Элени Перминова


Чаша жизни

Каждый божий день, твой каждый божий день,
ты начинаешь с возгласа: "Не надо!"
но вот духи, расчёска и помада -
всё то, что одевает твою тень.
Ещё достаточно апломба, веры - мало...
И чаша жизни окропляет твою лень.
Ты пьёшь себя короткими глотками.
Мелеет чаша. Светлое пятно
напоминает, что она имеет дно.


Гуси-лебеди летят

Гуси-лебеди летят. Да, гуси-лебеди!
Мужайся, мальчик! Если хочешь быть
целёхоньким и чистым,
они поднимут твоё тельце к облакам,
и пронесут над голосящим чернолесьем.
Мужайся, мальчик, если хочешь быть живым!
Ты – в страшной сказке, и они уже в пути.
Ещё немного и конец твоим слезам,
и одиночеству, и робости конец.
Вперёд, вперёд, к молочным рекам
и кисельным берегам,
к медовым пряничкам.
В базарный день, житейский балаганчик
распахнул воротца.
Добро пожаловать в последнюю мечту!


Ушедшему в шкаф

Страшно ли тебе в духоте майской ночи?
Страшно ли, страшно ли, человекообразный мотыль?
Стали ли сны твои злей и короче?
Застит ли грудь твою млечная пыль?
Чуть свет ты мечтаешь о райских лугах,
а в полдень мечтаешь о сне и о хлебе,
но все твои грезы - теснятся впотьмах,
в шкафу платяном. Створки, петли и двери
тебя ограждают от мира снаружи.
Ты мир озираешь тайком... как же так!
Обыденность ночи - а чем она хуже
всего, что случается в дневных мечтах?
Я помню по детству - ночные порядки:
ты был самым кротким и с возгласом "Ах!",
всегда не доигрывал партию в прятки,
в слезах уходя в платяной этот шкаф.


Роза туманная

Я видел Вас на побережье -
Вы провожали в море корабли,
и опадали в дюны лепестки;
Вы их роняли долго, безутешно,
туманной розой на окраине земли.
Какая страшная случайность - эта встреча,
ещё страшней, что было после - постижение
необратимости. Вся суть в одном мгновении.
Оно одно и послесловье и предтече.

Я видел Вас и больше никогда уже не встречу.


Совершенное Белое

Ты – совершенное, совершенное Белое,
каким бывают пена, туманы и утробные видения,
щебечущих хористок туники,
альбомные листы в ладонях малыша.
Все красивые мальчики и красивые девочки –
в них слишком МНОГО цвета, а в тебе –
в помине нет намёка на ТАКУЮ красоту,
КОТОРАЯ со временем тускнеет.
Ты скажешь: «Я – сплошная Пустота,
НЕкрасочность, НЕблеск,НЕтон,НЕтень.
На что дано ТАКОЕ совершенство,
КОТОРОГО НИКТО НЕ замечает! ЕСТЬ ли я?»

Не бойся быть неузнанным другими,
ведь все красивые мальчики
и их красивые девочки –
они поблекнут. Быть красивым до конца
возможно только совершенно Белому,
свободному от цвета и от тени.


Экзерсис "Воздушный шарик"

Яночке

...и плыву воздушным шаром над каналами Марэ
на исходе летней ночи будь полёт невозмутим
здравствуй-здравствуй, милый округ,
я - твой вечный пилигрим
я ючусь в твоём молчанье, я тону в твоей тоске,
а ты смотришь так печально,
как дитя на полотне
в той картинной галерее, что отсюда в двух шагах,
я плыву и я качаюсь в твоих плачущих глазах
улетел воздушный шарик, улетел из тёплых рук
я плыву и я качаюсь,
дай мне знак, что не кончаясь,
я - твой самый лучший друг



Инфанта

отважно и отчасти беспричинно
ты держишь оборону
и без того не притягательной твердыни.
инфанта, ты ведёшь оборонительный поход,
не выступая за пределы тёплого жилища.
и воиско твоё: бумажные фигурки,
пергамные полки
чернильные выплакивают слёзы,
шуршат от жути на игрушечном плацу.
скажи, кого ещё пленит картонная война,
по ком звонит набат из хрусталя.
инфанта, ты ведёшь оборонительный поход,
не выступая за
пределы оплетённой косами головки.
в девичестве все сны
приравниваются к яви.


Этюд в фиолетовых тонах

Когда я сгинул в фиолетовом восторге
и весь топился в терпком ветвопаде,
ты отняла моё последнее дыхание -
а я любил дышать!Любил!И был живым!
Нет больше сладости в сиреневых эфирах,
в лиловых винах -
я утратил свой восторг.
Невыносимо наблюдать как всё уходит:
сперва исчезли запахи и вкусы,
затем не стало звуков и цветов.
... я здесь ещё, я жажду пробуждения,
я жажду жизни на окраине весны.
Найди меня нечаянно, на ощупь,
в этюде в фиолетовых тонах.


Принцесса Греза

полночь: шорохи колышущихся вод,

в ухо хлынет недослушенная  месса

каждый дышащий дыханьем одинок

каждый дышащий любим принцессой Грезой

если ты решишься море перейти

и отправиться в манящее Ничто,

её косы обовьют твоё чело,

её руки прирастут к твоей груди

соки ягод луговых и дикий мёд

орошают твой колеблющийся плот

кто бы ни был ты, несомый в пустоту,

полно слёзы лить в тоскливом настоящем,

сердце тешится одним – непроходящим,

сердце требует бессрочную весну



L` artiste

                                                                                                                      В партере - ночь.

                                                                                                                                      А. Блок

Падая со сцены, я успел промолвить:

«Только бы не расшибиться!»

Нет, только бы не в яме оркестровой встретить свой конец.

Какого ляда я утратил темпоритм!

Сорвать овации, пожалуй, в этот вечер не удастся.

Треклятье, блоковская ночь в партере длится слишком долго!

Такая вечность удручит кого угодно. Только не меня,

ибо я слишком часто падал.

Кто часто падал, тот умеет подниматься.

Я помню эти лица озарённые восторгом,

восторгом и хиреющим лучом прожектора.

Я помню капельдинера, почившего в разгар второго акта.

Искусство – это то, что держит в напряжении галёрку.

Раз так, то я сегодня был блистательно хорош.

Какой триумф! Уже несут цветы в гримёрку

как к монументу. Но себя не проведёшь.

И стоя в жутком цветнике я зеркалу сказал: «Не верю!»



Экзерсис "Поплавок"

Мне страшно наблюдать ныряющих в прибой.
Особенно детей, особенно на ярком солнце –
у них такие млечные запястья,
и плечи узкие, и тонкие лодыжки.
Я представляю их соперничество с морем
и у меня внутри растёт большой недвижный шар.
Ещё немного и я стану чем-то белым и пустым.
Меня обнимут сотни жилистых ручонок,
и сотни одурманенных головок
прильнут к моей сферической груди.
Затем я есть –
беречь того, кто сам себя не знает.


Экзерсис "Конькобежец"

По кругу, по кругу, несмышленый человечек,

дымообразное, смешное существо.

На коньке сколоченном из утлых дощечек

ты сбегаешь на волю. Тебе хорошо.

Этот медленный бег в выносимую жизнь

есть твой маленький послеполуночный сон.

Выполняя прилежно фигуры, дивись

как становятся цельным планеты жильцом.

Каково это быть, быть как все? Расскажи.

Или всё это блажь и твой бег – миражи.


Yalta-Intourist

когда в притонах гаснут лампы с абажуром

и утомлённая гетера покидает Интурист,

твоя душа, истосковавшись по зефирам и амурам,

спускается с нагорья нумеров в полу́ночную жизнь,

вниз, в самый низ земного парадиза,

сосредоточие мужского солитюда

массандровские ночи  - пахнет сном и барбарисом

и ты не выдашь тайны (в этом вся твоя натура)

ты сохранишь её для избранного друга –

за этим ты сюда приехал в несезон,

и заселившись в побережный пантеон,

без устали вперяешь в море расширяющийся зрак,

твой кислород, твой афродизиак –

ещё ты не роди́лся, а она уже искала глаза твои

с высокой колыбели, ночами озирая комнату и мир,

в квадрате почерневшего окна,

дар речи обретя, она

тебя назва́ла именем твоим

и выбрала из множества младенцев

ты чувствуешь её летящим сердцем

 

очаровательно в неполных двадцать три

узнать, что мир снаружи у́же чем внутри

твоей животрепещущей груди



У Блаженного, на святки

Дурень, дурень площадной,
дурачочек разбитной,
где твой красный колпачок,
ботики на бантиках,
платьице из фантиков?
Что ты мелишь, что городишь?
Почему кругами ходишь?
Ни отца, ни матушки,
ни родной кровинушки –
лихо сиротинушке.
У Блаженного, на святки,
заигрался Ваня в прятки.
Между приделом и плахой
заигрался, заигрался,
да в потёмках потерялся.
Не ходи, Ванюшенька,
босым по Конюшенной;
Не ходи в Охотный ряд –
сам себе не будешь рад.
А ходи, Иван, к обедне
поглядеть на чад в передней.
Там, в тенистом уголочке,
плачет девица в платочке.
Я люблю тебя, Ванюша,
но тебе не надо слушать.
Я – купеческая дочка.


Урок вычитания

Мужайся, друг. Сегодня ты проснёшься старым.
Сегодня ты не обнаружишь белизны
Ещё вчера такого свежего оскала.
Не досчитаешься того, с кем был на «ты».
Теперь от целого во всём лишь половина,
А в столбе света стала значимою тень.
Нет ни начала, ни конца, всё – середина.
И в каждом дне непродолжительней сам день.
То ни тревога, ни тоска, ни увядание –
Есть нечто большее, чем пресный этот ряд.
Ты славно жил, но счёт пошёл на вычитание
Всего хорошего. И ты не виноват.


Падение

Пой, море бирюзовое, дитя вселенских вод.

Дороги пыльны и исхожены, дороги жаждут влаги.

Пой, трепетная пропасть, пой как жарок неба свод,

Пой, что падение в тебя нездешней требует отваги.

 

На дне морском путей земных венец -

К тебе текут, в тебя уходят все дороги.

Пой, ласковая бездна, ни один ещё пловец

Не разомкнул и не отверг твоих объятий строгих.



Я кричал тебе у моря…

Я кричал тебе у моря,

Я оплакивал пейзаж.

Ты сказала обернувшись:

«Боже правый, quelle passage!

Что Вы, глупый, расшибётесь!

Нынче воздух так горяч.

Отчего Вы не смеётесь?

Всё же лучше смех, чем плач.

Ваши слёзы неуместны,

Слёзы Вам не по летам,

Но признаюсь, мне так лестно,

Что Вы плачете по нам.

Неужели что-то стоят

Дни, в которых мы вдвоём

Задыхались в этом море?

Но, увы, закрыт сезон.

То не тени над водою,

Это сумерки души.

Вы красивы, я не скрою,

Только не было любви.

Мы охотно воплощали

На приморском берегу

То, что вычитали в книгах

Про любовную тоску.

В обоюдном исступленье

Мы растратили весь цвет

На любовное томленье

По любви, которой нет.»

Я сказал Вам, глядя в море:

«Боже правый, quelle passage!

Я слезлив от непогоды.

Я оплакивал пейзаж…»



Над плачущим лугом

Над плачущим лугом, в тягучей запруде,

лежит чёрный всадник по горло в воде -

убит до сраженья, с проколотой грудью

ещё он несётся и тело в седле;

ещё он чурается чьей-то погони

и держат узду налитые ладони.

Дожить до пролеска, домчаться до цели.

Осталось немного и шепчет овраг:

- Ко мне, быстрый всадник, в пологие щели.

Я друг твой, я – друг, я ни недруг, ни враг.

Ко мне, быстрый всадник, и вовсе не страшно.

Ты не расшибешься, ведь ты – настоящий.

А будь ты из глины, а конь из соломы –

разбиться вам насмерть над этим затоном.

Над этим затоном разбиться вам насмерть –

твой конь из соломы, лишь ты – настоящий.

Над плачущим лугом, в тягучей запруде,

лежит чёрный всадник и конь в стороне

ни щиплет травы, ни гарцует, по кругу

ещё он несётся и кто-то в седле.



Я падал в чёрный омут с головой

Я падал в чёрный омут с головой,

безлатым всадником, добравшись

до назначенной мне цели.

Мой конь меня оставил за рекой.

Я не виню его за то -

ему ново

торить пути. Чем гуще лес,

тем чаще ели.

Не жаль ни копий, ни кольчуг,

а жаль коня.

Его простил. Простил ли он меня!

Простил ли он прощальный наш заезд

по краю ночи, через млечный окоём!

Прости, дружок.

Я дальше без тебя, я без…

Смерть – это то,

что невозможно выстоять вдвоём,

ни одному, ни даже скопом.

Милый друг,

смерть выше всех

из человеческих разлук.

Разлука с жизнью – это очень малый миг,

и в этом миге места нет кому-то рядом.

Там, у большой воды,

ты донельзя велик

лишь оттого,

что ты её разделишь взглядом.



Экзерсис "Бумажные человечки"

Это конец света и только. Не дорожи ничем -
со всем приходится прощаться.
Ещё никто не изловчился вечно жить.
А ты хотел - как это глупо - не кончаться.
У этой пропасти не принято просить.
Ты видишь место для вступления в безвечность.
Тебя прельщает пресловутое Нигде.
Всё это сказки в изумительной оправе. Ты конечен.
Храни себя, бумажный человечек,
и помни, к пропасти подходят налегке.
Это твой конец света и только.
Ещё никтооооооо


Ночь в Прикарпатье

А вечерами здесь играют дети в прятки,

над чёрным плёсом, у недвижимой воды.

Здесь всё размерено, во всём свои порядки.

Такое свойство деревенской простоты

наводит пришлого на мысль о восторгах

и первобытном обаянии глуши.

Здесь нет театров, кафетериев. И что!

И хорошо, что нет! Для любящих глазами

лишь дом культуры и в неделю раз кино,

из развлечений только прятки вечерами.

Над Прикарпатием стоит глухая ночь.

Русалку тянут  из мелеющего плёса

два томных юноши. И царств надонных дочь,

с остервенением оплакивает косы.

Мирская пошлость неизбывна. Не без слёз,

восторги ставя под один большой вопрос.



Прошлым летом на Днепре

В июне,сдав на аттестат, 

ты понял, что ошибся с факультетом.

Ты, кажется, мечтал писать,

а вышел правоведом.

Какая блажь тобою овладела! Немота.

А раньше ты был весел и речист.

И вот твой ум стал совершенно чист

настолько, что простейшие слова

в нём будто бы отсутствуют. Большая неудача.

Ты мыслишь восклицанием и точкой.

В твоих устах речь уступает место плачу.

Как страшно жить, в особенности ночью,

когда весь мир становится лубочным!

Я помню твою проповедь с трибуны,

как ты вещал в нелепом колпаке,

и присягал на верность факультету.

И тем страннее твой поступок прошлым летом,

когда ты взял без содержанья и уехал,

чтоб утопиться тем же вечером в Днепре.



Путешествие на Китеру

Высокий юноша с глубокими глазами,

в разгар веселья робко отошедший в тень,

о чём ты думаешь когда несчастлив

и внутри тебя ютится плачущий гербарий?

Немного нежных лиц пригрела эта сень.

Ты верно древняя душа, скользящая по суше.

Но ты не любишь цельного материка,

ни одного. Ещё  ты спишь и не разбужен,

и в долгой дрёме тебе снятся острова.

Цикады томные, двуликие павлины

тебя баюкают и кто-то тянет руки.

Ты знаешь чьи они? Ты помнишь эти жилы?

Скажи, скажи, что не испытываешь муки.

Скажи цветам своим, чтоб ожили. Любимый,

ты удаляешься морями на Китеру.


Down Into the Rabbit Hole

Those days are gone.
Not wanted. Slip into the oaks.
Get down
on your knees,
Down, down into the rabbit hole.
You,the whole,
Bury yourself six feet under the ground –
No more time, no more space.
Like a spinning ball
You are falling down with amazing grace.
Welcome back to the roots,
To the nowhere of folks.
That is your total destination
In the world of no use.
You are just seeking salvation -
Don`t ask for excuse.


Ты танцевал в тенистой чаще

Ты танцевал в тенистой чаще
как дивный зверь, как древний бог.
Моя душа рвалась на части,
ступив за сумречный покров.
Мне так желалось отлучиться,
отвесть лицо и не глядеть.
Однако,  ночь к концу клонится
и время враг нам стало впредь.
Как позабыть твой шаг воздушный,
и всплески рук и чад очей!
Где ты теперь, великодушный,
танцор утраченных ночей?
Лес опрокинулся. Зарница
погасла над твоим челом.
Прощайте, смольные ресницы
и наш безмолвный разговор.
Какая скорбная примета
едва трепещущей души -
дни мои сотканы из света,
но я живу в твоей тени.



Планетарий

Ты погасил ночник и притворил входную дверь.

Никто не видел как ты плакал на крыльце. Никто,

помимо ветра в ивах и дрожащих светляков,

не разделил с тобой воскресного восторга.

Ты плакал не от разочарований, не от тоски и нелюбви –

ты плакал от великой красоты, от осознания,

что даже эта красота конечна.

В младенчестве ты плакал, плакал в юности, и в зрелости

не раз ещё слезами изойдёшься.

Кому ещё дана такая умная душа?

Ты здесь совсем один. Твой планетарий набирает ход.

Побудь ещё немного. Он сейчас зажжётся.

Добро пожаловать в собрание светил!

В такую ночь как эта оживают статуи и сфинксы.

Отдайся в руки нежных истуканов. Они теплы

и созваны ласкать

твои неискушённые уста.

Теперь они – твоя последняя семья.

Те люди в доме, ведь они совсем чужие!

Ты только делишь с ними стол

и беспредметные беседы. В чём родство?

Уж если так, то ты и вовсе есть безродный.

Как планетарий у тебя над головой,

ты сам себе к возникновению причина.

В тебе нет лимфы. Ты обманом отнял жизнь

у теплокровного. И твёрдые тела

тебя пленяют чаще нежели живые.



Внутри всех вещей (Влюблённость)

- Вода в реке не движется? Она замёрзла?

- Тебе только кажется, она теплее твоих жилок на виске.

 

- А лес немой? Он вмещает одну тишину?

- Тебе это кажется, он ропщет и ропот его многозвучен.

 

- А вокруг темнота и она непроглядна?

- Ну что ты, тебе показалось. Изнутри всё блестит и искрится.

 

- Как же, как же проникнуть вовнутрь всего?

- Смежить веки и долго-предолго вдыхать кислород и туманы.

 

- Задохнуться возможно?

- Нисколько.

 

- Там, внутри всех вещей, ты меня не оставишь?

- Мы вместе.

 

- Если так, я, пожалуй, рискну.



Сахарному ангелку

Ангел, ангел, в твоих очах

столько тёплого мёда и сласти,
что тайком пережитые страсти
избывают себя в мелочах.
В мире тел, неживых и живых,
так легко ни за что потеряться.
Вышивая тебя на тугих
простынях, руки стёрты об узкие пяльцы.
В них ты бьёшься прозрачным пером,
не желая вписаться в окружность,
и под лампы кадящим лучом
проступает твоя легкодушность.
Улыбнись, ты здесь самый живой.
Жизнь не то, что ты видишь вовне
полотна. Безыскусной рукой
опредмечен твой лик. В пустоте
ни души, и ни голоса вровень, ни места.
Ангел, ангел, тебе безызвестно
каково это в мире людей.
От рассвета до ночи,
на твои голосящие очи
не ложиться оклад дымных дней.
Меркнет лампа, а ты всё живей.
Звёзды в елях остры как ножи.
Рождество - праздник малых детей.
Чем взрослее, тем дальше волхвы
и дорога к вертепу длинней.
Ангел, ангел, сойди с полотна
разделить эту долгую ночь.
Всякий взрослый по сути есть дочь
или сын неземного отца.
Он ещё не родился. Он спит.
Колыбель его нынче пуста
в стоге сена. Ни жив, ни убит
он лежит. И восходит звезда.
И восходит звезда и горит.
И горит и несётся в глаза.
Ангел, ангел, наивен твой вид
и уста твои застят снега.
Улыбнись, ты растаешь к утру.
Ты теперь каплешь сахарной крошкой.
Схоронившись в тенистом углу,
в тебя целят ветвистые рожки.
Их не бойся. Ты здесь не один.
В темноте нечему ни конец.
Ранним утром, когда сходит дым,
за тобою придёт твой отец.
Он придёт и начнётся другой
новый мир там снаружи,
за тонкой стеной.
В темноте нечему ни конец.



Внутри каждого юноши

1.

А на завтра ты станешь взрослым

совершенно и непоправимо.
Будешь заполночь из дому вон,
будешь в дансингах пить безо льда;
и возможно, найдешь компромисс
между тем, что хотел и чем стал.
Ты займёшь своё место в партере,
облачишься во фрак и апломб,
но однажды исчезнешь в антракте,
и минуя фойе и буфет,
удалишься. В проспектном эфире
распадись на атомные зёрна,
и найди себя цельным и кротким
на скамье в раннемартовском парке.

2.

Шепни траве: «Меня никто не знает.
Никто не знает что я есть внутри.
Я – дерево, я нежу птичьи гнёзда.
Крылатое меня всегда пленяло,
но корень держит в строгости осанку.
Я весь – бесстворчатый, цветущий менажерий,
вместилище пернатых беглецов.
На каждой пряди – дышащий птенец,
под каждым рёбрышком – щебечущий родитель.
Когда я плачу, из под трепетных ресниц
в сухие клювы каплет чистая смола –
они питаются от слёз моих и только.
Я – дерево. Меня никто не знает.
Никто не знает, что я есть внутри.»


Дни нашей славы

Дни нашей славы кончены. Пора бы в том признаться.
Судить-рядить - такой не благостный удел.
Кто не умеет быть неправым, чаще склонен ошибаться,
кто ищет правды, сеет рознь и передел.
Наш городок ничем ни горд и ни горазд.
Здесь даже вождь стоит с поникшей головой.
Топографическая грусть на этот раз
достигла пика. Камень рухнет сам собой.
Бежать отсюда - что за вымученная блажь!
Что проку денно прозябать в пустых мечтах,
и  от обмана до обмана волочась,
вздыхать и молча представлять себя в бегах.
У городской заставы в полночь ни души,
а млечный путь так расточителен и смел,
что каждый луч в такой губительной глуши
зовёт оставить опостылевший предел.
Ах, эти бредни, что в такой-то стороне,
в такой – то час, допустим, некому NN
немногим лучше заживётся на земле,
рискни он всем не ради славных перемен,
но ради меленькой, тщедушной пустоты,
которой он не в силах дольше заполнять,
до хруста в сердце, до биения в кости
он так исчезнет – сам не станет узнавать
себя, свой двор и лично прожитую жизнь;
сегодня он сойдёт в пленительный Аид,
не выбирая имяреков и отчизн,
чтоб завтра новый разоритель пирамид,
искатель шамбал, новый Шлиман, из любви
к всему истлевшему, извлёк наш скромный град;
и вот он весь - сама античность во плоти,
и наш NN уже бесценный экспонат.


В далёком надцатом году, в колонном зале,
куда в субботу водят жён и школяров,
мы все толпясь на триумфальном пьедестале,
предстанем массой белых торсов и голов.



Понт

Я вижу долгую песчаную косу.
Обернись, я не вижу тебя.
Пересекая дюны через зыби и тоску,
я бреду за тобой и тоска высока.
Я - маячащей тени поклонник,
беспокойный её обожатель,
без устали рвущий пейзаж,
настигающий то, что нельзя настигать.
Так всегда: я не больше чем твой воздыхатель,
ты не больше чем тот,
кто всегда заставляет вздыхать,
вечный идол, сюжет кольцевой,
непрерывное ног утопание
на зыбучих песках, с запрокинутой вверх головой,
долгий полу-распад, само-суд и само -
любование.
Обернись, милый друг, ничего больше нет.
Мы добрались до края, ни вплавь и ни вброд.
Как тебя озаглавить! Пожалуй, что ты - имярек.
Эти боги седы, этот понт никуда не течёт.


Телемак к отцу

А вот теперь послушай, что я расскажу.
Когда очаг оставив, ты пустился в водный блуд,
я был младенцем, всюду видевшим бесстыдства женихов,
голодных до красы и неприкаянности матери моей.
Я ждал явленья твоего, сперва с бездумным упованием
на нечто большее чем жалкий этот быт,
затем с тоскою по мускулистым рукам,
что так недолго над землёй меня качали;
и напоследок выдержал прескверную науку-
науку расставания, её постиг, а к прочим охладел.
Ни то чтоб я любил тебя, скорее долго помнил.
Так Вечный Сын стремится к Вечному Отцу по памяти,
не разбирая толком ни пути, ни даже смысла,
но и тоска разумный ведает предел.
И вот ты здесь и ничего во мне не выдаст перемены,
И глаз опущенных не тронула слеза.


Лев зимой

Когда я добрался до пристани,

последний пароход уже отбыл;

мне оставалось только проклинать богов

и непогоду;

и в реку пнув громоздкий чемодан,

возвесть ладони к затвердевшему табло.

Так я остановил ход времени

в далёком городке,

где снег не тает до исхода позднего апреля.

В медвежьем парадизе, колыбели зимних снов

я стал сомнамбулой, скучающей по пляжам

и субтропическим курортным городам,

где альбатросы, задыхаясь на молу,

глядят на вожделенные агавы;

там – пальмы, яхты, летние эстрады,

здесь – сосны, ледоколы, дом культуры

и я –

смешной и маленький южанин,

такой как есть за день до объявления весны.

И с наступлением арктической вечери,

когда в избе потрескивает печь,

и девы, зазывая на супрядки,

в сенях скребутся, я всё думаю о той,

чей неживой единственный портрет

стоит перед глазами. Кто ты? Что ты?

Мы лично не знакомы. Отчего же

я выдумал, что ты меня поймёшь. Как странно –

вчера я вылепил из снега женскую фигуру

и кажется, у вас одно лицо.

Печным углём я подводил ей брови и ресницы,

косые стрелы, но душою оробев, я отступил

и ею овладел лиловый сумрак. Я даже плакал,

потому что нет возврата

домой и ко вчерашнему себе.


Перед отбытием

После солнечных дней,

когда нет следствия и нет его причины,

и содержательные дамы и мужчины

не больше ими источаемых теней -

леса молчат, моря не лижут южных дюн.

Останься прост, останься чист, останься юн

как в первый день от миросотворения,

чертя тростинкой на песке. Свой день рождения

ты встретишь здесь за созерцанием и песней.

Что может быть чем это интересней!

Что может вызвать описуемый восторг!

Бей барабан, труби труба, усердствуй гонг!

Чу, слышишь в воздухе трепещущее дзинь!

Как нравится тебе мой тамбурин!

Данс-данс-данс-данс, ещё ты духом не окреп.

Когда ты хлопаешь в ладоши клэп-клэп-клэп,

пчела жужжит над твоим ухом зум-зум-зум,

и ты теряешь убеждения и ум.

О чём ты плачешь, глядя в свой бинокуляр?

О том, что время – это самый ложный дар?

Что ты досель не в состоянии решить

сумеешь ли ты море переплыть

и в срок приблизиться к заведомой черте

над ватерлинией? Но все моря – в тебе.



После бала

Праздники кончились. С ели сорвали звезду.
Я видел как дети тащили её в гардероб и звезда раскололась.
Мы порознь, каждый занял по углу.
Между нами не стол и не стулья, а сущая пропасть.
Между нами концерт, пары рук, пары ног и волхвы.
Потерять себя здесь, в новогоднем вертепе -
для чего это всё, для чего нам святые дары?
Я теперь уже взрослый. Пожалуй, что дети,
дети любят тебя, как и я, за твою безыскусную душу
Только нехорошо,
что ты учишь их красть апельсины!
Подойти и признаться - а вдруг тебе станет смешно?
Я теперь уже взрослый. И если б не эти гардины,
не семейный разлад, не горение ярких свечей,
я посмел, я бы смог
из петлицы моей
каплет клюквенный сок.
До свиданья, обман накануне святой годовщины.
До свиданья, душа, увлечённая пыткой христовых чудес.
Я игрушечным дротиком ранен, забредши в танцующий лес,
и почти что погиб. О, мои деревянные пони,
только с виду вы взрослые в яблоках кони.
О, мой тающий друг, родом из гефсиманского сада,
Ангелок, мы же плавимся. Мы - из
рафинада.


Забудь всё то, чему тебя учили в школе

Забудь всё то, чему тебя учили в школе:
Сталь непреложных истин, злато аксиом.
Жизнь учит – это верно - учит горю
ежечасно. К чему здесь академий бастион!

Учитель строг, себялюбив и скуп на радость.
Вещая с кафедры, выносит приговор.
В его речах сквозит столетняя усталость,
В его глазах стоит божественный укор.

Нет, он не мыслит о твоём несносном быте:
О том, что мать жива, что умер твой отец.
Вещая с кафедры на правильном иврите,
Он сам себе всеявоятель и творец.
Не верь речам – в них корень иезуита.

В году минувшем вам начитывали Данте,
И ты усвоил - блуд ума не есть порок.
Мой юный друг, что же оставил ты на парте?
Педагогической поэме некролог.

Тебя учили воздвигать дворцы незнанья -
Но даже в этом ты едва ли преуспел.
В тебе взращали культ прилежного молчанья -
Увы, спокойствие и тишь не твой удел.

Иди домой, школяр, не трать напрасно воли.
Колпак бумажный с головы своей отважной
сложи. В академической юдоли,
Глазам твоим не иссыхать от муки влажной.
Забудь всё то, чему тебя учили в школе.


Над большой водой

Над большой водой кто-то ёжится,
кто-то морщится, извивается.
И один лежит, и вбирает пар,
и глаза его расширяются.
Этот кто-то там, над большой водой,
слово знающий, немотой покрыт.
Немота строга. Рот забит травой.
Слово множится и слагается.
Всякий алчущий речи складывать,
Всякий любящий разглагольствовать,
стороной обходит черностволый сад -
не найти в саду удовольствия.
У сказателя горло ком сдавил.
Слово мёртвое и живое
по рукам течёт и уходит в ил.
Сердце бьётся жар налитое.
Эй, ночной пловец над большой водой,
как молчится там тебе, как неволится.
Не алкай волны из реки немой.
Одинок в ночи тихий голос твой
неуслышанный
как из под воды -
бой затопленной колокольницы.


Флора

Потанцуй ещё немного. Мне нравится
смотреть как ты плывёшь,
не задевая гальки и ракушек,
не рассекая воздух росчерком руки.
Ты - Терпсихора в мужнем воплощении.
Бог мой,какая бездна опрокинулась в твоих очах
и вся мирская флора зеленеет в этом взгляде.
Ты выдыхаешь чистый кислород,
ведь у тебя такое лёгкое дыхание.
Когда ты дышишь - все деревья тянут ветви к твоим устам.
И все цветы из уст твоих произошли.
Тебе нет имени другого как само названье жизни,
ты - "vita" на любом из человечьих языков.
Твой шаг воздушен, ты колышешь дно Большого Океана,
и все приливы и отливы,
по мановению твоих дрожащих пальцев, оживают -
так ты приводишь в ход вселенский планетарий.


Царевна

Во мне нет слёз. Неполноводны мои очи.
У обрыва
я наблюдаю как ползёт по морю дышащий туман.
Веками
уста мои не привечают поцелуя.
Я баловать не склонна приходящих женихов.
Мне утомительны их алчущие речи,
их вожделение, их жар. Я не терплю
часов когда они с поклоном прибывают.
Ни толков их, ни лиц розовощёких
я не люблю. Из юной рати
души смутить не в силах ни один.
Меж них не вижу я супруга, друга, брата
родителя, дитя. Меж них…меж них…
Он проплывает тенью робкою. Никто,
наедине заставши нас, не уличит
в чертах разящей перемены.
К Нему клонится голова.
При Нём нутро пылает. И зачинается пожар.
И меркнет день в лиловых сумерках. И Он
ведёт неспешные беседы. Никогда
Его рука моей руки не тронет.
Покрыто кротостью и инеем чело. За то,
что ничего не требуют уста Его и руки-
люблю. И в сумеречный час,
дыша приливами и долгими речами,
желаю обратиться, Его ради,
в песок прибрежный,
обернуться пеной –
ластиться и тешить Его. Ластиться и тешить.


Академия

Согнувшись в три погибели над ветошью томов,
над счётами, над чёрной пропастью незнания,
едва живой, едва убитый пустослов,
ты сотрясаем буйным ветром и рыданием.
Ветра земли, что сеют рознь и небылицы,
твоё погубят как и тысячи имён.
Пора, пора тебе с непостижимостью смериться -
ты плачешь, друг мой, ты почти уже сломлён.


Дни золотые

Залитые солнцем аллеи,
доводящий до дрожи цветочный угар.
Когда тень окропляет овал
жизнь лишается всякой опоры. Колени
ни держат, ни движут. Всё золото мира
ничто по сравненью со вспышкой в полуденной чаще.
О чём бы не пела в слезах уходящая лира,
пейзаж не походит на правду. О ненастоящем
какая нужда сокрушаться. Есть дрожь безо всякой причины,
есть ясные дни, дни восторгов и дни золотые.
Никто не разделит, никто не придёт. Слишком ярко.
Здесь слишком светло. Слишком слепит глаза. Горячо
ложатся лучи. И не тронет загаром плечо.
И не тронет души рассекающий воздух любимец,
всех аллей, галерей, эрмитажей и рощ проходимец
мимо марева клумб, мимо статуй, обвитых плющом.
До свиданья, мой друг, ты становишься серым плащом.
Ты становишься облаком пыли, недочеловеком, 

из книг персонажем.

Ты становишься только пятном.
Ты ни стёрт, ни размыт. Ты вовне золотого пейзажа.


В гефсиманском питомнике

Я не в цвет попал. Я дары волхвов
расточил в садах опрокинутых,
где отца искал. Не нашёл нигде.
И ловцы за мной вслед идущие,
дрёмой сжатые, почивали в ночь.
И ни в склад, ни в лад речи. Влажные
не от ропота, от несчастья, щеки.
Жизнь моя уходящая, я – в питомнике гефсиманском.
Здесь я - дерево налитое.
От плодов моих ветви ломятся.
Я – олива меж олив в саду отцовском.


На медленном солнце

Милый друг,
я пишу тебе это послание,
сидя в полдень,
в каком-то собрании
из античных статуй и обвитых лозою колон.
Воскресенье отнюдь не сулит воскрешения. Впереди -
безызвестность и, пожалуй, что я уголёк,
доходящий на медленном солнце.
Здесь повсюду туристы, таблички,
невнятная дикая речь.
Человек обретает немоту
в местах вроде этого. По воскресеньям.
Моё сердце -
биться не перестало -
не то чтобы это тоска наподобие той,
что случается в парке. Ни с каждым.
Как ты там за недвижимым лесом,
за горами, на плачущем юге.
Что тебе шепчет понт, с кем ты там
предаёшься полуденной лени.
От тебя я немое дитя,
без участья ко всякой культуре:
твои речи, малейший твой жест
мне давно заменили театр;
твои взгляды в квадрате окна
суть прогулка по всем галереям,
что есть в мире; да ты и не знаешь -
то о чём ты толкуешь, неназванный друг,
не уступит в изяществе слога
многим, многим держателям слова.
Но ты напрочь стоишь на своём,
не признавши ту связь между нами,
что обоих толкает таить
полюбовную робость и стыд.
Милый друг,
не пойми меня плохо -
но порой ты мне кажешься камнем.
Я уже не всегда различу где есть ты,
а где белые профили статуй;
в них я вижу тебя молодым,
семьянином, родителем, мужем,
чьим-то сыном, но чаще всего -
человеком, вошедшим в полудень
в этот парк. Я не требую большего.
Я не требую жизни и мзды.
Мне довольно воскресного полдня.
Для тебя это всё уже было.
И закончилось дурно.
Ты - то знаешь к чему приведёт
та тропа, уходящая в чащу.
В темноте, напитавшейся влагой
ты не раз утопал. Не один.
Этот раз – исключенье, потому как последний.
Мой друг,
там, где ты, в набегающих волнах,
захлебнувшись мучнистою пеной,
ищешь точку опоры и мир
безразличен к твоим восклицаниям,
на минуту припомни
как волнуется солнечный парк,
как ликует школярская рать,
запуская воздушного змия.
Есть ещё что-то в жизни и жизнь -
жизнь не терпит к себе отлагательств,
и твоих и моих обстоятельств
кружева суть ничто. Теплота
опалённой полуднем статуи
и напротив сидящего тела
всё роднит, всё приводит в движенье.
Змий воздушный, деревья и дети,
здесь на медленном солнце,
здесь мы ждём тебя, не обмани
ожидания нашего.


Пенелопа у воды

«Ты где? Ты где?» - кричала Пенелопа у воды
И над волной заламывала руки,

И плакали у моря женихи,
И слёзы заворачивались в дуги.
Плыла по кручам женина тоска
Туда, где с морем сходится слеза,
И Посейдон внимает всякому признанию,
Но пуще прочего - невыразимой муке
Об убывшем на дно любимом друге.
«Ты где? Ты где?» В час синий и туманный
Не различить знакомого лица.
Летит над пеной голая рука
И берег остывает нежеланный.
Всё кончится и Итака и царство,
И морю винопенному предел
Есть. Ничему не удержаться.
Всё дробно, Пенелопа. В жизни тел
Есть от и до, конец есть, есть начало.
И как бы твоё сердце ни стучало,
Но и ему отбиться срок, отколотиться.
Поди к порогу, жено,время воротиться
В постылые и светлые пенаты.
Уста твои ни в чём не виноваты.
Напрасно ты натруживаешь руки
За непрестанным бдением в ночи.
Твои хитросплетения и швы,
Распущенные заутро, к полудню
Тебя уже не тешат и в разлуке
Ты предаёшься маленькой но лжи.


Итака в снегах

Пенелопа. 

В дни твоего отсутствия я маюсь от тоски. Небытие.
Давно ли ты готовишь надо мной изысканные казни?
Ещё одна, последняя – молчанием.
Тебе, живущему у моря, не понять
тоски глядящего на пресные равнины.
И хоть твой Понт цветёт – настолько он неполноводен –
ты удаляешься к нему как к месту,
откуда некогда рептильный пращур вышел на пески
и встал на четвереньки;
он для тебя - средоточение твоей далёкой, древней жизни.
Я не люблю его за то,
что он отнял глаза твои и ум.
Не ты в нём плещешься, а он в тебе. Опомнись!
Он начиняет грудь твою ахейским бредом –
мол, по морям, да по волнам к пустышке златокудрой,
под парусом тугим сколоченного наскоро корытца, гнаться.  
К тому же, за чужой женой и с пьяными гребцами.
Вот она – погибель:
вообразить себе, что звать тебя Улисс,
а эта лужа – понт кипучий. Что ты!

 

                                                             Пауза.


Теперь зима и навигация закрыта. Суда в порту, ахейские мужья
уж если бьются, то впотьмах, на брачных ложах.
А наше ложе – Итака, утопшая в снегах.


                                                                Занавес.


Целуя девушек

Целуя девушек в цвету,
ты усмехнёшься -
как всё трагично, даже самый поцелуй
плодово-ягодный, чернично-земляничный,
бесстыдно алчущий и сдержанно томящий
отнюдь не тешит.
Робкий друг, ты прогадал -
ты потерял себя в огнистом вертограде,
в душистых зарослях, в питомнике для слёз,
шепча и трогая бутоны. Твой розарий
давно отцвёл. Неужто ты всерьёз
желаешь лето смять дрожащею ладонью,
сжать в кулаке его до мартовских календ.
Ты супротив природы. Время…, милый, время…
Сад отыграл, отпел. Что станется с плодами?
Теперь ты ропщешь между грядок и стволов
и ропот твой не содрогает слух и воздух.
И каждый полдень ты встречаешь немотой.
Ещё ты вхож сюда, но впредь ты – посторонний.


Аноним

Тебе, господину во фраке,
истанцевавшемуся вкрай на пенной вечеринке,
тебе, пожирателю дамских сердец и изысканных блюд,
искавшему себя и потерявшему повсюду,
тебе, проходимцу, тебе, пилигриму,
ушедшему на поиски божков,
идолопоклоннику, душеглотателю,
завсегдатаю винных баров и коктейлей,
когда-то жившему у моря, в голубом особняке,
держателю притона, опиоману,
лучшему другу детей и сопливых курсисток,
вороносчитателю открытых лекций,
почётному негражданину академий,
не сдавшему нигде на аттестат,
лжекнязю, без почестей фамильных,
и без родословной.
- это всё о тебе, Аноним.
Да-да, я помню тебя из моей прошлой жизни.
В ней мы были мужского обличья
и вместе прослыли великим дуэтом,
державшемся лишь на контрастах,
и общности антагонизма.
Отчего же ты в новом своём воплощении
не протянешь навстречу мне нервной руки.
Я узнал тебя, друг,
как бы сильно ни сделалось в лике твоём перемены.



Чаепитие на побережье

Иди к воде сумерничать:

прилив тебя не тронет.
Ты угасаешь с набегающей волной.
Ты – ра́кушка 

и выброшен на берег синей бездной.

Ты был чудовищем морским, Левиафаном,
гривастой рыбою, качавшей корабли,
тем самым змием о двенадцати главах.
И верно много пресмыкался в прежней жизни.
По вечерам, у стойки бара, тусклый свет
тебя уводит от дымящих рестораций
к водонесущей колыбели. Тело рыбы
трепещет в панцире изысканного фрака,
и жабры сдавлены тугим воротничком.
За незатейливою трапезой у бездны,
ты накрываешь на одну персону стол,
гремя сервизом чайным.

В самом сердце ночи-
вот так - под звон фарфорового блюдца, 

в молчаливом диалоге
проходит жизнь. Сумей её принять
такой, как есть,

и ни о чём не сокрушаться.


Островитянин

Ты молод и красив.
Ты любишь дансинги по вечерам.
Островитянин, ты оторван от тягчащей сердце суши.
Танцуй, мой мальчик, это так тебе к лицу.
Дитя дымящих пляжей, вожделенных рестораций,
ничто не бередит и не сжимает
груди твоей. Ты счастлив и пластичен.
Ах, субтропические грезы
колышутся над тающим челом.
За созерцаньем внутренних морей проходит жизнь.
И эта акватория закрыта.
Нет, ты не впустишь в тихий омут
крутобокие галеры.
И ни одной жене ты сердца не отдашь.
Будь волен выбирать куда свои направить мысли.
И если Итаку надумаешь оставить –
пожалуйста, оставь, но только ненадолго.

Ты так пристально глядел на море,
что теперь оно внутри тебя
волнуется и плещет.



Полуденный бунт в галерее искусств

Пробеги со мной по замершим музейным залам.
Почувствуй как тесна твоя душа.
Отдайся бегу. Времени так мало –
ему так не хватало мятежа.
А маятник качается над бездной,
и он сшибает всяческих невежд.
Дышать искусствами полезно.
Смотрители не взыщут за мятеж.
Бунтуй! Ты завтра можешь стать суглинком,
осесть как наст, смешаться, измельчиться.
Гори! Что если завтра не случится?
Ты кончишься в неравном поединке.
Что ты? Зарубка на фамильном древе?
Олива на обочине пути? Венец крестового похода?
В самом деле,
последствие любви и нелюбви?
Ты кончишься, несчастный экскурсант.
Напрасно почитать себя единым
когда крошится всякий бриллиант.
Бунтуй, мой друг. О carpe, carpe diem!