Нина Пьянкова

Роберт Сервис. Моя мансарда

В мою мансарду лестница ведёт,
Здесь я в причудливых мечтах витаю;
Здесь чудо-цех для всех моих работ,
Здесь музыка сонетов золотая.
Иду я к славе, рифмами звеня,
Хотя Судьба не жалует меня.

Здесь мой Оплот и сердца цитадель,
Поющей коноплянкой день встречаю;
Улёгшись ночью в скудную постель,
(Всё сущее на свете воспевая),
Я вижу, Слава Богу, без препон
На небе звёзд отважных легион.

Здесь замок с гобеленами из грёз,
А горстка медяков - моё богатство;
Неужто не богаче я, чем Крёз,
Когда глаза восторженно искрятся?
Слагаю песнь на зависть королям,
Пусть я в тряпье - в душе король я сам.

Здесь мой Приют: и в чуткой тишине
Скрипит перо, свечи мерцает пламя;
Мой кров убог, но как он дорог мне!
Мой стол и полка, где стоят рядами
Потрёпанные книги; сломан стул,
Моя кровать – я всё упомянул.

Всего четыре выцветших стены.
Но жалость ваша, господа, презренна.
Вверху мне звёзды яркие видны;
А подо мной свет улиц, звук сирены ...,
Богат ли я? – Да, я миллионер,
Будь Счастье капиталом, например.

My Garret

Here is my Garret up five flights of stairs;
Here's where I deal in dreams and ply in fancies,
Here is the wonder-shop of all my wares,
My sounding sonnets and my red romances.
Here's where I challenge Fate and ring my rhymes,
And grope at glory -- aye, and starve at times.

Here is my Stronghold: stout of heart am I,
Greeting each dawn as songful as a linnet;
And when at night on yon poor bed I lie
(Blessing the world and every soul that's in it),
Here's where I thank the Lord no shadow bars
My skylight's vision of the valiant stars.

Here is my Palace tapestried with dreams.
Ah! though to-night ten sous are all my treasure,
While in my gaze immortal beauty gleams,
Am I not dowered with wealth beyond all measure?
Though in my ragged coat my songs I sing,
King of my soul, I envy not the king.

Here is my Haven: it's so quiet here;
Only the scratch of pen, the candle's flutter;
Shabby and bare and small, but O how dear!
Mark you -- my table with my work a-clutter,
My shelf of tattered books along the wall,
My bed, my broken chair -- that's nearly all.

Only four faded walls, yet mine, all mine.
Oh, you fine folks, a pauper scorns your pity.
Look, where above me stars of rapture shine;
See, where below me gleams the siren city . . .
Am I not rich? -- a millionaire no less,
If wealth be told in terms of Happiness.
Robert William Service

Пэлем Грэнвил Вудхауз. Девичья трагедия

Его романы с юных дней
Читала я запоем.
В любви неистовой моей
Он мнился мне героем.
Ждала безропотно, притом
Что автор слыл холостяком.

А время набирало ход,
(его удел - движенье);
И я взрослела в свой черёд.
Однажды приглашенье
Мне видный романист прислал,
Джон Бланк, мой детский идеал.

Но встреча принесла в тот день
Боль разочарованья!
И я, сославшись на мигрень,
Сказала «до свиданья».
Ещё бы! Плешь его - пустяк
В сравненьи с тем, что он толстяк.

Немало пролетело лет
С той роковой ошибки,
Мне лучше, но в душе нет-нет
Страх шевельнётся липкий.
Нельзя ль в обязанность вменить
Писателям всем в маске быть?

I’D read his books since I was ten,
My love for him was frantic.;
He was my noblest, best of men,
So strong and; so romantic.
I waited on in patience, for
I’d heard he was a bachelor.

At last when time had hurried by
(His usual occupation),;
And I had put my hair up, I
Received an invitation;
“To meet”—I read as through a mist—
“John Blank, the famous novelist.”

I came, I saw, I turned away.
Ah, disillusion’s dread ache!;
My host and hostess bade me stay:
I said I had a headache.;
I add no more, save only that
Not merely was he bald, but fat!

Oh, years have come and years have flown
Since first my youthful love erred,;
But, though I’m better now, I own,
I’ve never quite recovered.;
Cannot a law be passed, I ask,
To make each writer wear a mask?

Pelham Grenville Wodehouse

Эдна Сент - Винсент Миллей. Синяя Борода

Раз эту дверь открыл, ты знай отныне,
Какой пустяк виной измены стал;
Здесь ни котла, ни клада нет в помине,
Безмолвствует магический кристалл.
Недостаёт голов убитых женщин
Для алчности твоей, …,  нет смертных мук;
Пустая комната, ни больше и ни меньше,
Оплёл её тенётами паук.
От глаз чужих я в этом запустеньи
Хранила потаённый уголок;
Но ты меня подвергнул оскверненью,
Когда прокрался ночью на порог.
Невыносимо мне лицо твоё.
Владей же всем. Я поищу жильё.

     Edna St. Vincent Millay

      VI   Bluebeard

This door you might not open, and you did;
So enter now, and see for what slight thing
You are betrayed... Here is no treasure hid,
No cauldron, no clear crystal mirroring
The sought-for truth, no heads of women slain
For greed like yours, no writhings of distress,
But only what you see... Look yet again—
An empty room, cobwebbed and comfortless.
Yet this alone out of my life I kept
Unto myself, lest any know me quite;
And you did so profane me when you crept
Unto the threshold of this room to-night
That I must never more behold your face.
This now is yours. I seek another place.

Эдна Сент - Винсент Миллей. Сонет V Когда бы вдруг

Когда бы вдруг меня настигла весть,
Что ты ушёл и не вернёшься снова -
Допустим, я в метро могла прочесть
В газете у попутчика иного,
Как на проспекте там, где переход ...
(газеты пишут скупо, но детально)
Сегодня в полдень в спешке пешеход -
Им оказался ты – убит случайно,
Ломая руки, не рыдала б, нет -
В подобном месте плакать не пристало,
Лишь с нарочитым интересом свет
Мелькавших станций я бы созерцала.
Рекламу бы могла читать всерьёз
Салонов меха, краски для волос.


Edna St. Vincent Millay

Sonnet V

IF I should learn, in some quite casual way,
That you were gone, not to return again—
Read from the back-page of a paper, say,
Held by a neighbor in a subway train,
How at the corner of this avenue
And such a street (so are the papers filled)
A hurrying man—who happened to be you—
At noon to-day had happened to be killed,
I should not cry aloud—I could not cry
Aloud, or wring my hands in such a place—
I should but watch the station lights rush by
With a more careful interest on my face,
Or raise my eyes and read with greater care
Where to store furs and how to treat the hair.

Эдна Сент - Винсент Миллей. Лелеешь ты надежду


Лелеешь ты надежду, - что приют
Античных муз, Пиерию, отрину
Я ради бренных губ твоих из глины
И тленных тех костей, что к телу льнут?
Предам я ради суетных минут
Любовной лихорадки и рутины
Забвению Поющие Вершины
И струны лиры, что меня влекут?
От грёз очнувшись, ты однажды сам
Увидишь, - мне, любовнице, невесте,
С тобою ночи проводившей вместе,
Дарован свет душевной чистоты.
Пройдя всю землю по моим следам,
Вовек меня настичь не сможешь ты!


Cherish you then the hope I shall forget
At length, my lord, Pieria?--put away
For your so passing sake, this mouth of clay
These mortal bones against my body set,
For all the puny fever and frail sweat
Of human love,--renounce for these, I say,
The Singing Mountain's memory, and betray
The silent lyre that hangs upon me yet?
Ah, but indeed, some day shall you awake,
Rather, from dreams of me, that at your side
So many nights, a lover and a bride,
But stern in my soul's chastity, have lain,
To walk the world forever for my sake,
And in each chamber find me gone again!

Edna St. Vincent Millay «Second April» Sonnets»

Эдна Сент - Винсент Миллей. Сонет V

Сонет V

Пустынны дни, но в дней круговорот
Росой холодной, лёгким ветерком,
Клокочущим подземным родником
Мысль о тебе, предвестница невзгод,
Приходит и уверенность даёт
В незыблемом присутствии твоём.
Оно песчаным высится холмом,
Где ни одной былинки не растёт.

Нет мудрости во мне, когда твою
Цветную тень преследую опять.
Кляну, рыдаю, падаю, встаю;
Бреду, несчастная, за пядью пядь,
Пытаясь нечто в призрачном краю,
Несуществующее, вновь обнять.


Once more into my arid days like dew,
Like wind from an oasis, or the sound
Of cold sweet water bubbling underground,
A treacherous messenger, the thought of you
Comes to destroy me; once more I renew
Firm faith in your abundance, whom I found
Long since to be but just one other mound
Of sand, whereon no green thing ever grew.

And once again, and wiser in no wise,
I chase your colored phantom on the air,
And sob and curse and fall and weep and rise
And stumble pitifully on to where,
Miserable and lost, with stinging eyes,
Once more I clasp,–and there is nothing there.

Edna St. Vincent Millay

Эдна Сент - Винсент Миллей. Ты, став моей потерей добровольной,

Ты, став моей потерей добровольной,
Что хочешь думай; потеряв престол,
Не часто короли под шум крамольный
Так гордо шли на смерть, как этот шёл.
Глаза мои бессонными ночами
Слепила слёз густая пелена.
А день сомненья отметал словами:
Свободной птице клетка не нужна.
Будь чуточку любовь моя слабее,
Могли бы вместе этим летом быть.
Но, зная цену слов, скажу тебе я:
Былое лето нам не повторить.
Случись, что боль исчезнет без следа,
Тебя добром лишь вспомню я тогда.

Well, I Have Lost You

Well, I have lost you; and I lost you fairly;
In my own way, and with my full consent.
Say what you will, kings in a tumbrel rarely
Went to their deaths more proud than this one went.
Some nights of apprehension and hot weeping
I will confess; but that's permitted me;
Day dried my eyes; I was not one for keeping
Rubbed in a cage a wing that would be free.
If I had loved you less or played you slyly
I might have held you for a summer more,
But at the cost of words I value highly,
And no such summer as the one before.
Should I outlive this anguish—and men do—
I shall have only good to say of you.

by Edna St. Vincent Millay

Пэлем Грэнвил Вудхауз. Противоядие

Французским солдатам в Бресте (фр.) приказали научиться играть в футбол, чтобы отвлечь их от выпивки.

Мой друг, забудь дорогу в бар,
Где пьёшь, чтобы взбодриться.
Хватает сил держать удар?
Нет, - враг не зря глумится.
Есть мяч в кладовке, старина,
Ты выйди с ним на поле.
Грош армии любой цена
Без мастерства в футболе.

Всё поле вдоль и поперёк
Измерь в тяжёлых бутсах.
В стрельбе, в атаке знаешь толк,
В том, как снаряды рвутся.
Пусть крепче, чем скала, твой враг,
Стань лучше, - силу воли
Развей и, нервы сжав в кулак,
Класс покажи в футболе.

Забудь слова - "мне джин двойной",
Не клянчи больше пива.
На поле счёт – а не в пивной –
Открыть сумей красиво.
Креплёное вино – капкан,
Абсент, как шут, фриволен.
Другой вином пусть будет пьян,
Ты преуспей в футболе.

Daily Chronicle, March 18, 1903

1 (French soldiers at Brest have been ordered to learn football, as a counter attraction to drink.)

My friend, in tap-room cease to sit,
Quaffing the cups that cheer.
Are you efficient? Not a bit.
Your foes, who see you, sneer.
Oh, from the cupboard take the ball.
For shirts explore the locker.
The value of an Army’s small
That doesn’t practise Soccer.

Go range the field from end to end.
Go, don your thickest boot.
Your military life, my friend,
Has taught you how to shoot,
Has taught you how to charge, also,
Though foes as firm as rock are.
And little else you need to know
To shine when playing Soccer.

Relinquish, then, the “two of gin,”
For Lager call no more.
Upon the field—not at the Inn—
Run up a lengthy score.
Strong wine, remember, is a snare.
Absinthe’s a dreadful mocker.
To others leave vin ordinaire.
Do you go in for Soccer.

P. G. W.

Эдна Сент - Винсент Миллей. Не лечит время

Не лечит время; мне твердили лживо,
Что боль моя утихнет день за днём!
О нём тоскую с плачущим дождём.
Хочу быть с ним на отмели залива.
С горы сбегает талый снег шумливо.
Дым прошлогодних листьев над жильём.
Но горечь той любви живёт во всём:
Ютится в сердце, в мыслях сиротливо.

Мне в сотни мест заказаны дороги,
Где некогда бывали с ним вдвоём.
В укромном месте я ищу спасенье,
Он не входил сюда ни на мгновенье.
Воспоминаний нет! Немеют ноги,
Стою и вспоминаю вновь о нём!

Time Does Not Bring Relief; You All Have Lied
by Edna St. Vincent Millay

Time does not bring relief; you all have lied
Who told me time would ease me of my pain!
I miss him in the weeping of the rain;
I want him at the shrinking of the tide;
The old snows melt from every mountain-side,
And last year's leaves are smoke in every lane;
But last year's bitter loving must remain
Heaped on my heart, and my old thoughts abide

There are a hundred places where I fear
To go,—so with his memory they brim
And entering with relief some quiet place
Where never fell his foot or shone his face
I say, "There is no memory of him here!"
And so stand stricken, so remembering him!

Роберт Уильям Сервис. Праздник Победы

Ты о чём подумал, друг
Под бравурный рёв толпы?
Всполохи знамён и оркестра звон,
Да салютных брызг снопы?
Глупый женский смех всё слышней,
Явственней бокалов стук.
Руку мне сжимая сильней,
Ты о чём подумал, друг?

Может, вспомнил о наших парнях:
Чарли, Томасе, Джеке и Джо --
О повесах-весельчаках?
Ни один не пришёл.
Как они целовали девчат!
Смех звенел бубенцом на ветру.
Все в болотах Фландрийских лежат,
Жизнь отдали - за блеск, мишуру.

Или вспомнил о том, сколько раз
Умереть мы хотели с тобой,
По колено впечатавшись в грязь,
С адским пламенем над головой;
Как сгорал нашей юности цвет,
Нас ввергая в проклятую боль?
Но сейчас – не сказали бы "нет" …,
Если б выпала та же юдоль.

Нас жалеют, уходим, старик.
Пусть любуются на фейерверк.
Не испортим им радости миг
Видом жалких, убогих калек.
Незаметно исчезнем с тобой
И помянем погибших друзей,
Ты, дружище, навеки слепой,
Я безногий, в коляске своей.

Victory Stuff

What d'ye think, lad; what d'ye think,
As the roaring crowds go by?
As the banners flare and the brasses blare
And the great guns rend the sky?
As the women laugh like they'd all gone mad,
And the champagne glasses clink:
Oh, you're grippin' me hand so tightly, lad,
I'm a-wonderin': what d'ye think?

D'ye think o' the boys we used to know,
And how they'd have topped the fun?
Tom and Charlie, and Jack and Joe --
Gone now, every one.
How they'd have cheered as the joy-bells chime,
And they grabbed each girl for a kiss!
And now -- they're rottin' in Flanders slime,
And they gave their lives -- for this.

Or else d'ye think of the many a time
We wished we too was dead,
Up to our knees in the freezin' grime,
With the fires of hell overhead;
When the youth and the strength of us sapped away,
And we cursed in our rage and pain?
And yet -- we haven't a word to say. . . .
We're glad. We'd do it again.

I'm scared that they pity us. Come, old boy,
Let's leave them their flags and their fuss.
We'd surely be hatin' to spoil their joy
With the sight of such wrecks as us.
Let's slip away quietly, you and me,
And we'll talk of our chums out there:
You with your eyes that'll never see,
Me that's wheeled in a chair.

Robert William Service

Роберт Сервис. Лунная песня

Увидев гаснущий овал
Луны на небе утром ранним,
Малыш восторженно сказал:
"Мой шарик, мамочка, достань мне!"
И хлопал радостно в ладоши:
"Скорее мама! Ты же можешь".

В пруду лилейном бледный лик
Очаровал красой поэта.
С блондинкой спутав лунный блик,
Он прыгнул в отраженье света,
Где смерть свою нашёл, глупец.
Он неумелый был пловец.

В ветвях невольница луна
Мужлану тропку освещала.
"Из сыра сделана она,
Живёт там парень. Джил сказала.
Он подмигнул мне из-за веток.
А, может, эль был слишком крепок".

"Взгляни, как месяц молодой
Прильнул к луне поблекшей с краю.
Когда их вижу, милый мой,
О старой маме вспоминаю".
Сказала девушка в смятеньи,
И парень сделал предложенье.

Кровоточащий шар луны
Солдат увидел, умирая.
Он знал, жемчужной белизны
Есть в небесах луна другая.
Как мир, лучи её блестят.
Как мир …, глаза закрыл солдат.

Дитя, влюблённые, поэт …
Тебе, Луна, предстали зримо.
Но как ты можешь, дай ответ,
Смотреть на всё невозмутимо?
Спокойно ты продолжишь бег,
Когда и мы уйдём навек.

Moon Song
by Robert W. Service

A child saw in the morning skies
The dissipated-looking moon,
And opened wide her big blue eyes,
And cried: "Look, look, my lost balloon!"
And clapped her rosy hands with glee:
"Quick, mother! Bring it back to me."

A poet in a lilied pond
Espied the moon's reflected charms,
And ravished by that beauty blonde,
Leapt out to clasp her in his arms.
And as he'd never learnt to swim,
Poor fool! that was the end of him.

A rustic glimpsed amid the trees
The bluff moon caught as in a snare.
"They say it do be made of cheese,"
Said Giles, "and that a chap bides there. . . .
That Blue Boar ale be strong, I vow--
The lad's a-winkin' at me now."

Two lovers watched the new moon hold
The old moon in her bright embrace.
Said she: "There's mother, pale and old,
And drawing near her resting place."
Said he: "Be mine, and with me wed,"
Moon-high she stared . . . she shook her head.

A soldier saw with dying eyes
The bleared moon like a ball of blood,
And thought of how in other skies,
So pearly bright on leaf and bud
Like peace its soft white beams had lain;
Like Peace! . . . He closed his eyes again.

Child, lover, poet, soldier, clown,
Ah yes, old Moon, what things you've seen!
I marvel now, as you look down,
How can your face be so serene?
And tranquil still you'll make your round,
Old Moon, when we are underground.

Роберт Уильям Сервис. Скорбящие

Во чрево ночи взор мой устремлён,
Где мгла укрыла мёртвых пеленой.
Белёсый лунный свет навеял сон
Всем звёздам до одной.

Дыхание земли сковала боль.
В увечном древе слышен ветра зов.
Не вижу смерти скверную юдоль,
Не вижу мертвецов.

Не вижу павших …, поднимаю взгляд
Я от руин, где их настиг покой.
По небу сотни женских лиц летят
Пожухлою листвой.

От слёз морщины на щеках одних,
Глаза других безумно смотрят вдаль.
Где тень грядущих лет скрывает их
Бездонную печаль.

Есть юные и древние средь них,
Кто в роскоши, а кто в тисках нужды.
Но их роднит неизгладимый штрих
Безвыходной беды.

От лиц просвета нет на Небесах,
Меж плачущих я вижу то одно -
С мольбой ко мне в заплаканных глазах,
Любимых мной давно!

Нет, это сон. На небе нет людей,
Здесь поле брани застит красный цвет.
Господь, скорбящих женщин пожалей!
Счастливей мёртвых нет!

The Mourners by Robert William Service

I look into the aching womb of night;
I look across the mist that masks the dead;
The moon is tired and gives but little light,
The stars have gone to bed.

The earth is sick and seems to breathe with pain;
A lost wind whimpers in a mangled tree;
I do not see the foul, corpse-cluttered plain,
The dead I do not see.

The slain I would not see . . . and so I lift
My eyes from out the shambles where they lie;
When lo! a million woman-faces drift
Like pale leaves through the sky.

The cheeks of some are channelled deep with tears;
But some are tearless, with wild eyes that stare
Into the shadow of the coming years
Of fathomless despair.

And some are young, and some are very old;
And some are rich, some poor beyond belief;
Yet all are strangely like, set in the mould
Of everlasting grief.

They fill the vast of Heaven, face on face;
And then I see one weeping with the rest,
Whose eyes beseech me for a moment's space. . . .
Oh eyes I love the best!

Nay, I but dream. The sky is all forlorn,
And there's the plain of battle writhing red:
God pity them, the women-folk who mourn!
How happy are the dead!

Роберт Николз. Нечто

I-ая песня из цикла «Три песни Энигмы»

Давно желаю нечто, с чем знаком,
Но что за нечто, не скажу о том.

Как часто с первым солнечным лучом
В слезах проснусь и думаю о нём.

Как часто в полдень нечто в тишине
Незваным злом омерзевает мне.

Как часто ночью зрим знакомый след
Не дальше, чем звезды далёкой свет.

В его предвестии живу всечасно,
От близкой дальности его - несчастный.

Заклятьем чьим-то связан как узлом,
Но чьё заклятье, - не скажу о том.

By Robert Nichols

How long I have wished for something I know well,
But what that something is I cannot tell.

So often at sunrise in sad tears I wake
Shivering with longing for its sake;

So often at noontide when the house is still
It sickens me with its unbidden ill;

So often at twilight it does not seem far,
Not further than the first and far-off star;

All, all my life is built towards its token
Yet by its near far-offness I am broken.

For I am ever under something's spell,
But what that something is I cannot tell.

Эдит Ситуэлл. Леди за швейной машинкой

Средь зелени полей озимых,
Как Время с Гринвичем, единых

Дом высокий есть один.
Здесь весна, как палантин

С Пейсли вязью огуречной,
Выстилает мир беспечно.

Канареечным прыжком
Солнце обегает дом -

Трели-лучики трясёт
Ярко-жёлтый сумасброд.

Лик белей, чем циферблат,
Кудри мелкие каймят.

Целый день ты спозаранку
Жизни шьёшь своей изнанку,

Скрыть стараешься от всех
Даже маленький огрех.

Голос твой, стальная нить,
В мозг добро мне хочет вшить.

Но свободна я, хоть сшей
Землю, небо, гладь морей

В плед лоскутный, чтобы он
Разум твой укутал в сон!

Edith Sitwell
The Lady With The Sewing-Machine

Across the fields as green as spinach,
Cropped as close as Time to Greenwich,

Stands a high house; if at all,
Spring comes like a Paisley shawl —

Patternings meticulous
And youthfully ridiculous.

In each room the yellow sun
Shakes like a canary, run

On run, roulade, and watery trill —
Yellow, meaningless, and shrill.

Face as white as any clock's,
Cased in parsley-dark curled locks —

All day long you sit and sew,
Stitch life down for fear it grow,

Stitch life down for fear we guess
At the hidden ugliness.

Dusty voice that throbs with heat,
Hoping with your steel-thin beat

To put stitches in my mind,
Make it tidy, make it kind,

You shall not: I'll keep it free
Though you turn earth, sky and sea

To a patchwork quilt to keep
Your mind snug and warm in sleep!

Роберт Уильям Сервис. Смерть и жизнь

На кладбище прокрались мы,
Где я и Мэй любили
Под пологом кромешной тьмы
Друг друга на могиле.
Грех искупить поможет брак
Законный, предстоящий.
Но ложе брачное - пустяк,
Ведь плод запретный слаще.

Я крепко милую сжимал,
Она вздыхала нежно,
О тех я думал, кто лежал
В могиле безмятежно.
Бедняги! Умоляю вас
Простить нас, недостойных.
Надеюсь, что живых экстаз
Не возмутит покойных.

Когда же мой придёт черёд
Уйти в мир погребённых,
Пусть надо мной произойдёт
Соитие влюблённых.
О, я не буду горевать
Внимая их обетам.
Любви, способной жизнь зачать,
Возрадуюсь при этом.

Death And Life

'Twas in the grave-yard's gruesome gloom
That May and I were mated
We sneaked inside and on a tomb
Our love was consummated.
It's quite all right, no doubt we'll wed,
Our sin will go unchidden . . .
Ah! sweeter than the nuptial bed
Are ecstasies forbidden.

And as I held my sweetheart close,
And she was softly sighing,
I could not help but think of those
In peace below us lying.
Poor folks! No disrespect we meant,
And beg you'll be forgiving;
We hopes the dead will not resent
The rapture of the living.

And when in death I, too, shall lie,
And lost to those who love me,
I wish two sweethearts roving by
Will plight their troth above me.
Oh do not think that I will grieve
To hear the vows they're voicing,
And if their love new life conceive,
'Tis I will be rejoicing.

Robert William Service

Эдна Сент - Винсент Миллей. Ни на мгновенье мысль не допусти

Ни на мгновенье мысль не допусти,
Когда усталый ум впадает в дрёму,
Что сделаны дела; день позади,
И можно красоту купить любому.
Случись, что в лунном свете соловей
Озвучит твоё имя с тихой ветки,
Не верь, что угодило в птичий клей
Его крыло, и добродетель - в клетке.
Превыше красота, чем птиц полёт.
Она не ловчий сокол на запястье.
Не выжечь ей глаза; она не ждёт
Как черепаха твоего участья.
Ей, горлице, свободу уготовь,
Ведь красоте неведома любовь.


Think not, not for a moment let your mind,
Wearied with thinking, doze upon the thought
That the work's done and the long day behind,
And beauty, since 'tis paid for, can be bought.
If in the moonlight from the silent bough
Suddenly with precision speak your name
The nightingale, be not assured that now
His wing is limed and his wild virtue tame.
Beauty beyond all feathers that have flown
Is free; you shall not hood her to your wrist,
Nor sting her eyes, nor have her for your own
In an fashion; beauty billed and kissed
Is not your turtle; tread her like a dove
She loves you not; she never heard of love.

Edna St. Vincent Millay

Пэлем Грэнвил Вудхауз. Жалобы Пегаса

Сэр, господин редактор, я
Прошу Вас об участьи.
Я смысл утратил бытия.
Гнетут меня напасти.
Где прыть ретивого коня:
Я стар. Я хром. При этом
Эксплуатировать меня
Позволено поэтам.

Не думайте, что лень мой грех.
Сказать так было б ложью.
Работодателей я всех
Ценю, в ком искра божья.
Поверьте, честен я всегда.
Но мне нужна защита
От непосильного труда
На Джонсонов и Смитов.

Когда Шекспир водил пером,
А Мильтон слог чеканил,
Не тяготился я трудом,
Любя талантов грани.
Когда для Шелли рифмы нёс,
Не думал я сердиться.
С душой работал на износ
На Браунинга, Китса.

Великие почили все.
Настала жизнь иная:
Кручусь как белка в колесе,
За ней не поспевая.
(Не льщу), но Вы, имея вес
В кругу себе подобных,
Могли бы передать протест
Защитникам животных.

Pelham Grenville Wodehouse


Sir, Mr Editor, I need
Your kind assistance sadly.
My life’s a blank. It is, indeed.
I’m treated very badly.
I’m not the horse I used to be.
That tired feeling racks me.
I’m old. I’m lame. And still, you see,
These poets overtax me.

But please don’t think I like to shirk.
Who deems that sloth’s my joy errs.
Far otherwise. I love to work
For capable employers.
Ask anyone. They’ll say it’s true.
No, what extracts these moans is
The cruel jobs I’m forced to do
For Smiths and Browns and Joneses.

When Shakespeare plied his facile pen,
When Milton sang his measures,
Work never used to vex me then.
It ranked amongst my pleasures.
When Shelley asked me for a rhyme,
You never caught me frowning.
I liked to labour overtime
For men like Keats and Browning.

But since I served the mighty dead,
The times have altered greatly.
And I’ve been growing, as I said,
A good deal lamer lately.
So use your influence, I pray.
(It’s huge. I scorn to flatter.)
And get the good SPCA
To look into the matter.

Роберт Николз. Обращение к закату

Изысканность безмолвного покоя
Земли и воздуха! - Горит огнём
Очиток на стене, а за стеною
Закатный омут плещет янтарём!
Изящна белоснежность журавля,
Летящего в медвяный южный зной.
В полёте
Он видит остров, озеро, поля,
Леса и мыс, объятый тишиной.
В далёком облаке - громаду скал;
И гору, словно облака овал.
Но от него скрывает горизонт
След призрачного кораблекрушенья.
На крыльях, дух, взлети на небосклон,
Возьми штурвал, останови движенье;
И с журавлём пари на планисфере, -
Здесь, в прядях солнца, пчёлкой золотой,
Звезда пророчит счастье в полной мере!

Address To The Sunset
By Robert Nichols

Exquisite stillness! What serenities
Of earth and air! How bright atop the wall
The stonecrop’s fire and beyond the precipice
How huge, how hushed the primrose evenfall!
How softly, too, the white crane voyages
Yon honeyed height of warmth and silence,
He can look down on islet, lake and shore
And crowding woods and voiceless promontories
Or, further gazing, view the magnificence
Of cloud- like mountains and of mountainous cloud
Or ghostly wrack below the horizon rim
Not even his eye has vantage to explore.
Now, spirit, find out wings and mount to him,
Wheel where he wheels, where he is soaring soar.
Hang where now he hangs in the planisphere -
Evening’s first star and golden as a bee
In the sun’s hair - for happiness is here!

Роберт Николз. Чужой

Нет одиночества сильней,
Чем в многолюдье городов,
Где лица – слепки из камней,
Пустоты глаз, гул голосов.

От глаз чужих я прячу взгляд;
Но замечаю бледный лик,
Меня печалью холодят
Глаза, мелькнувшие на миг.

Знакомы кроткие черты,
Дрожанье губ, сиянье глаз;
Но я не в силах теплоты,
Божественным, им дать сейчас.

След не оставила печаль
Ни тонким шрамом, ни рубцом,
Но выжжена её печать
На сердце и лице моём.

Один ты! Глубже скорбь, видней!
Заговори! Ушёл без слов;
Нет одиночества сильней,
Чем в многолюдье городов.

The Stranger

Never am I so alone
As when I walk among the crowd —
Blurred masks of stern or grinning stone,
Unmeaning eyes and voices loud.

Gaze dares not encounter gaze,…
Humbled, I turn my head aside;
When suddenly there is a face…
Pale, subdued and grievous-eyed.

Ah, I know that visage meek,
Those trembling lips, the eyes that shine
But turn from that which they would seek
With an air piteous, divine!

There is not a line or scar,
Seal of a sorrow or disgrace,
But I know like sigils are
Burned in my heart and on my face.

Speak! O speak! Thou art the one!
But thou hast passed with sad head bowed;
And never am I so alone
As when I walk among the crowd.

Robert Malise Bowyer Nichols

Уильям Вордсворт. Мой дух витал на грани сна

Мой дух витал на грани сна;
И страх во мне утих:
Казалось, избежит она
Касанья лет земных.

Недвижную, теперь кружит
Земля; и в дневный ход
Со скалами, с гранитом плит,
С деревьями влечёт.

A slumber did my spirit seal;
I had no human fears:
She seem’d a thing that could not feel
The touch of earthly years.

No motion has she now, no force;
She neither hears nor sees;
Roll’d in earth’s diurnal course
With rocks, and stones, and trees.

William Wordsworth

Роберт Уильям Сервис. Чудовище.

Когда мы сделаем наш дом
Земным цветущим раем,
Нам смерть несут разрывы бомб,
Напалмом пожирая.
Сады растить мы рождены
И воспевать любовь,
Но льётся на алтарь войны
Рекой багровой кровь.

Колосья золотом легли,
И серебрится пух,
От изобилия земли
Захватывает дух.
Но труженики небосвод
Сверлить принуждены,
Чтоб сталью мог набить живот
Кровавый тролль Войны.

Нет масла, но полно стволов,
Снаряды на десерт.
Рожайте, матери, сынов -
В аду настал обед.
Когда проснёшься, человек,
Чтоб, словно сатану,
Проклятьем заклеймить навек
Убийцу Масс - - ВОЙНУ?

The Monster

When we might make with happy heart
This world a paradise,
With bombs we blast brave men apart,
With napalm carbonize.
Where we might till the sunny soil,
And sing for joy of life,
We spend our treasure and our toil
In bloody strife.

The fields of wheat are sheening gold,
The flocks have silver fleece;
The signs are sweetly manifold
Of plenty, praise and peace.
Yet see! The sky is like a cowl
Where grimy toilers bore
The shards of steel that feed the foul
Red maw of War.

Instead of butter give us guns;
Instead of sugur, shells.
Devoted mothers, bear your sons
To glut still hotter hells.
Alas! When will mad mankind wake
To banish evermore,
And damn for God in Heaven's sake
Mass Murder--WAR?

Роберт Уильям Сервис. Мухи

Не убиваю мух, - резон:
Цивилизованный закон,
Хоть он суров и очень сух,
В жизнь воплотился из-за мух.

Была у охотника Ванга жена,
Красотка по имени Чу,
В пещере огонь разводила она
Для дюжины деток, а чуть
Забрезжит рассвет, сразу Ванг уходил
И брёл по звериным следам,
Чтоб к ночи домой возвратиться без сил
И бросить добычу к ногам.

Пускалась плясать детвора нагишом,
Очаг разжигала их мать;
А после на шкуры садились рядком,
Чтоб целую ночь пировать,
Вгрызались зубами острее клыков
В бараний мясистый мосол,
И брызгала кровь из хохочущих ртов,
А кости летели на пол.

Наутро жужжащие полчища мух
В пещеру слетались на пир.
Назойливый гул и воинственный дух
В хаос повергали весь мир.
Висела и плавилась в жарких лучах
Несметная алчная рать;
И чёрная туча на потрохах
Весь день продолжала жужжать.

По женскому телу пошли волдыри
От острых мушиных зубов,
Чесалась она от зари до зари,
Волос лишь имея покров.
Однажды, не в силах мученье унять,
Подумала Чу между тем,
Что если на улицу кости бросать,
То мухи исчезнут совсем.

В мозгу обезьяньем мелькнула на миг,
Впервые за тысячи лет,
Идея порядка; ликующий крик
Вещал - победил интеллект!
Избавилась Чу от костей наконец,
От мух не осталось следа,
Пещерный уют – чистоты образец,
Отныне так будет всегда.

Вернувшийся Ванг осмотрелся кругом,
В пещере была благодать,
Детишки отплясывали голышом,
Огонь разводила их мать;
Все дети обязаны были теперь
Блюсти идеал чистоты,
И даже младенцы бросали за дверь
Отходы недавней еды.

В пещеру старейшие грымзы пришли,
Одни ощутили восторг,
Другие от зависти изнемогли -
Какой в чистоте этой прок.
Одобрило племя изыск с чистотой,
Ослабив традиции дух.
А у консерваторов довод простой:
«Оставьте нам кости ... и мух»

Реформой снискав уважение, Чу
Сказала: «Смотрите, друзья,
Мне дом содержать в чистоте по плечу,
И с мухами справилась я» …
Надолго запомнится матриархат.
Трудом одолев темноту,
Возвёл в абсолют первобытный примат:

Я не обижу муху, нет,
Пускай назойливо жужжит,
Я чту божественный завет:
Для чистоты дан паразит.


I never kill a fly because
I think that what we have of laws
To regulate and civilize
Our daily life - we owe to flies.

Apropos, I'll tell you of Choo, the spouse
Of the head of the hunters, Wung;
Such a beautiful cave they had for a house,
And a brood of a dozen young.
And Wung would start by the dawn's red light
On the trailing of bird or beast,
And crawl back tired on the brink of night
With food for another feast.

Then the young would dance in their naked glee,
And Choo would fuel the fire;
Fur and feather, how good to see,
And to gorge to heart's desire!
Flesh of rabbit and goose and deer,
With fang-like teeth they tore,
And laughed with faces a bloody smear,
And flung their bones on the floor.

But with morning bright the flies would come,
Clouding into the cave;
You could hardly hear for their noisy hum,
They were big and black and brave.
Darkling the day with gust of greed
They'd swarm in the warm sunrise
On the litter of offal and bones to feed -
A million or so of flies.

Now flies were the wife of Wung's despair;
They would sting and buzz and bite,
And as her only attire was hair
She would itch from morn to night:
But as one day she scratched her hide,
A thought there came to Choo;
"If I were to throw the bones outside,
The flies would go there too."

That spark in a well-nigh monkey mind,
Nay, do not laugh or scorn;
For there in the thoughts of Choo you'll find
Was the sense of Order born;
As she flung the offal far and wide,
And the fly-cloud followed fast,
Battening on the bones outside
The cave was clear at last.

And Wung was pleased when he came at night,
For the air was clean and sweet,
And the cave-kids danced in the gay firelight,
And fed on the new-killed meat;
But the children Choo would chide and boss,
For her cleanly floor was her pride,
And even the baby was taught to toss
His bite of a bone outsid

Then the cave crones came and some admired,
But others were envious;
And they said: "She swanks, she makes us tired
With her complex modern fuss."
However, most of the tribe complied,
Though tradition dourly dies,
And a few Conservatives crossly cried:
"We'll keep our bones and our flies."

So Reformer Choo was much revered
And to all she said: "You see
How my hearth is clean and my floor is cleaned,
And there ain't no flies on me"...
And that was how it all began,
Through horror of muck and mess,
Even in prehistoric Man,

And that is why I never kill
A fly, no matter how obscene;
For I believe in God's good will:
He gave us vermin to make us clean.

Robert William Service

Роберт Николз. Я должен помнить

Я должен помнить, как ушёл мой сон:
Свет лампы лился на её постель,
Дым с потолком парили в унисон,
Прял на стене паук свою кудель,
Струился шёлк кладбищенской тиши:
Стучала гулко труженица ночь,
Но тщетно. Ей спокойствие души
Глухого города не превозмочь.
Я помню это, но соблазн велик
Забыть, что изменить нельзя уже:
Как бледен и спокоен был твой лик
В забвения роскошном мираже.
Любовью ли, что отвергала ты,
Самоубийство облекло черты.

I must remember now

I must remember now how once I woke
To find the harsh lamplight stream upon her bed,
The ceiling tremble in its giddy smoke,
And on the wall the agile spider spread,
To hear the reverberate vault of silence shake
Beneath the hollow crash of midnight's toil,
Whose profound strokes waned impotent to break
The charnel stillness of the city's soul.
These I remember, but would more forget
What is most fixed, whereby I am undone,
How white, how still you lay, though shuddering yet
In the last luxury of oblivion,
As if of Death you had taken love long denied,
With on your face the bliss of suicide

Robert Nichols

Шел Сильверстайн. Десятибалльная шкала

"Цифры" Шел Сильверстайн
вольный перевод с английского

Во Фрайдисе, вино смакуя, сидел я и спокойно отдыхал,
Она вошла легко, как бы танцуя, и красотою ослепила зал.
Глаза индиго цвета, с поволокой, от стройных ног легко с ума сойти;
оценкой оценил её высокой,- поставил "девять" я из "десяти"

В моей шкале "десятки" не найдёте, "девятка" - максимальный балл,
Надеюсь, вы меня поймёте, я сучку на "десятку" не встречал.
Её улыбкой одарил широкой, - ответное вниманье на нуле,
Ей за мозги поставил "тройку" по собственной проверенной шкале.

Сказал: "Послушай-ка, милашка, тебе поставлю "восемь",- не вопрос,
а вместе "восемнадцать" мы с натяжкой с тобою наберём, не вешай нос"
Она спокойным оценила взглядом меня неспешно с головы до ног,
Глаз не сводя с меня, как будто ядом, словами едкими прожгла мне мозг.

"А вот ещё один мачо-мразматик, которых в наши дни хоть пруд пруди,
он женщину, как будто математик, оценит по шкале из "десяти".
Меня ты оценил на восемь баллов, нет благородству твоему границ,
давай тебя оценим для начала",- лукавый взгляд из под густых ресниц.

"Ты первый начал о системе балльной, от "одного" до "десяти", болтать,
твой старомодный стиль банальный я оценю не больше, чем на "пять".
Костюму этому не меньше года, лоснится там, где точка номер пять,
похоже, ты отстал от моды, - "четвёрка", больше не могу я дать.

Смотри в окно, - стоит твоя машина, та, у обочины, потёртая внутри,
старушка Шевроле,- смени резину, тогда, возможно, я поставлю "три".
Сейчас я разгляжу мускулатуру, немного не хватает до "пяти":
пивной живот, украсивший фигуру, на "десять" оценю из "десяти"

Дешёвое вино в твоём бокале, но для тебя оно предел мечты;
привыкла, чтоб шампанским угощали, - за пойло ровно "два" получишь ты.
как обаянье оценить улыбки, ты ею осветил весь зал,
поставлю "шесть" я за твои попытки, но стоматолог бы тебе не помешал.

А эта петушиная походка, сойдёт для деревенских клуш, дурёх,
для них такие, может, и находка, поставлю за неё чуть больше "трёх"
В итоге, после стольких вычитаний, ноль целых, ноль десятых - ровный счёт,
но нет ноля, и это вынуждает поставить "единицу" в твой зачёт"

Из бара вышла от бедра шагая, прямая, как гитарная струна,
а бар стонал, от смеха умирая, - "эй, Шел, ну как "девятка", старина?"
"Девятка"? - рот зачем она открыла, ей стопудово лучше бы молчать.
Тупая халда, недоучка получила всего лишь "два", а что с хабалки взять".

Не обольщайтесь, на красотку глядя, изъянов и пороков в ней не счесть,
поэтому "десятку" ... вряд ли какой-нибудь из них могу зачесть.

Shel Silverstein


I was settin' in Friday's suckin' on a glass of wine,
When in walked this chick who almost struck me blind.

She had wet blue eyes and her legs were long and fine;
On a scale of one to ten, I'd give her a nine.

Now, on my scale there ain't no tens, ya know.
Nine is 'bout as far as any bitch can go.

So I flashed her a smile, but she didn't even look at me,
So for brains and good judgement I'd have to give her a three.

I said, "Hey, sweet thing, you look like a possible eight.
You and me could make eighteen -- if your head's on straight."

She looked up and down my perfect frame,
Then said these word that burned into my perfect brain.

She said, "Well, well, another one of those macho-matician men
Who grade all women on scales of one to ten.

And you give me an eight? Well, that's a generous thing to do.
Now, let's just see just how much I give you.

You comin' on to me with that corny numbers jive,
Man -- your style makes me smile, I give it a five.

When you walked up, I noticed that suit you wore;
It's a last-year's, double-knit, shiny-ass, frayed-cuff -- I give it a four.

And that must be your car parked out on the curb;
That '69 Chevy homemade convertible gets you a three and a third.

Now, as for your build, I guess it's less than a five,
Except for your potbelly -- I give that a ten... for size.

And that wine you're pourin' might be fine to you,
But I'm used to fine champagne -- I give your booze a two.

It's hard to tell what your flashin' smile is worth;
I give it a six -- you could use some dental work.

But it's your struttin'-rooster act that really makes me laugh;
It may be a ten to these country hens, but to me it's a three and a half.

And there really ain't too much to add, once the subtractin's done,
But since there ain't no zeroes -- I give you a one!"

Then she walked out, while up and down the line,
The whole damn bar was laughin'. "Hey, Shel, what happened to your nine?"

"Nine?" says I. "Hell, soon as she started to talk, I knew
The bad-mouth bitch didn't have no class -- I barely give her a two.

Yeah, no matter how good they look at first, there's flaws in all of them.
That's why on a scale of ten to one, friend...there ain't no tens."

Роберт Уильям Сервис. Байстрюк

С небес текла густая мгла,
Бесчестья чёрный дождь;
Я с ненавистью час ждала,
Когда ты в мир придёшь.

Явился чистый ангелок,
Лучистые глаза.
Лечу я в рай, не чуя ног,
По звёздам - в небеса.

Кто твой отец - не всё ль равно,
(Растаял словно дым);
Принадлежишь ты мне одной,
О, как же ты любим.

Мою фамилию носить
Тебе дано судьбой;
Кто смеет право предъявить,
Коль ты по праву мой.

Пусть чья-то мужняя жена
Мне ухмыльнётся вслед,
Я подарила жизнь; она –
Бесплодный пустоцвет.

Исполнила я женский долг,
Счастливейшая мать;
От всех невзгод меня сынок
Мой будет защищать.

И не далёк тот день, когда
Ты станешь знаменит.
Язык прикусит от стыда,
Любой, кто нас стыдит.

Любовь заполонит сердца, -
Наступит день святой.
Всех чад, с отцом и без отца,
Мир встретит добротой.

Замужняя она иль нет,
Долг женщины - рожать.
Дар Материнства как завет,
Не грех, а благодать.

Robert William Service

The very skies wee black with shame,
As near my moment drew;
The very hour before you came
I felt I hated you.

But now I see how fair you are,
How divine your eyes,
It seems I step upon a star
To leap to Paradise.

What care I who your father was:
('Twas better no to know);
You're mine and mine alone because
I love and love you so.

What though you only bear my name,
I hold my head on high;
For none shall have a right to claim
A right to you but I.

Because I've borne a human life,
I'm worthier, I know,
Than those who flaunt the name of wife,
And have no seed to show.

I have fulfilled, I think with joy,
My women's destiny;
And glad am I you are a boy,
For you will fight for me.

And maybe there will come a day
You'll bear a famous name,
And men will be ashamed to say:
"He was a child of shame."

A day will dawn, divinely free,
With love in every breast,
When every child will welcome be,
And every mother blest.

When every women, wed or no,
Will deem her highest good
On grateful mankind to bestow
The Gift of Motherhood.

Роберт Уильям Сервис. Слепые

Сказал слепой слепому так:
«Мир для меня с рожденья – мрак.
Иду на ощупь я сквозь тьму:
Где дни, где ночи, - не пойму.
А ты ослеп в бою, но Свет
Ты прежде видел много лет
Тебе по силам боль унять,
Припомнив молодость опять».

«Ты прав, - услышал он в ответ, -
Ведь ничего прекрасней нет,
Чем видеть женских губ овал,
Звезду и розу. Я их знал.
Зато теперь в аду живу:
Не вижу больше наяву
Я колокольчиков лесных
Или нарциссов золотых».

«Не ты, но я узнал сполна,
Как велика потерь цена.
Чем помнить то, что жжёт свинцом,
Быть лучше отроду слепцом.
Мы лишены любви сейчас,
Печаль переполняет нас.
Как видишь, сей порочен круг:
Тебе завидую, мой друг».

Вопрос "кто прав" - неразрешим,
Поймёшь, быть может, став слепым.

Robert Service: Two Blind Men

Two blind men met. Said one: "This earth
Has been a blackout from my birth.
Through darkness I have groped my way,
Forlorn, unknowing night from day.
But you - though War destroyed your sight,
Still have your memories of Light,
And to allay your present pain
Can live your golden youth again."

Then said the second: "Aye, it's true,
It must seem magical to you
To know the shape of things that are,
A women's lips, a rose, a star.
But therein lies the hell of it;
Better my eyes had never lit
to love of bluebells in a wood,
Or daffodils in dancing mood.»

"You do not know what you have lost,
But I, alas! can count the cost -
Than memories that goad and gall,
Far better not to see at all.
And as for love, you know it not,
For pity is our sorry lot.»
So there you see my point of view:
'Tis I, my friend, who envy you.

And which was right still puzzles me:
Perhaps one should be blind to see.

Роберт Уильям Сервис. Трус

Был майский день, я налегке шёл по песку к реке.
Какой-то парень вдалеке шагал с ружьём в руке.
А рядом жёлтый лабрадор покорно ждал сигнал,
Дремали утки, до сих пор никто их не пугал.

Метнулся пёс вперёд стрелой и уток всполошил.
Ругал его хозяин злой, кричал что было сил.
За ним я молча наблюдал, не отрывая взгляд.
Ружьё он в ярости поднял и выпустил заряд.

Собачий визг пронзил мне мозг, след крови на песке;
И виновато пёс пополз к безжалостной руке -
Казалось, будто умолял : «Мой господин, прости»,
Повторный выстрел точкой стал собачьего пути.

Как мог сдержать я подлеца? Я был там одинок.
Не увидал его лица. И губ разжать не смог.
Не закричал - ублюдок, нет! Стрелял он наповал.
Я трусом был, и в тот момент он это доказал.

*1)yellow - жёлтый;
2)yellow dog - трус, презренная личность.
К сожалению, в переводе не удалось передать омонимичность слова "yellow".

by Robert W. Service

One pearly day in early May I walked upon the sand
And saw, say half a mile away, a man with gun in hand.
A dog was cowering to his will as slow he sought to creep
Upon a dozen ducks so still they seemed to be asleep.

When like a streak the dog dashed out, the ducks flashed up in flight.
The fellow gave a savage shout and cursed with all his might.
Then as I stood somewhat amazed and gazed with eyes agog,
With bitter rage his gun he raised and blazed and shot the dog.

You know how dogs can yelp with pain; its blood soaked in the sand,
And yet it crawled to him again, and tried to lick his hand.
"Forgive me Lord for what I've done," it seemed as if it said,
But once again he raised his gun -- this time he shot it dead.

What could I do? What could I say? 'Twas such a lonely place.
Tongue-tied I watched him stride away, I never saw his face.
I should have bawled the bastard out, a yellow dog he slew.
But worse, he proved beyond a doubt that - I was yellow toо

Роберт Уильям Сервис. Старая история

В тюремной камере едва
Очнулся он без сил,
Его повергли в ад слова:
«Убийство совершил»

"Ты в пьяной ярости вчера
Убил; и больше нет
Души исполненной добра,
Теперь держи ответ"

"Убил вчера, какой удар!
Того не помню я.
Виной всему хмельной угар ...,
О Матушка моя!"

"Ты говорила, пьяный гнев
Не кончится добром.
Теперь на виселице мне
Висеть – и поделом."

"О Матушка моя, приди
И пожалей меня.
Поплачу на твоей груди,
Колени преклоня ..."

Молчал охранник, стиснув рот,
Не в силах слёз унять.
Священник молвил: "Не придёт …,
Вчера убил ты мать."

An Old Story
(Retold in Rhyme)

They threw him in a prison cell;
He moaned upon his bed.
And when he crept from coils of hell:
"Last night you killed," they said.

"last night in drunken rage you slew
A being brave with breath;
A radiant soul, because of you
Lies dark in death."

"last night I killed," he moaned distraught,
"When I was wild with wine;
I slew, and I remember naught . . .
O Mother, Mother mine!

"To what unbridled rage may lead
You taught me at your knew.
Why did I not your warning heed . . .
And now - the gallows tree.

"O Mother, Mother, come to me,
For I am sore distrest,
And I would kneel beside your knee
And weep upon your breast. . . ."

They stared at him; their lips were dumb,
Their eyes tear filled;
Then spoke the Priest: "She cannot come . . .
'Twas she you killed."

Robert William Service

Роберт Уильям Сервис. Бессмертная

Она была чиста, прекрасна.
И мне казалось, что напрасно
Шла под венец со мною, грешным.
Любила ли меня? - Конечно.
Дарила жалость и участье,
И нежность, но без тени страсти.

Её любовь не заслужил,
Но знала, не жалел я сил
В стремленьи быть с ней наравне.
Молил о долгожданном дне,
Когда, не опуская глаз,
Воздаст она хвалу за нас.

Был слабым я, но стал сильней.
Я посвящал все мысли ей.
По-матерински двадцать лет
Меня лелея, в тот момент
Расцеловала, а потом
Сказала: "Станешь ты отцом".

Твердили: «Поздно ей рожать»,
И были правы, - сын и мать
Мертвы. Но для меня она
На все бессмертна времена.
Мир наполняю добротой
Её души, почти святой.

Господь, её тепло вдохни
В мои стихи! - И сохрани
Ты в сердце, в мыслях у меня
Нетленный свет её огня.
Она останется живой,
Пока люблю я род людской!

The Undying

She was so wonderful I wondered
If wedding me she had not blundered;
She was so pure, so high above me,
I marvelled how she came to love me:
Or did she? Well, in her own fashion -
Affection, pity, never passion.

I knew I was not worth her love;
Yet oh, how wistfully I strove
To be her equal in some way;
She knew I tried, and I would pray
Some day she'd hold her head in pride,
And stand with praising by my side.

A Weakling, I - she made me strong;
My finest thoughts to her belong;
Through twenty years she mothered me,
And then one day she smothered me
With kisses, saying wild with joy:
"Soon we'll be three - let's hope, a boy."

"Too old to bear a child," they said;
Well, they were right, for both are dead. . . .
Ah no, not dead - she is with me,
And by my side she'll ever be;
Her spirit lingers, half divine:
All good I do is hers, not mine.

God, by my works O let me strive
To keep her gentleness alive!
Let in my heart her spirit glow,
And by my thoughts for others show
She is not dead: she'll never die
While love for humankind have I.

Robert William Service

Роберт Уильям Сервис. Винни

Когда на луг я приходил,
Кобылка резвая гнедая
Ко мне бежала что есть сил,
Весёлым ржанием встречая.
Я нос атласный целовал
И гладил ей до блеска шею.
Как Винни слушала слова,
Едва ли смысл их разумея!

Потом войны железный вал
Кружил меня три долгих года;
Домой вернувшись, я узнал,
Что фермер ту кобылку продал.
На улице я как-то раз
Услышал жалобное ржанье,
Увидел Винни, и тотчас
Нахлынули воспоминанья.

Она плелась по мостовой.
Узнав родного человека,
Уткнула нос в рукав пустой,
С войны вернулся я калекой.
Но вслед за радостью меня
Пронзила боль, - тяжёлой плетью
Её лудильщик погонял,
Трясясь в телеге старой с медью.

Была похожа на скелет!
Чтоб выкупить больную клячу,
Потратил я последний цент,
Но поступить не мог иначе.
"Тебе, малышка, повезло
Пастись привольно в чистом поле.
Пока в кармане есть бабло,
Тебя счастливая ждёт доля."


When I went by the meadow gate
The chestnut mare would trot to meet me,
And as her coming I would wait,
She'd whinney high as if to greet me.
And I would kiss her silky nose,
And stroke her neck until it glistened,
And speak soft words: I don't suppose
She understand - but how she listened!

Then in the war-net I was caught,
Returning three black winters older;
And when the little mare I sought
The farmer told me he had sold her.
And so time passed - when in the street
One day I heard a plaintive whinney
That roused a recollection sweet,
So then I turned and there was Winnie.

I vow she knew me, mooning there.
She raised her nose for me to fondle,
And though I'd lost an arm I'll swear
She kissed the empty sleeve a-dangle.
But oh it cut me to the heart,
Though I was awful glad to meet her,
For lo! she dragged a tinker's cart
And stumbled weakly as he beat her.

Just skin and bone, a sorry hack!
Say, fellow, you may think it funny:
I made a deal and bought her back,
Though it took all my bonus money.
And she'll be in the meadow there,
As long as I have dough for spending . . .
Gee! I'll take care of that old mare -
"Sweetheart! you'll have a happy ending."

Robert William Service

Эдна Сент - Винсент Миллей. Я знаю, - облик лжи, её уста

Я знаю, - облик лжи, её уста
С елейно-сладким привкусом коварства
Желанны людям, только я не та,
Кто чтит её улыбки постоянство.
И, если это правда, много раз
Интригами спасать ей доводилось
Иных, чьё благонравие сейчас
Оправдывает низменную лживость.
Я обойдусь без помощи её,
Пусть рухнет дом: во избежанье встречи
Закрою двери и в моё жильё
Ни звука не впущу жеманной речи.
Витать не будет затхлый аромат
Пачули в доме, источая яд.

I Know The Face Of Falsehood And Her Tongue

I know the face of Falsehood and her Tongue
Honeyed with unction, Plausible with guile,
Are dear to men, whom count me not among,
That owe their daily credit to her smile;
Such have been succoured out of great distress
By her contriving, if accounts be true:
Their deference now above the board, I guess,
Dishcharges what beneath the board is due.
As for myself, I'd liefer lack her aid
Than eat her presence; let this building fall:
But let me never lift my latch, afraid
To hear her simpering accents in the hall,
Nor force an entrance past mephitic airs
Of stale patchoulie hanging on my stairs.

Edna St. Vincent Millay :

Эдна Сент - Винсент Миллей. Я вернусь

Вернусь на берег ветреный опять
И на песке лачугу возведу,
Где водоросли ломкие беду
Очертят лентой, уходящей вспять
На шаг от двери. Больше не держать
Тебя мне за руку. Здесь обрету
Пристанище, чтобы с собой в ладу
Счастливей, чем когда-либо, мне стать.

Любовь на миг твоих коснулась глаз,
Слова угасли, с губ слетев едва.
Всё мимолётно, исчезает враз:
Полумелодии, полуслова.
Лишь скалы те же мрачные сейчас,
Что в юности, - и неба синева.

Edna St. Vincent Millay

I Shall Go Back

I shall go back again to the bleak shore
And build a little shanty on the sand
In such a way that the extremest band
Of brittle seaweed shall escape my door
But by a yard or two; and nevermore
Shall I return to take you by the hand.
I shall be gone to what I understand,
And happier than I ever was before.

The love that stood a moment in your eyes,
The words that lay a moment on your tongue,
Are one with all that in a moment dies,
A little under-said and over-sung.
But I shall find the sullen rocks and skies
Unchanged from what they were when I was young.

Редьярд Киплинг. Гиены

Стихли шаги похоронных бригад,
Коршуны взмыли в полёт.
В ночь мудрых гиен выходит отряд
Мёртвого взять на учёт.

За что он сражался и умирал,
Их не волнует ничуть.
Они, обнажив кровожадный оскал,
К мясу проложат путь.

Им приготовлен кровавый обед
Хозяйкой щедрой - войной,
Ведь мертвеца безопаснее нет
Малейшей твари живой.

Козёл забодает, ужалит гад,
Ребёнок способен встать.
Но королевский убитый солдат
Не может руки поднять.

В ночи раздаётся их лающий смех,
На камни пал грязный след,
Когтями форму содрали,- наверх
Труп вынут на лунный свет.

Мерцания звёзд не увидят глаза,
Слегка их коснулся тлен,
Ничья не прольётся скупая слеза
Под визги и вой гиен.

Неважно, кем был убитый в бою:
Он трус иль храбрее льва,
Гиены не судят еду свою,
Суд мёртвым - людей молва.

Rudyard Kipling
The Hyaenas

After the burial-parties leave
And the baffled kites have fled;
The wise hy;nas come out at eve
To take account of our dead.

How he died and why he died
Troubles them not a whit.
They snout the bushes and stones aside
And dig till they come to it.

They are only resolute they shall eat
That they and their mates may thrive,
And they know that the dead are safer meat
Than the weakest thing alive.

(For a goat may butt, and a worm may sting,
And a child will sometimes stand;
But a poor dead soldier of the King
Can never lift a hand.)

They whoop and halloo and scatter the dirt
Until their tushes white
Take good hold in the army shirt,
And tug the corpse to light,

And the pitiful face is shewn again
For an instant ere they close;
But it is not discovered to living men—
Only to God and to those

Who, being soulless, are free from shame,
Whatever meat they may find.
Nor do they defile the dead man’s name—
That is reserved for his kind.

Пэлем Грэнвил Вудхауз. Оптимист

Ты говоришь: промозглы дни,
И не прояснятся они.
С гримасой мерзкой на губах
Твердишь: погода - сущий крах.
Готов решительно пером
Бороться в прессе с этим злом.
Ты удивлён, что сдержан я.
Вот точка зрения моя.

Я от дождей впадаю в стресс,
Совсем как знатный герцог С.
В жару тумана белый плен
Ввергает в ярость графа Н.
Когда же ветер, налетев,
Вдруг с головы маркиза Ф
Срывает шляпу, он без слов
Всё, что и я, - сказать готов.

Профессор Б, покинув дом,
Насквозь промокнет под дождём.
Но так же и профессор А
Промок до ниточки вчера.
Добавлю к ним поэта М
И музыканта Л затем.
Кто именит, умён и горд,
До жалобы не снизойдёт.

Пусть человек, забывший зонт,
По мокрым улицам идёт.
А кэбы, по дороге мчась,
Из луж разбрызгивают грязь.
Пускай промозглы дни, скучны,
Уж коль они терпеть  должны,
Элита общества и Цвет,
То нам роптать резона нет.

Pelham Grenville Wodehouse

An Optimist

You say the days are dank and drear.
You hint that it will never clear.
You tell me with a horrid scowl
The weather’s something more than foul.
And on the subject, you confess,
You thought of writing to the Press.
You wonder, too, why I refrain.
Attention, then, and I’ll explain.

The showers which my temper vex
Likewise annoy the Duke of X.
The fogs which follow when it’s dry
Exasperate the Earl of Y.
And when the wind from off his head
Removes the hat of Marquis Z,
His silent comments are as free
As mine in such a case would be.

Professor B, I’ve not a doubt,
Gets very wet when he goes out.
The same disaster, I should say,
Has happened to Professor A.
I should, moreover, class with them
Musician L and Poet M.
And yet these men of birth and brain
Scorn, you will notice, to complain.

And so, although the streets are damp,
And man is lost without his gamp,
And by the pavement hansoms rush,
Distributing unpleasant slush,
And though the days are drear and dank,
Shall such as I, when Brain and Rank
In noble silence bear their lot,
Expostulate? I fancy not.

Edgar Allan Poe. The Raven

В час полночный и унылый жить едва хватало силы,
Я, клонясь над книгой древней, чтоб забыться от тревог,
Задремал, но осторожный стук развеял сон тревожный,
Мне казалось, что прохожий в дверь мою стучаться мог:
«Это путник запоздалый в дверь мою стучаться мог -
Путник - он устал, продрог»

Ночь декабрьскую поныне ясно помню, - жар в камине
Остывал; от углей тени на полу плели узор.
Ждал я утро с нетерпеньем, тщась найти в полночном чтеньи
Для себя бальзам забвенья об утраченной Ленор,
Той, что ангелы назвали лучезарною Ленор,
Безымянной с этих пор.

Отзывался каждый шорох шёлковых пурпурных шторок
В сердце раненом тоскою, незнакомой до того.
Чтоб унять сердцебиенье и рассеять наважденье,
Бормотал я: "Без сомненья, гость у дома моего", -
"Запоздалый гость стучится в двери дома моего, -
Гость, и больше ничего»

Усмирив недоумнье, я сказал через мгновенье:
«Кто б ты ни был, гость случайный, не сердись из-за того,
Что не сразу стук расслышал, - задремал я, так уж вышло.
Ты стучал почти неслышно в двери дома моего», -
Так сказал я, открывая двери дома моего, -
Там же - тьма, и ничего.

Всё смешалось в тьме кромешной: страхи, грёзы и надежды,
То, о чём подумать смертным, - грех великий до сих пор.
Мне в ответ - ни звука даже, только тьма чернее сажи,
Повинуясь некой блажи, я шептал «Ленор! Ленор!»
Мне в ответ шептало эхо в тишине «Ленор! Ленор!»
Только эха тихий хор.

Я в тепло вернулся зала, пламя сердце мне сжигало,
Вдруг услышал стук я снова, громче первого, того.
«Кто тревожить ночью станет и стучать негромко в ставни»
Захотелось моментально тайну выяснить всего,
Чтоб от сердца отлегло, тайну выяснить всего; -
«Ветер, больше ничего!»

Ставни я раскрыл, - мгновенно ворон древний и священный,
Шумно хлопая крылами, в комнату влетел. Его
Вид надменный был и важный; оглядев меня вальяжно,
Он взлетел на бюст Паллады, выше двери. И с него,
Словно лорд, окинул взглядом стены дома моего.
Сел он, только и всего.

Волю дал воображению я, взглянув на оперенье
Птицы, что черней эбена, так надменна и горда.
Улыбнулся потаённо и сказал: «Не бойся, ворон,
Странник с берега Плутона, где угрюмая вода,
Как зовут тебя, ответь мне, коль явился ты сюда.
Ворон каркнул: «Никогда»

Изумлён был до предела, - как пернатое сумело
Разуметь людское слово, хоть душе моей тогда
Древней птицы откровенье не дало успокоенья,
Я представил удивление тех, кому бы без труда
Древний ворон, сев над дверью, вдруг прокаркал без труда
Имя птицы «Никогда».

Древний ворон отрешённо вторил с бюста, будто с трона,
То таинственное слово, что в душе носил всегда.
Ни единого движенья в гладком чёрном опереньи -
Я шептал: «В страну забвенья улетели без следа
Все друзья, - а утром, ворон, ты отправишься туда»
Он ответил «Никогда»

В дрожь меня повергло снова отчеканенное слово.
Я сказал: «Не сомневаюсь, он твердит его всегда.
Знать, его владелец прежний о несбывшихся надеждах
Песню пел, где неизбежно, как протёкшая вода,
Все мечты его о счастье унесла навек нужда.
Им не сбыться «Никогда»

Улыбался я украдкой птице с царственной повадкой.
И, придвинув кресло к двери, я за нею наблюдал,
В мягком бархате подушек я сидел и сердце слушал,
И гадал, - ну почему же, прилетевший как беда,
Этот ворон неуклюжий, вещий, страшный, как беда,
Мне прокаркал «Никогда»

В кресле я сидел безмолвно, а зловещий чёрный ворон
Жёг меня горящим взором, словно тайну разгадал,
Ту, что до сих пор не знаю, - почему, волной спадая,
Прядь волос её златая мягким шёлком никогда
Не коснётся больше кресла, как бывало иногда,
Не коснётся никогда.

Мне казалось, белым дымом из кадила Серафима
Наполнялся воздух зала, Бог прислал его сюда,
Чтоб в тягучем фимиаме, по ковру скользя ступнями,
Мне забвение в бальзаме дал, навеки, навсегда,
Я Ленор в одно мгновенье позабыл бы навсегда.
Ворон каркнул «Никогда»

Крикнул я: «Вещун проклятый, ангел или вестник ада!
Рок зловещий или буря занесли тебя сюда,
Отвечай, - бальзам забвенья от унынья и смятенья
Где найти, чтоб за мгновенье скорбь исчезла без следа.
Умоляю, назови мне эти страны, города.
Ворон каркнул «Никогда»

Крикнул я: «Вещун проклятый, ангел или вестник ада!
Заклинаю небесами, Богом, чья любовь свята,
Ты ответь душе смятенной, суждено ли ей в Эдеме
Ту обнять, кто незабвенна и прекрасна, как звезда,
Лучезарную Ленору? - Что прекрасна, как звезда.
Ворон каркнул «Никогда»

«Ах ты, дьявольская птица, нам с тобой пора проститься –
Улетай на берег тёмный, где угрюмая вода!
Вон из дома, бюст не место лживой птице для насеста!
В одиночестве свой крест я пронесу через года!
Ты свой клюв из сердца вырви, убирайся навсегда!»
Ворон каркнул «Никогда»

Древний ворон в чёрных перьях до сих пор сидит над дверью,
С бюста бледного Паллады в свете лампы, как всегда,
Тень его на пол ложится, и моей душе не скрыться,
Не уйти от взгляда птицы ей на долгие года:
Душу заточил в темницу он на долгие года,
Ей не выйти – никогда!

Edgar Allan Poe: The Raven