o teu braзo e vem daн comigo:
Olha… Sгo os Gerais, no intervalo das aulas.
Bateu o quarto. Vк! Vкm saindo das jaulas
Os estudantes, sob o olhar pardo dos lentes.
Ao vк-los, quem dirб que sгo os descendentes
Dos Navegadores do sйculo XVI?
Curvam a espinha, como os бulicos aos reis!
E magros! tristes! de cabeзa derreada!
Ah! como hгo-de, amanhг, pegar em uma espada!
- E os Doutores? – Aн, os tens, graves, а porta,
Porque te ris? Olha-los tanto… Que te importa?
Hб duas excepзхes: o mais, sгo todos um.
Quaresma d’Alma, sexta-feira de jejum…
Nгo quero entanto, meu Manoel, que vбs embora
Sem ver aquele amor que a minha alma adora:
Olha, acolб. Gigante, altivo como um cedro,
Olhando para mim com ternura: й o meu Pedro
Penedo!
……….У Pedro da minh’alma! Meu Amigo!
Que feliz sou, bom velho, em estudar contigo!
Mal diria eu em pequenito, quando a ama
Para eu me calar, vinha fazer-me susto а cama,
Por ti chamava: Pedro! E eu sossegava logo,
Que eras tu o Papгo! A ama, de olhos em fogo,
Imitava-te o andar, que nгo era bem de homem…
Eu tinha birras? – Aн vem o Lobisomem!
Dizia ela. – Bate а porta! Truz! truz! truz!
E tu entravas, Pedro, eu via! Horror! Jesus!

Meu velho Pedro! Meu fantasma de crianзa!
Quero-te bem, tanto que tenho na lembranзa,
Quando morreres, Pedro! (o Pedro nunca morre)
Hei-de pegar em ti, encher de бlcool a Torre
Com todo o meu esmero e… zбs! Meter-te dentro!
Pedro! Assim ficas enfrascado, ao alto e ao centro,
E eternamente, para espanto dos vindoiros:
No rotulo porei: Alli-Beed, Rei dos Moiros.

Mas… toca a recolher. Dou uma falta: embora!
Saiamos…
………Manoel, vamos por aн fora
Lavar a alma, furtar beijos, colher flores,
Por esses doces, religiosos arredores,
Que vistos uma vez, ah! nгo se esquecem mais:
Torres, Condeixa, Santo Antуnio de Olivais,
Lorvгo, Sernache, Nazarй, Tentъgal, Celas!
Sнtios sem par! Onde hб paisagens como aquelas?
Santos Lugares, onde jaz meu coraзгo,
Cada um й para mim uma recordaзгo…


Condeixa?

……………Vamos ao arraial que, ali, hб.
- Sol, poeira, tanta gente! –  o mesmo, vamos lб!
Olha, Estudantes, dando o braзo аs raparigas,
Caras de leite, olhos de luar, tranзas de trigos;
Arrancam-lhes do seio arfando as violetas,
Aos ombros delas pхem suas capas pretas:
Que deliciosos estudantes que elas ficam!
Velhos aldeхes que tudo vкem, mas nгo implicam,
Porque, em suma, que mal pode fazer um beijo?
Vкm atй nуs, sorrindo, aproveitando o ensejo,
Com o chapйu na mгo, simples e bons e honrados;
Vкm consultar-nos, porque “somos advogados
E sabemos das leis…” O que devem fazer
Aн numa questгo, numa questгo qualquer
De бguas com um vizinho: й tal a cheia delas
Que estraga as plantaзхes! – Que hгo-de fazer? Bebк-las!
E vгo-se, assim, jurando aviar nossos conselhos…
Ai de vуs! Ai das vossas бguas, pobres velhos!

Tentъgal?

………..Que manhг! E nгo quereres vir…
Pega nas luvas, no chapйu. Vamos partir.
 logo ali: quinze quilуmetros, й perto.
Espera-nos o Toy, extasia-se o Alberto,
Pela Janela desse Mundo amplo e rasgado!
Que belo dia! у Sol, obrigado, obrigado!
Paisagem outonal, alegra-te tambйm!
Hoje nгo quero ver ninguйm triste, ninguйm!
Outono, vб! Melancolia, faze trйguas!
Peзo paz, rendo-me! Haja paz, nestas trкs lйguas!
Choupos, entгo? Que й isso? Erguei a fronte, vamos!
У verdilhхes, ide cantar-lhes sobre os ramos!
Aves por folhas! Animai-os! animai-os!
Aplica-lhes, у Sol! Uma ducha de raios!
Almas tristes e sуs (nгo й mais triste a minha)
Aqui estais, meu Deus! desde a aurora а tardinha.
O Vento leva-vos a folha, a pele; o Vento
Leva-vos o orvalho, a бgua, o presigo, o sustento!
E dobra-vos ao chгo, faz-vos tossir, coitados!
Estais aqui, estais prontos, amortalhados.
Fazeis lembrar-me, assim, postos nestes lugares,
Uma colуnia de tнsicos, a ares…
Nгo vos verei, talvez, quando voltar; contudo
Ver-vos-ei, lб, um dia, onde se encontra tudo:
A alma dos choupos, como a do Homem, sobe aos Cйus…
У choupos, atй lб… Adeus! adeus! adeus!

Foi-se a paisagem triste: agora, sгo colinas;
Vк-se currais, eiras, crianзas pequeninas,
Bois a pastar ao longe, aves dizendo missa
А Natureza e o Sol a semear Justiзa!
Vгo pela estrada aleijadinhos de muletas;
Atiro-lhes vintйns: vкm pegar-lhes as netas.
Mas o trem voa а desfilada… - Olб! Arreda!
(Ia-o apanhando: foi por um fio de seda…)
E assim neste galope, a charrete rodando,
Jб de Tentъgal se vai quase aproximando;
S. Joгo do Campo jб nos fica muito atrбs…
Assim, Malhado! puxa! Bravo, meu rapaz!
Que estamos quase lб! Mexe-me essas ancas!
Enfim!

………Tentъgal toda a rir de casa brancas!
A boa aldeia! Vendo cб todos os meses
E contrariado vou de todas essas vezes.
Venho ao convento visitar a linda freira,
Nunca lhe falo: talvez, hoje, a vez primeira…
Vou lб comprar um pastelinho, que eu bem sei
Que ele trarб dentro um bilhete, isto sonhei:
Assim o pastelinho, у ventura sonhada!
Tem de recheio o coraзгo da minha Amada.
Abro o envelope ideal. Vamos a ver… - Traz? – Nгo!

Regresso a Coimbra sу com o meu coraзгo.

Coimbra, 1888 – 1889 – 1890.


Антонио Нобре. Девушкам Коимбры.

……………………1.

Печаль небеса скрывают,
Печаль таит водоём,
Печальны горы бывают,
Печаль и в сердце моём…

…………………….2.


Ах, тополь чёрный с наростом,
Давно ты в лесу царишь.
Мой дед – и видом, и ростом,
Вот только не говоришь.

……………………3.

Мой плащ укроет от стужи:
Сидим под ним до зари.
Он цвета ночи снаружи
Но с блеском лунным внутри.


……………………4.

Ах, колокол Санта-Клары,
По ком ты звонишь с утра?
По той роняю удары,
Что пела ещё вчера!


……………………5.

Рыбак, не рыбка - русалка,
Не нужен ей червячок.
Чтоб вышла доброй рыбалка,
Цепляй цветок на крючок.

…………………...6.

Облатка луны качнётся
На глади тихой реки.
Плесень её не коснётся:
Она из святой муки.
…………………..7.

С кувшином пойду на плёсы,
Пустым принесу назад.
Мои ль в том повинны слёзы,
Мондегу ли виноват?

…………………..8.

Зимой на волнах ленивых
Качаешь стаи гагар!
Мондегу юниц красивых
И шестиструнных гитар!

…………………..9.

Не стоит мир очерствелый
Тех слёз, что в глазах видны!
Голубкой оденься белой…
- Бывают они черны!

………………………10.

Вдыхая свеч аромат,
О чём молчат урсулинки?
Сердца тревожно стучат,
Но тайну хранят косынки.


………………………11.

Священник вам не дал соли,
Желаний моих уста.
Их слаще не знал дотоле:
Вкусней клубники с куста.

………………………12.


Манел на Пиу*, к нему
Что день, хожу на свиданье
Спросить, как там одному,
Не скучно ли ожиданье.


………………………13.

Студенты вьются вокруг
И все влюблены, ей-Богу!
Окончит курс милый друг,
Уедет, забыв дорогу…


……………………….14.

Несите скорей кувшины:
Две струйки из глаз моих.
Ещё ни с одной вершины
Ключей не било таких.


………………………..15.

Груди твои - два гнезда,
Там ждут птенцы-невелички.
Жадно стремятся туда
Моих поцелуев птички.


………………………16.


В ночь Божья Мать занята:
Лучатся и нить, и спицы.
Вяжет чулки для Христа,
А лунный клубок – в кринице.



………………………17.

Улей – гитара моя:
Там пчёлы снуют в заботах.
От пчёлок-звуков, друзья,
Медовые фадо в сотах.


……………………..18.

Огни, гитары, напевы!
Снов золотая пыльца…
Пляшите, пляшите, девы!
Бейтесь, стучите сердца!

* Кладбище да Коншада, было открыто в 1860 г. на землях сеньора Жоакина Инасиу де Миранда Пиу. В 70 – 80 годы XIX века на нём часто хоронили членов почитаемых в Коимбре семей.



Коимбра, 1890.

PARA AS RAPARIGAS DE COIMBRA

……………………1.

Tristezas tкm-nas os montes,
Tristezas tem-nas o Cйu,
Tristezas tкm-nas as fontes,
Tristezas tenho-as eu!

…………………….2.

У choupo magro e velhinho,
Corcundinha, todo aos nуs,
s tal qual meu Avфzinho:
Falta-te apenas a voz.

……………………3.

Minha capa vos acoite
Que й pra vos agasalhar:
Se por fora й cor da noite,
Por dentro й cor do luar…

……………………4.

У sinos de Santa Clara,
Por quem dobrais, quem morreu?
Ah, foi-se a mais linda cara
Que houve debaixo do Cйu!

……………………5.

A sereia й muito arisca,
Pescador, que estбs ao sol:
Nгo cai, tolinho, a essa isca…
Sу pondo uma flor no anzol!

…………………...6.

A Lua й a hуstia branquinha,
Onde estб Nosso Senhor:
 duma certa farinha
Que nгo apanha bolor.

…………………..7.

Vou a encher a bilha e trago-a
Vazia como a levei!
Mondego, qu’й da tua бgua,
Qu’й dos prantos que eu chorei?

………………………..8.

No Inverno nгo tens fadigas,
E tens бgua para leхes!
Mondego das raparigas,
Estudantes e violхes!

………………………..9.

-  sу porque o mundo zomba
Que pхes luto? Importa lб!
Antes te vistas de pomba…
- Pombas pretas tambйm hб!

………………………10.

Teresinhas! Ursulinas!
Tardes de novena, adeus!
Os coraзхes аs batinas
Que diriam? Sabe-o Deus…

………………………11.

У boca dos meus desejos,
Onde o padre nгo pфs sal,
Sгo morangos os teus beijos,
Melhores que os do Choupal!

………………………12.

Manoel no Pio repoisa.
Todas as tardes, lб vou
Ver se quer alguma coisa,
Perguntar como passou.

………………………13.

Agora, sгo tudo amores
А roda de mim, no Cais,
E, mal se apanham doutores,
Partem e nгo voltam mais…

……………………….14.

Aos olhos da minha fronte
Vinde os cвntaros encher:
Nгo hб, assim, segunda fonte
Com duas bicas a correr.

………………………..15.

Os teus peitos sгo dois ninhos
Muito brancos, muito novos,
Meus beijos os passarinhos
Mortinhos por porem ovos.

:………………………16.

Nossa Senhora faz meia
Com linda branca de luz:
O novelo й a Lua Cheia,
As meias sгo pra Jesus.

………………………17.

Meu violгo й um cortiзo,
Tem por abelhas os sons,
Que fabricam, valha-me isso,
Fadinhos de mel, tгo bons.

……………………..18.

У fogueiras, у cantigas,
Saudades! Recordaзхes!
Bailai, bailai, raparigas!
Batei, batei, coraзхes!

Coimbra, 1890.


Антонио Нобре. Закаты Франции.


- Старое вино солнечного зноя!
Чашу мне налей славного Грааля.
Солнца багрецом, точно после боя,
Запад-цирк залит под пятой мистраля.

………………..Чужестранцы вы, мне вы не родные,
………………..Франции закаты, не люблю вас, нет!


- Солнце, ночь близка! В пелене тумана
Напоследок твой шабаш хороводит…
Падре-Океан из муки багряной
Гостию слепил, причащать приходит.

………………..Троицы лучи, на стекле цветные,
………………..Час, когда помол мельники честные
………………..Понесут домой, оставляя след…

Мощь твоя, закат! Дантов Ад камлает:
Грозный бой светил! Праздник злых колдуний!
Страшная, в крови, голова пылает,
Заклиная день мраком новолуний.

……………….- В мире в этот час тишина такая!
………………. Франции закаты, не люблю вас, нет!

Смеха семь цветов: радуга искрится,
Там Иуды зрак меж орлов! О, Солнце!
Пусть же развернёт свиток Плащаница,
Лик Христа явив в каждом волоконце!

……………….В этот час замрёт суета людская:
……………….Мне кивнёт Инеш, лавку замыкая,
……………….И идёт с полей Педро, наш сосед…

Солнце! Ты – титан сей летучей глыбы,
Кровь её ты льёшь: вся в крови орбита.
А сама Земля, то ль с креста, то ль с дыбы,
То ль твоим ядром грудь её пробита…

……………….- Час, когда вода раскроит суглинок…
………………. Франции закаты, не люблю вас, нет!

Море и закат! Зелень льёт пурпурным…
Грозовая даль! Мчит мистраль сурово.
В сумерках мычит лунная корова,
Брызжет молоком, жёлтым и лазурным

…………………….Час, когда пройдут в золоте пылинок,
…………………….Девушки, что в храм горлиц-урсулинок,
…………………….Чистый и благой свой несут рассвет…

Ах, мои глаза! Двое старых пьяниц!
Солнце! В честь твою - сладкий хмель муската!
И горячкой в грудь винных чар багрянец…
Здравие твоё, Сир Фальстаф заката!

……………………..- Я люблю закат, но не столь кровавый,
…………………….. Франции закаты, не люблю вас, нет!

Ну, прощай! Пора. К ночи разыгрались
Моряки-ветра, не по души ль наши?
А светила в круг в кабачке собрались,
Пьют они и пьют медленные чаши.

……………………..О, чахотки след – плат от крови ржавый!
……………………..О, небес плевок свету Божьей славы!
……………………..Франции закаты, не люблю вас, нет!

Париж, 1891.


Poentes de Franзa


--O sol! o sol! o sol! poente de vinho velho!
Enche meu copo de S. Graal (deu-mo a ballada...)
O sol de Normandia! Occidente vermelho,
Tal o circo andaluz depois duma toirada!

--Vos sois extrangeiros, vos sois extrangeiros,
O poentes de FranCa! nAo vos amo, nAo!
---O sol, cautella! jA a noite se avizinha
O Padre-Oceano vae, em breve, commungar:
O hostia vesperal de vermelha farinha,
Que o bom Moleiro mOe, no seu moinho do Ar!

O sol, As Trindades, atraz dos pinheiros,
A hora em que passam branquinhos moleiros,
Levando farinha pra cozer o pAo!

--O forca do sol-por! o Inferno de Dante!
ACougue d astros! o sabbat de feiticeiras!
O sol ensanguentado! o cabeca fallante,
Que o funambulo Poente anda a mostrar nas feiras!

--Que paz pelo mundo, nessa hora ditoza!
O poentes de Franca! nAo vos amo, nAo!

--Arco da Velha, a rir rizos de sete cores!
O lua na ascencao! o sol! o sol! o sol!
Cabeca de Iskariote, entre aguias e condores!
O cabeзa de Christo, impressa no lencol!

Que paz pelo mundo, nessa hora saudoza
Quando fecha a lojinha a Sra. Roza,
Quando vem das sachas o Sr. Joao...

--O sol! o sol! Titan deste bloco da Terra!
O sol em sangue que ainda pula e arde e scintilla:
O bala de canhAo, tu vens dalguma guerra:
Varaste os coracoes dum exercito em fila!

--O hora em que as agoas rebentam das minas...
O poentes de Franca! nAo vos amo, nAo!

--O poente verde-mar! o por-de-sol de azeite!
O longes de trovoada! o cEu dos ventos sues!
Vacca do Ar, a mugir crepusculos de leite
E roxos e cardeaes e amarellos e azues!

--O hora em que passam mocas e meninas
Que, em tardes de Maio, vгo As Ursulinas,
Com rozas nos seios e um livro na mAo...

--O sol! o sol! Tragico, afflicto, doido, venho
A tua saude erguer a minha taca ardente!
Meus grandes olhos sAo dois bebedos, e tenho
Dlirium-tremens jA, Sir Falstaff do Poente!

--Eu amo os poentes, mas sem agonias,
O poentes de Franca! nAo vos amo, nAo!

--Adeus, o sol! chegou a Noite na fragata,
A tua porta os marinheiros vAo bater:
LA vejo os astros por seus calices de prata,
Na Taverna do Occaso, a beber, a beber...

O cEus phtysicos, cuspindo em bacias!
У cEus como escarros, As Ave-Marias!
O poentes de Franca! nAo vos amo, nAo!

Pariz, 1891.


Антонио Нобре. Сонет 8.

О, рыбаки из ПOвоа, о други!
Хочу делить я с вами непокой,
Носить берет трёхцветный, что в округе
Завзятый самый носит волк морской.

Как души просмолённые упруги,
В работе загрубевшие мужской!
И я бы с гордостью пенькой натуги
Так душу конопатил день-деньской.

Ах, почему я не из этих мест?
За вас, когда изменчива фортуна,
Сеньор де Матозиньюш держит крест.

А если не ослабнет такелаж,
И после шторма в порт вернётся шхуна,
Заступнице – Марии – парус ваш!

Леса, 1889.

Soneto 8.

Poveirinhos! meus velhos Pescadores!
Na Agua quisera com VocEs morar:
Trazer o grande gorro de trEs cores,
Mestre da lancha Deixem-nos passar!


Far-me-ia outro, que os vossos interiores,
De hA tantos tempos, devem jA estar
Calafetados pelo breu das Dores,
Como esses pongos em que andais no Mar!

O meu Pai, nAo ser eu dos poveirinhos!
NAo seres tu, para eu o ser, poveiro,
Mailo irmAo do “Senhor de Matosinhos!”

No alto mar, As trovoadas, entre gritos,
Prometermos, si o barco fOri intieiro,
Nossa bela A Sinhora dos Aflitos!

LeCa, 1889.


Антонио Нобре. Прощай!

Во время грозы у побережья Англии.

Ну, прощай! Уезжаю, родная,
Я твой дом не забуду, клянусь!
Осень мчит меня, горько стеная,
Осень мчит меня, горько стеная,
Но обратно я с солнцем вернусь.

Ну, прощай! Дни в разлуке – что годы,
И скулят, как побитый щенок.
Холодны на чужбине восходы:
Ты с родными, а я одинок.

Ну, прощай! Паруса под ветрами
Молят Господа: «Благослови!»
Будешь прясть на молитве во храме
Будешь прясть на молитве во храме
Пряжу белую нашей любви.

Ну, прощай! Пароход уплывает,
След струится от пены рябой…
Наши судьбы пассат завевает:
Океан, мы скитальцы с тобой!

Ну, прощай! Точно пропасть темнея
Колыханьем высокой воды,
Океан, разве ты солонее
Океан, разве ты солонее
Слёз моей непроглядной беды?

Ну, прощай! Не обижу ни словом
Эту верность, ни думой пустой:
Твоё сердце под крепким засовом,
И в руке моей – ключ золотой.

Ну, прощай! Как лазурна земля,
Как черна в океане дорога…
Ах, француз молодой у руля,
Ах, француз молодой у руля,
Поверни же на юг, ради Бога!

Ну, прощай! Помни, девочка, помни…
(Дом твой там, где вдали – бирюза…)
Португалию видеть легко мне:
Я навек там оставил глаза…

Ну, прощай! Там, где вьётся баклан,
Старый бриг нам сигналит всё глуше:
Сжальтесь, сжальтесь, сеньор капитан,
Сжальтесь, сжальтесь, сеньор капитан,
И спасите усталые души!

Ну, прощай! “Как же ты далека!
Наш «Иаков» бежит всё быстрее.
Даль темна, как судьба моряка,
Ветер парус вздувает на рее.

Ну, прощай! Взгляд мой тонет вдали,
Отдан нас разделяющим милям…
Тридцать миль до английской земли,
Тридцать миль до английской земли,
Ну а смерть – притаилась под килем…

Ну, прощай! Провожая меня
Ты, под звуки морского хорала,
Страшный голос предчувствий гоня,
Руки к небу с мольбой простирала…

Ну, прощай! В этой пропасти вскоре
Призрак голода встанет, суров!
Умереть без причастия в море,
Умереть без причастия в море,
Без прощальных объятий и слов!

Ну, прощай! На воде умирают,
Как в пустыне, молись, не молись…
Видом горькой воды нас карают:
Обожжёт – только губы приблизь…

Ну, прощай! – Капитан, что же будет?
Не пришёл ли последний наш час?
Он же, курс выверяя, рассудит:
Он же, курс выверяя, рассудит:
- Умираешь, дружок, только раз!

Ну, прощай! Вот, со стеньги взирая,
Ищет Франции земли моряк:
Только небо и волны - без края,
Шкот холодный от влаги набряк.

Ну, прощай! Помолись за страдальцев,
Завернувшись, как в саван, в туман,
Море прежних времён португальцев,
Море прежних времён португальцев,
Открывателей сказочных стран.

Ну, прощай! Вспоминай без укора
Ты, чей лик я в душе берегу…
Курс берём мы на Данию скоро:
Гамлет ждёт меня на берегу.

Ну, прощай! Не угоден он музам –
Грех унынья и горьких стихов…
Вот мы тонем, мой Ангел, под грузом
Вот мы тонем, мой Ангел, под грузом
Тридцати моих смертных грехов.

Ну, прощай! Что за образ, парящий
Над волнами, вон там, в облаках?
Всяк воскликнет, его лицезрящий:
- Матерь Божия! Славься в веках!

Ну, прощай! Океан затихает
Под Марииной лёгкой пятой…
Море озером светлым вздыхает,
Море озером светлым вздыхает,
Что в отчизне моей золотой!

Ну, прощай! Не твои ли моленья,
Не твои ли, Мой Ангел, крыла?
Полно, слышать хочу твоё пенье:
Матерь Божья уже помогла.

Ну, прощай! Бриза нежные взмахи,
В небе лунный маяк желтоглаз…
Эй, развесьте на реях рубахи,
Эй, развесьте на реях рубахи,
Ведь луна – то же солнце для нас!

Ну, прощай! Порт в барашках бурунных,
Вот уж выбран, с усилием, трос...
И швартов из волос её лунных,
Из Марииных светлых волос!

Ну, прощай! Уезжаю, родная,
Я твой дом не забуду, клянусь!
Осень мчит меня, горько стеная,
Осень мчит меня, горько стеная,
Но обратно я с солнцем вернусь.

Париж, 1893.

Adeus!

Por uma tempestade na costa de Inglaterra

Adeus! Eu parto, mas volto, breve,
A tua casa que deixei lA!
Leva-me o Outono (nAo tarda a neve)
Leva-me o Outono (nAo tarda a neve)
No meu regresso, que sol farA!

Adeus! Na ausEncia meses sAo anos,
Dias sAo meses, que aI sAo ais:
Ah tu tens sonhos, eu tenho enganos,
Eu sou sozinho, tu tens teus Pais.

Adeus! Nas velas o Vento toca
“Aves” e “Paters” de imensa dor.
Enquanto rezas, fia na roca
Enquanto rezas, fia na roca
O linho branco do nosso amor.

Adeus! Paquete, que vais fugido
Com um Poeta lA dentro a orar!
Ai que destino tAo parecido,
Andar aos ventos, o Mar! o Mar!

Adeus! Mar, quero que me respondes,
Aguas tAo altas! Dizei, dizei:
Quais mais salgadas? As vossas ondas
Quais mais salgadas? As vossas ondas
Ou as que eu choro, que eu chorarei?

Adeus! (Que E isto? treme o Paquete)
Fiel me seja teu CoraCAo:
NAo que eu fechei-o num aloquete
E a chave E de oiro, trago-a na mAo!

Adeus! O Vento soluCa e geme,
O Mar E negro, mas “lA” E azul…
FrancEs tAo moCo, que vais ao leme,
FrancEs tAo moCo, que vais ao leme,
Ah se pudesses voltar ao Sul!

Adeus! (Piloto, que nuvens essas
FaCamos juntos o “p lo sinal!”)
Menina e MoCa, nunca me esqueCas,
Que eu tenho os olhos em Portugal!

Adeus! Um brigue de pano roto
Vede que passa, faz-nos sinais:
Tenha piedade, Sr. Piloto,
Tenha piedade, Sr. Piloto,
Seja pela alma dos nossos Pais…

Adeus! “St. Jacques”, vai depressinha…
Meu Anjo, a esta hora, tu que farAs?
O Mar faz medo (Salve Rainha…)
E tu, meu Anjo, tAo longe estAs!

Adeus! Tгo longe, tгo longe a terra!
Longe de tudo, longe de ti!
A trinta milhas, fica a Inglaterra,
A trinta milhas, fica a Inglaterra,
A uma (ou menos) a Morte, ali…

Adeus! Na hora de me deixares,
JA pressentias o meu porvir:
“Meu Deus!” disseste, mostrando os ares…
Mas era urgente partir! Partir!

Adeus! JA faltam os mantimentos,
Falta-nos бgua, falta-nos luz!
Morrer, A LAa, sem sacramentos,
Morrer, а Lua, sem sacramentos,
Morrer tAo novo, Jesus! Jesus!

Adeus! E os dias nascem e morrem;
Tanta Agua e falta para beber!
E jA puseram (rumores correm)
Sola de molho para comer.

Adeus! - Bons dias, meu Comandante,
A nossa sorte… morrer, talvez…
E o rude velho segue pra diante:
E o rude velho segue pra diante:
- Morrer, meu Amo, sO uma vez!
Adeus! -Gajeiro! – boa crianCa!
Que vais em cima no mastarйu,
VE lA se avistas terras de FranCa…
- Ah nada avisto, sO Agua e cEu! …

Adeus! O Lua, Lua dos Meses,
Lua dos mares, ora por nOs!...
O Mar antigo dos Portugueses,
O Mar antigo dos Portugueses,
УOMar antigo dos meus AvOs!

Adeus! Ai triste de quem embarca
Sem ver a sorte que o espera ao fim!
FaCamos vela pra Dinamarca,
Que Hamlet espera no Cais por mim.

Adeus! A Vida sinto-me preso
(Morrer nAo custa) pelas paixOes…
Vamos ao fundo, meu Anjo, ao peso
Vamos ao fundo, meu Anjo, ao peso
Das minhas trinta desilusOes!

Adeus! Que estranha VisAo E aquela
Que vem andando por sobre o Mar?
Todos exclamam de mAos para ela:
“Nossa Senhora! que vens a andar!”

Adeus! A Virgem com um afago,
POs manso o Oceano, que assim o quis:
O Mar agora parece um lago,
O Mar agora parece um lago…
O rio Lima do meu PaIs!

Adeus! Menina, que estAs rezando,
Desceu a Virgem e jA te ouviu:
Agora, quero ver-te cantando,
A Santa Virgem jA me acudiu.

Adeus! Os Ventos sAo meigas brisas
E brilha a Lua como um farol!
Ponde nas vergas vossas camisas,
Ponde nas vergas vossas camisas,
O Marinheiros, que a Lua E o Sol!

Adeus! “St. Jacques” lA entra a barra,
Nossa Senhora vai indo a pE:
Com seu cabelo fez uma amarra,
La vai puxando, que boa ela E!

Adeus! Eu parto, mas volto breve,
A tua casa que deixei lA!
Leva-me o Outono (nAo tarda a neve)
Leva-me o Outono (nAo tarda a neve)
No meu regresso que sol farA!

Paris, 1893.


Антонио Нобре. Сонет 3.

На побережье Доброй Вести летом
В мечтах своих я крепость воздвигал.
И на песке морском перед рассветом
Встал замок – лазурит весь и коралл!

Высокий замок в воздухе прогретом,
И я – властитель, гордый феодал.
Никто в округе не владел секретом
И о моём имении не знал.

Но пыль пустыни с ветром сиротливым
Уже неслась, чтоб праздник мой украсть,
Тоской залечь по башням и оливам.

Мой замок, незабывшаяся страсть!
Я графом был в том возрасте счастливом,
Когда мечты ещё всесильна власть…

Порто, 1887.


Na praia lA da Boa Nova, um dia,
Edifiquei (foi esse o grande mal)
Alto Castelo, o que E a fantasia,
Todo de lApis-lazUli e coral!

Naquelas redondezas, nAo havia
Quem se gabasse dum domнnio igual:
Oh Castelo tAo alto! Parecia
O territOrio dum Senhor feudal!

Um dia (nAo sei quando, nem sei donde)
Um vento seco de Deserto e spleen
Deitou por terra, ao pO que tudo esconde,

O meu condado, o meu condado, sim!
Porque eu jA fui um poderoso Conde,
Naquela idade em que se E conde assim…

Porto, 1887.


Антонио Нобре. Саудаде.

Тоска – «саудаде», тоска – ностальгия,
…………… Печальное слово!
Гаррет так любил эти звуки благие,
…………….Как память былого!

По деве с Мондегу, с Мондегу родного,
…………….Тоска без конца
Лилась, выливалась из глаз у немого,
…………….Из уст у слепца.

Тоска – ностальгия! Она вышивала,
…………….Слеза на ресницах…
Трудясь над приданым, она напевала,
…………….О птицах, о птицах…

Тоска! Как любила она напевать,
…………….Идя от новены…
Смотрите: похожа на Божию Мать:
…………….Черты вдохновенны!

Тоска-ностальгия меня настигает
…………….Под шелест дождя:
«Тот, кто напевает, беду напугает», -
…………….Я пел, уходя…

«Студент – твой Виржильу, во Францию доля
…………….Его увела!
Не плачу, его задержаться неволя,
…………….Ах, мне бы крыла….

«Сто рек, эти реки шумливы и скоры,
……………Меж нами легли…
За теми горами другие есть горы,
……………Другие вдали!

«Ах, годы разлуки промчатся, промчатся,
……………Вернётся учёным,
И в церковь святую пойдём мы венчаться
……………С моим наречённым!

«Виржилиу – ангел; как я - он высокий,
……………Замру, вспоминая…
Его поцелуи… Исполнятся сроки,
……………Ах, Матерь Святая!

«Любовь – утешенье, венчанье на царство,
…………………От скуки заклятье!
Любовь – та болезнь, от которой лекарство
…………………Лишь смерть иль объятья.

«Хотела сказать о любви у вербены:
…………………Лишь имя шептала…
Ирене молчала (Зовусь я Ирене)
…………………И вся трепетала.

Как шёл он к калитке, луна голубела…
…………………«Останься», - шептала.
Ах, эти глаза! Я всегда их робела…
…………………И смотрит устало!

«Ах, профиль Терезы в заветной тетради,
…………………Вечерняя синь…
О, сумерки в Лапе, о, ночи в Эштраде,
………………… Шопал и Жардинь!

«Глаза, как провалы, лицо восковое
…………………Мне видится снова!
И голос Виржильу, ах, слаще он вдвое -
…………………Из мира иного!

«Тоску изливаю в молитвах и пенях:
…………………Прошу одного…
Горят мои свечи, и я – на коленях…
…………………Но нету его!

«Рождались деревья, росла вместе с ними,
………………….Как прутик, легка!
Засохли деревья, сменились другими…
………………….Ах! жизнь коротка!

«Ты, речка любови, течёшь из Портелы,
…………………..Впадаешь ты в море,
Не вид