Бройер Галина


Римские элегии 16, 17, И.В.фон Гёте

Римские элегии

16

Свет зажигай-ка, парень! – „Так ведь светло! Вам бы лучше

Ставни не закрывать! Масло Вы тратите зря!

Спряталось за домами, не за горою же, солнце!
Добрых ещё полчасика до повечерия нам!» -

Прочь, горемычный! И слушайся! Милую ожидаю.

Лампа, ночная посланница, утешь ты пока меня!

 

Римские элегии

17

Две ядовитых змеи, поруганных в песне поэта,
Мир поминает их в ужасе тысячи лет уже,

Гидра из Лерны тебя и тебя вот, Питон! И всё же

Действующим богам стали опорою вы.

Больше огнём не палите ни лес, ни стада, ни земли,

Ни золотые посевы; не пышите больше злом.

Всё же какой из богов чудище вновь засылает,

В гневе враждебном брызжет его ядовитой слюной?

След его скользкий всюду, даже в любимом садочке

Подстерегает влюблённых этот коварный червь.

Здравствуй, дракон вечерний, ты защитил отважно

Яблоко золотое, смело сберёг апанаж!
Этот же вот – не заступник, там, где он проползает,

Нет ни садов, ни фруктов, что надо бы охранять.

Скрючится тихо в кусточке, родники запоганит,
Свежие росы Амура злобно в яд превратит.

О! Как счастлив был ты, Лукреций! Ты мог отречься,
Плоть принимая любую, вовсе от всякой любви.
Ты был блажен, Проперций! Водил тебе раб твой верный

Шлюх Авентина снизу, из рощи тарпейской скалы.
Если тебя Артемида в объятиях тех пугала,

Хоть и считала неверным, но думала, что здоров.

Кто же теперь осторожен, если верность достала!

Держит тех озабоченность, если не держит любовь.

Но и тогда, кто знает! Рискована всякая радость,

Голову бабе в колени спокойно нигде не кладут.

Брак не надёжен больше, надёжности нет в разводе;

Друг, супруга, супруг – ранят кого-то всегда.

О! Золотое время! Там Юпитер ещё, с Олимпа,

То направлялся к Семеле, то Каллистò поджидал.
Сам создавал пороги того священного храма

И символически – явно – сам же переступал.

Как бушевала Юнона, если в любовном споре

Против неё благоверный оружие применял.
Всё ж не такие мы, язычники мы, одиноки,

Всё ещё над землёй известного бога полёт,

Спешный и деловитый, отдайте ему почёт!
Лекарю - богу Гермесу, его ниспослал нам Зевс.

Если же храм Отца в прах превратится, в колоннах

Вряд ли найдётся место для роскоши той былой,

Будет тогда стоять храм Сына его и веками,

Вечно просителей будет на благодарных менять.

Лишь об одном умоляю, Грации, к вам обращаюсь

С этой горячей просьбой, любящим сердцем прошу:
Садик мой защищайте всегда от всего дурного,
Пусть благосклонно Амур руку протянет мне.
О! Предлагайте вы, как только я шельме доверюсь,

Без забот и без страха, безопасную радость услад.


***

Römische Elegien

16

Zünde mir Licht an, Knabe! – „Noch ist es hell. Ihr verzehret

  Öl und Docht nur umsonst. Schließet die Läden doch nicht!

Hinter die Häuser entwich, nicht hinter den Berg, uns die Sonne!

  Ein halb Stündchen noch währts bis zum Geläute der Nacht!“ –

Unglückseliger! Geh und gehorch! Mein Mädchen erwart ich.

  Tröste mich, Lämpchen, indes, lieblicher Bote der Nacht!


 

Römische Elegien 17

Zwei gefährliche Schlangen, vom Chore der Dichter gescholten,

  Grausend nennt sie die Welt Jahre die tasende schon,

Python, dich, und dich, Lernäischer Drache! Doch seid ihr

  Durch die rüstige Hand tätiger Götter gefällt.

Ihr zerstöret nicht mehr mit feurigem Atem und Geifer

  Herde, Wiesen und Wald, goldene Saaten nicht mehr.

Doch welch ein feindlicher Gott hat uns im Zorne die neue

  Ungeheure Geburt giftigen Schlammes gesandt?

Überall schleicht er sich ein, und in den lieblichsten Gärtchen

  Lauert tückisch der Wurm, packt den Genießenden an.

Sei mir, hesperischer Drache, gegrüßt, du zeigtest dich mutig,

  Du verteidigtest kühn goldener Äpfel Besitz!

Aber dieser verteidiget nichts — und wo er sich findet,

  Sind die Gärten, die Frucht keiner Verteidigung wert.

Heimlich krümmet er sich im Busche, besudelt die Quellen,

  Geifert, wandelt in Gift Amors belebenden Tau.

O! wie glücklich warst du, Lucrez! du konntest der Liebe

  Ganz entsagen und dich jeglichem Körper vertraun.

Selig warst du, Properz! dir holte der Sklave die Dirnen

  Vom Aventinus herab, aus dem Tarpeischen Hain.

Und wenn Cythia dich aus jenen Umarmungen schreckte,

  Untreu fand sie dich zwar; aber sie fand dich gesund.

Jetzt wer hütet sich nicht, langweilige Treue zu brechen!

  Wen die Liebe nicht hält, hält die Besorglichkeit auf.

Und auch da, wer weiß! gewagt ist jegliche Freude,

  Nirgend legt man das Haupt ruhig dem Weib in der Schoß.

Sicher ist nicht das Ehbett mehr, nicht sicher der Ehbruch;

  Gatte, Gattin und Freund, eins ist im andern verletzt.

O! der goldenen Zeit! da Jupiter noch, vom Olympus,

  Sich zu Semele bald, bald zu Kallisto begab.

Ihm lag selber daran, die Scwelle des heiligen Tempels

  Rein zu finden, den er liebend und mächtig betrat.

O! wie hätte Juno getobt, wenn im Streite der Liebe

  Gegen sie der Gemahl giftige Waffen gekehrt.

Doch wir sind nicht so ganz, wir alte Heiden, verlassen,

  Immer schwebet ein Gott über der Erde noch hin,

Eilig und geschäftig, ihr kennt ihn alle, verehrt ihn!

  Ihn den Boten des Zeus, Hermes, den heilenden Gott.

Fielen des Vaters Tempel zu Grund, bezeichnen die Säulen

  Paarweis kaum noch den Platz alter verehrender Pracht,

Wird des Sohnes Tempel doch stehn und ewige Zeiten

  Wechselt der Bittende stets dort mit dem Dankenden ab.

Eins nur fleh ich im stillen, an euch ihr Grazien wend ich

  Dieses heiße Gebet tief aus dem Busen herauf:

Schützet immer mein kleines, mein artiges Gärtchen, entfernet

  Jegliches Übel von mir; reichet mir Amor die Hand,

O! so gebet mir stets, sobald ich dem Schelmen vertraue,

  Ohne Sorgen und Furcht, ohne Gefahr den Genuß.



Римские элегии 15, И.В.фон Гёте

Римские элегии
15

Всё же Амур – хитрец, и, правда, блажен, кто верит!
Ловко лукавил мне: «Доверься на этот раз.
Честно скажу тебе: живёшь ты, стихи вот пишешь,

Вижу, признателен я, почести мне воздаёшь.
Так ведь и я за тобой следовал, аж до Рима!

Здесь, на чужбине я воздам по заслугам тебе.
Путники сетуют все, гостя приняли плохо;
Там, где Амур посоветовал, изобилия рог.
Смотришь ты и дивишься развалинам старых зданий

Воображаешь, какими были святые места,
Больше всего почитаешь останки скульптур великих,

Студии тех творцов постоянно я посещал.

Сам напридумывал я эти фигуры; прости мне,

В этот раз не хвалюсь; признайся, что я не вру.

Ты вот спустя рукава служишь мне, где же краски,

Образ прекрасный, блеск, где твой находчивый ум?
Думаешь снова творить, друг? Школа греков открыта,
Годы ворота её не закрыли пока совсем.
Вечно я юный учитель, предпочитаю я юных.
Дерзкий мной не любим! Резвый! Пойми, наконец!
Классика модной была, жили здесь те счастливцы!
Будь же счастлив и ты, да будет античность в тебе!
Текст твой для песни, откуда? Предоставлю мотивы,

А высокому стилю научит тебя любовь.»

Так говорил софист. Кто возразил бы? И жаль мне,
Быть я гонимым привык, если велит господин. –

Только опять хитрит, даст материал для напевов,

Время и силу, и разум тут же и украдёт.

Прикосновение, взгляд и поцелуи, приятность

Слов и слогов, предвкушения сладкая речь

Пары влюблённой. Сюсюканье и придыханье:
Этот вот гимн и есть беспросодический ритм.
Раньше тебя знавал я подругою муз, Аврора!

Что, и тебя, Аврора, Амур успел совратить?

Только его подругой приходишь ко мне и будишь,

Чтобы отпраздновал день я вновь у его алтаря.
Нежно на грудь мне спадают кудри любимой, головка
Давит слегка, на моём ей, видно, удобно плече.

Вам доставалась радость будить нас, часы рассвета,

Мне – вожделенный восторг, нас укачавший в сон! –

Пошевельнулась милая, раскинулась на постели,

Но, отвернувшись, руку в моей оставляет руке.

Нас единит любовь сердечная да и верность

Нашим влечениям; страсти оставлена суть перемен.

Сжала мне руку, я вижу: снова приподняты веки,

Блеск её глаз. – О нет! Дайте в твореньи покой!
Будьте закрыты! Меня смущаете вы и пьяните,

Слишком рано крадя созерцания тихий восторг.

Это величие форм! Как благородны изгибы!
Будь Ариадна во сне такой же, сбежал бы, Тезей?

Хоть бы один поцелуй тогда! – О странник, решайся!
В очи смотри! Проснулась! – Ею пленён ты навек.

 

 ***

 

Römische Elegien 

15

Amor bleibet ein Schalk, und wer ihm vertraut, ist betrogen!

  Heuchelnd kam er zu mir: „Diesmal nur traue mir noch.

Redlich mein ichs mit dir: du hast dein Leben und Dichten,

  Dankbar erkenn ich es wohl, meiner Verehrung geweiht.

Siehe, dir bin ich nun gar nach Rom gefolget! Ich möchte

  Dir im fremden Gebiet gern was Gefälliges tun.

Jeder Reisende klagt, er finde schlechte Bewirtung;

  Welchen Amor empfiehlt, köstlich bewirtet ist er.

Du betrachtest mit Staunen die Trümmer alter Gebäude

  Und durchwandelst mit Sinn diesen geheiligten Raum.

Du verehrest noch mehr die werten Reste des Bildens

  Einziger Künstler, die stets ich in der Werkstatt besucht.

Diese Gestalten, ich formte sie selbst! Verzeih mir, ich prahle

  Diesmal nicht; du gestehst, was ich dir sage, sei wahr.

Nun du mir lässiger dienst, wo sind die schönen Gestalten,

  Wo die Farben, der Glanz deiner Erfindungen hin?

Denkst du nun wieder zu bilden, Freund? Die Schule der Griechen

  Blieb noch offen, das Tor schlossen die Jahre nicht zu.
Ich, der Lehrer, bin ewig jung und liebe die Jungen.

  Altklug lieb ich dich nicht! Munter! Begreife mich wohl!

War das Antike doch neu, da jene Glücklichen lebten!

  Lebe glücklich, und so lebe die Vorzeit in dir!

Stoff zum Liede, wo nimmst du ihn her? Ich muß ihn dir geben,

  Und den höheren Stil lehret die Liebe dich nur.“


Also sprach der Sophist. Wer widerspricht ihm? und leider

  Bin ich zu folgen gewöhnt, wenn der Gebieter befiehlt. –

Nun, verräterisch hält er sein Wort, gibt Stoff zu Gesängen,

  Ach, und raubt mir die Zeit, Kraft und Besinnung zugleich;

Blick und Händedruck, und Küsse, gemütliche Worte,

  Silben köstlichen Sinns wechselt ein liebendes Paar.

Da wird Lispeln Geschwätz, wird Stottern liebliche Rede:

  Solch ein Hymnus verhallt ohne prosodisches Maß.

Dich, Aurora, wie kannt ich dich sonst als Freundin der Musen!

  Hat, Aurora, dich auch Amor, der lose, verführt?

Du erscheinest mir nun als seine Freundin und weckest

  Mich an seinem Altar wieder zum festlichen Tag.

Find ich die Fülle der Locken an meinem Busen! das Köpfchen

  Ruhet und drücket den Arm, der sich dem Halse bequemt.

Welch ein freudig Erwachen, erhieltet ihr, ruhige Stunden,

  Mir das Denkmal der Lust, die in den Schlaf uns gewiegt! –

Sie bewegt sich im Schlummer und sinkt auf die Breite des Lagers,

  Weggewendet; und doch läßt sie mir Hand noch in Hand.

Herzliche Liebe verbindet uns stets und treues Verlangen,

  Und den Wechsel behielt nur die Begierde sich vor.

Einen Druck der Hand, ich sehe die himmlischen Augen

  Wieder offen. – O nein! Laßt auf der Bildung mich ruhn!

Bleibt geschlossen! Ihr macht mich verwirrt und trunken, ihr raubet

  Mir den stillen Genuß reiner Betrachtung zu früh.

Diese Formen, wie groß! Wie edel gewendet die Glieder!

  Schlief Ariadne so schön: Theseus, du konntest entfliehn?

Diesen Lippen ein einziger Kuß! O Theseus, nun scheide!

  Blick ihr ins Auge! Sie wacht! – Ewig nun hält sie dich fest.



Римские элегии 14, И.В.фон Гёте


Римские элегии
14

Слышишь, любимая, крик с фламинийской дороги?

Это жнецы; возвращаются снова домой.
Путь их далёкий. Срок жатвы для Рима закончен,
Пренебрегает он сам плести для Цереры венок.
Большего праздника нет этой великой богине,

Вместо одних желудей пшеницу златую даёт.
Ну-ка, и мы с тобой на радостный праздник сходим!

Любящих двое нас и это уже народ.
Раньше не слышала ты про этот мистический праздник,
О том, что Элевсин древний начало ему положил?
Греки тому виной и кричали всегда лишь греки
Даже за римской стеной: «Войдите в святую ночь!»
Прочь убегали профаны; ждал, весь дрожа, новобранец,

Белый хитон его тело, как знак чистоты, укрывал.
Дивно всё для познающего, видел он там за кругом

Странные образы, в трансе казалось ему, что здесь
Змеи вились по земле; И девушки проносили

Ящички, а на крышках были венки колосков.
Важничали старейшины, что-то под нос бубнили,

Нетерпеливо и в страхе света ждал ученик.
После проверок многих тайну ему доверяли:

Что же скрывал в хороводах этот священный круг.

Ну, и какая тайна? Та, что богиня Деметра

До одного героя – великая – снизошла,
Иасиону царю однажды на пашне Крита

Тело своё бессмертное сама пожелав отдать.

И осчастливлен был Крит! Брачное ложе богини
Злаками вспухло, щедро заколосилась земля.
Но изнывал остальной мир; ибо была забыта

В прелести тех лобзаний Цетеры великая честь.
Был удивлён посвящённый сказке этой чудесной,
Милой махнул рукой – понятен теперь тебе жест?
Каждая мирта пушистая – тень на святое место!
В наших утехах для мира нет никаких угроз.

***

Römische Elegien 

14

Hörest du, Liebchen, das muntre Geschrei den Flaminischen Weg her?

  Schnitter sind es; sie ziehn wieder nach Hause zurück,

Weit hinweg. Sie haben des Römers Ernte vollendet,

  Der für Ceres den Kranz selber zu flechten verschmäht.

Keine Feste sind mehr der großen Göttin gewidmet,

  Die, statt Eicheln, zur Kost goldenen Weizen verlieh.

Laß uns beide das Fest im stillen freudig begehen!

  Sind zwei Liebende doch sich ein versammeltes Volk.

Hast du wohl je gehört von jener mystischen Feier,

  Die von Eleusis hieher frühe dem Sieger gefolgt?

Griechen stifteten sie, und immer riefen nur Griechen,

  Selbst in den Mauern Roms: „Kommt zur geheiligten Nacht!“

Fern entwich der Profane; da bebte der wartende Neuling,

  Den ein weißes Gewand, Zeichen der Reinheit, umgab.

Wunderlich irrte darauf der Eingeführte durch Kreise

  Seltner Gestalten; im Traum schien er zu wallen: denn hier

Wanden sich Schlangen am Boden umher, verschlossene Kästchen,

  Reich mit Ähren umkränzt, trugen hier Mädchen vorbei,

Vielbedeutend gebärdeten sich die Priester und summten;

  Ungeduldig und bang harrte der Lehrling auf Licht.

Erst nach mancherlei Proben und Prüfungen ward ihm enthüllet,

  Was der geheiligte Kreis seltsam in Bildern verbarg.

Und was war das Geheimnis? als daß Demeter, die große,

  Sich gefällig einmal auch einem Helden bequemt,

Als sie Jasion einst, dem rüstigen König der Kreter,

  Ihres unsterblichen Leibs holdes Verborgne gegönnt.

Das war Kreta beglückt! das Hochzeitsbette der Göttin

  Schwoll von Ähren, und reich drückte den Acker die Saat.

Aber die übrige Welt verschmachtete; denn es versäumte

  Über der Liebe Genuß Ceres den schönen Beruf.

Voll Erstaunen vernahm der Eingeweihte das Märchen,

  Winkte der Liebsten – Verstehst du nun, Geliebte, den Wink?

Jene buschige Myrte beschattet ein heiliges Plätzchen!

  Unsre Zufriedenheit bringt keine Gefährde der Welt.



римские элегии 12, 13, И.В.фон Гёте

Римские элегии
12
Александр и Цезарь, и Генрих, и Фридрих – велИки –

Половину доставшейся славы отдали бы мне,

Если б я лишь на ночь смог любовью для них поступиться;
Оркус могучий однако держит бедняг взаперти.
Так что радуйся ты, живой, жаром любви наслаждайся,
Прежде, чем Лета прикоснётся к бегущим ногам.


13

Вам, о Грации, эти скупые листы и страницы

Вместе с розой поэт возлагает на чистый алтарь.

В том его утешенье. В искусстве находит он радость,

Если представит, вокруг ателье - Пантеон.
Вот Юпитер задумался и приподнЯлась Юнона,

Феб выходит вперёд, кудрявой кивнув головой;
Взгляд сухой у Минервы и поступь легка у Гермеса,
Смотрит будто в сторонку этот угодливый плут.
Вслед за покладистым Бахусом смотрит Цитера –
В мраморе всё ещё влажен прелестницы взгляд –
Словно обнять его жаждет, спросить его хочет:
Разве божественный сын рядом не должен стоять?


*** 

Römische Elegien 

12

Alexander und Cäsar und Heinrich und Friedrich, die Großen,

  Gäben die Hälfte mir gern ihres erworbenen Ruhms,

Könnt ich auf eine Nacht dies Lager jedem vergönnen;

  Aber die Armen, sie hält strenge des Orkus Gewalt.

Freue dich also, Lebendger, der lieberwärmeten Stätte,

  Ehe den fliehenden Fuß schauerlich Lethe dir netzt.


13

Euch, o Grazien, legt die wenigen Blätter ein Dichter

  Auf den reinen Altar, Knospen der Rose dazu,

Und er tut es getrost. Der Künstler freuet sich seiner

  Werkstatt, wenn sie um ihn immer ein Pantheon scheint.

Jupiter senket die göttliche Stirn, und Juno erhebt sie;

  Phöbus schreitet hervor, schüttelt das lockige Haupt;

Trocken schaut Minerva herab und Hermes, der leichte,

  Wendet zur Seite den Blick, schalkisch und zärtlich zugleich.

Aber nach Bacchus, dem weichen, dem träumenden, hebet Cythere

  Blicke der süßen Begier, selbst in dem Marmor noch feucht.

Seiner Umarmung gedenket sie gern und scheinet zu fragen:

  Sollte der herrliche Sohn uns an der Seite nicht stehn?



Римские элегии 10, 11, И.В.фон Гёте

Римские элегии

10
Если ты мне, любимая, скажешь, что в детстве люди
Мало тебя любили, тебя отвергала мать,

Ты развивалась тихо, пока вот большой не стала –

Верю я, представляя особенное дитя.
Также лоза винограда бесцветная некрасива

Ну, а когда созрела, радует люд и богов.

  

Римские элегии
11
Светится пламя осенью в сельском костре радушном,
В ярком огне напевая, к небу возносит любовь!
Вечер особенно дорог: прежде, чем станет хворост

Пеплом, легко рассыпаясь в тухнущих угольках,

Прежде придёт любимая. И запылает пламя,
Праздником нашим ярким станет согретая ночь.
А по утру хозяюшка ложе любви оставит,
Шустро, зажжённый ею, огонь разгорится вновь.
Так как Амур шалунью отметил особым даром,
Радость будить, что едва ли стихла, как будто прах.
***

Römische Elegien 10

Wenn du mir sagst, du habest als Kind, Geliebte, den Menschen

  Nicht gefallen, und dich habe die Mutter verschmäht,

Bis du größer geworden und still dich entwickelt – ich glaub es:

  Gerne denk ich mir dich als ein besonderes Kind.

Fehlet Bildung und Farbe doch auch der Blüte des Weinstocks,

  Wenn die Beere, gereift, Menschen und Götter entzückt.


Römische Elegien 11

Herbstlich leuchtet die Flamme vom ländlich geselligen Herde,

  Knistert und glänzet, wie rasch! sausend vom Reisig empor.

Diesen Abend erfreut sie mich mehr: denn eh noch zur Kohle

  Sich das Bündel verzehrt, unter die Asche sich neigt,

Kommt mein liebliches Mädchen. Dann flammen Reisig und Scheite,

  Und die erwärmte Nacht wird uns ein glänzendes Fest.

Morgen frühe geschäftig verläßt sie das Lager der Liebe,

  Weckt aus der Asche behend Flammen aufs neue hervor.

Denn vor andern verlieh der Schmeichlerin Amor die Gabe,

  Freude zu wecken, die kaum still wie zu Asche versank.



Римские элегии 9, И.В.фон Гёте

Римские элегии

9
О как мне радостно в Риме, вспоминая то время

В окружении северном серого, тусклого дня,
 Хмурое небо тяжко давило на темя, бесцветный
И бесформенный мир перед уставшим лежал,

Думал я тихо о доле своей, о мрачных дорогах

Неутолённого духа, глубже в себя уходя.
Ну, а теперь над челом блеск голубого эфира.

Феб лучезарный и формы и цвет оживил.
В звёздах сияет ночь, звучит она музыкой нежной,

Месяц на небе светлей, чем день тот северный, стал.
То ль не блаженство мне смертному! Сплю я? Встречают

В доме твоём амбросийном гостя, Юпитер-отец?

Ах, здесь я руки свои к коленям твоим простираю,

Заклинаю: О внемли, Ксений-Юпитер, мольбе!
Как я попал сюда, вряд ли смогу я ответить: Геба

Путника увлекла и меня в эти залы ввела.
Ты предложил Прекрасной сюда привести героя?

Вышла ошибка? Прости! Мне приз ошибки оставь!
Также и дочь твоя! Словно девчонка, Фортуна

Под настроение делит свой божественный дар.
Ты ль не радушен, бог? Так будь же гостеприимным,

Не отстраняй от Олимпа, на землю не опускай!
«Эй ты, поэт! Куда ты наверх?»– Прости мне: высокий
Капитолийский холм для тебя – это второй Олимп.

Ты потерпи, Юпитер, Гермес меня к Оркусу в гости

Мимо гробницы Цестия позже проводит пускай.

 

 

Römische Elegien 

9

O wie fühl ich in Rom mich so froh, gedenk ich der Zeiten,

  Da mich ein graulicher Tag hinten im Norden umfing,

Trübe der Himmel und schwer auf meine Scheitel sich senkte,

  Farb- und gestaltlos die Welt um den Ermatteten lag,

Und ich über mein Ich, des unbefriedigten Geistes

  Düstre Wege zu spähn, still in Betrachtung versank.

Nun umleuchtet der Glanz des helleren Äthers die Stirne.

  Phöbus rufet, der Gott, Formen und Farben hervor.

Sternhell glänzet die Nacht, sie klingt von weichen Gesängen,

  Und mir leuchtet der Mond heller als nordischer Tag.

Welche Seligkeit ward mir Sterblichem! Träum ich? Empfänget

  Dein ambrosisches Haus, Jupiter Vater, den Gast?

Ach, hier lieg ich und strecke nach deinen Knieen die Hände

  Flehend aus. O vernimm, Jupiter Xenius, mich!

Wie ich hereingekommen, ich kanns nicht sagen: es faßte

  Hebe den Wandrer und zog mich in die Hallen heran.

Hast du ihr einen Heroen herauf zu führen geboten?

  Irrte die Schöne? Vergib! Laß mir des Irrtums Gewinn!

Deine Tochter Fortuna, sie auch! die herrlichsten Gaben

  Teilt als ein Mädchen sie aus, wie es die Laune gebeut.

Bist du der wirtliche Gott? O dann so verstoße den Gastfreund

  Nicht von deinem Olymp wieder zur Erde hinab!

„Dichter! Wohin versteigest du dich?“ – Vergib mir: der hohe

  Kapitolinische Berg ist dir ein zweiter Olymp.

Dulde mich, Jupiter, hier, und Hermes führe mich später

  Cestius Mal vorbei, leise zum Orkus hinab.



Римские элегии 8, И.В.фон Гёте

Римские элегии
8
„Можешь меня, о жестокий, словом таким опечалить?
Горькие речи, грубые у любящих ваших мужчин?
Если народ обвиняет, должно терпеть! Но разве

В чём-то я виновата? Ах, всё же! Грешна я с тобой!
Эти платья, они – завидущей соседке улика
В том, что больше одна по супругу не плачет вдова.

Думал ли обо мне, когда ты при свете лунном

Часто ко мне захаживал в тёмном своём сюртуке?

Будто духовник, волос кружком – то не твоя ли шутка?

Ну, хорошо – стать захотелось прелатом, так будь!

В курии римской, ты вряд ли поверишь, всё же клянусь я,
Что ни один капеллан в объятьях моих не бывал.
Жаль, что бедна! И молода, и ловеласам известна:
Вот Фальконьери, к примеру, часто глазел на меня,

Да и сводник Альбани важные слал мне записки,

То к Четырём Фонтанам, то в Остию зазывал.
Кто же там был непришедшим? Лишь одна сеньорита.
Красный чулок, фиолетовый, ненавидела я всегда,
Так как отец говаривал: „Барышни, напоследок

Будете вы обмануты“, хоть проще думала мать.
Прав был отец, обманута!  И ты лишь для виду злишься,

Только о том и думаешь, как от меня сбежать.

Прочь! Недостойны вы женщин! Также, как мы под сердцем
Носим детей своих, и преданность – в нашей груди.
Вы же, мужчины, вы, бравируя страстью и силой,

Ветренны и безрассудны также в объятьях любви!“

Молвила так любимая, малютку взяла со стула,

Крепко к груди прижала и хлынули слёзы из глаз.

И как же мне было стыдно, что сплетням я злым поверил,

Этот святейший образ позволил я осквернить!

Только на миг ослабнет пламя огня, задымится,

Если плеснуть водою на раскалённый очаг.

Всё же огонь разгонит быстро завесу дыма,

Ярким, могучим и новым пламенем вверх взметнув.

Römische Elegien

8

„Kannst du, o Grausamer, mich mit solchen Worten betrüben?

  Reden so bitter und hart liebende Männer bei euch?

Wenn das Volk mich verklagt, ich muß es dulden! und bin ich

  Etwa nicht schuldig? Doch ach! Schuldig nur bin ich mit dir!

Diese Kleider, sie sind der neidischen Nachbarin Zeugen,

  Daß die Witwe nicht mehr einsam den Gatten beweint.

Bist du ohne Bedacht nicht oft bei Mondschein gekommen,

  Grau, im dunklen Surtout, hinten gerundet das Haar?

Hast du dir scherzend nicht selbst die geistliche Maske gewählet?

  Soll's ein Prälate denn sein – gut, der Prälate bist du!

In dem geistlichen Rom, kaum scheint es zu Glaubens, doch schwör ich:

  Nie hat ein Geistlicher sich meiner Umarmung gefreut.

Arm bin ich, leider! und jung, und wohlbekannt den Verführern:

  Falconieri hat mir oft in die Augen gegafft,

Und ein Kuppler Albanis mich mit gewichtigen Zetteln

  Bald nach Ostia, bald nach den vier Brunnen gelockt.

Aber wer nicht kam, war das Mädchen. So hab ich von Herzen

  Rotstrumpf immer gehaßt und Violettstrumpf dazu.

Denn „ihr Mädchen bleibt am Ende doch die Betrognen“

  Sagte der Vater, wenn auch leichter die Mutter es nahm.

Und so bin ich denn auch am Ende betrogen! Du zürnest

  Nur zum Scheine mit mir, weil du zu fliehen gedenkst.

Geh! Ihr seid der Frauen nicht wert! Wir tragen die Kinder

  Unter dem Herzen, und so tragen die Treue wir auch;

Aber ihr Männer, ihr schüttet mit eurer Kraft und Begierde

  Auch die Liebe zugleich in den Umarmungen aus!“

Also sprach die Geliebte und nahm den Kleinen vom Stuhle,

  Drückt ihn küssend ans Herz, Tränen entquollen dem Blick.

Und wie saß ich beschämt, daß Reden feindlicher Menschen

  Dieses liebliche Bild mir zu beflecken vermocht!

 

Dunkel brennt das Feuer nur augenblicklich und dampfet,

  Wenn das Wasser die Glut stürzend und jählings verhüllt;

Aber sie reinigt sich schnell, verjagt die trübenden Dämpfe,

  Neuer und mächtiger dringt leuchtende Flamme hinauf.



Римские элегии 7, И.В.фон Гёте

Римские элегии
7
Рад на классической почве побыть, восторгаясь,

Громче, прелестней здесь старый и нынешний мир.

Здесь постигаю я суть, рукою усердной листая
Опусы древних, вседневно, с усладою вновь.
Но по-другому меня Амур занимает ночами;
Всё же я счастлив вдвойне, и пусть вполовину учён.

Разве ж я не учусь, когда вот на сладостном лоне

Формы я изучаю рукою, скользящей к бедру?
И лишь тогда я пойму мрамор, сравнив и подумав,

Чувственным оком вижу, чувствую зрячей рукой.

Если ж любимая вдруг пару часов и похитит,

То возместит мне сполна убыток ночной порой;
Не в поцелуях одних, также в разумной беседе,

Если она и заснёт, то думаю дальше я.
Часто в её объятиях я размышлял стихами,

Тихо размер гекзаметра выстукивая рукой.

Слушал я, как она дышит в сладкой своей дремоте,

Вздох её каждый страстью пламенной жёг мне грудь.
Свечку зажёг Амур, подумав о времени давнем,

Вспомнил, как справно служил он триумвирам своим.

 

 

Römische Elegien 7

Froh empfind ich mich nun auf klassischem Boden begeistert,

  Vor- und Mitwelt spricht lauter und reizender mir.

Hier befolg ich den Rat, durchblättre die Werke der Alten

  Mit geschäftiger Hand, täglich mit neuem Genuß.

Aber die Nächte hindurch hält Amor mich anders beschäftigt;

  Werd ich auch halb nur gelehrt, bin ich doch doppelt beglückt.

Und belehr ich mich nicht, indem ich des lieblichen Busens

  Formen spähe, die Hand leite die Hüften hinab?

Dann versteh ich den Marmor erst recht: ich denk und vergleiche,

  Sehe mit fühlendem Aug, fühle mit sehender Hand.

Raubt die Liebste denn gleich mir einige Stunden des Tages,

  Gibt sie Stunden der Nacht mir zur Entschädigung hin.

Wird doch nicht immer geküßt, es wird vernünftig gesprochen,

  Überfällt sie der Schlaf, lieg ich und denke mir viel.

Oftmals hab ich auch schon in ihren Armen gedichtet

  Und des Hexameters Maß leise mit fingernder Hand

Ihr auf den Rücken gezählt. Sie atmet in lieblichem Schlummer,

  Und es durchglühet ihr Hauch mir bis ins Tiefste die Brust.

Amor schüret die Lamp' indes und gedenket der Zeiten,

  Da er den nämlichen Dienst seinTriumvirn getan.



Римские элегии 6, И.В.фон Гёте

Римские элегии

6

Набожны любящие, втихоря демонов мы почитаем,

Расположения жаждем всяких богов и богинь.

Вам подражаем во всём, о триумфаторы Рима!

Кров предоставили вы разных народов богам,
Будь это боги Египта в чёрном и строгом базальте

Или из мрамора греков волнующие образа,

Не раздосадует вечных этот наш запах особый,

Жертвенных приношений изысканный фимиам.
Да, мы признаемся вам: нам остаются молитвы,

Служба вседенная наша особенно дорога.

Бодро, серьёзно, лукаво справим мы тайный праздник,
И наш обет молчания всем посвящён божествам.
Прежде, чем мы побоимся подставить эриниям пятки,

Гнев громовержца Зевса бросив на чашу весов,

Лучше уж пусть покарают за наши грехи и страсти,

Прежде, чем попытаются отнять у нас божество.
Эта богиня зовётся Возможность, с ней познакомьтесь!

Часто является вам, в разном обличьи всегда.

Быть бы ей дочкой Протея, урождённою Тетис,

Той, что Героев иных морочила без труда.
Ловко водила зА нос всех неумех и профанов:
Денно и нощно глупцов неисправимых дразня;
Только проворному мужу охотно она сдавалась,
Он же считал её милой, нежной, игруньей, ручной.
Как-то вот и ко мне девчонка-смуглянка явилась
Волосы в тёмных колечках буйно спадали на лоб

И украшали кудрями её изящную шейку,

Вился распущенный волос от самых своих корней.

Не обознался и сразу схватил я бегунью: сладким
Мне поцелуем ответила, страстно меня обняв.
Как же был счастлив я! – Но тише, прошло это время,
Вы оплели меня, римские косы, теперь.

 

*** 

Römische Elegien

6

Fromm sind wir Liebende, still verehren wir alle Dämonen,

  Wünschen uns jeglichen Gott, jegliche Göttin geneigt.

Und so gleichen wir euch, o römische Sieger! Den Göttern

  Aller Völker der Welt bietet ihr Wohnungen an,

Habe sie schwarz und streng aus altem Basalt der Ägypter,

  Oder ein Grieche sie weiß, reizend, aus Marmor geformt.

Doch verdrießet es nicht die Ewigen, wenn wir besonders

  Weihrauch köstlicher Art einer der Göttlichen streun.

Ja, wir bekennen euch gern: es bleiben unsre Gebete,

  Unser täglicher Dienst Einer besonders geweiht.

Schalkhaft, munter und ernst begehen wir heimliche Feste,

  Und das Schweigen geziemt allen Geweihten genau.

Eh' an die Ferse lockten wir selbst durch gräßliche Taten

  Uns die Erinnyen her, wagten es eher, des Zeus

Hartes Gericht am rollenden Rad und Felsen zu dulden,

  Als dem reizenden Dienst unser Gemüt zu entziehn.

Diese Göttin, sie heißt Gelegenheit, lernet sie kennen!

  Sie erscheinet euch oft, immer in andrer Gestalt.

Tochter des Proteus möchte sie sein, mit Thetis gezeuget,

  Deren verwandelte List manchen Heroen betrog.

So betrügt nun die Tochter den Unerfahrnen, den Blöden:

  Schlummernde necket sie stets, Wachende fliegt sie vorbei;

Gern ergibt sie sich nur dem raschen, tätigen Manne,

  Dieser findet sie zahm, spielend und zärtlich und hold.

Einst erschien sie auch mir, ein bräunliches Mädchen, die Haare

  Fielen ihr dunkel und reich über die Stirne herab,

Kurze Locken ringelten sich ums zierliche Hälschen,

  Ungeflochtenes Haar krauste vom Scheitel sich auf.

Und ich verkannte sie nicht, ergriff die Eilende: lieblich

  Gab sie Umarmung und Kuß bald mir gelehrig zurück.

O wie war ich beglückt! – Doch stille, die Zeit ist vorüber,

  Und umwunden bin ich, römische Flechten, von euch.



Римские элегии 5, И.В.фон Гёте

Римские элегии

5.

Ты не жалей, дорогая, что отдалась мне так скоро!

Верь мне, не думаю дерзко, тебя не унижу я.
Разные стрелы Амура: некие ранят сердце

Больно и ядовито, саднит годами оно.

Те же, легчайшие те, острые в свежей заточке

В мозг проникают иначе, кровь зажигают вмиг.

В то героичное время, богини и боги любили,

Взгляду внимала страсть, отрада – страсти в ответ.
Думаешь, благоразумной долго была богиня,

В роще идейской там, где ей полюбился Анхис?
Ах, упусти Селена поцеловать красавца,
Ревностная Аврора спешила б его пробудить.

Геро на празднике шумном бросила взгляд на Леандра,

Ринулся любящий смело в бурный ночной прилив.
Царская дочь, Рея Сильвия, как-то спустилась к Тибру,

Чтобы набрать воды, и там овладел ею Бог.

Так вот и Марс породил сыновей! – волчицей одною

Вскормленных близнецов, и правителем мира стал Рим.

 

 

Römische Elegien

5

Laß dich, Geliebte, nicht reun, daß du mir so schnell dich ergeben!

Glaub es, ich denke nicht frech, denke nicht niedrig von dir.

Vielfach wirken die Pfeile des Amors: einige ritzen,

Und vom schleichenden Gift kranket auf Jahre das Herz.

Aber mächtig befiedert, mit frisch geschliffener Schärfe

Dringen die andern ins Mark, zünden behende das Blut.

In der heroischen Zeit, da Götter und Göttinnen liebten,

Folgte Begierde dem Blick, folgte Genuß der Begier.

Glaubst du, es habe sich lang die Göttin der Liebe besonnen,

Als im Idäischen Hain einst ihr Anchises gefiel?

Hätte Luna gesäumt, den schönen Schläfer zu küssen,

O, so hätt ihn geschwind, neidend, Aurora geweckt.

Hero erblickte Leandern am lauten Fest, und behende

Stürzte der Liebende sich heiß in die nächtliche Flut.

Rhea Silvia wandert, die fürstliche Jungfrau, den Tiber,

Wasser zu schöpfen, hinab, und sie ergreifet der Gott.

So erzeugte die Söhne sich Mars! – Die Zwillinge tränket

Eine Wölfin, und Rom nennt sich die Fürstin der Welt.



Римские элегии 4, И.В.фон Гёте

4.

Хочется славить, славь! Я, наконец, защищённый!

Дивные дамы и мира сего господа,

Вы кумовей поспрошайте, дядю и тётю и сватов,

Но за беседой следом – унылая в связке игра.

Также и вы, остальные, в круге большом и малом,

Вы, которые часто сводили меня с ума,

Политиканам вторя, их безрассудности алчной,

В ярости по Европе за странником шли по пятам.
Также, как с песенкой Мальбрук гнали вояжных бриттов,

От Парижа сначала к Ливорно, оттуда затем на Рим,

Дальше к Неаполю, если б парусник шёл до Смирны,

Мальбрук ему и там бы в гавани песню пел.
Слышал на каждом шагу ругающихся квиритов,

Кесаревских сенаторов слышу поныне брань.

Только меня нескоро сможете вы приметить,

С царственною защитой Амур приютил меня.
Он под своим крылом спрятал меня; и любимой

Дикость, по-римски подумав, галлов уже нестрашна:

Ей не нужны небылицы новые, лишь заботой,

Прихотями мужчины вся она поглощена.
Радуется чужестранцу, свободному и лихому,

Он говорит о снеге, горах, деревянных домах,

С ним разделяет пламя, зажженное в его сердце,

Счастлива: не по-римски он злато умеет считать.
Кухня простая лучше; нет недостатка в платьях,

И не нужна колесница, что в оперу повезёт.

Мама и дочка рады нордическому пришельцу,

Римскими грудью и плотью варвар сумел овладеть.

 

(Иоганн Вальфганг фон Гёте, из сборника Римские элегии)

Römische Elegien 4

Ehret, wen ihr auch wollt! Nun bin ich endlich geborgen!

  Schöne Damen und ihr, Herren der feineren Welt,

Fraget nach Oheim und Vetter und alten Muhmen und Tanten,

  Und dem gebundnen Gespräch folge das traurige Spiel.

Auch ihr übrigen fahret mir wohl, in großen und kleinen

  Zirkeln, die ihr mich oft nah der Verzweiflung gebracht,

Wiederholet, politisch und zwecklos, jegliche Meinung,

  Die den Wandrer mit Wut über Europa verfolgt.

So verfolgte das Liedchen „Malbrough“ den reisenden Briten

  Einst von Paris nach Livorn, dann von Livorno nach Rom,

Weiter nach Napel hinunter, und wär er nach Smyrna gesegelt,

  Malbrough! empfing ihn auch dort, Malbrough! im Hafen das Lied.

Und so mußt ich bis jetzt auf allen Tritten und Schritten

  Schelten hören das Volk, schelten der Könige Rat.

Nun entdeckt ihr mich nicht sobald in meinem Asyle,

  Das mir Amor der Fürst, königlich schützend, verlieh.

Hier bedecket er mich mit seinem Fittich; die Liebste

  Fürchtet, römisch gesinnt, wütende Gallier nicht:

Sie erkundigt sich nie nach neuer Märe, sie spähet

  Sorglich den Wünschen des Manns, dem sie sich eignete, nach.

Sie ergötzt sich an ihm, dem freien, rüstigen Fremden,

  Der von Bergen und Schnee, hölzernen Häusern erzählt;

Teilt die Flammen, die sie in seinem Busen entzündet,

  Freut sich, daß er das Gold nicht wie der Römer bedenkt.

Besser ist ihr Tisch nun bestellt; es fehlet an Kleidern,

  Fehlet am Wagen ihr nicht, der nach der Oper sie bringt.

Mutter und Tochter erfreun sich ihres nordischen Gastes,

  Und der Barbare beherrscht römischen Busen und Leib.

 

Johann Wolfgang von Goethe

Aus der Sammlung Römische Elegien



Римские элегии 3, И.В.фон Гёте

Римские Элегии

3.

Выше страданий всех, к счастью, что стало мне лучше;

Вёл своей мудрою властью мимо дворцов Амур.

Издавна знал он и понял я сам, что скрывают покои

Там в глубине за златою обшивкой стены.

Знаю я, как ни крестите вы полу-мужей моветонных,

Умный Амур, ты богом продажным не бЫл никогда!

Не соблазнили нас ни величавость фасадов,

Ни элегантный балкон, ни самый серьёзный двор.
Суетно всё прошло, и крохотные ворота
Одновременно открылись для регента и слуги.
Всё предоставил он мне, помог всем и всё получилось,

Сыплются мне ежедневно розовые лепестки.
Скажете, это не рай? – Что больше ты дашь, Боргезе,

Всенаследница, возлюбленному что ты дашь?

Опера, общество, игры с массой других развлечений,

Часто крадут только время, Амура связав по рукам.
Вычурность мне противна, иль ни одно и то же

Шерстяной ли парчёвый поднимется кринолин?

Разве ей не захочется друга ласкать на лоне,

Снять с неё украшения разве он не спешит?
Или не нужно все те кружева и корсеты,
Роскошь снять эту, чтобы прочувствовал милую он?

Вот и готово всё! Падает платьице нА пол
Рунными складками так, как распутал дружок.
Спешно несёт он дитя в лёгком льняном покрывале

К ложу, подобно кормилице нежно шутя.

Без балдахинных шелков и расшитых матрацев,

Ждут их покои уютно-просторные для двоих.
Больше бы благостей взял от Юноны Юпитер,

Если б одним он из смертных попробовал стать.
Наша услада – радости подлинного Амура,

Его нагота и в скрипах качающаяся кровать.

 

(Иоганн Вальфганг фон Гёте, из сборника Римские элегии)


***


Römische Elegien

3

Mehr als ich ahndete schön, das Glück, es ist mir geworden;

Amor führte mich klug allen Palästen vorbei.

Ihm ist es lange bekannt, auch hab ich es selbst wihl erfahren,

Was ein goldnes Gemach hinter Tapeten verbirgt.

Nennet blind ihn und Knaben und ungezogen, ich kenne,

Kluger Amor, dich wohl, nimmer bestechlicher Gott!

Uns verführten sie nicht, die majestätschen Fassaden,

Nicht der galante Balkon, weder das ernste Kortil.

Eilig ging es vorbei, und niedre zierliche Pforte

Nahm den Führer zugleich, nahm den Verlangenden auf.

Alles verschafft er mir da, hilft alles und alles erhalten,

Streuet jeglichen Tag frischere Rosen mir auf.

Hab ich den Himmel nicht hier? — Was gibst du, schöne Borghese,

Nipotina, was gibst deinen Geliebten du mehr?

Tafel, Gesellschaft und Kors' und Spiel und Oper und Bälle,

Amorn rauben sie nur oft die gelegenste Zeit.

Ekel bleibt mir Gezier und Putz, und hebet am Ende

Sich ein brokatener Rock nicht wie ein wollener auf?

Oder will sie bequem den Freund im Busen verbergen,

Wünscht er von alle dem Schmuck nicht schon behend sie befreit?

Müssen nicht jene Juwelen und Spitzen, Polster und Fischbein

Alle zusammen herab, eh er die Liebliche fühlt?

Näher haben wir das! Schon fällt dein wollenes Kleidchen,

So wie der Freund es gelöst, faltig zum Boden hinab.

Eilig trägt er das Kind, in leichter linnener Hülle,

Wie es der Amme geziemt, scherzend aufs Lager hinan.

Ohne das seidne Gehäng und ohne gestickte Matratzen,

Stehet es, zweien bequem, frei in dem weiten Gemach.

Nehme dann Jupiter mehr von Seiner Juno, es lasse

Wohler sich, wenn er es kann, irgend ein Sterblicher sein.

Uns ergötzen die Freuden des echten nacketen Amors

Und des geschaukelten Betts lieblicher knarrender Ton.

 

(Johann Wolfgang von Goethe

Aus der Sammlung Römische Elegien)





Римские элегии (1,2), И.В.фон Гёте

Римские элегии ( Иоган Вольфганг фон Гёте, из сборника Римские элегии, 1790) 

Пролог 

Здесь заповедный мой сад, жду я любови цветенья,

Выбору музы в лад рассажены в грядке цветы.

C ветвью несущей плоды, плоды золотые жизни –

Счастливо сеял я, с радостью жду я ростки.

Здесь постой в стороне, Приап! Не боюсь ограбленья,

Жулики эти пусть насладятся свободой всласть. 
Просто отметь фарисеев, слабых, постыдных злодеев; 
Если подходит один, брезгуя нежным раздольем 
И чистотой естества плодов, то накажи его сзади 
Красной дубиной твоей, тою, что у бедра. 

 2 
Камни, скажите мне! Ах, рассудите, палаты! 
Улица, заговори! Гений, не маешься ты? 
Подлинно вдохновенье в стенах твоих священных, 
Рим незабвенный; только со мною пока молчит. 
О, нашепчет мне кто же, где, у какого окна 
Милый тот образ, сжигая, меня усладит? 
Путь не знаком мне ещё, которым снова и снова 
К ней, от неё идти, драгоценные тратя часы? 
Храм и дворец - смотрю на развалины и колонны, 
Как осторожный муж, прилично верша свой вояж. 
Скоро придёт конец: и только в одном соборе, 
Лишь в соборе Амура странника причастят. 
И хоть мир – это ты, о Рим, но без любови всё же 
Был бы миром не мир, да и Римом не был бы Рим. 

 *** 
Römische Elegien (Johann Wolfgang von Goethe, aus der Sammlung Römische Elegien, 1790) 
Prolog 

Hier ist mein Garten bestellt, hier wart ich die Blumen der Liebe, 
Wie sie die Muse gewählt, weislich in Beete verteilt.
Früchte bringenden Zweig, die goldenen Früchte des Lebens, 
Glücklich pflanzt ich sie an, warte mit Freuden sie nun. 
Stehe du hier an der Seite, Priap! ich habe von Dieben 
Nichts zu befürchten, und frei pflück und genieße wer mag. 
Nur bemerke die Heuchler, entnervte, verschämte Verbrecher; 
Nahet sich einer und blinzt über den zierlichen Raum, 
Ekelt an Früchten der reinen Natur, so straf ihn von hinten 
Mit dem Pfahle, der dir rot von den Hüften entspringt. 

 2 
Saget, Steine, mir an, o sprecht, ihr hohen Paläste! 
Straßen, redet ein Wort! Genius, regst du dich nicht? 
Ja, es ist alles beseelt in deinen heiligen Mauern, 
Ewige Roma; nur mir schweiget noch alles so still. 
O wer flüstert mir zu, an welchem Fenster erblick ich 
Einst das holde Geschöpf, das mich versengend erquickt? 
Ahn ich die Wege noch nicht, durch die ich immer und immer 
Zu ihr und von ihr zu gehn, opfre die köstliche Zeit? 
Noch betracht ich Kirch und Palast, Ruinen und Säulen, 
Wie ein bedächtiger Mann schicklich die Reise benutzt. 
Doch bald ist es vorbei: dann wird ein einziger Tempel 
Amors Tempel nur sein, der den Geweihten empfängt. 
Eine Welt zwar bist du, o Rom; doch ohne die Liebe 
Wäre die Welt nicht die Welt, wäre denn Rom auch nicht Rom.


Старая мельница, Т.Д.Инглиш

Здесь смотрю я от бровки холма

Через веток сплетение вниз:

Старой мельницы вон закрома,

Крышу вижу и мшистый карниз.

Слышу скрежет и скрип жерновов

И воды ниспадающей звук,

Вижу чёрный оскал поплавков,

Как вращается мельничный круг.

Помню, часто туда молодым,
К старой мельнице ездил с зерном,

Дочку мельника с нравом простым,

Как я с Нелли болтал ни о чём

В ожидании там у дверей

И она флиртовала со мной;

Громкий, тихий ли звук лопастей –

Было мне всё равно, всё равно.

С той поры пронеслись двадцать лет
В том же месте стою я один.

Нелли замужем, мельника нет –

Ничего кроме этих седин

В старой мельнице да у меня;

Но пока к нам добры небеса –
Жизнь шумна и в потоке волна,

И вращается диск колеса.

 

 The Old Mill 

 

HERE from the brow of the hill I look,

Through a lattice of boughs and leaves,

On the old gray mill with its gambrel roof,

And the moss on its rotting eaves.

I hear the clatter that jars its walls,

And the rushing water’s sound,

And I see the black floats rise and fall

As the wheel goes slowly round.

 

I rode there often when I was young,

With my grist on the horse before,

And talked with Nelly, the miller’s girl,

As I waited my turn at the door;

And while she tossed her ringlets brown,

And flirted and chatted so free,

The wheel might stop or the wheel might go,

It was all the same to me.

 

’T is twenty years since last I stood

On the spot where I stand to-day,

And Nelly is wed, and the miller is dead,

And the mill and I are gray.

But both, till we fall into ruin and wreck,

To our fortune of toil are bound;

And the man goes, and the stream flows,

And the wheel moves slowly round.



La Bella Bona Roba/Шлюха, Ричард Лавлейс (1618-1658)

Шлюха


Второй вариант:


Кто ж будет рад лишь коже да костям

Бедняжки мармозетки – вот бы нам

Увидеть неприкрытым этот срам.

 

Пусть кожи нежной бледноватый вид

Откроется в пылу её ланит

И тело плоти страстью возгорит.

 

Достаточно достоинств у мужчин,

Кто за ребро /он тоже господин/

Изъян исправит, оценив почин.

 

Тяжёл же для охотника урок:

И рад бы он подрастрясти жирок,

Да видит лишь служителя оброк.

 

Любовь, - прошу - сердиться перестань,

Прими мою увесистую длань. -

Была б вот только покрупнее лань.


Первый вариант:


Кто ж будет рад лишь коже да костям

Бедняжки мармозетки – вот бы нам

Без пышных одежонок видеть срам,

 

Такой, чтобы огонь взыграл,

В разрезе бархатистых покрывал

Вкушая плоть, чтобы мужчина стал

 

Хозяином, сливаясь с худобой,

Чтоб возбудив подрёберный покой,

Вернуть ребро, что отнято судьбой.

 

Тяжелый для охотника урок,

Который рад подрастрясти жирок,

Но не платить за сладости оброк.

 

Тогда, Любовь, прошу умерить гнев,

Пущай пройдёт олень, его презрев –

Меня большущей важенкой* огрев.




***

La Bella Bona Roba,

by Richard Lovelace


I cannot tell who loves the skeleton

Of a poor marmoset, naught but bone, bone.

Give me a nakedness with her clothes on.

 

Such whose white-satin upper coat of skin,

Cut upon velvet rich incarnadin,

Has yet a body (and of flesh) within.

 

Sure it is meant good husbandry in men,

Who so incorporate with aery lean,

To repair their sides, and get their rib again.

 

Hard hap unto that huntsman that decrees

Fat joys for all his sweat, whenas he sees,

After his 'say, naught but his keeper's fees.

 

Then Love, I beg, when next thou takest thy bow,

Thy angry shafts, and dost heart-chasing go,

Pass rascal deer, strike me the largest doe.

===============================


* важенка – самка оленя


La Bella Bona Roba на жаргоне венецианского происхождения означает "шлюха". Также употребляет-ся в значении борделя.


Рекомендую почитать эссе  Горга Штайнера, очень интересно и познавательно, на стр. 29-31 дан краткий анализ оригинала:


http://www.academia.edu/9458260/Steiner_George_-_On_Difficulty_and_Other_Essays_Oxford_1978_


II.

La Bella Bona Roba

To My Lady 


Соблазнительница
моей леди Х.

I.
Скажите мне, что лучше, господа,
В ларце любви сокрытое от глаз,
Сам бриллиант иль, может, чистота?
II.
Поскольку в искрах множества свечей
Пылающий огонь узреть сложней,
Дождись Звезды сверкающих лучей.
III.
Спокойной или дерзкой! Ах, она
Сияет так ( и в том её вина)
И строгостью и нежностью полна.
IY.
Любители, подальше от греха!
Смертелен шарм – на вид она тиха,
Но армия охранников лиха.
Y.
Сказал Тамирис, удалой певец:
В глазах её нет входа во дворец,
Рискнувшему - под ласками конец.
(1649)

La Bella Bona Roba
To Ma Lady H.

I.
Tell me, ye subtill judges in loves treasury,
Inform me, which hath most inricht mine eye,
This diamonds greatnes, or its clarity?
II.
Ye cloudy spark lights, whose vast multitude
Of fires are harder to be found then view'd,
Waite on this star in her first magnitude.
III.
Calmely or roughly ! Ah, she shines too much ;
That now I lye (her influence is such),
Chrusht with too strong a hand, or soft a touch.
IV.
Lovers, beware ! a certaine, double harme
Waits your proud hopes, her looks al-killing charm
Guarded by her as true victorious arme.
V.
Thus with her eyes brave Tamyris spake dread,
Which when the kings dull breast not entered,
Finding she could not looke, she strook him dead.
(1649)






Бен Болт, Томас Данн Инглиш (1819-1902)

Бен Болт, Томас Данн Инглиш
(1842)

 

Не помнишь милашку Алису, Бен Болт,

Чей волос был словно атлас,

Кто рад был до слез всем улыбкам твоим

И в страхе дрожал от гримас?

На старом погосте в долине, Бен Болт,

Там в тёмном углу есть гранит,

Он серый такой и одна под плитой

Милашка Алиса лежит.

Под старым орешником /в полдень/, Бен Болт,

Который под горкой стоял,

Мы вместе лежали с тобою в тени

И слушали мельничный вал.

Но нет больше мельницы этой, Бен Болт,

Рассыпалась вся, а из тьмы
Ползёт по остаткам стены там покой,

Эпплтонские помня шумы.

 

Ты помнишь бревенчатый домик, Бен Болт,

И не было к лесу путей,

А в шишечках дерево круглое то,

Стояло оно у дверей?

Остались от дома руины, Бен Болт,

И дерево ты не найдёшь,

И где помахал нам однажды лесник,

Златая волнуется рожь.

И разве не помнишь ты школу, Бен Болт,

С учителем грубым во всём,

И тот уголок, где журчал ручеёк,

Где дети купались тайком?

Учитель – в заросшей могиле, Бен Болт,

Весна – у сухого ручья,

Среди однокашников наших давно

Остались лишь ты да я.

Всё стало другим, что любил я, Бен Болт,

Меняется всё и всегда;

Но правду я чувствую, что никогда

Тебя не изменят года.
Лишь год позади или двадцать, Бен Болт,
С тех пор, как святая святынь,

Сроднила нас дружба, правдивая та,

Бен Болт из солёных глубин.

 

Ben Bolt, Thomas Dunn English

(1842)

 

Don't you remember sweet Alice, Ben Bolt,—

Sweet Alice whose hair was so brown,

Who wept with delight when you gave her a smile,

And trembled with fear at your frown?

In the old church-yard in the valley, Ben Bolt,

In a corner obscure and alone,

They have fitted a slab of the granite so gray,

And Alice lies under the stone.

 

Under the hickory tree, Ben Bolt,

Which stood at the foot of the hill,

Together we've lain in the noonday shade,

And listened to Appleton's mill.

The mill-wheel has fallen to pieces, Ben Bolt,

The rafters have tumbled in,

And a quiet which crawls round the walls as you gaze

Has followed the olden din.

 

Do you mind of the cabin of logs, Ben Bolt,

At the edge of the pathless wood,

And the button-ball tree with its motley limbs,

Which nigh by the doorstep stood?

The cabin to ruin has gone, Ben Bolt,

The tree you would seek for in vain;

And where once the lords of the forest waved

Are grass and golden grain.

 

And don't you remember the school, Ben Bolt,

With the master so cruel and grim,

And the shaded nook in the running brook

Where the children went to swim?

Grass grows on the master's grave, Ben Bolt,

The spring of the brook is dry,

And of all the boys who were schoolmates then

There are only you and I.

 

There is a change in the things I loved, Ben Bolt,

They have changed from the old to the new;

But I feel in the deeps of my spirit the truth,

There never was change in you.

Twelve months twenty have past, Ben Bolt,

Since first we were friends—yet I hail

Your presence as a blessing, your friendship a truth,

Ben Bolt of the salt-sea gale.

 

 

***

 

В нижеприведённых ссылках можно послушать два варианта песни:

 

http://www.irish-folk-songs.com/alice-benbolt-song-lyrics-and-guitar-chords.html

 

 

http://www.dailymotion.com/video/xvowsc_don-t-you-remember-sweet-alice_music

 



Тэнно, из Р.М.Рильке (1919)

В деревне горной над погостом

Кружится летний снег.

Дорогу отыскать не просто

В покой озёр и рек.

Там для весны не пробил час,

Трава боится мёрзлых страз,

Кресты бедны, холм без прикрас.

И малое число подчас:

Лишь раз.

Плоха дорога, узкий лаз.

И мал для выбора запас

И мало добрых, горьких фраз –

О том в долине слышен глас:

Лишь раз, лишь раз, лишь раз


Tenno

Der Kirchhof hoch im Sommerschnee

gehört zum Bergdorf hin;

wie über einem Hochlandsee

wacht Frieden über ihn.

Da weiß kein Blühn vom Frühlingsstrahl.

Der Rasen schüchtert frühfrostfahl,

die Kreuze arm, die Hügel kahl,

und sacht und selten wächst die Zahl:

einmal.

Der Weg ist schlecht, der Weg ist schmal.

Im kleinen Dorf ist kleine Wahl

und kleines Glück und kleine Qual, -

drum läuten sie so fern im Tal:

einmal, - einmal, - einmal. - 




Элизабет Ланггэссер о себе, Весна 1946

Родилась в 1899 в Альцае (Рейнгессен). Первый сборник стихов „Агнецкий круговорот"/“Wendekreis des Lammes" появился в 1924, опубликован первый роман „Прозерпина“/ "Proserpina" – в 1933. В 1932 получила литературную премию Союза Немецких Гражданок“. В 1929 переселилась в Берлин, где провела последующие 18 лет. В 1936 Писательская палата Рэйха запрещает дальнейшую публикацию произведений. В 1947 публикация романа „Бессмертная печать»/"Das unauslöschliche Siegel", работа над которым велась в течение 10 лет в полном одиночестве.

 

Смотрящийся в зеркало видит перемещёнными обе половины своего лица. И, если я сегодня для Вас, дорогой читатель, посмотрюсь в зеркало и оглянусь назад, чтобы добросовестно записать то, что это зеркало мне показало, то таким образом зеркальное отражение повернётся к Вам ещё один раз. Это означает, что Вы видите меня честнее, чем я сама могла бы себя увидеть. И то, что я вначале внутренне сопротивлялась предоставить автопортрету простор, так как считаю, что каждый стих должен выразить мою сущность лучше, чем всё, что мог бы сказать о себе поэт, собрав воедино все произведения и все годы жизни, побуждает меня теперь предстать перед читателем без формы переложения и колдовских чар, т.е. без зеркального волшебства, просто такой, какая я есть.


Мы, писатели, именно такие, какие есть, а читатели всегда ценят в нас только форму. Каждая запятая и каждая точка с запятой для нас также очень важны и рассказывают о нас также много, как и тот факт, что мы родились в определённом месте и в определённый час, когда светила луна или сверкало солнце. И, как намагниченная игла дрожит и трясётся под влиянием магнитного поля пока не найдёт свой покой, так и вся наша жизнь не более, чем этот путь на ощупь в поиске нашей собственной формы.

Это значит, что мы с самого начала направлены к этой форме, что мы предопределены ею, и поэтому, как я уже только что сказала, не случайно, что для нас важны запятая или симиколон в производимом впечатлении для таинственности и убедительности образа, в котором мы должны себя выразить.

 

В этом месте я, собственно, хотела бы перейти к похвале семиколона; к похвале этого маленького и мощного знака, скандирующего дальнейший ход предложения, не останавливая его; что придаёт ему форму холмистой волны, форму дышащей холмистой местности в подъёмах и спадах. Поскольку писатель рождается ритмом, не наоборот.


Ритм – это первое, что всему присуще. И лишь там, где начинает звучать ритм, формируется образ мира.

Мой мир – это пфальцские виноградные холмы с их таинственно раскачивающимися линиями, отчётливо и преданно выражаемыми виноградной лозой. Это мягкое, неутомимое покачивание, эта затянувшаяся мелодия, которая чужим кажется почти чем-то строгим и величественно скучным, чем-то однообразным и монотонным и она - как будто лейтмотив моих произведений, возвращающаяся повсюду.


Здесь я родилась: в Альцае, на рубеже столетий, в местечке из сказания о Нибелунгах, в гербе которого и по сей день изображена ценная фидикула певцов народа Алцай.

Первые годы жизни являются решающими. 

Здесь я провела свои детские годы, в сказачном мире, само существование которого было основой грёз. 

Мой отчий дом стоял на Римской улице, пролегавшей от Майнца до Парижа, и продолжавшие воздействовать силы отчеканенной античности жили в этом месте словно медянки, которые ребёнку нужно было только взять.

Да, и более того: дитя словно впитывало их с молоком матери; и грезящийся дух глубокой древности также прикладывал его к своей груди, как умершая королева в многочисленных сказках и сказаниях, которая для того, чтобы накормить своего оставленного ребёнка, тайно возвращалась из загробного мира.

Эти детские истори и, ещё больше, заговор древних римских мифов – сказка „Прозерпина“, законченная после того, когда я давно уже покинула это место, да и не только его, но и юго-западную Германию, Рейн и Майн, и когда я уже давно нашла в бывшей столице Рейха свою незабвенную второю родину Берлин.

Здесь произошёл большой и значительный поворот в моей жизни как следствие начала, снова и снова захватывающего меня и попеременно отражающегося в различных новых произведениях по-новому выпестованное, заново осмысленное.


Я вспоминаю в своём следующем романе „ Проход через болото в камышах“/"Der Gang durch das Ried" старые гессеновские деревни, когда я, молодая, постоянно мечтающая учительница, находясь в полуяви – полусне, несла домой в фартуке элементы камышового романа, чтобы тихо расстелить их перед собой. 

Также, уже в Берлине, возник том новелл „Триптих чёрта“/"Triptychon des Teufels" с рассказами о Марсе, Меркурии, Венере, заслуживший литературную премию Союза немецких гражданок и впервые привлёкший ко мне внимание общественности.


Необъяснимый успех вызвал томик «Зодиакальные стихи»/"Die Tierkreisgedichte" представивший собой мифологически увиденный космос.

Но здесь, в апогее творческих сил, человеческого счастья в благословенном супружестве, давшем детей ( почти что „слишком много“ примкнувшего счастья на вершине земного года), будто бы ко дню Иоанна Крестителя моей жизни, когда летнее солнцестояние начинает свой медленный спуск в тень и темень, произошло моё духовное преображение, которое уже давно было подготовлено, но только вот вступило в те дни с одним из этих стихотворений и решительным поворотом судьбы: я с полной силой осознала предоставленное мне с рождения христианское наследие, и в то время, когда над моим земным существованием всё больше сгущались тучи и становилось всё сумрачнее, пророс зародыш большого романа-мистерии „Бессмертная печать“/"Das unauslöschliche Siegel".

 

Между тем я как полукровка была запрещена националсоциализмом и считалась по мнению новых господ духовно уничтоженной.

И случилось то, что случается всегда (когда чёрт и его гнусные намерения стать подручным Бога пытается претворить свой план): из каждой попытки удержать счастье, найти компромисс c типичным злом, - и будь оно хоть как-то оправданным, - росло в полном забвении новое произведение; набирался новый опыт, который я не смогла бы получить, не смогла бы по-другому выразить, чем так, находясь в центре ужаса, под бомбами, умирая и всё же не умирая, в постоянном сомнении и утешении, живой в погибели.


В конце войны всё казалось вокруг меня уничтоженным: дом разрушен, старшая дочь, схваченная гестапо, бесконечно далеко.

Потом оккупация Берлина, наступил переворот, наступило молчание, наступила огромная пустота…


Берлин начинал выходить из подвалов и медленно весточка за весточкой, пока я, наконец (моя надежда, казалось, была уже напрасной и вторая весна пришла, весна 46), не получила известие, что девочка спасена.


Этому ребёнку посвящено одно из самых любимых моих стихотворений, которым я хотела бы закончить этот разговор сама с собой, чтобы я могла начать всё по-новому здесь на моей старой юго-западной Родине, где мне снова можно жить и работать.

 

Весна 1946

 

Здесь ты, Анемона,

Благость чистоты,

И сияет с небосклона

Мне, страдальцу, твоя крона;

Навсикая ты?

 

Клонят ветра шквалы,

Волны, пена, свет!

Чьи же силы, ворожба ли,

Тяжесть пыли с плеч забрали 

Прошлому в ответ?

 

Вверх из царства стона

Мой стремится дух,

Власть сильна ещё Плутона,

В звуках мрачного Харона

Ужас режет слух.

 

Видел я, приговорённый,

Глаз Горгоны блеск,

Слышал голос приглушённый,

Едкий, лживый, распылённый

В волнах смерти плеск.

 

Лик твой, Анемона,

Дай поцеловать:

В скорби рек неотражённый,

Летою неунесённый

В «Никуда» опять.

 

Здесь ты и живая
И сбылись мечты:

В сердце тишина благая

И невинная, земная

Навсикая – ты!

 

***

 

*Анемона – символ ожидания и надежды, мира и жизни, милости божьей;

В античной символике означала тленность/бренность (в переводе из греч.: ветер). Это цветок Адониса, которого Венера превратила в пурпурно-красную анемону.

В христианском искустве анемона наряду с розой и маргариткой символизирует пролитую святыми кровь.

 

Навсикая - героиня поэмы Гомера «Одиссея», спасительница главного героя. Перед отъездом Одиссея просит его: «Помни меня: ты спасением встрече со мною обязан»

  

Оригинал можно читать здесь:

DER SPIEGEL 30/1948

Alle Rechte vorbehalten

Vervielfältigung nur mit Genehmigung der SPIEGEL-Verlag Rudolf Augstein GmbH & Co. KG.

 

Dieser Artikel ist ausschließlich für den privaten Gebrauch bestimmt. Sie dürfen diesen Artikel jedoch gerne verlinken.

 

http://www.spiegel.de/spiegel/print/d-44418643.html



Роза, из Э.Ланггэссер

1.

С кем сравнивать тебя? –

Звучит в садах Клингзора*, -

Кто подтвердит твой образ,

Свидетельствуя? – Я!

 

Обдумай, здесь любой,

Не потупивши взора,

Не вымолвит и слова,

Не свяжется с тобой.

 

В альянсе лепестков

И пестика и кроны,

И куколя*, на лоне

Зелёных рек-листов,

 

Вверх блики, весь дрожит

И, если погибает,

Во власти повилики*

Иссякнув, говорит:

 

"Как штамп, свеченье, дым

В пещере тёмной, зимней,

У мага в отраженье

Имён мы тоже с ним.

 

Душа, как птаха - в грот

И всё, что ей угодно

От урны полной праха:

Кукушка и удод*."

 

2.

Ты слышишь, роза, те другие стоны,

Когда скребутся эльфы* за холмами,

Дымянка будто в малые цитроны*

Проникла огоньками-колпаками.

 

Как погремок*, в противовес бездуший

Народцу эхом по пятам звучанье

И дни за днями сумочник пастуший*

Бросает серебро семян в молчанье,

 

Пока рассказчик не получит откуп,
И минареты встанут и мечети,

И к лилии борец* пойдёт на подступ

И коровяк* получит к пеклу доступ,

Где плавят Соломоновы печати.*

 

3.

«СкОрби, знала наперёд

Тех имён напевы,

Кров двойной, готовый плод

В общие посевы.

 

Естества, где тьмы напор,

Чтобы перепели, -

Колокольцев снежных* хор

Просит у метели.

 

Летой обесцвечен луч,

Пифос** - к бездорожью -

Жалобой с камнистых круч,

Ложь заменой ложью:

 

Масло и нектар больны

Мёд засох. Вьюнами

Cныть* с живучкою* одни

С ведьмой* над устами.

 

Подорожник и полынь,
В них Гермес* в сандалях,

Сквозь лапчатки* от гусынь

Кора* вскользь из зала.

 

Жаба той, не из хитрюг, -

Нежится в левкоях*,

Лопухи накрыл овсюг,

Как Плутон* в покоях.

 

Естества, где тьмы напор, -

В глубь соединений,

Колокольцев снежных хор

Просит, просит тени…»

 

4.

Загробный мир бесстыдно так предложен,

Как прах и мёд у ваших нимф в утробе

Грифону: Бедные, в стручковом ложе**

Кровавых капсул, с дырами лутрОфор**,

 

Фильтруют семя ваше руки смерти.

 

Кто задал вас, чтоб этой фальши время

И саркофаги примерять, сердцами

Играть, в орнаменте украсив бремя,

За Оркусом* последовать жрецами:

 

Вербена, молочай, зим круговерти,

 

Кто сменит корни, скорченные в страхе

Из царапков, надрывов и обвала,

Научит вас идти вперёд… и взмахи –

Листами по ступенькам до подвала,

 

В их форме, словно плод летящий к тверди?

 

5.

Мне доверьте года круг,

Хвощ и маршанция,

Север громкий, тихий юг,

Сладок пот цветов, как звук,

Яд и росы

Среброносы;

Роза - моё имя.

 

Не тяжёл мне пчёл привет –

Вовсе не угроза,

Разбудил сторонний свет,

На меня смотрел – я нет –

Он позвал,

Не отнял –

Дал мне имя роза.

 

Ларь Пандоры, вспрыгнув тут,

Я закрыла – дозой:

Лист за лист и к груде груд,

Фибулу** пронзивший кнут –

Та их страсть,

Чёрта власть,

Звать её не розой.

 

Так, бездетные, для вас

До метаморфозы

Я несла рожденья час:

Глубь миров,

Глубь веков

Под названьем розы.

 

6.

В нас, видно, беспрерывна

Надрывность сотворений –

Тебя ж не называя,

Красу твою не зная,

Нет о ковчеге мнений.

 

Кто знает вещи принцип

И на полях фрагменты

Запечатлит из глины

И лабиринт причины

На обороте ленты:

 

Улитку, тропку просек,

Волну, петлю партера**?

На мёртвые кто лица

Напишет чечевица*

И колос и пантера,

 

Не примитив и масса

Изученных по форме,

И в мельничных дробилках,

В божественных сушилках

Отторгнутых по норме,

 

Когда твои пустоты

Уже, казалось, знали,

Он, Аполлона свергший

И сущность опровергший,

План кольцевал из стали.

 

Розалий сердцевина,

С тобой, должно быть, схожие:

Сосуд народных гениев,

Где отцветают в нениях

От края в край нехоженый,

 

Пока, где скорбь и похоть,

Не скажут в казематах,

Не освятят истоки,

Кровавые потоки, –

Исчезнув в ароматах.

 

7.

Понятно вам? Моё начало – вздох.

Мой вздох – ничто. И почести из крох.

 

Прочувствуйте. Конец мой – аромат.

Из свода имени благоуханный сад.

 

Пустынный свод**. О новь дыхания.

Cтруится мир. Его вдыхаю я.

 

* названия растений и мифические персонажи, каждый и которых наполнен в оригинале глубоким символическим значением.

Так уже в самом названии цикла – Роза, например, в германской символике – это символ любви и защитница женщин, символ вечной жизни и бессмертия души. Роза дарит любовь к жизни, защищает от колдовских наговоров и порчи, лекарство против бешеных собак. 

В христианской мистике: роза предпочтительнее всего символизирует святую Деву Марию как мать сострадания, любви и милосердия. Отсюда верование, что Чёрт как олицетворение зла и ненависти не выносит аромат розы. Розовыми венками украшают крест (распятие Христа), считается что из могил святых вырастают розы. Также считается, что красные розы символизируют кровь Христа-Спасителя.


Желающим ознакомиться более подробно с христианским символическим значением розы:

https://de.wikisource.org/wiki/Christliche_Symbolik/Rose


Это цветок из сада волшебницы Фрейи, германской богини любви. Автор же говорит о розе из сада Клингзора - мага, злого духа. Клингзора можно сравнить с образом Мефистофеля.

 

Кукушка в германской символике – это птица счастья. Удод – символ благодарности родителям за их заботу о детях.

 

Соломонова печать (также кокорник) – народные названия растения Купена. Миф о символе перстня Соломона говорит о том, что его обладатель приобретает волшебные силы и откроет любую закрытую дверь. В оригинале также использовано народное название «Соломонова печать».

 

Кора (греч.) – дочь, также (миф.): Персефона – богиня плодородия и царства мёртвых.


Hornungsschelle = Schneeglöckchen - зимние/февральские колокольцы = подснежники


Rauten = Rautengwächse - растения с сильным ароматом, к которым также относятся цитрусовые.

 

**

Пифос - большой кувшин, сосуд для хранения зерна, оливкового масла, вина

 

Ложе – в значении: ствол (ружья, напр.) В оригинале: просто стручок.

 

Лутрофор (зд. во множественном числе) – кувшин, который клали в могилу вместе с умершими до свадьбы девушками.

 

Фибула – одновременно и заколка/застежка и украшение.

 

Петля партера – партер: принцип борьбы в положении лёжа одного из игроков. В оригинале: речная петля.

 

Cвод – крипта, склеп.

Дополнительно на языке символов: место встречи неба и земли, вход в вечную жизнь.


"sub rosa dictum"

Да, я здесь, так говорите,

Ветры, звёзды и луна,

Силы те, что в хризолите,

И цветы с морского дна.

 

Расскажите, куст и камни,

Дерева, земля, трава,

Может, в знаках? Может, там мне

Про любовь даны слова?

 

Выдох лёгкий – вдох глубокий –

Холодно и горячо

Светит месяц желтоокий –

Может, мне его плечо?

 

Свет, космический посланник,

Дождь и солнце – их поток

Одиночества и Странник

На порог кладёт цветок –

 

Ветер северный, потише!

Посильнее, южный ветр! –

Слышишь, как спокойно дышит

Цветик из лугов деметр*?

 

Венчик жёлто-голубого

Цвета – дымка в небесах –

Лепестки его без слова,

Словно нежность на руках.

 

Сколько сердцу биться в сутках?

Чары? Жизни естество?

Таю, таю – в незабудках

И любовь и волшебство!


*собирательное понятие: чистое, натуральное; происхождение от греч. Demeter (Деметра).



Роза, Элизабет Ланггэссер

Поймёте вы? Моё начало – вздох.

Мой вздох – ничто. И почести из крох.

 

Прочувствуйте. Конец мой – аромат.

Из свода имени благоуханный сад.

 

Пустынный свод. О новь дыхания.

Струится мир. Его вдыхаю я.

 

Die Rose, Elisabeth Langgässer

 

Begreift ihr nun? Mein Ursprung ist der Hauch.

Ein Hauch ist nichts. Und ist der Name auch.

 

Erfüllt es tief. Mein Ende ist der Duft.

Sehr sanft entlässt ihn meines Namens Gruft.

 

Die Gruft ist leer. O neu gehauchtes Glück.

Die Welt strömt ein. Ich atme sie zurück.



Молитва, из Р.М.Рильке

Тишь ночи, ночь, в ней спутаны тона

От вещи белой, пёстрой и карминной;

И россыпь красок в ней вознесена

К единой тьме той тишины единой, -

Внеси ж меня ко множеству в причастность,

За что радеешь ты. Сильна ль пристрастность

К игре со светом, мысли мои в том?

Смогу ль, как прежде со своим лицом,

Я оторваться от вещей без муки?

Приговори делами мои руки:

Лежат не как орудие, предмет?

Простой браслет, что на моей

Руке, другой ли блеск огней
Струится, доверительно, над ними, -

Как будто путь, и были не иными

Развилками они, чем в этом мраке?..

(Первая Книга образов, вторая часть)

 

Gebet

 

Nacht, stille Nacht, in die verwoben sind

ganz weiße Dinge, rote, bunte Dinge,

verstreute Farben, die erhoben sind

zu Einem Dunkel Einer Stille, - bringe

doch mich auch in Beziehung zu dem Vielen,

das du erwirbst und ueberredest. Spielen

denn meine Sinne noch zu sehr mit Licht?

Würde sich denn mein Angesicht

noch immer störend von den Gegenstaenden

abheben? Urteile nach meinen Händen:

Liegen sie nicht wie Werkzeug da und Ding?

Ist nicht der Ring selbst schlicht

an meiner Hand, und liegt das Licht

nicht ganz so, voll Vertrauen, über ihnen, -

als ob sie Wege wären, die, beschienen,

nicht anders sich verzweigen, als im Dunkel?...



Дом, Марина Цветаева (перевод на немецкий)

Ein Kamillen- und Kletten
Haus – zu wenig Hofstätten!
Mit besonderem Gucken
Von den Geistern – den schweren.
Zu der Stadt – mit den Hucken,
Vorn – der Wald mit den Beeren.

Wie ein Bär ist es herzlich,
Hörner hat wie ein Reh,
Häuslich, seelich und schmerzlich –
Geisteraugen – sehn
Alle Fenster! Vom Giebel –
Eingewachsen in Gräben –
Jedes Fenster – 'ne Bibel
Jedes Antlitz – ein Beben,
Eine Kampfbahn...hinaus
Gibt’s nun einen Ersatz
Für mein Leben und Haus –
Da am Fenster mein Platz.

Und die Kerle! Wie Perle
Funkeln über der Scherbe!
O die Löcher! Die Kerle!
Wie gezeichnetes Erbe!

Ein Gefecht um ein Da-Sein.
Gegen Tod Tag und Nacht
Kämpft das Haus, umarmend
Alle Kräfte zur Schlacht.

Keine hölzerne Scheue,
Ohne deftige Butter.
Keine peinliche Reue
Vor dem garstigen Luder:
In dem Turm mal genächtigt
Schämen Vögel sich nicht.
Dieses Heim ist nicht schrecklich,
Wenn das Volk führt Gericht!


Zwischen dem 27.07. und dem 10.09.1935)
***
Лопушиный, ромашный
Дом — так мало домашний!
С тем особенным взглядом
Душ — тяжелого весу.
Дом, что к городу — задом
Встал, а передом — к лесу.

По-медвежьи — радушен,
По-оленьи — рогат.
Из которого души
Во все очи глядят —
Во все окна! С фронтона —
Вплоть до вросшего в глину —
Что окно — то икона,
Что лицо — то руина
И арена… За старым
Мне и жизнь и жилье
Заменившим каштаном —
Есть окно и мое.
А рубахи! Как взмахи
Рук — над жизнью разбитой!
О, прорехи! Рубахи!
Точно стенопись битвы!
Бой за су-ще-ство-ванье.
Так и ночью и днем
Всех рубах рукавами
С смертью борется дом.
Не рассевшийся сиднем,
И не пахнущий сдобным.
За который не стыдно
Перед злым и бездомным:
Не стыдятся же башен
Птицы — ночь переспав.
Дом, который не страшен
В час народных расправ!

(между 27 июля и 10 сентября 1935)