Яков Матис


Бертольд Брехт. Этот дым.

         Этот дым.


Домик среди деревьев у озера.
Над крышей дым.
А без него
так безутешны были бы
дом, деревья и озеро.


Der Rauch

 
Das kleine Haus unter Bäumen am See.
Vom Dach steigt Rauch.
Fehltе er,
Wie trostlos dann wären
Haus, Bäume und See.

 

          < 1953 >


Sergej Schelkowy. Wieder der Winter...

Wieder bekleidet der Winter die Nächte ins Weiß,
schimmert der Schnee auf der fröstelnden Erde;
alles was kommt nehm` ich an als mein Erbe -
Wanderstab, Tasche des Bettlers – wer weiß?


Matschiges, lehmiges Ufer - im Fluss
sind zwischen Leben und Tod an der Grenze
Infanteristen…   Die üppigen Kränze
wirken sehr fremd – bring` mir lieber Beifuß.


Bittere Zweige vom kleinen Gewächs,
herbes Aroma in silbernen Farben,
würden mir mildern die seelischen Narben -
als ob ich mitten im Feld mit den Garben
einschliefe, glücklich, daheim unterwegs.


Original:

http://www.poezia.ru/works/116350


Ясное дело, что все образы оригинала передать удаётся крайне редко и лишь большим мастерам, к коим меня причислять нельзя. Поэтому ниже привожу построчный перевод моего немецкого стихотворения:

 

Вновь зима одевает ночи в белый цвет,
мерцает снег на озябшей земле;
всё, что придёт, приму как наследство -
Посох, суму - как знать?

 

Слякотный, глиняный берег - в реке
на границе между жизнью и смерьтю
пехотинцы... Роскошные венки
чужи здесь - принеси мне лучше полынь.

 

Горькие ветки этого маленького растения,
терпкий запах в серебристых тонах
смягчат мои душевные шрамы -
как будто бы я посреди поля co снопaми
yснул, счастлив, по пути на родину.


Макс Герман - Найсе. Вечный студент.

Дрожь в пальцах, и лысеет голова,

пузцо из-под жилетки выпирает,

"Oтчизна", "доблесть армии" - слова,

что до печёнки парня пробирают.

 

Извозчик, проститутка и гарсон -

услужливость ему ласкает душу,

над древней сагой прослезится он,

но „Марсельезу“ он не в силах слушать.

 

Уже пятнадцать лет, как он студент;

„шнурка“ упоит вусмерть - из трактира

отправится в студенческий конвент;

рискнёт охотно в карты, и задира.

 

Но всё же забастовок ярый враг,

а также ненавистник толстых книжек.

По шрамам видно - не боится драк,

день ото дня к шизофрении ближе.

 

Он так хотел бы прокурором стать,

хотя бы бургомистром во Флиене,

растроган, вспомнит он былую стать

и первые семестры в славной Йене.

 

В честь кайзера в шеренге - как гранит;

и - "Deutschland über alles!" - что есть мочи;

порнушку под подушкою хранит

и, начитавшись-насмотревшись, дрочит.

 

Он в кабаках, в притонах до утра;

обузой для папаши „чадо“ стало.  

И даже дева старая - сестра

уже им не гордится - не пристало.

 

Он знает, где занять „в последний раз“

Всех чует, кто в союзнички сгодится,

от пышных форм он не отводит глаз,

и взгляд его от похоти лоснится.

 

В пивной он у хозяина в друзьях,

уважен, важен, радость всех лакеев,

хоть красен нос, в стеклянных тех глазах

жива национальная идея!

 

"Deutschland über alles" –

 "Германия превыше всего!" - одна из любимых песен Вильгельма II



 

           DER EWIGE STUDENT 

 

Die Hände haben Tatterich, und schwer

wölbt sich ein Bauch, und Haare hat er wenig,

er liebt so Worte: “Unser tapfres Heer”

und “Vaterland” und “Der erhabne König”.

 

Er liebt Friseure, die sehr dienstbereit,

und Kutscher, Kellner, Wirtinnen und Dirnen,

der Sang an Ägir ist ihm Seligkeit,

die Marseillaise kann ihn sehr erzürnen.

 

Seit fünfzehn Jahren ist er ein Student,

die Füchse läßt er unermeßlich saufen,

er redet große Töne in Konvent,

und schwärmt für Ramscherei und forsches Raufen.

 

Dagegen ist er über jeden Streik

haushoch empört, auch haβt er dicke Bücher,

viel Schmisse zeugen, daβ er gar feig,

und das um ist ihm ganz sicher.

 

Er wűnschte sehr, Herr Staatsanwalt zu sein,

Zumindest Bürgermeister von Filehne,

er wird gerűhrt, fällt ihm die Jugend ein

und seine schöne Fuchsenzeit in Jene.

 

Kaisersgeburstag ist sein liebstes Fest,

da grölt er stramm mit schneidigen Geschmetter,

er hat auch Bilder gern aus Budapest,

das Wirtshaus an der Lahn und Kiesewetter.

 

Bis mittags schläft er, dann verweilt er gern

in seinen Kneipen bis zum nächsten Morgen,

er ist der Schmerzenskind des alten Herrn,

der alten Jungfer Schwester Stolz und Sorgen.

 

Pump und Versetzen sind ihm Hauptmetier,

er weiβ die Farben jedes beβren Bundes,

den Tag beschlieβt er stets im Nachtcafé

dort sucht er sich was Feistes und recht Rundes.

 

Er ist der wichtigste im Stammlokal,

des Wirtes Freund, die Freude aller Ober,

sein Blick ist stier, sein Sinn ist national,

und seine Nase leuchtet wie Zinnober.


                  <  21.07.1912  >


Фридрих фон Логау. Женитьба (немецкий "Герик", тоже 17 век).

Если двое ради третьего едины -
беспокоиться о числах нет причины.


Friedrich von Logau. Heurathen

Eines darff deß andren um deß dritten Willen;
Sonsten wäre weiter keine Zahl zu völlen.


Фридрих Ницше. Йорик - цыган.

Эшафот, петля на шее,
палачёва борода,
ядовито люд глазеет,
процедура как всегда.
В сотый раз смеюсь, повеса,
и смеяться буду впредь,
проку нет меня повесить,
не смогу я помереть!

Говорю вам, попрошайки,
вам не стать как я, увы!
Вам на зависть - без утайки:
пусть мне больно, мрёте вы!
В сотый раз меня повесят -
буду я дышать, смотреть,
песни петь - вас это взбесит.
Не смогу я помереть!

В Андалузии когда-то
пел цыган под бубна бой,
и весёлый ритм стаккато
нагло рвал ночной покой.
Вспомнив вражье неприятье,
знаю - лишь насмешек лёд
вас избавит,  не проклятье,
только радость вас добьёт!
 



Friedrich Nietzsche. Yorick als Zigeuner

Dort der Galgen, hier die Stricke
und des Henkers roter Bart,
Volk herum und gift'ge Blicke -
Nichts ist neu dran meiner Art!
Kenne dies aus hundert Gängen,
Schrei's euch lachend in's Gesicht:
Unnütz, unnütz, mich zu hängen!
Sterben? Sterben kann ich nicht!

Bettler ihr! Denn euch zum Neide,
ward mir, was ihr - nie erwerbt:
Zwar ich leide, zwar ich leide -
Aber ihr - ihr sterbt, ihr sterbt!
auch nach hundert Todesgängen
Bin ich Atem, Dunst und Licht -
Unnütz, unnütz, mich zu hängen!
Sterben? Sterben kann ich nicht!

Einst erklang, in Spaniens Ferne
Mir das Lied zum Klapperblech,
Trübe blickte die Laterne,
Hell der Sänger, froh und frech.
Froh gedacht' ich meiner bösen
Feinde da mit sel'gem Hohn:
Kann ein Fluch euch nicht erlösen,
Tut's ein heller Freuden-Ton.



ТММ

По Кориолису грустил
 кулисы камень,
когда твой взгляд меня пронзил –
в нём лёд, и пламень.
И хоть был трезвого трезвей,
от этих мыслей
 взметнулись ниточки бровей
 как коромысла.

А я, настырный храповик,
назад ни шагу,
инерционный маховик
 понёс беднягу –
туда, где тайны эвольвент,
свободы степень,
где не нахален рудимент,
а раболепен.


Где кинематика проста,
и сопряженье,
улыбкой тронуты уста
 без напряженья.

Где эластичность правит бал,
и к чёрту ломкость –
Сосед по стенке постучал –
убавьте громкость.


Гнусавый голос Адамо,
снег аморальный;
и укоризненный в трюмо –
твой взгляд прощальный.
И вот часов финальный бой –
как взгляд с карниза;
ты исчезаешь, и с тобой
 мои эскизы


Руперт Брук. Наёмник

Знай, если я, ушедший убивать,

и сам паду в бою в стране чужой -

Британией священной станет пядь

земли, хранящей прах бесценный мой.

 

Он - Англия, её от плоти плоть,

с рождения в её красу влюблён,

в нём дух её, его не побороть -

английским солнцем был благословлён.

 

Знай, с этим сердцем, что отвергло злость,

пульс разума я той земле отдам,

английского, взращённого веками.

 

И всё, что в сердце том отозвалось -

мечты, улыбки, честь пробьётся там,

как мир под Альбиона небесами.

 

 

Rupert Brooke. The Soldier

 

If I should die, think only this of me:

That there's some corner of a foreign field

That is forever England. There shall be

In that rich earth a richer dust concealed;

A dust whom England bore, shaped, made aware,

Gave, once, her flowers to love, her ways to roam,

A body of England's, breathing English air,

Washed by the rivers, blest by the suns of home.

 

And think, this heart, all evil shed away,

A pulse in the eternal mind, no less

Gives somewhere back the thoughts by England given;

Her sights and sounds; dreams happy as her day;

And laughter, learnt of friends; and gentleness,

In hearts at peace, under an English heaven.

 

                    < 1914 >


O eвропейской Палестине.

Как кликуши орут о свободе,
окопавшись под сенью Кремля!
пьют вино, проповедуют воду,
шваль сдают из краплёной колоды,
придержав в рукаве короля.


Журналюги в словесной атаке
 позабыли про - Не преступи!-
и убитых считают зеваки,
до сих пор осыпаются маки
 у Донца, в Украинской степи.


Иоганнес Бобровский. Юная Марфа.

По-над зноем гнёзд змеиных Марфа -
облачко на фоне синевы.
Будто ветер веет в струнах арфы,
тихо стонут стебли сон-травы.


Бёдра, лоно, тайну брачной ночи
тенью рук изящных заслонив,
песнь поёт - полны печали очи,
свет луны вплетается в мотив.


Позабыть не в силах образ милый
по тропинкам-шрамам вниз бредёт -
Ну когда же на мою могилу
разметать валежник он придёт.



"Из всех городов свезли невест в Слободу, и знатных и незнатных, долго сравнивал царь их в красоте, в приятностях, в уме; наконец предпочел всем Марфу Васильеву Собакину".

Прим. переводчика.

 


Johannes Bobrowski.  Die junge Marfa.


In der gelben Glut der Schlangennester
 ruhend, Marfa, hinterm Schlummerkraut, -
 eine Wolke, müdgewehte Schwester,
 taumelt fort, es rührt ihr Wind die Haut.
 
 In der Hüfte noch, im Schoße, Nächte
 hütet sie im Schatten einer Hand,
 singt das Alte: wie die Mondenflechte
 überwuchs den Himmel und das Land.
 
 Ganz im Dunkel fällt sie bei den Steinen
 die benarbten Hügelpfade ab.
 Wann denn kommst du, Eignes zu beweinen,
 Windbruch zu verstreun um Marfas Grab.


Каракол.

Иссык-Куль, Титикака киргизская,

где-то там, на твоём берегу,

Алатау вершины скалистые

как и Анды, в невинном снегу.

 

Облепиха пылает душистая -

как янтарь, что прибой расплескал,

день и ночь набегая неистово

на пустой Пржевальский причал.


Мозес Розенкранц. Плач

Пепел, мертвенно-бел,
снегопадом не стал,
а из печи алел
жаркой смерти оскал.

Было бледным как снег
это облако боли,
мой народ твоя доля
ускользающий брег.

Ты навек в небесах,
преклоню где колени?
Знать, людей моих прах
облаков этих тени.



Klage. Moses Rosenkranz

So leichenweiß
war kein Schnee wie die Not
kein Ofen so heiß
mein Volk wie dein Tod

Flogst heisser als Brand
stobst bleicher als Schnee
o Wolke von Weh
mein Volk überm Land

Kamst nimmer herab
wo soll ich hinknien
ist oben dein Grab
in den Wolken die fliehn


Освенцим, 1942


Не знаю, как быть со знаками препинания. В оригинале их нет.
Логично -  плач. Всхлипывают ведь непрозвольно.


Вильгельм Дросте. Труп в пшеничном поле

В снежном поле оставлен, забытый;

ни плиты, ни креста, ни гвоздик,

не оплаканный и не зарытый

 

растворяется в комьях земли -

вот уже сквозь гниющее тело

победители-стебли взошли.

 

Истлевает под солнцем и вскоре

словно чучело, что у межи

охраняет пшеничное море.

 

Так судьба под ногами лежит,

а над ней и внутри торжествует

жизнь, полна и надежды, и лжи.



Wilhelm Droste. Die Leiche im Weizenfeld.


Курт Тухольский. Жёны друзей.

Жёны друзей разрушают дружбу.

Поначалу робко занимают они часть друга,

гнездятся в ней,

ждут,

наблюдают, якобы становясь частью нашего круга.

 

Эта часть друга никогда не принадлежала нам,

и мы не замечаем ничего.

Но скоро всё меняется:

они занимают одно крыло за другим,

внедряются глубже,

и скоро он весь в их власти.

 

Он изменён, он как будто стыдится своих друзей.

Если он раньше стеснялся своей любви,

стыдится теперь своих друзей.

Он больше не наш.

Она не стоит между нами - она утащила его.

 

Он больше не наш друг - он её муж.

Какая-то лёгкая горечь остаётся.

Печально смотрим мы ему вслед.

 

Та что в постели - всегда права.



Kurt Tucholsky. Frauen von Freunden


Frauen von Freunden zerstören die Freundschaft.

 Schüchtern erst besetzen sie einen Teil des Freundes,

nisten sich in ihm ein,

warten,

beobachten, und nehmen scheinbar teil am Freundesbund.

 

 Dies Stück des Freundes hat uns nie gehört –

wir merken nichts.

Aber bald ändert sich das:

Sie nehmen einen Hausflügel nach dem andern,

dringen tiefer ein,

haben bald den ganzen Freund.

 

 Der ist verändert; es ist, als schäme er sich seiner Freundschaft.

So, wie er sich früher der Liebe vor uns geschämt hat,

schämt er sich jetzt der Freundschaft vor ihr.

Er gehört uns nicht mehr.

Sie steht nicht zwischen uns – sie hat ihn weggezogen.

 

 Er ist nicht mehr unser Freund:

er ist ihr Mann.

Eine leise Verletzlichkeit bleibt übrig.

Traurig blicken wir ihm nach.

 

 Die im Bett behält immer recht.


Детлеф фон Лилиенкрон. Ахерoнтский озноб

Птиц радует рябины красный плод,
Ликуют скрипки - жатвы увенчанье;
Но скоро осень ножницы возьмёт
 И срежет с веток листьев одеяньe;
И жутко, из зияющих пустот,
Реки свинцовой хладное мерцанье
Возникнет, к бeрегу причалит плот
И унесет меня в страну молчанья.



Detlev von Liliencron. Acheronisches Frösteln


 Schon nascht der Star die rote Vogelbeere,
 Zum Erntekranz juchheiten die Geigen,
 Und warte nur, bald nimmt der Herbst die Schere
 Und schneidet sich die Blätter von den Zweigen,
 Dann ängstet in den Wäldern eine Leere,
 Durch kahle Äste wird ein Fluß sich zeigen,
 Der schläfrig an mein Ufer treibt die Fähre,
 Die mich hinüberholt ins kalte Schweigen.


Дурс Грюнбайн. Декартова собака

Виляет хвостом ради каждого Нет, волочащего её дальше.
Слова, как блохи в шерсти, морда в грязи.

Прижала уши, улепётывая от Нулей,
Гонима от мелких неудач к настоящей беде.

Устала от пустоты небес, пересохло в глотке.
Станет служить первому, кто о ней подумает.


Durs Grünbein. Der Cartesische Hund

Wedelnd um jedes Nein das ihn fortschleift
Worte wie Flöhe im Fell, die Schnauze im Dreck

Ohren angelegt auf der Flucht vor den Nullen
Gejagt von den kleineren Übeln ins Allergrößte

Müde der leeren Himmel, die Kehle blank
Gehorcht er dem Ersten das kommt und ihn denkt


Генри Скотт Холланд. Смерть ничего не значит.

Сама по себе cмерть ничего не значит.

Просто я как будто исчезла где-то неподалёку.

Я - по-прежнему я, а вы - это вы.

Теми же, кем мы были раньше друг для друга, останемся и впредь.

Называйте меня как и прежде, как привыкли называть всегда.

Разговаривайте со мной как это было в прошлом,

Не меняйте тона, пусть не зазвучaт в нем ни горе, ни грусть.

Смейтесь так же, как мы вместе смеялись над разными мелочами.

Играйте, улыбайтесь, вспоминайте обо мне.

Молитесь за меня.... Что такое смерть?

Какой-то случай, который ничего не меняет в целом.

Нет, не прервалась нить - всё продолжается.

Почему я должна исчезнуть из ваших мыслей, если исчезла из поля зрения?

Я не ушла, я и дальше рядом с вами,

только иду по другой, невидимой стороне нашего общего пути.

Все хорошо.


Henry Scott Holland. Death is nothing at all.


Death is nothing at all.

I have only slipped away into the next room.
I am I, and you are you.
Whatever we were to each other, that we are still.
Call me by the old familiar name.
Speak of me in the easy way which you always used.
Put no difference into your tone.
Wear no forced air of solemnity or sorrow.
Laugh as we always laughed at the little jokes that we enjoyed together.
Play, smile, think of me, pray for me.
Let my name be ever the household word that it always was.
Let it be spoken without an effort, without the ghost of a shadow upon it.
Life means all that it ever meant.
It is the same as it ever was.
There is absolute and unbroken continuity.
What is this death but a negligible accident?
Why should I be out of mind because I am out of sight?
I am just waiting for you, for an interval, somewhere very near, just round the corner.
All is well.


Альфред Маргул-Шпербер. На распутье

Тот лес, куда забрёл Иисус,
где мог бы он услышать Бога,
был стар и гнил, греха искус
витал в замшелости убогой.
Taм в стороне, как в полусне,
дуб шелестел широкой кроной,
змеились ветви в вышине,
шипели, пели приглушённо:

„Как жизнь прекрасна на земле,
когда, в лучах купаясь света,
парим в небесной синеве,
любуясь на красоты лета.
Пьянящий воздух, сладкий плод,
в тени журчанье речки горной-
но голос ночи нас зовёт-
мы следуем ему покорно.

Спокойна синяя вода,
как в зеркале в ней лес осенний;
зимой взовьётся снег со льда,
и брег уснёт под белой сенью.
Вот в мир врывается весна -
на свете нет мгновенья краше,
но нам, Иисус, испить сполна
боюсь дано другую чашу!

Ты посмотри на этот лес -
от древ исходит запах гнили;
вниз не пробьётся луч с небес-
друг другу солнце заслонили!
Но и отъявленный злодей
чрез жертву заслужил прощенье,
ты избавляешь мир людeй -
я  лесу должен дать спасенье!

Я знаю, что меня снесут,
сдерут кору с ещё живого,
мой ствол на части рассекут,
поставят для забав, нагого;
людскую подлость не стерпеть,
не вынести клещей калёных -
Иисус, ты дыбой станешь впредь,
в руках людей, тобой спасённых!

Умолкло древо, но Христу,
казалось, будто продолжали
трава и листья песню ту
неописуемой печали.
И различить уже невмочь
ни страсть свою, ни боль чужую,
рыдая, бросился он прочь,
забыв свой путь, сквозь ночь земную.


 *Der Kreuzbaum Оригинальное название стихотворения:

"Kreuzbaum" :
1. Столб-указатель владений и направлений на дорогах.
2. Столб с крестом в верхней части, устанавливаемый на Вознесение или
   Троицу в южных обл. Германии (также "Kirchweihbaum", "Kirwabaum, "Maibaum"...)
   Смешение христианских и языческиx обычаев. Установка этого дерева (столба)
   сопровождается народным гулянием.
3. Клён полевой. Первая часть слова "Kreuz-" здесь имеет
   значение: "скрещивание". Нe дерево, не куст - мутант-выродок.
   Выше куста, а до деревы не дотянул.

"Baumkreuz" - из энциклопедия пo христианской иконографии:
 Крестовое дерево . Представление креста (распятия) в форме дерева,
 как символа дерева жизни (впервые 12 век)


DER KREUZBAUM

Und Jesus wandelte im Wald,
ob sich nicht dort auch Gott ihm künde;
und dieser Wald war weit und alt
und wüst und wie ergraut in Sünde.
Da war ein Baum, der war ein Traum
von schwarzen Ästen schlank wie Schlangen,
und dieser Baum stand breit in Raum
und sang, und seine Äste sangen:

“O Jesus”, sang der Baum, “wie schön
ist diese Welt und dieses Leben,
wenn wir, wo Wind und Wolken wehn,
beseligt durch den Sommer schweben!
Das goldne Licht, die süße Luft,
wir trinken sie in tiefen Zügen –
doch eine fremde Stimme ruft
uns in die Nacht, der wir uns fügen.

Im Herbstduft ruht der klare See
und weithin leuchtet sein Gestade;
der Winter st;ubt den zarten Schnee
und hüllt den Wald in weiße Gnade;
der Frühling, der so herrlich prangt –
auch du liebst wild wie ich das Leben:
wer lebt es aus? Mir aber bangt:
uns beiden ist nicht Frist gegeben!

Sieh diesen Wald, wie dumpf es schwelt,
sieh diese finsteren Gesellen,
wie sie sich neiden unverhehlt,
einander sich das Licht verstellen!
O Jesus, wessen Opfer hält
der S;nde Waage dieser bösen?
Erl;st du nur die Menschenwelt,
so muss ich selbst den Wald erlösen!

Ich weiß: ich werde abgehaun,
man schneidet meinen Leib in Stücke;
du wirst mich grass verwandelt schaun,
mich hämmert roh der Menschen Tücke.
Und jede Schmach und jede Qual
muss ich erdulden dieser Erde –
du, Jesus, bist der Marterpfahl,
an den ich dann genagelt werde!”

Tief schwieg der Baum. Doch Jesu war,
als hörte er aus allen Dingen
die tiefsten Stimmen unsagbar
die gleiche leise Weise singen.
Und alles war des Sinns beraubt,
und eins ward Freude und Beschwerde –
Aufschluchzend hüllte er sein Haupt
und irrte durch die Nacht der Erde.


Часы. Николас Гильен

Мне нравятся определённые часы,

  например без четверти три.

  В это время кажется,

чтo они по-братски хотят обнять нас.

 

Это время и образ Христа,

его агония и рана в боку,

что потихоньку кровоточiт

между Прошлым и Будущим.

 

RELOJ. Nicolas Guillen

 

 Me gustan ciertas horas, como las 3 menos cuarto,

  Porque el reloj parece que tiene

  una actitud fraterna, acogedora,

  como si fuera a darnos un abrazo.

 

 El tiempo, asi, es un Cristo en agonia

  que por la herida del costado

  va desangrandose sutilmente

  entre el Futuro y el Pasado.


Орсоля Калаш. Язык отдаёт концы

Кто входит в мой язык?

Спрашиваю тебя,

спроси меня,

ты, неспящий.

Входи,

спроси-ка меня, ты меня, потом я тебя опять.

Есть дверь в твоём языке,

что откроется на моё сердцебиение?

Ну послушай же меня, ты меня, потом я тебя опять.

Что умеют слёзы в твоём языке? 

Что умеют в твоём языке слёзы,

если я с лозы,

с лозы плача,

солёные кисти

домой прикачу

и положу

их на твоё лицо.

Покатятся они, катятся они на твоём языке?

Спрашиваю тебя, спроси же ты меня, потом я тебя опять.

Хотят они домой,

отгаданные слова

домой, в сумерки сумасшедшего дома?

Что ты должен тогда отдать, ты на твоём языке?

Ты концы.

Я, я на моём языке ключ.

Там, в подвале лежит ещё пара сравнений.

Я виновата! Ты виноват!

Кто виноват?

Проклятые крысы виноваты!

Спроси меня, спрашиваю тебя, спроси же меня, потом я тебя опять.

Что ожидает руку в твоём языке?

У меня есть кисти, по одной на каждой руке.

Это уже кое-что,

можно потрогать, обнять, покрасить.

А ты видишь лишь запястье.

Запястье руки.

Что? Что это за пасть, что она может, эта пасть, глотка,

кроме как петь, кричать

или разразиться вовсю слезами?

Ну и пой тогда, пой, кричи, икай,

всхлипывай, хрипи,

выплёвывай осколки печали

на белый лист - картина.

 Девушка и дикий гусь. Гусь втянул ногу.

Девушка прислонила голову к его длинной тонкой шее.

Кто идёт в мои руки - 

слышу я тебя, себя, слушай меня,

слушай же,

отгаданные слова

распахнули дверь в сердце. 

Кисти -

растоптать, растоптать, растоптать.


Давай поменяемся -

отдай мне концы,

возьми ключ.




Orsolya Kalász Die Sprache gibt den Löffel ab

 

Wer kommt in meine Sprache?

 Frag ich dich

 frag du mich

 du Schlaflose.

 Komm

 frag mich doch, du mich doch, ich dich dann wieder.

 Gibt es das Tor in deiner Sprache

 das auf mein Herzklopfen sich öffnet?

 Hör mich doch, du mich doch, ich dich dann wieder.

 Was können die Tränen in deiner Sprache?

 Was können  Tränen in deiner Sprache

 wenn ich von der

 Rebe

 der Rebe des Weinen

 die salzigen Trauben

 heimkarre

 und sie

 auf dein Gesicht lege

 läßt du sie dann rollen, rollen sie in deiner Sprache?

 Frag ich dich, frag du mich, du mich doch, ich dich dann wieder.

 Wollen sie heim

 die erratenen Worte

 heim in die Dämmerungsanstalt?

 Was mußt du dann abgeben, du in deiner Sprache?

 Du, den Löffel.

 Ich, ich in meiner Sprache den Schlüssel.

 Da liegen noch ein paar Vergleiche im Keller.

 Ich bin schuld! Du bist schuld!

 Wer ist schuld!

 Die verdammten Ratten sind schuld!

 Frag du mich, frag ich dich, du mich doch, ich dich dann wieder.

 Was erwartet die Hand in deiner Sprache?

 Ich hatte ihren Kopf, einen an jedem Arm

 damit ließe sich etwas anfangen

 anfassen, umarmen.

 Dir zeigt sie nur ihre Kehle

 die Handkehle.

 Was kann eine Kehle

 außer singen, oder schreien

 einschießen in die volle Traube.

 Dann sing eben, sing, schrei, verschluck dich

 schluchze, röchle

 speie die Kummerbrocken

 auf ein weißes Blatt:

 Ein Bild. Ein Mädchen und eine Wildgans. Die Gans hat ein Bein hochgezogen.

 Das Mädchen lehnt den Kopf an ihren dünnen langen Hals.

 Wer kommt in meine Arme

 hör ich dich, mich, hör du mich

 hör doch

 die erratenen Worte

 haben das Herztor aufgestoßen

 die Trauben

 zertreten, zertreten, zertreten

 

 

 Laß uns tauschen

 gib mir den Löffel

 nimm du den Schlüssel.


Корделия Эдвардсон. Плачущий ребёнок во мне

Плачущий ребёнок во мне

не хочет утешения.

Я пообещаю

никогда не покидать его.

Тесно обнявшись

мы сядем на порог двери

и будем пускать мыльные пузыри

в июньское утро.

Сверкающие, парящие оболочки эмбрионов.

Пританцовывая, они перелетают через забор и крышу,

лопаются.

А мы смеёмся, глядя друг на друга

счастливые, и освобождённые.

 

из сборника "Иерусалимская улыбка" 1993

 

 

Das weinende Kind

in mir will nicht getröstet werden

ich muß versprechen

es nie zu verlassen.

Eng umschlungen wollen wir

auf der Türschwelle hocken

Seifenblasen pusten

hinaus in den Junimorgen

schimmernde schwebende Embryohüllen.

Sie tänzeln über Zaun und Dach

und platzen sie

lachen wir uns an

glücklich und befreit.


По мотивам многочисленных переводов одного известного стихотворения.

Лист валится с куста добра и зла,

как яблоко на голову Ньютону,

жить хочет, падла, вопреки закону.

 

А из созвездья Девы обречённо

вниз падает брюхатая Земля.

 

Она грешна, и нам не устоять -

отбились мы от рук, но на поруки

Юпитер всех возьмёт, и наши муки

он гравитацией смягчит, едрёна мать!


Франц Верфель. Родительская песня

Дети прочь бегут.
Помнишь, будто бы вчера
 в дверь влетала детвора -
слёзы, склоки и игра
 за одним столом.


Дети прочь бегут.
Не вернутся: детский крик,
ночь бессонная, дневник,
завуча сердитый лик,
коклюш или корь.


Дети прочь бегут.
Баб заводят сыновья,
а у дочек есть мужья;
словно из небытия
письма иногда.


Дети прочь бегут.
Часть души берут с собой,
расквитавшись за постой,
и часов печальный бой
над пустым столом.



Elternlied von Franz Werfel

 

Kinder laufen fort.

 Langher kann's noch garnicht sein,

 Kamen sie zur Tür herein,

 Saßen zwistiglich vereint

 Alle um den Tisch.

 

 Kinder laufen fort.

 Und es ist schon lange her.

 Schlechtes Zeugnis kommt nicht mehr.

 Stunden Ärgers, Stunden schwer:

 Scharlach, Diphterie!

 

 Kinder laufen fort.

 Söhne hangen Weibern an.

 Töchter haben ihren Mann.

 Briefe kommen, dann und wann,

 Nur auf einen Sprung.

 

Kinder laufen fort.

 Etwas nehmen sie doch mit.

 Wir sind ärmer, sie sind quitt,

 Und die Uhr geht Schritt für Schritt

 Um den leeren Tisch.


Макс Герман-Найсе. Мастурбация.

Осмеян всеми, но блажен -
ночь, покрывало на горбу.
О, как же сладок этот плен
в каморке тесной, как в гробу!


Пред ним измызганный листок,
коптит фитиль – почти потух,
но не умолкнет монолог -
свои стихи читает вслух.


От пафоса завоет вдруг -
в окно струится лунный свет,
а ночь безмолвствует вокруг
и улыбается в ответ.


Max Herrmann-Neiße. Masturbation


Er hockt wie in einem Sarg
mit dunklen Tüchern dicht verhängt,
als einer, der sein Glück verbarg,
da man sein bestes tief  gekränkt!


Zwei Kerzen stehn auf seinem Tisch,
die leuchten matt als wie durch Flor,
und aus zerknülltem tintigen Wisch
liest er sich selbst Gedichte vor.


Gedichte, die er selbst gemacht,
heult er mit Pathos und Gefühl
sich selbst ins Ohr. – Die Mitternacht
hört schweigend zu und lächelt kühl.

                   

                         <  1910 >


Карл Вольфскель. Терпи, Иов.

Стенай, Иов - пока что не достиг ты
скалы последней; те, что за спиной
безжалостны, согласно их вердикту
рубеж твой - перед Чёрною стеной. *

 

 Кого же обозлил, на чью немилость
 себя на веки вечные обрек  –
 без передышки чтобы бегство длилось,
 и стал враждебным самый дальний брег?

 

Как будто в том, что согрешили предки –
 твоя винa, и свoй последний грош
 отдав за искупленья привкус едкий,
 ты, наконец, Сегодня обретешь!


* "Чёрная Стена" нем. "Die Schwarze Wand" -

     Расстрельная стена в блоке № 11, в Освенциме.

 

 

Weh Hiob!   Karl Wolfskehl


Weh Hiob weh! noch bist du nicht am letzten,

Am einsamst letzten Fels, noch grünt ein Rand

Von Heim und Gestern. Doch sie, die dich hetzten,

Jagen dich weiter an die Schwarze Wand.

 

Wer steht und droht und brüllt, weß Geiferlüsten

Bist du verfalln, wen hast du so erbost,

Daß er dich stoße noch von fernsten Küsten,

Von jedem Fleck, den du zur Rast erlost?

 

Als ob des ganzen Stamms uralte Sünde

In dir verbüße bis zum kleinsten Deut,

Bis alles abgetragen, bis die Gründe

Der Schuld ganz ausgejätet sind - dann erst wird Heut!

 


Элизабет Ланггэссер vs Георг Тракль

Георг Тракль. В пространство вечера нашёптано.

 

В предвечерней синеве
Робко тусклое светило
В тишину лучи пролило.
Плод поспел в густой листве.

Смерти звук - металла звон,
Белый зверь хрипит у древа,
Грубый голос смуглой девы
Листопадом унесён.

Краски Господа нежны,
Ласковы безумья крылья.
Тени кружатся в бессильи,
Чёрным тленом пленены.

В сумерках вино, покой,
Лишь грустят гитары струны;
Мягкий свет рисуeт руны,
Манит, как во сне, домой.

Georg Trakl.  In den Nachmittag geflüstert

Sonne, herbstlich dünn und zag,
Und das Obst fällt von den Bäumen.
Stille wohnt in blauen Räumen
Einen langen Nachmittag.
 
Sterbeklänge von Metall;
Und ein weißes Tier bricht nieder.
Brauner Mädchen rauhe Lieder
Sind verweht im Blätterfall.
 
Stirne Gottes Farben träumt,
Spürt des Wahnsinns sanfte Flügel.
Schatten drehen sich am Hügel
Von Verwesung schwarz umsäumt.
 
Dämmerung voll Ruh und Wein
Traurige Guitarren rinnen.
Und zur milden Lampe drinnen
Kehrst du wie im Traume ein.

 

 

Элизабет Ланггэcсер. В пространство полдня сказано

 

Взгляд отрешённый, дремлющий сад,

на коленях руки ленивы.

В чьём же лоне поспел виноград,

груши, овальные сливы?

 

Магия зреющих алых плодов

в обрамленьи зелёного свода,

будто бы бёдер раздвинутых зов -

на пороге лета природа.

 

Фрукты лишь сами собою полны,

всеми цветами играя,

в воздух мерцающий облачены,

краски сочатся по краю.

 

Дробью о землю не сорванный плод,

спелость, рождённая всеми.

Суть стала явью * - что вниз упадёт

вновь превращается в семя.

 

Обод разбитый лежит в уголке,

клушка на нём примостилась.

Миг твоя цель? - Авaлон, вдалеке…

Как твоё имя? Зерно в башмачке

синепурпурном? Пульс дремлет в виске?

В ответ донесётся: Милость!

 

 

Elizabeth Langgässer. In den Mittag gesprochen    

 

Schläfriger Garten. Gedankenlos

 wie der Daume über dem Daume.

 Sage, wer trägt die Birne im Schoß,

 den Apfel, die Eierpflaume.

 

 Breit auseinander setzt Schenkel und Knie’,

weil schon Spilling und Mirabelle

 höher sich wölben voll Saft und Magie,

 die Natur auf der Sommnerschwelle.

 

 Bis an den Umkreis der Schale erfüllt

 sind die Früchte nur mit sich selber,

 und in die flimmernden Lüfte gehüllt,

 überläuft es sie blauer und gelber.

 

 Pochender Aufschlag. Was trägt und enthält,

 ist das Ganze von allen geboren.

 Innen ward außen.* Was ungepflückt fällt,   *

 geht wie Traum an das Ganze verloren.

 

 Scharren im Laube. Ein brütendes Huhn

 sitzt getrost auf zerbrochenem Rade.

 Zeit, wohin fließest du? Nach Avalun ...

 Süßes, wie heißest du? Kern in den Schuhn

 purpurblaun, gelben? Du wirkendes Ruhn?

 Und ein jegliches antwortet: Gnade!


 

* Novalis, Blüthenstaub.

 19. " Der Sitz der Seele ist da, wo sich Innenwelt und Außenwelt berühren.

      Wo sie sich durchdringen, ist er in jedem Punkte der Durchdringung."

 

         Новалис, из сборника "Цветочная пыльца":

19.   "Душа находится там, где внутренний мир соприкасается с внешним.

         И там, где они проникают друг в друга, она присутствует в каждой точке

          проникновения."


Альфред Лихтенштайн. Песнь Берлину

                     I

О Бестия Берлин, пестрят в глазах

Огни твои, что липнут как репейник,

Когда скользит за бабами в шелках

Мой сальный взгляд сквозь этот муравейник.


Звёзд леденцы нам небо подсластили,

Стрельба глазами, томные слова!

И вот уж солнце озарило шпили,

Но как фонарь пылает голова.              

                 

                      II

Берлин, покинуть должен я тебя -

в чужих лесах я вырежу, любя,

на всех деревьях буквами большими

твоё прекрасное, святое имя,

 

Прощай, Берлин, и вы, огни-нахалы, 

Прощайте улочки, опасные кварталы,

Лишь мне известны ваши боль и грусть,

Притоны, я душевно к вам прижмусь.

               

                            III.

 Пусть мирные и радостные люди

парят блаженно пред вратами рая

а мы гнилы, наврём себе о чуде,

о вознесении, в святош играя.

 

Я словно щепка в омуте чужбины,

не зацепиться - дни крошатся мелом.

О, опиум кокетливый Берлина,

уйми страданье в сердце онемелом.


Alfred Lichtenstein.   Gesänge an Berlin

                   

                          I

O du Berlin, du bunter Stein, du Biest.

Du wirfst mich mit Laternen wie mit Kletten.

Ach, wenn man nachts durch deine Lichter fließt

Den Weibern nach, den seidenen, den fetten.


So taumelnd wird man von den Augenspielen.

Den Himmel süßt der kleine Mondbonbon.

Wenn schon die Tage auf die Türme fielen

Glüht noch der Kopf, ein roter Lampion.

                       

                                II

Bald muss ich dich verlassen, mein Berlin.

Muss wieder in die öden Städte ziehn.

Bald werde ich auf fernen Hügeln sitzen.

In dicke Wälder deinen Namen ritzen.


Leb wohl, Berlin, mit deinen frechen Feuern.

Lebt wohl, ihr Straßen voll von Abenteuern.

Wer hat wie ich von eurem Schmerz gewußt.

Kaschemmen, ihr, ich drück euch an die Brust.

                       

                                    III

In Wiesen und in frommen Winden mögen

Friedliche heitre Menschen selig gleiten.

Wir aber, morsch und längst vergiftet, lögen

Uns selbst was vor beim In-die-Himmel-Schreiten.

 

In fremden Städten treib ich ohne Ruder.

Hohl sind die fremden Tage und wie Kreide.

Du, mein Berlin, du Opiumrausch, du Luder.

Nur wer die Sehnsucht kennt, weiß, was ich leide.


@ Последняя строчка - "Nur wer die Sehnsucht kennt, weiß, was ich leide" - это цитата из Гёте, из «Годы учения Вильгельма Мейстера».
Для романса Чайковского это место в "Песне арфиста" Лев Мей перевёл так:

"... Кто знал…
Поймет, как я страдал
 И как я стражду."


Sergej Schelkowyj. Drei Blumen

In der Grodotska Straße der Stadt Lemberg,

im Haus fünfzig, in der Tantes Wohnung

durchlebte blitzschnell sein gereimtes Leben

Antonych, Igor–Bogdan, Dichter - Lemke. *

Er wurde siebenundzwanzig, als der Vater,

um ihn zu retten,  in den Himmel holte -

Orpheus von Lemberg, souveräne Stimme.

Das war kurz  vor dem Zweiten Menschenschlachten,

vor blutigen Pogromen wilder Horden

gemeinstes, wohl, Jahrhundert überhaupt.

In der Grodotska Straße der Stadt Lemberg

die grade Richtung Städchen Grodek führt

an gotischen Spitzbögen, Fensterrosen

der Kirche St. Elisabeth vorbei...

 

Ich kannte auch in diesem Städtchen einen,

geküssten von der holden Muse Dichter.

Er konnte nur durch permanenten Gram,

den Tod aufrufend, mit dem Himmel sprechen.

Mit siebn`undzwanzig ist er auch gegangen,

der Georg Trakl, als dekadent gebrandmarkt.

In Mozarts Salzburg wurde er geboren,

der Traurige. In seinem Blut-Zinnober

vereinte er den Tschechen mit Germanen.  

Vom Kokain, der weiß war wie ein Engel,

starb er in Anschluss an die Schlacht bei Grodek

weil Totenlandschaft mit den schwarzen Leichen,

die auf den Bäumen hingen, nicht ertrug…   **

 

Von Krakau-Dächern stiegen krächzend Krähen,

als Sanitäter, der den Freitod wählte,

mit sich ergänzte Herbstes Totenliste

von diesem faulen elendigen Jahr.

Entlaubte Ulme in dem trüben Licht

sich beugte übers Grab und weinte nicht.

Oh dreimal drei mal drei; oh, drei hoch drei!

Da bist du wieder, die fatale Zahl,

die Lermontow mit seinem Kumpel führte

vom faseligen Streit zum Schießduell,

im Schatten seines Schicksalsbergs – Manschuk.  

 

In der Grodotska-Straße, im Vorgarten

bestaune heute ich ein fremdes Wesen –

den grünen Käfer, der die Rose küsst -

lebendigen Smaragd, der fliegen will,

um  warme Juni-Himmel zu genießen.

Ich schaue hin und habe keinen Zweifel –

Es gibt sie noch, die Wunder dieser Welt.

Und nun ich stelle drei geschnittne Rosen

in eine Vase mit dem kalten Wasser -

drei purpurroten Sonnen, die gleichzeitig  

so unstet,  traurig sind, wie Georgs Versen

und hell, wie Igor-Bogdan Sehnsucht war.

Es möge Hauch von götlichen Geschöpfen,

von federleichten und ortsfremden Herzen,

für eine Weile noch lebendig sein.

 

* Lemken (Ruthenen) – eine Volksgruppe in der Westukraine,

    Slovakei und Polen.

** In seinem letzten Gedicht nennt Trakl die Abendlandschaft als

     "Totenlandschaft". Nach dem Zeugnis seiner Vorgesetzten waren

     eine halbe Stunde vor der Schlacht dreizehn Ruthenen auf Bäumen

      vor dem Zelt gehängt worden. Trakl erlitt daraufhin einen

        Nervenzusammenbruch.




Tри цветка

 

На Городоцкой улице во Львове

 в строенье 50, в квартире тётки,

вмиг промелькнула Игоря-Богдана

 Антоныча рифмованная жизнь.

И в двадцать семь Господь забрал на небо

 волшебного певца, Орфея-лемка

 от пагубы ордынского погрома

 отцовской грудью чадо защитив –

как раз в канун второй нешадной бойни

 подлейшего, похоже, из веков…

На Городоцкой улице, ведущей

 из Львова в Городок, когда-то Градец,

вдоль стреловидной готики Эльжбеты,

вдоль линии трамвая на вокзал…

 

В том Городке я знал ещё когда-то

 поэта, поцелованного Богом,

который мог лишь постоянством боли,

лишь ежедневным окликаньем смерти

 ответить небу… Так же, в двадцать семь,

остановилась жизнь Георга Тракля,

что в моцартовом Зальцбурге родился,

что разом чеха, венгра и германца

 в речь и отраву киновари-крови

 вместил, что умер в санитарной роте

 от кокаина, белого, как ангел,

от чёрных гроздей трупов пехотинцев –

в четырнадцатом гнилостном году…

 

В том самом Городке, к самоубийству

 он и пришёл. Вороньим карком Краков

 встречал его, дабы уже постфактум

 внести в реестр осенних мертвецов.

Не дрогнул над могилою лицом

 безглазый вяз, задубеневший в лубе…

О трижды трижды три, о, тройка в кубе,

с фатальной подоплёкою число!

Оно ведь и Лермонта повело

 в печёринскую вздорную минуту

 с приятелем Мартыновым стреляться

 в погибельной тени горы Машук.

 

А здесь, где палисад на Городоцкой,

целует розу изумрудный жук.

Любуюсь этим существом нездешним –

а он, смарагд-пришлец, ещё и рвётся

 в июльское тепло небес лететь.

Смотрю и ощущаю без сомненья,

что есть ещё на свете чудеса.

И вот три свежесрезанные розы

 в холодную живительную воду

 в стекло поставлю – три пунцовых солнца,

тревожные, как образы у Тракля,

и нежные, как Игоря печаль…

Пусть дышат три цветка, три совершенства,

три невесомых и нездешних сердца

ещё день, два – самих себя живей


Петер Хухель. Позднее время


Жалобно шуршит листва,
грунт и топь сковал мороз.
Слышен гоpнa звук едва,
злобно лает гончий пёс.


А темнеющий песок
как пороховой ожог
жёлуди - патроны.


Смолкла осени пaльба -
похоронная мольба.


Слышь, в тумане ветра стоны -
демоны вселились в кроны.


 
    Peter Huchel. Späte Zeit

 

Still das Laub am Baum verklagt,
  Einsam frieren Moos und Grund.
 Über allen Jägern jagt
  hoch im Wind ein fremder Hund.

 

Überall im nassen Sand
  liegt des Waldes Pulverbrand,
  Eicheln wie Patronen.

 

 Herbst schoss seine Schüsse ab,
  leise Schüsse übers Grab.

 

Horch, es rascheln Totenkronen,
  Nebel ziehen und Dämonen.




Из Элизабет Ланггэсeр (Elisabeth Langgässer)

Роза.


Теперь вам ясно? Мой источник - вздох.
Ничто есть вздох, лишь имени всполох.


Почувствуйте. Смерть розы - аромат,
Из склепа имени струящийся назад.

 

Склеп опустел. О счастье испытать -
Впустить внутрь мир, и выдохнуть опять.


Elisabeth Langgässer. Die Rose

 

Begreift ihr nun? Mein Ursprung ist der Hauch.
  Ein Hauch ist nichts. Und ist der Name auch.

 

Erfüllt es tief. Mein Ende ist der Duft.
  Sehr sanft entlässt ihn meines Namens Gruft.

 

Die Gruft ist leer. O neu gehauchtes Glück.
  Die Welt strömt ein. Ich atme sie zurück.

 

 Крестовый поход.


Ступня пылает и кровит в песок.
Мне всё равно – ведь сжёг меня тот Бог,

 

чтo был моим. В его Иерусалим
 тeпeрь иду я - верный пилигрим.

 

Ни кладезной воды и ни елея
 не жажду, пока им не овладею.

 

Возможно, стихотворение посвящено католической монахине Марии Вард - "Великой паломнице" (1585-1645)

 

 Kreuzfahrt.

 

Die Sohle flammt und blutet in den Sand.
  Es ist mir gleich, denn mich hat Gott verbrannt.

 

Einst war er mein. Nun geh` ich zu ihm hin,
  im Muschelhut, die große Pilgerin.

 

Springt wo ein Quell, meid` ich die süße Labe
  Und trinke nicht, bis ich ihn wieder habe.


Фридрих Ницше. В одиночество.

 Вороний ор,
Метель у городских ворот.
Теплеет взор,
Kоль родина за ними ждёт.

 

Ах как же так,
Ты, оглянувшись, побледнел;
Ты что, дурак,
B мир от зимы cбежать хотел?

 

Мир - это дверь,
За нею тысяча пустынь!
Не счесть потерь,
Ведущих в вековую стынь.

 

Тебе седым
Брести зимой остаток дней.
Так ищет дым
 Где небеса похолодней,


Так каркай, птах,
На весь пустынный небосвод!
Шут, спрячь свой страх
 И сердце под насмешек лёд!

 

Вороний ор,
Метель у городских ворот.
Боль застит взор,
Коль родина тебя не ждёт.

 


Friedrich Nietzsche. Vereinsamt

 

Die Krähen schrein
 Und ziehen schwirren Flugs zur Stadt:
 Bald wird es schnein, –
Wohl dem, der jetzt noch – Heimat hat!

 

Nun stehst du starr,
 Schaust rückwärts, ach! wie lange schon!
 Was bist du Narr
 Vor Winters in die Welt entflohn?

 

Die Welt – ein Tor
 Zu tausend Wüsten stumm und kalt!
 Wer das verlor,
 Was du verlorst, macht nirgends Halt.

 

Nun stehst du bleich,
 Zur Winter-Wanderschaft verflucht,
 Dem Rauche gleich,
 Der stets nach kältern Himmeln sucht.

 

Flieg, Vogel, schnarr
 Dein Lied im Wüstenvogel-Ton! –
Versteck, du Narr,
 Dein blutend Herz in Eis und Hohn!

 

Die Krähen schrein
 Und ziehen schwirren Flugs zur Stadt:
 Bald wird es schnein, –
Weh dem, der keine Heimat hat!

 

 

https://www.youtube.com/watch?v=KCVO-T4GCnI&nohtml5=False

 

может лучше:
" метёт у городских ворот"
или
  "Метель у городских ворот" ?


Герман Гессе. Tам

Где-то за горою

Звёзды свет холодный льют;

Вечность тусклой лунной ночи -

Мёртвой юности приют.

 

Где-то за горою

Словно призрак тёмный грот;

Там у гроба королевы

 Мёртвая любовь пройдёт.

 

Где-то за горою

Храм, открытый всем ветрам;

Bсхлипнет слабая молитва

по утраченным богам.

 

 

Hermann Hesse.  Drüben

 

 Drüben überm Berge

 Streut sein Licht der fahle Mond,

 Dort in ewiger Mondesnacht

 Meine tote Jugend wohnt.

 

 Drüben überm Berge

 Bei dem Grab der Königin

 Geht verhärmt im Geisterschritt

 Meine tote Liebe hin.

 

 Drüben überm Berge,

 Wo die kühlen Tempel sind,

 Schluchzt vor meinen toten Göttern

 Ein verirrt Gebet im Wind.

 

 1897


Альфред Лихтенштайн. Загородно-дачное

  Mедуза небa - чудo голубое

 Над горизонтом цвета изумруда;

  Мир на земле, ты, западня покоя -

  Иметь бы крылья, вырваться отсюда.

 

  Сбежать от болтовни о судьбах света,

  Сигар и блефа, пьянства щегольского;

  Bпитала соус солнечного света

  Земля - кусок воскресного жаркого.

 

 О где же ураган, что рвёт на части

Hежнейший мир железными когтями,

Hаполнив грудь злорадством в одночасье,

Что вечность неба в клочьях под ногами.

 

 <   1914  >

 

Погиб в сентябре того же года.

 

 

 

Alfred Lichtenstein Sommerfrische

 

Der Himmel ist wie eine blaue Qualle.

 Und rings sind Felder, grüne Wiesenhügel –

Friedliche Welt, du große Mausefalle,

 Entkäm ich endlich dir... O hätt ich Flügel –

 

Man würfelt. Säuft. Man schwatzt von Zukunftsstaaten.

 Ein jeder übt behaglich seine Schnauze.

 Die Erde ist ein fetter Sonntagsbraten,

 Hübsch eingetunkt in süße Sonnensauce.

 

Wär doch ein Wind... zerriß mit Eisenklauen

 Die sanfte Welt. Das würde mich ergetzen.

 Wär doch ein Sturm... der müßt den schönen blauen

 Ewigen Himmel tausendfach zerfetzen.



An die Gaußsche Glocke (an die Normalverteilung)



Macht des Zufalls, mit uns gerne spielende,
holde Kurve, Schlafmütze des Greis`,
Gafferkette dem Unheil gern brüllende -
du bist Ohnmacht des Gottes Beweis!
Schicksalsglocke, die unsere Stunde schlägt,
schenkt mir Frieden und raubt meine Zeit;
Kranichbogen, der frei in den Winden schwebt,
in dem Himmel, in seiner Hoheit.
Du bist Hoffnung und Schrei bei Beerdigung,
Glück beim Pokern und Qual bei der Wahl,
wenn ich dürfte für deine Rechtfertigung
ewig werfen auf „Kopf oder Zahl “.


Mатематическое ожидание.

      (авторский перевод)


 То ли линия, то ли лилия,

то ли Гаусса спaльный колпак;

доказательство бога бессилия,

шалый случай, забава зевак.

Нам часы отбивающий колокол

и бескрайняя степь под дугой,

той, которой пространство расколото

на дорогу и ветер тугой -

ты надежда и жуть ожидания,

что начнёт по живому кромсать;

если б мог я в твоё оправдание

бесконечно монетку бросать.



2. Variante:


Macht des Zufalls, mit uns gerne spielende,
holder Kunst mathematischer Geist,
Gafferkette dem Unheil frech brüllende -

du uns Ohnmacht des Gottes beweist!


Макс Даутэндэй. Стая воронов могучих


Bildergebnis fr kornfeld mit raben van gogh


Парит над колосьями воронов стая,

Закат заслоняя крылами.

Как мысли, что в сумерках множатся сами,

Как тайны, в молчанье себя погребая.

 

Темнеет фигура косца меж валками;

Безмолвна коса, лишь искры снопами.

Склонились колосья, тоскуя по людям,

Kак будто бы шепчут: “Мы вас не забудем!”

 

Шмыгнула в кусты одинокая птица,

И в поле тропа в безысходность пылится.

Cнижaется стая в тёмной дали

и пропадает за краем земли.



 

 

Max Dauthendey ( 1867 -- 1918 )

 Die Scharen von mächtigen Raben

 

 Es fliegen im Abend tief über die Ähren

 Die Scharen von mächtigen Raben

 Wie Geheimnisse lautlos, die sich begraben,

 Wie Gedanken, die sich im Zwielicht mehren.

 

 Und es hängen die Ähren zum Strassengraben,

 Als ob sie Sehnsucht nach Menschen haben.

 Es steht noch ein Mäher im Klee im dunkeln;

 Du hörst nicht die Sense, Du siehst nur das Funkeln.

 

 Es huscht noch ein Vogel schnell in die Hecke,

 Die Feldwege schlängeln sich hinter Verstecke.

 Die Raben kreisen und machen Runden,

 Tauchen unter und sind in der Erde verschwunden.


Эдуардо Галеано. Эти Никто

 

Как блохи мечтают купить собаку - мечтают эти Hикто вырваться из нищеты. Будто бы одним волшебным днём с неба неожиданно, как из ведра, польётся удача, словно ливень. Но счастье - это не вчерашний и не завтрашний дождь. Оно ещё никогда не лилось с неба, даже не моросило. Если даже эти Hикто зовут его и уже чувствуют почёсывание в левой руке, встают с правой ноги или начинают новый год с замены веника.


Эти никто: дети таких же никто, владеющие ничем.
Никакие, презираемые, впроголодь живущие ожиданием смерти,
что в глубокой заднице:
Те, что якобы существуют,
что говорят с акцентом,
что не набожны, а суеверны,
не художники, а ремесленники,
которых не интересует культура, в лучшем случае фольклор.
Не люди - трудовые ресурсы,
безликие с руками.
Те что не имеют имен, но пронумерованы,
что не будут упомянуты в истории,
возможно в криминальной хронике местной газеты.
Эти никто, что дешевле пули, которой их шлёпнут.


Макс Герман-Найсе. Распрощайся прежде...

Распрощайся прежде,
чем тот миг настал,
что твои надежды
светлые питал.
Утром травы в росах,
труден дальний путь -
ты возьми свой посох,
и печаль забудь.
Колокол к вечерне
зазвонит - не жди,
лучшее, поверь мне -
то, что позади.
Пусть сегодня солнце
ярче, чем всегда,
и в ручьях холодных
 звонкая вода;
голубы озёра,
и луга в цветах -
помни, это скоро
 превратится в прах;
яркие одежды
 выцветут, поверь.
Распрощайся прежде,
чем захлопнут дверь.

 

    < 1930 >


 Man soll Abschied nehmen,
 eh das Schönste kam,
 sei es unter Tränen
 und mit düstrem Gram.
 An dem besten Tage,
 den der Himmel gab,
 greift man auch mit Klagen
 zu dem Wanderstab,
 kann sich kaum bequemen,
 wenn die Glocke schellt
man soll Abschied nehmen
 wenn es am schwersten fällt.
 Scheint auch heut die Sonne
 farbiger als je,
 und die Bäche kommen
 frischer in den See,
 blau die Wiesen blühen
 märchenhaft geschmückt,
 und in dieser Frühe
 alles köstlich glückt:
 bald sind nur die Schemen,
 was jetzt lebt und leibt.
 Du sollst Abschied nehmen,
 eh es dich vertreibt.


Макс Герман-Найсе. В тех улочках


В тех улочках, где под надёжной сенью
 старинного собора время спит,
могло бы находиться заведенье,
куда украдкой юноша спешит -
На входе тихо скрипнет половица,
и лестницы известна крутизна,
а наверху ударит в наши лица
 таких знакомых запахов волна.

Хозяйка крикнет: „Дамы!“ торопливо,
зевнёт, накинет шёлковый халат,
кот на софе потянется лениво,
и по ступенькам тапки застучат.
Oтложит завсегдатай карт колоду,
вновь заведут заезженный вальсок,
спросив про цену, вновь прибывший сходу
отправится за счастьем на часок.


И я под утро покидал обитель,
но развлекаться там не мой удел:
как платонически влюблённый зритель
 всю ночь болтал я с той, что не у дел.
Я слыл таким же, как они, бедняги,
порою заходил к ним на обед,
и, как певец их, доверял бумаге
 истории домашних склок и бед.


Так же и здесь, где под надёжной сенью
 старинного собора время спит,
хотел бы разыскать то заведенье,
моим подружкам нанести визит.
Но здесь лишь дети разыгрались в прятки,
а колокол к вечерне зазвонит,
украдкой чмокнув друга, без оглядки
 девица кроткая домой спешит.


Max Herrmann-Neiße. Diese Gassen

 

In diesen zeitverlornen, engen Gassen,
 die unter`m Schutz des alten Domes stehn,
 würden so gut geheime Stätten passen,
 zu denen wir verstohlen abends gehn.
 Wir träten ein. Schon rührte sich die Schwelle.
 Auf steilen Stiegen klämmen wir hinan;
 uns schläge des vertrauten Duftes Welle
 absonderlich in ihren schwülen Bann.


 Dann hörten wir die Wirtin eifrig rufen
 die »Damen« namentlich, uns zum Empfang.
 Es klapperten Pantoffel auf den Stufen,
 indes die Katze von dem Sofa sprang.
 Das Kartenspiel wird willig unterbrochen,
 das Grammophon beginnt ein neues Stück,
 und hatte man das Nötige besprochen,
 verschwand man zu dem kurzen Talmiglück.


 Doch ich war nur der stille Zuschaukunde,
 der bei den mußgen Mädchen sitzen blieb.
 Meist hielt ich aus bis in die Morgenstunde
 und hatte alles nur platonisch lieb,
 war wohlgelitten, galt als ihresgleichen,
 kam oft, wie der Friseur, zum Mittagszeit,
 erfuhr von ihren Sorgen, ihren Streichen
 als Dichter ihrer krausen Häuslichkeit.


 So war es einst. Auch hier in diesen Gassen,
 die eng und dunkel hinterm Dome stehn,
 w;rden so gut die stillen Stätten passen,
 und wieder möcht’ ich gern zu ihnen gehn.
 Nun aber spielen Kinder harmlos Haschen,
 die Mütter halten ernst den Abendschwatz,
 und ehrbar nimmt beim Glockenschlage raschen
 Abschied der junge Mann vom braven Schatz.

 

                     London, 1934



Макс Герман-Найсе. Неуловимый мотив

Глухая ночь, початая бутылка;
пытаюсь уловить полночный зов -
горланит пьяный в подворотне гулко
под тиканье безжалостных часов.
Издалека я слышу шум мотора,
прощальной песни траурный мотив,
что, еле уловим, умолкнет скоро,
на новые стихи не вдохновив.
Сижу недвижно, пью без наслажденья,
и, складку дряблой кожи теребя,
я вижу - явью станет наважденье,
что прохожу я, не найдя себя.


Max Herrmann Neiße. Verwehrte Weise

Die Nacht ist stumm. Ich hocke bei der Flasche,
verstummt, verstockt, und suche einen Klang
und höre nur die Uhr in meiner Tasche
und eines Trunknen grölenden Gesang,
manchmal das Rollen ferner Eisenbahnen,
ein Abschiedslied, das mich in Schwermut hüllt,
doch seine Melodie ist nur zu ahnen
und wird mir nicht zum Nachtgedicht erfüllt.
Ich sitze reglos, trinke lustlos, sehe
zum ersten Mal das Welken meiner Hand
und spüre, daß ich allgemach vergehe,
bevor ich meine wahre Weise fand.


27.07.1937


Карлос Боусоньо. Последние соображения.

Антонио Карвахалу


Штиль на море, мощью пучины
постигает оно отважно
мудрость вечную, первопричину -
оставаться спокойным важно.


И за гранью боли и страсти
ты, служить бесконечности призван,
сам оказываешься во власти
сна, покоя, что сердцем признан.


В нём тебе подвластнa наукa -
не заметить, не слышать птицу.
Тяжкий сон, ты один, ни звука.
Только снег, что в степи искрится.


Carlos Bousoño.   Reflexiones últimas

        a Antonio Carvajal


 Mar en calma. Con energía
 desafiante asume el reto
 de entender la sabiduría
 inmortal de quedarse quieto.

 

Más allá de pena y de goce,
 ¡infinitud en que te enrolas!,
 el corazón, al fin, conoce
 la ciencia de no tener olas.

 

La ciencia en que no vuela un ave
 ni se escucha un sonido leve.
 (Luego, sin nadie, el sueño grave.
 Sin nadie, la estepa, la nieve.)


Sergej Schelkovy. Blätter vergehen...

Blätter vergehen, und Raum scheint von Zeit fast verlassen.

Herbstliche Luft riecht nach bitterem Trank, und vom Weiten -

wo unter`m Quecksilber-Himmel verläuft sich die Straße,

siehst du den einsamen Kahn über Wasser still gleiten.


Kurz vor Woronesch steigt Nebel so sanft und betörend,  

als ob die Landschaft sich sehnt nach Toskanischen Thermen.

Blätter vergehen, im Winde ihr Seufzen zu hören,

Seufzen nach Äpfeln und Nachbarn, nach menschlicher Wärme.

 

 

Оригинал:

 

Сергей Шелковый.  Листья уйдут, обнажая избыток пространства.

 

Листья уйдут, обнажая избыток пространства.
Воздух запахнет предсмертным намёком на водку.
С трассы увидишь всё там же, как знак постоянства,
олово озера и одинокую лодку -

не доезжая Воронежа, между холмами.
Может, и впрямь о Тоскане тоскуют пейзажи.
Листья уходят, вздыхая о дружбе домами,
о краснояблочной, взятой в рогожу, поклаже.

 

 

 

 

Смысловой обратный перевод :


Листья уходят, оставляя пространство обнажённым.

Осенний воздух пахнет горьким питьём и вдалеке,

где под ртутным небом теряется дорога,

ты видишь одинокую лодку, скользящую по воде.

 

Незадолго до Воронежа нежно и завораживающе поднимается туман,

как будто ландшафт тоскует по горячим источникам Тосканы

Листья уходят, и ветер доносит их вздохи,

Вздохи по яблокам, соседям и человеческом тепле.


Макс Герман-Найсе. Как мерзко утро

Как мерзко утро - покаянья гнёт
дамокловым мечом завис над нами.
Вчерашние заботы у ворот
как кредиторы вновь трясут счетами.

Снаружи притаился бледный день
во всеоружьи пыток изощрённых,
а привидений полуночных тень
опять тревожит разум воспалённый.

Оплеван улицей - её черёд;
навстречу отвратительные лица!
Сбежать бы вдаль, туда, за поворот,
перевернуть кошмарную страницу.

Но поздно: оглянуться не успел -
oкутан подлой дождевой завесой,
и мрачная Голгофа - твой удел,
уже маячит сквозь туман белесый.

Печально мотыльки порхают вслед
над терпкими осенними холмами.
Дымится крест - тебе спасенья нет.
Как мерзко утро - гибель за плечами.

< 1926 >

Max Herrmann-Neisse. Der Morgen ist das schlimmste…

Der Morgen ist das Schlimmste, Reue mahnt,
und alles, was man gestern nicht erreichte.
Die Sorgen sind schon wach, eh man es ahnt,
von denen gestern nachts der Gast erbleichte.

Am Fenster lauert blass der neue Tag,
mit seinen Martern roh mich zu empfangen,
und die Gespänster sind vom Stundenschlag
erweckt, mit dem sie waren längst vergangen.

Die Straße hat das Wort, das mich bespeit,
Die ganze Stadt will Großes von mir fordern.
Ich ging am liebsten fort, ganz weit, ganz weit.
Kein Amt darf mich vor sein Gericht beordern.

Doch spinnt es mich, eh ich’s mich noch versah,
in seine hinterlistgen Regenschleier.
Und es gewinnt das dunkle Golgotha
Zuletzt den Lohn der wüsten Totenfeier.

Es flügeln Trauerfalter dunkel auch,
die Sorgen wogen Sinflut. Auf den herben
Herbsthügeln steht das Kreuz im Opferrauch.
Der Morgen ist das Schlimmste: Zeit zu sterben.


Конец года

"..Las doce irreparables campanadas"
Jorge Luis Borges *

Кружится снег - застывшая вода;
как будто поседевшие минуты
то падают, то ввысь взмывают круто
и прошлое уносят в никуда.

А на ладони тает без следа
небесная разменная валюта,
посеяв подозрение и смуту:
и наши жизни лишь кусочки льда.

И не вернуть уж года-беглеца;
ведь капли времени неудержимы,
не ведают начала и конца.

Уходит эта ночь неотвратимо,
и ожидают грешные сердца
двенадцатый удар непоправимый.

* "...Двенадцать непоправимых ударов"
Хорхе Луис Борхес


Пересекая Атлантику.

"Walking Across the Atlantic
I wait for the holiday crowd to clear the beach
before stepping onto the first wave.
Soon I am walking across the Atlantic
thinking about Spain..."

Billy Collins

Лежу кверху пузом - гляжу на Атлантику,
сегодня пешком побреду по воде.
Утру всем вам нос - и попам, и романтикам,
поющим псалмы Вифлеемской звезде.

Лишь с берега схлынут туристы-сопляжники,
трусы подтяну, наступлю на волну,
с клюкою в руке и в одежде сермяжника
отправлюсь в Кастилию, чудо-страну.

Пусть пятки в Саргассовом море иголками
пронзит любопытство акульих зубов,
но снится мне край - где за тучными тёлками
следит чёрный бык, что исполнен рогов.


Властелин колёс.

 

"I pour a coating of salt on the table
and make a circle in it with my finger.
This is the cycle of life…
"
Billy Collins. Design.

Не нужно мне ни рыб, ни студня
и водосточных труб не надо,
посыплю солью рану будня -
вот вам круги Дантова ада.
Круги друзей, а под глазами
тот символ вечного укора,
что называется мешками,
я опишу кругами Мора. *
Нет, лучше круг на этой соли
сам нарисую, не спасую,
цикл жизни и нелепой доли
я начертаю и спасу я
ту тётку, что с моста свалилась -
без круга в речке утопилась,
детей моих, что не родились
и в отчем доме не резвились.
Без колеса жизнь не приемлю!
пусть не таскают камни инки,
и обовьют родную землю
дороги, рeльсы и тропинки.
Рисую колесо Фортуны,
чтоб Гаусc в зависти забился,
или миры Джордани Бруно,
в которых Лейбниц заблудился.
Квадрат, Малевичу в отместку,
я круглой выдолблю стамеской ...


И звёзды зажигать не нужно,

над миром царствует окружность!

 

 

*Круг Мора — круговая диаграмма,
дающая наглядное представление
о напряжениях (a stress) в ....

 


Ода Шэфер. Ясновидящая.

Там где трутни, вёха кроны,
Разрастаясь вширь и ввысь,
На чужих плодах ядрёных
Диким ядом налились,

Пленена лесной лианой
Ясновидица стоит;
Вечности открыта рана,
Не отпустит, жжёт, горит.

Как ужалена гадюкой,
Лихорадочно, из тьмы,
Смотрит, взор наполнен мукой,
Но уста ещё немы.

Тёмные дубы, могилы -
Призрак вечной немоты;
Лось испытывает силу,
Вепря оттеснив в кусты.

Вещий клёкот лебединый
Наполняет небосвод,
А в ручье, заросшем тиной,
Крыс голодных хоровод.

Буря злобным псом залает,
Слышен ветра пересвист,
Жёлтым пламенем пылает
Павший в топь осенний лист.

Но вот вздрогнули ресницы:
Сон пропал, осмыслен взгляд,
Хитрые глаза лисицы
На охоте так блестят.

Что уже давно забыто
Возникает перед ней:
Мифов траурная свита -
След давно ушедших дней.

Пролетит на колеснице
Солнца бог сквозь тьму веков,
Выжжет огненной десницей
Знак избранницы богов.

И слепому провиденью
Открывается исток -
Таинство Земли вращенья,
Из небытия скачок.

Словно вихрем кружит тело
В тёмном омуте речном,
крепнет голос, ошалело
Прочь бежит трусливый гном.

Заворожено мгновенье:
Вот застыл в прыжке олень,
И кошмарное виденье
Растворилось словно тень.

Тяжко скoвaннoмy слову -
В скрежет рифм заключено,
Но на белой ниве сновa
Сагой прорастёт оно.


* - "Поэт это ясновидящий" Ф. Г. Клопшток


ODA SCHAEFER (1900-1988)

SEHERIN

Wo des Schierlings weisse Kronen,
Giftgesalbte ohne Zucht,
Wuchernd herrschen gleich den Drohnen
Auf dem Boden fremder Frucht,

Steht die Seherin im schwanken
Irren Licht der Nebelzeit,
Festgehalten von den Ranken,
Von dem Dorn der Ewigkeit.

Noch lebt sie in Finsternissen
Mit verdorrtem, taubem Mund,
Fiebernd, wie nach Otterbissen,
Glüht das Auge hell und wund.

Ringsum schweigen Wald und Gräber.
Starre Eichen ragen stumm.
Im Moraste wühlt der Eber,
Geht des Elchs Gehörne um.

Wolfsbrut schläft im tiefen Schatten,
Und es schreit der schwarze Schwan,
Unten kreisen Wasserratten,
Oben zieht des Adlers Bahn.

Da von ferne töent das hohe
Horn der Windsbraut, kläfft ihr Hund,
Welkes Laub, die gelbe Lohe,
Züngelt auf dem Modergrund.

Mit geschärften Sinnen wittert
Jäh erwacht die Seherin,
Wie die Füchsin jagdlich zittert
Auf der frischen Fährte hin

Nimmt sie in dem starken Rufe
Die verlornen Spuren wahr,
Riesenschritte, harte Hufe,
Totentroß und Rabenpaar.

Und das alte, runde Zeichen
Brennt sie mit dem Feuermal,
Donnernd rollen Räderspeichen
Aus der Goetter reichem Saal.

Dem Gehör, dem blinden Sehen
Liegt der Ursprung jetzt entbloesst,
Wo der Erde schnelles Drehen
Keim und Zelle aus sich stößt.

Schwindel packt, als wenn sie schwimme,
Sie gleich dunklem Holz im Strom,
Vor dem Schwellen ihrer Stimme
Flieht ins Erz der feige Gnom,

Stockt der Bärin Schlag und Tatze,
Hält der Hirsch im edlen Sprung,
Und der Alben graue Fratze
Lächelt wieder schön und jung.

Schwer, so klirrt im Reim die Sprache,
Hartgepanzert lebt das Wort,
Senkt die Sage in das Brache,
Späten Völkern goldner Hort.


F. G. Klopstock: "Der Dichter ist ein Seher"


Франц Верфель. Молитва о языке


Не нужно мне власти над словом,
Пусть властвует речь надо мной!
Ведь мне не по нраву проворно
Нанизывать слоги как бисер.
Пусть встречу Тебя я нежданно,
В сомнении, косноязычен,
В колючем терновнике слова,
Где куст купины не сгорает,
Твоей мудрой притчей зажжён!


Franz Werfel. Gebet um Sprache

Gib mir nicht Macht über die Sprache,
Gib mir der Sprache Macht über mich!
Ich mag nicht mit flinkem Fingerspiel
Silben fädeln wie geglättete Kugeln.
Lass mich an überraschender Biegung
Dir begegnen im Dornbusch des Wortes,
Im stotternd zerrissenen Strauch,
Der mit der bläulichen Flamme
Deines Gleichnisses brennt!


Детлеф фон Лилиенкрон. Чего ж ещё.

Чего ж ещё.

Ты на руке моей, устав,
Спала когда-то безмятежно -
Улыбкой тронуты уста,
Ко мне во сне взывалa нежно.
Чего ж ещё.

В вечерний час мои заботы
Ты разгоняла так легко.
В душе твоей я значил что-то,
Как завтра было далеко!
Чего ж ещё.


Glückes genug

Wenn sanft du mir im Arme schliefst,
Ich deinen Athem hören konnte,
Im Traum du meinen Namen riefst,
Um deinen Mund ein Lächeln sonnte –
Glückes genug.

Und wenn nach heissem, ernstem Tag
Du mir verscheuchtest schwere Sorgen,
Wenn ich an deinem Herzen lag,
Und nicht mehr dachte an ein Morgen –
Glückes genug.


Якоб ван Годис. Конец света

С буржуя шляпа - вдоль по мостовой,
Истошных воплей эхо бьёт в виски.
Вот кровельщик разбился на куски,
На взморье, пишут, зверствует прибой.

Там шторм уже - моря в канкане диком
На землю скачут - дамбы растоптать.
Замучил насморк, и страдают гриппом.
Крушенья поездов не избежать.


Jakob van Hoddis. Weltende

Dem Bürger fliegt vom spitzen Kopf der Hut,
In allen Lüften hallt es wie Geschrei.
Dachdecker stürzen ab und gehn entzwei,
Und an den Küsten - liest man - steigt die Flut.

Der Sturm ist da, die wilden Meere hupfen
An Land, um dicke Dämme zu zerdrücken.
Die meisten Menschen haben einen Schnupfen.
Die Eisenbahnen fallen von den Brücken


Райнер Мария Рильке. Oдиночка.

Пред вечно местными - я словно мореход,
что жизнь свою прожил под парусами.
Не дорожат они ни днями, ни часами.
Меня же образ дали вдаль влечёт.

В мой облик уместится целый свет,
и он необитаем, как луна.
Их страсти - с ними вместе сотни лет,
любая фраза жителей полна.

Те вещи, что я взял с собой сюда,
свободно жили там, за океаном;
но здесь, у Вас, они в обличье странном
дыханье затаили от стыда.


Rainer Maria Rilke. Der Einsame

Wie einer, der auf fremden Meeren fuhr,
so bin ich bei den ewig Einheimischen;
die vollen Tage stehn auf ihren Tischen,
mir aber ist die Ferne voll Figur.

In mein Gesicht reicht eine Welt herein,
die vielleicht unbewohnt ist wie ein Mond,
sie aber lassen kein Gefühl allein,
und alle ihre Worte sind bewohnt.

Die Dinge, die ich weither mit mir nahm,
sehn selten aus, gehalten an das Ihre —:
in ihrer großen Heimat sind sie Tiere,
hier halten sie den Atem an vor Scham.


Макс Герман-Найсе. Осенний Тиргартен

Шуршит тропа опавшею листвой,
мечтать приятно oсенью в саду;
а человек с поникшей головой
лишь о тепле мечтает на ходу.

Голодных воробьёв галдящий круг,
у склепа взгляд чужих печальных глаз.
И, словно избавление от мук,
пронзает воздух колокола глас.

Уносит ветер уток в облака,
что издали зимою нам грозят.
И юность из-под вдовьего платка
бросает на меня прощальный взгляд.

Пруд скован сажей, словно чёрным льдом,
отвергнув радость лета, лодки спят,
враждебны, словно мрачный тот паром,
с которым невозможен путь назад.



* Тиргартен: парк в Берлине


Max Herrmann-Neiße. Herbstlicher Tiergarten

Tiergartenwege, herbstlaubüberhäuft -
Ich träume gern von dem, was glücklich macht;
Der Mensch, der wie gehetzt vorüberläuft,
hat fröstelnd an ein Obdach nur gedacht.

Die Spatzen hüpfen hungrig um die Gruft.
In seiner Tasche ist kein Bissen Brot.
Und plötzlich geht ein Klingen durch die Luft,
als läute eine Glocke Sterbensnot.

Es wirft der Wind Wildenten in das Grau,
das winterlich schon aus der Weite winkt.
Mich rührt das Witwenantlitz einer Frau,
das noch zu jung in Einsamkeit versinkt.

Der Teich ruht wie vereist, stumm und berußt,
feindlich verschlossen halten sich die Boote
und leugnen alle sommerliche Lust,
zur Überfahrt bereit nur für das Tote.


Макс Герман-Найсе. Супруги летней ночью

За окном ночное лето:
в темноте и страхе слышим
как вода журчит по крышам,
ночь надеждою согрета.

Тишина, никто ни слова -
но с другим мечтает снова
в райских кущах заблудиться -
прошлым счастьем насладиться.

Дождь умолк, по мокрым крышам
ветра свист и листьев шорох,
ложь свою, лелея, слышим
вздох другого, что так дорог.

Цепенея, без движенья
мы внимаем ветра пенью,
но лишились дара речи,
чтобы сделать шаг навстречу.

Лишь своё молчанье слышим,
ожидая в сладкой муке
чтобы дробь дождя по крышам
растворилась в сердца стуке.




Max Herrmann-Neiße. Ehepaar in der Sommernacht

Sommernacht, das Fenster offen.
Wir: im Dunkel wach und lauschen,
wie die Regenströme rauschen,
und wir bangen, und wir hoffen.

Jeder stumm für sich geschieden
von den andren stummen Frieden.
Jeder sehnt sich mit dem andern
Liebesgärten zu durchwandern.

Regen schweigt. Die Winde rauschen.
Jeder bleibt in seiner Luege,
wird verstohlen zärtlich lauschen
auf des andern Atemzüge.

Träumt, daß in dem Wind der Winde
eines sich zum andren finde.
und liegt reglos wie in Schnüren,
nicht den andern zu berühren.

Seinem Schweigen nur zu lauschen,
bis in jedes Herzens Hämmern
Regenströme wieder rauschen
und wir unerlöst verdämmern.


Райнер Мария Рильке. Осенний день

Довольно лета, Господи, пора -
затми xод солнечных часов на башне, *
на пашни и луга спусти ветра.

Последним фруктам прикажи созреть,
вгони сласть солнца в гроздья винограда
и подари стареющему саду
два южных дня - тепла не будет впредь.

Бездомному угла не обрести,
а одинокий обречён навеки
читать, писать и не смыкая веки
осенними аллеями брести,
что вдаль бегут, как бронзовые реки.


Rainer Maria Rilke. Herbsttag

Herr, es ist Zeit. Der Sommer war sehr groß.
Leg deinen Schatten auf die Sonnenuhren, *
und auf den Fluren lass die Winde los.

Befiehl den letzten Früchten, voll zu sein;
gib ihnen noch zwei südlichere Tage,
dränge sie zur Vollendung hin, und jage
die letzte Süße in den schweren Wein.

Wer jetzt kein Haus hat, baut sich keines mehr.
Wer jetzt allein ist, wird es lange bleiben,
wird wachen, lesen, lange Briefe schreiben
und wird in den Alleen hin und her
unruhig wandern, wenn die Blätter treiben.

* Наиболее чaсто встречающаяся надпись на солнечных часах:
"Horas non numero nisi serenas" (лат.) -
"показываю только светлые (радостные) часы".
(второе значение слова "serenas" - "радостные")



Макс Герман-Найсе. Баллада о шлюхах, поутру оставшихся не у дел

Эй хрюшки, на панели поутру,
без устали, румяны на ветру!
C афиш взирает модный режиссёр,
а рядом киношлюшек льстивый хор;
как этого отребья вы честней
на рынке ягодиц или грудей,
извечная потребность бытия,
вы, шлюшки, похотливые как я.

Вы, шлюхи отработавшие ночь,
страшны, лишь утро мглу прогонит прочь.
Блюститель нравов, ваш заклятый враг,
от вас всё время просто ни на шаг.
Tому ж, кто с трезвого свернул пути,
от вас, гиены, просто не уйти.
Всеядны, да и выпить вы не прочь,
Вы, шлюхи отработавшие ночь,

Вы, эхо жалкое ночных утех,
базарной бабой подняты на смех,
чья грязная и подлая душа
удавится сама из-за гроша.
Вас ущипнёт шутя любой подлец,
а вы в надежде: фраер наконец!
Ведь вас надуть ему совсем не грех,
вы, эхо жалкое чужих утех.

Вы, загнанные, словно дикий зверь,
готовые пойти на всё теперь,
когда был день голодным, ночь прошла,
и снова ни гроша не принесла,
и в подворотне вялая рука
бездомного за лацкан пиджака
хватает после всех ночных потерь,
Вы, загнанные, словно дикий зверь.

Вы свиньи толстокожие притом,
конечно сами виноваты в том,
что грёзы ваши верной стать женой,
разбиты, и теперь сопляк любой
в долг позабавится, потом уснёт,
а утром тихо в церковь улизнёт.
И лишь поэт за письменным столом
вас дуры вспомнит и всплакнёт при том.

А как он поросячей свите рад,
когда ещё детишки сладко спят,
и ваших сальных шуток хоровод
его аж до мошонки достаёт.
Он сам пропащий, вас всегда простит
и вашу глупость он благословит.
Ведь наглости поэта нет преград,
всегда он поросячей свите рад!



Ballade von den Huren, die morgens übrig blieben.

Ihr süßen Säue auf dem Morgenstrich,
noch immer unermüdlich, geil wie ich,
im Kasten prangt das Bild des Regisseurs,
Filmhuren machen kitschig die Honneurs-
Wie seid ihr ehrlicher als dies Geschmeiß
Ihr wackelt mit dem Busen und dem Steiß
Und stellt euch ohne Kunst in Positur,
ihr süßen Säue auf der Morgentour.

Ihr herben Säue von der letzten Schicht,
gespenstisch seht ihr aus im ersten Licht.
Ein Sipo sickert durch das Morgengraun,
die Stühle vor den Bars ein Grabmal baun,
und wie Hyänen jagt ihr auf den Mann,
der schwer bezecht euch kaum entkommen kann;
auch ihr seid wählerisch und nüchtern nicht,
ihr herben Säue von der letzten Schicht,

Ihr armen Säue, schaler Rest der Nacht,
von jedem satten Marktweib ausgelacht,
das schon verdreckt und forsch zur Halle karrt
und zäher dort als ihr sich Groschen scharrt.
Von jedem Frechling spaßhaft angefasst,
ihr hofft ja noch, er sei der Liebesgast,
und ward zuletzt noch , um die Zeit gebracht,
ihr, armen Säue, schaler Rest der Nacht.

Ihr irren Säue hin und her gehetzt,
verstört, bereit zum Äußersten schon jetzt,
die zwischen einem Abend, der nicht galt,
und zweifelhaftem Tag, rasch welk und alt,
ums Brot geprellt, ihr nun verzweifelt dreist
den Obdachlosen noch am Rocke reißt,
und tut,s für Wurst und Bier im Torweg jetzt,
ihr, irren Säue hin und her gehetzt!

Ihr dummen Säue habt mit Schweingeduld
Allein in eurem Schweineleben Schuld:
Zur Ehefrau, zum Luder langt es nicht,
so seid ihr preisgegeben jedem Wicht,
der aus dem Puff zum Morgenandacht schwankt,
umsonst und bloß aus Jux ans Loch euch langt,
nur euer Dichter denkt an seinem Pult
noch an euch Säue mit der Schweingeduld.

Ihn auf dem Heimweg bleibt ihr Frühgeleit,
er freut sich über eure Zärtlichkeit,
die sehr berechnend seinen Buckel streift
und ihm mit Zoten an die Hoden greift,
er segnet eure Dummheit, euren Wahn,
sein Leben ist wie eures arm, vertan,
schamlos zu jeder Schäbigkeit bereit,
ihr Säue, eines Dichters Frühgeleit!


Иоганнес Роберт Бехер. Сонет

Когда в стихах фальшивит каждый слог,
и образы толпятся в беспорядке,
ты снова совладать с собой не смог,
душа в смятеньи, аргументы шатки;

когда и взор твой, будто в лихорадке,
не в силах заглянуть за тот порог,
где мира смерть и родовые схватки
слились в перерождения пролог;

когда корява форма и убога,
и на её прокрустовом одре
поэзии прекрасной меркнет свет-

тогда является суровый, строгий,
блеск силы на отточенном пере,
спасающий от хаоса сонет.


Johannes Robert Becher. Sonett

Wenn einer Dichtung droht Zusammenbruch
und sich die Bilder nicht mehr ordnen lassen,
wenn immer wieder fehlschlägt der Versuch,
sich selbst in eine feste Form zu fassen,

wenn vor dem Übermaße des Geschauten
der Blick sich ins Unendliche verliert,
und wenn in Schreien und in Sterbenslauten
die Welt sich wandelt und sich umgebiert –

wenn Form nur ist: damit sie sich zersprenge
und Ungestalt wird, wenn die Totenwacht
die Dichtung hält am eigenen Totenbett –

alsdann erscheint, in seiner schweren Strenge
und wie das Sinnbild einer Ordnungsmacht,
als Rettung vor dem Chaos - das Sonett.


Карл Cэндберг. Tрава

Стaщите в кучу трупы Аустерлица и Ватерлоо,
заройте и дайте мне поработать -

Я трава, я cкрою всё.

И тех, что под Геттисбергом,
Ипром и Верденом стaщите в кучи, заройте
и дайте мне поработать. Два года, десять лет,
и пассажиры спросят проводника:

Где мы сейчас,
что за место?

Я трава,
дайте мне поработать.


Carl Sandburg. Grass

Pile the bodies high at Austerlitz and Waterloo.
Shovel them under and let me work--

I am the grass; I cover all.

And pile them high at Gettysburg
And pile them high at Ypres and Verdun.
Shovel them under and let me work.
Two years, ten years, and the passengers ask the conductor:

What place is this?
Where are we now?

I am the grass.
Let me work.


Макс Герман-Найсе. Предвестники весны в парке

Робко средь набухших почек липких
показалась стройная Диана;
и ликует попрошайки скрипка,
наготой сражённая нежданно.

В полдень зайчик солнечный игриво
прикоснулся к каменному телу -
сразу по-весеннему ревниво
птицы загалдели оголтело.

Даже пары на катке в низине
воспылали вдруг любовной страстью-
исцелила юная богиня
старичков от зимнего ненастья.

Лишь калека, чуда ожидая,
хочет тронуть мраморные плечи,
Kaк она, природу пробуждая,
гонит псов своих весне навстречу.




Max Herrmann-Neiße. Frühlingsahnen in Tiergarten.

Marmorn strahlt Diana durch die Zweige,
die allmählich an den Frühling denken;
ihrer Nacktheit will die Bettlers Geige
ihre letzten Winterlieder schenken.

Mittags kann die Sonne erste Wärme
diese weißen Hüften schon liebkosen,
und es scheint die lauten Sperlings-Schwärme
Eifersucht jetzt lentzhaft zu erbösen.

Auch die Pärchen auf dem Schlittschuhteiche
flammen von verjungter Lust entzündet,
und es hat sogar die Göttergleiche
greisenhaften Wünschen sich verbündet.

Der Gelähmte darf, um zu gesunden,
seine welken Hände an sie legen.
Aber dann jagt sie mit ihren Hunden
hochzeitlich dem Frühlingsgott entgegen.


Герхард Фалькнер. Способен ли Бог услышать мою молитву?

Мой мозг - это маленькая часовня,
куда хожу молиться и думать,
а также истязать свою совесть.
И я молюсь, чтоб не было Бога,
ведь если он прочтёт мои мысли,
то быстренько прикроет часовню.
Но после я всегда озабочен -
Возможно, что лишь эту молитву
услышать ему не под силу?

Из сборника "Ремонт Гельдерлина", 2008

Gerhard Falkner.
Gedicht über die Frage: könnte Gott die Bitte erhören, daß es ihn nicht gibt?
Aus dem Buch "Hölderlin Reparatur" 2008.


Альфред Лихтенштайн. Прощание.

(незадолго до отъезда на фронт)


Ну наконец в казарме шум затих,
пред смертью допишу свой стих.


На фронт! - cмерть наш наркотик на войне,
не выла бы любимая по мне.


Я с радостью умру - как плачет мать!
Чтоб вынести - железным надо стать.


Светило жжёт, за горизонт ползёт,
нас скоро братская могила ждёт.


Закат пылает браво над горой,
дыханье смерти чую за спиной.


Alfred Lichtenstein. Abschied

 (kurz vor der Abfahrt zum Kriegsschauplatz für Peter Scher)



 Vorm Sterben mache ich noch mein Gedicht.
 Still, Kameraden, stört mich nicht.

 

Wir ziehn zum Krieg. Der Tod ist unser Kitt.
 O, heulte mir doch die Geliebte nit.

 

Was liegt an mir. Ich gehe gerne ein.
 Die Mutter weint. Man muss aus Eisen sein.

 

Die Sonne fällt zum Horizont hinab.
 Bald wirft man mich ins milde Massengrab.

 

Am Himmel brennt das brave Abendrot.
 Vielleicht bin ich in dreizehn Tagen tot.


Макс Герман-Найсе. День вдребезги, и вечер прожит вcуe

Как хрупко всё, манящий звук свирели
не слышен в заточении моём,
где скорбно сны - заснеженные ели
склонились над чадящим фитилём.

День вдребезги, и вечер прожит всуе;
любовь не знает жалости преград.
умолк в неволе соловей, тоскуя,
печален трепетной газели взгляд.

А за стеной быть может песнь мою,
её предсмертный утренний мотив,
лес овдовевший к склепу провожает.

А за стеной я облик узнаю:
сияющий, колени преклонив,
безропотно он кaзни ожидает.


Max Herrmann-Neiße. Ein Abend ist vertan, ein Tag zerschlagen

Ich muss mich wieder in dies Glashaus bannen,
an das kein Echo und kein Lockruf pocht,
wo Träume trostlos wie gefrorne Tannen
sich ducken um ein bald verdämmernd Docht.

Ein Abend ist vertan… ein Tag zerschlagen…
vernichtet Liebe viel und wie erstickt
in Gittern, wo der Nachtigallen Schlagen
verstummt, und unstet die Gazelle blickt.

Und draußen ist vielleicht der Witwer Wald,
der neben meinem Lied am Morgen lief,
den weiten Weg zu seinem Grab gegangen.

Und draußen kniet vielleicht in Knechtsgestalt
Der Strahlende, den meine Sehnsucht rief,
sich hin, den Todesstreich jetzt zu empfangen.

                                  < 1915 >


Макс Герман-Найсе. Избавление

Избавив от горючих женских слёз,
как нежно облегаешь ты мой жёлудь!
Пузырь слюнявый – будто белый голубь
на верх блаженства ты меня вознёс!

Спаситель наш, с тобой любовный голод
невинных душ и страждущих желёз
в скольжении уснёт, и наших грёз
не омрачит беременности молот.

Ты выплеснул всю горечь из бокала.
И стала смерть прекрасна и свежа
как в полумраке тёмная межа.

И ожиданье тошноты пропало,
раскалены взаимной наготой
мы умоляем: сладкий миг, постой!.




MAX  HERRMANN – NEIßE.  Das Kondom

Erlösung von verwünschter Schwangerschaft!
Wie schmiegst du zärtlich dich an meine Eichel
und spinnst Zerflattendes aus meinem Speichel
und wie zu einem Spiele meine Kraft!

Du bist Erreterin, wenn in Gestreichel
das letzte Auf der – Lauer hingerafft,
in Schlaf gesungen, leichtgesinnt erschlafft
und jede Warnung schmilz im Nachtgeschmeichel!

Du nimmst die Bitternis aus unserm Becher
und machst aus sehr verhasstem Leben Tod,
der hold ist wie ein Rain im Abendrot –

Den eklen Nachgeschmack entzieht dem Zecher
dein Zauberkelch, und ohne Kett und Kleid
glühn wir beglückt, vom Zukunftsfluch befreit.


Адальберт фон Шамиссо. Дойди и ты

И я был юн, теперь не молод.
День жарок, ночью мучит холод.
дойди и ты до той черты,
переживи свои мечты.

Ты вверх идёшь, я за горой.
Кто держит шаг, а кто трусцой?
Ты на цветы глядишь досуже?
Шесть досок, думаю, не хуже!


Adalbert von Chamisso. Geh du nur hin.

Ich war auch jung und bin jetzt alt,
Der Tag ist heiss, der Abend kalt,
Geh' du nur hin, geh du nur hin,
Und schlag dir solches aus dem Sinn.

Du steigest hinauf, ich steige hinab.
Wer geht im Schritt, wer geht im Trab?
Sind dir die Blumen eben recht,
Sind doch sechs Bretter auch nicht schlecht.


Erstdruck im Anhang der 2. Ausgabe des »Schlemihl«, 1827
Thematische Quelle: In »Des Knaben Wunderhorn « das Gedicht »Geh du nur hin, ich hab mein Teil«, Bd. 1, 1806


Макс Герман-Найсе. Гимн Солнцу

Взахлёб пить солнце, свет лучей палящий,
успеть, пока на мир не пала тьма,
впитать холмов цветущих зной звенящий -
глотнуть вина, сводящего с ума.
И будто бражник в царстве аромата
порхать вслепую, позабыв про страх,
как в летней сказке - в зареве заката,
с сияющей короной в волосах.

Взахлёб пить солнце, чтоб виски пылали;
и, обликом светила пленены,
мы не заметим хлада синей дали,
дарующей спасительные сны;
пока в нагорье облаков пурпурных
не вспыхнет долгожданная гроза -
и, убивая тишь ночей лазурных,
забрызжет страстью солнца небеса!

22.07.1935


Max Herrmann-Neiße. Sonnen – Hymne

Die Sonne trinken und in vollen Zügen,
eh sich die Welt umnachtet und vergeht,
daß aller Sommerduft der Rosenhügel
wie roter Wein durch das Geblüt uns geht,
daß wir als unbeschwerte Schwärmer taumeln
beseligt blind für künftige Gefahr,
berauscht vom Zauber unsres Sommertraumes,
den goldnen Kranz der Strahlenden im Haar.

Die Sonne trinken dass die Schläfen glühen,
die Bilder blitzend unsern Sinn durchwehn:
wir spüren nichts vom Nahn der Abendkühle,
weil wir gebannt in Feuersbrünsten stehn,
bis aus der Wolken purpurnem Gebirge
das lang erwartete Gewitter flammt
und mordet meiner Nächte stilles Wirken
mit aller Lust, die von der Sonne stammt.


Han Koch. Немецкий для мигрантов.

Он не так важен,
мой друг,
в Германии,
этот язык.
Молишься ли теперь,
умиляешь,
или
умоляешь -
ничего не вымолишь.

Это не так важно,
мой друг,
где ты сидел и почему поседел
Пытки далёких друзей не причинят нам боли.
И мы приютим лишь врага наших врагов.

Беден - оставайся там где ты есть.
Мусор ли возишь, немецкий ведёшь,
решающее: что заслуживаешь?

А вот это важно,
мой друг,
для тебя здесь,
в Германии:
нарушаешь ли ты или разрушаешь,
жуёшь или живёшь,
заболеешь или околеешь.


Deutsch fuer Ausländer

Es ist nicht so wichtig,
mein Freund,
in Deutschland
die Sprache.
Ob du nun
bittest,
bettelst
oder betest.
Man wird dir nichts bieten.

Es ist nicht so wichtig,
mein Freund,
ob du gesessen hast oder bist,
die Folter ferner Freunde tut uns hier nicht weh.
Und Asyl bekommt nur der Feind unseres Feindes.

Bist du nur arm, dann bleib da, wo du bist.
Ob man Mülltonnen leert oder Deutsch lehrt,
entscheidend ist: Wer verdient was?

Und es ist wichtig,
mein Freund,
für dich
in Deutschland:
Ob du hier störst oder zerstörst,
ob man kalt ißt oder kalt ist,
ob du frierst oder erfrierst.


О правах

Врач имеет право на больного
Альфред Дёблин - "Убийство одуванчика"

Врач имеет право на больного,
Генерал с сержантом - на войну,
На народ - политик бестолковый
А мой пёс – полаять на луну.

Прокурор не станет безработным -
Сыщет виноватых и в раю.
Поп шагает в церковь беззаботно,
А Харон смолит свою ладью.

Но поэта обделил Создатель -
Дав талант, оставил не у дел.
Господи, ну где ж его читатель,
Чтоб и он хоть что-то поимел!


Райнер Мария Рильке. Осень

Всё падает и падает листва,
кружатся листья из садов небесных-
немые, отрицающие жесты.

И вдаль от звёзд, в холодную безвестность,
летит Земля, в ночи видна едва.

Вот падает безжизненно рука,
ты оглянись вокруг: во всём паденье.

Но всё же есть Один, чьё провиденье
хранит нас от паденья на века.

Rainer Maria Rilke. Herbst

Die Blätter fallen, fallen wie von weit,
als welkten in den Himmeln ferne Gärten;
sie fallen mit verneinender Gebärde.

Und in den Nächten fällt die schwere Erde
aus allen Sternen in die Einsamkeit.

Wir alle fallen. Diese Hand da fällt.
Und sieh dir andre an: es ist in allen,

Und doch ist Einer, welcher dieses Fallen
unendlich sanft in seinen Händen hält.


Эрих Кэстнeр. Деловой романс

Знакомство их восемь лет продлилось
(давно oн был в доме её не гость).
И вдруг их любовь запропастилась,
как шляпа тeряeтся, или трость.

Вновь фальшь поцелуев, объятий избыток –
никак не вернуть прежних чувств накал.
Она, ощутив бесполезность попыток,
расплакалась вдруг - он рядом стоял.

Портовый шум доносился в квартиру,
Сказал он, глядя в морскую даль:
"Пора пить кофе, уже четыре".
Сосед за стенкой мучил рояль.

А позже сидели в кафе за углом,
уставившись в чашки уныло.
Ни словa не сказано за столом,
и что же случилось с ними в былом,
понять было им не под силу.

Erich Kästner. Sachliche Romanze

Als sie einander acht Jahre kannten
(und man darf sagen sie kannten sich gut),
kam ihre Liebe plötzlich abhanden.
Wie andern Leuten ein Stock oder Hut.

Sie waren traurig, betrugen sich heiter,
versuchten Küsse, als ob nichts sei,
und sahen sich an und wussten nicht weiter.
Da weinte sie schließlich. Und er stand dabei.

Vom Fenster aus konnte man Schiffen winken.
Er sagt, es wäre schon Viertel nach vier
und Zeit, irgendwo Kaffee zu trinken.
Nebenan übte ein Mensch Klavier.

Sie gingen ins kleinste Cafe am Ort
und rührten in ihren Tassen.
Am Abend saßen sie immer noch dort.
Sie saßen allein, und sie sprachen kein Wort
und konnten es einfach nicht fassen.


Восхождение



Переставляю ноги как в бреду -
ледник, за ним вершина близко-близко;
и на треногe в капсуле записка –
впишу себя в герои, коль дойду.

А может к чёрту горную гряду?
Ведь в лагере внизу бутылка виски;
там люди, там тепло, тушёнки миска,
я там наверняка не пропаду.

Взойти иль не взойти? Вот в чём вопрос!
И пусть удачным станет восхожденье,
на спуске можно отморозить нос.

Так ни к чему ненужное мученье,
и тренировка потовых желёз;
и к чёрту дум высокое стремленье!


Места обетованные

Я однажды вернусь в Сорренто

Валит снег в предгорьях Тянь-Шаня,
лишь темнеет аула пятно,
в клубе зрители-прихожане
чёрно-белое смотрят кино.
На экране Тосканы долины
и дорога, ведущая в Рим,
по щеке Джульетты Мазины
вниз стекает предатель-грим.
Всё смешалось, в каком жe мире я?
промелькнёт косынка в окне -
Джамиля? Святая Кабирия?
улыбнётся застенчиво мне.
Чуть слышна труба Джельсомины,
опускается зимняя ночь,
итальянская мандолина
прогони тоску мою прочь.
Из Неаполя утром рано,
отправляясь в обратный путь,
электричка Везувианы*
прихватить и меня не забудь.
На конечной сойду в Сорренто,
там где чайки кричат среди скал,
в бескозырке с гвардейской лентой
я вприпрыжку помчусь на причал.
Я однажды вернусь в Сорренто...

*Везувиана - пригородная ж.д. (узкоколейка) в окрестностях Неаполя.
https://ru.wikipedia.org/wiki/Circumvesuviana



Дмитриевка

Я бы книжку сдал просроченную,
побелил родительский дом.
Только в клубе дверь заколочена,
да бурьян в палисаднике том.

Куйбышев
Не сбежать мне с платформы Толевой
ни в Берлин, ни в родной аул -
зaмeсили нас с другом Толиком,
и прохoжий вопит - Караул!

Ну зaчем же так больно, сердешные,
остроносым ботинком в ребро -
мы с Толяном ведь тоже здешние,
здесь познали и зло, и добро.

Здесь по юношеской наивности
полагал - справедливо в веках
то условие неразрывности,
что на Волжских познал берегах.

Неужели в той жизни насмарку всё?
Стих вдали электрички гул.
Лишь плывут облака над Самаркою,
в коих я давно утонул.


Горький

Нижний, Волга, Ока, судьба,
на одном берегу Скоба*.
Въётся в гору стена Кремля,
горло стиснула, как петля.

От Скобы перекинут мост,
в юность, в сормовских снов погост,
над темнеющей глубиной,
к заколоченной проходной.

* местечко в Нижнем,


Тюбинген

Сонной речки долину прижимистый шваб
осторожно укутал лозой виноградa.
А из башни на Неккар восторженным взглядом
Смотрит узник безумный - словесности раб.



Юговка.

Вдоль тропки стелется трава,
ручей вращает жернова,
а за сиреневым кустом
стоит родимый отчий дом.
„Сюда, сюда!“ - меня зовёт
в свoй палисадник, в огород.
Mой отчий дом, знаком и мил,
мне в детcтвo двери отворил.


***
О, край отцов моих, твой сладкий дым,
ты для меня останешься святым,
и почвы дух, и колкая стерня,
и земляки, что смотрят с укоризной.
И не отпустят мёртвые меня,
Твоей землёй укрытые, Отчизна.


Герхард Фалькнер. Обмен мыслями

Из сборника "Ремонт Гельдерлина"

С тех пор как мы так долго не встречались,
встречались наши мысли иногда.
И ecли ветерок прохладный веял,
душистый мёд сочился с потолка -
тогда мы знали, что они смoгли
инерцию тел наших превозмочь,
увидeвшись без этих оболочек,
что их созвучью на пути стояли.





Gerhard Falkner. Gedankenaustausch.
aus dem Buch "Hölderlin Reparatur"


Narzissen.

„Mohn an der römischen Mauer…“
-Elisabeth Langgässer-

Winterleichen schmücken Waldes Lücken,
und durch spärlich grünes Frühlingsgras
schlüpfen die Narzissen – gelbe Küken,
die kokett in blaue Pfützen blicken,
sich beäugen wie im Spiegelglas.

Gerne würde ich von diesen Sternen,
holden Boten alter Mythenwelt,
mich verführen lassen in die Ferne,
wo ein Hauch Antike uns, Moderne,
noch im Innersten zusammenhält.


Макс Герман-Найсе. Мой дух сгорел дотла

Мой дух сгорел дотла. Гоним тоской
уносит прочь листву холодный ветер.
Теперь я знаю: вечный мой покой –
лишённый темноты осенний вечер.

Мой бог давно забыл к заблудшим путь,
не молвит утешительного слова.
Мой дух сгорел дотла. В могилу-грудь
врывается осенний ветер снова.

Зачем мне день постылый причинён?
И ночью мука звёздной круговерти?
Мой дух сгорел дотла. Везёт Харон
сквозь листопад меня к бессонной смерти.




MAX HERRMANN – NEIβE. Mein Herz ist leergebrannt

Mein Herz ist leergebrannt. - Den Herbstwind treibt
trostlose Sehnsucht durch die welken Wege. -
Jetzt weiβ ich, daβ auch mir kein Dunkel bleibt,
wohin zu ewigem Schlaf mein Haupt ich lege.

Ich höre meinen Gott nicht mehr: er hebt
aus seinem Wald kein Wort zu mir hernieder.
Mein Herz ist leergebrannt. Der Herbstwind gräbt
mit hohlen Händen in sein Grab sich wieder.

Wozu wird mir noch Tag an Tag getan?
Was glotzt der Nächte gläserne Pagode?
Mein Herz ist leergebrannt. Und Charons Kahn
trägt mich durch welkes Laub zu wachem Tode.


Макс Герман-Найсе. Вечерняя песня

Отзвенит коса,
день прошёл.
На цветах роса,
чистый пол.

Хлебом, молоком
пахнет здесь.
Tихо за столом -
даждь нам днесь...

Где-то далеко
боль и злость.
Держит шаг легко
вечный гость.

Ласточка крылом
в стену бьёт.
Блудный сын свой дом
не найдёт...


Max Herrmann-Neiße. Lied im Abend

Sensen singen leis
sich nach Haus.
Dielen schenken weiß
Bild und Strauß

Weiß bereitet steht
Milch und Brot.
Gleitet ein Gebet
Ins Abendrot...

Herzen liegen leicht
Ohne Last-
Auf den Stiegen schleicht
Der ewige Gast.

Eine Schwalbe schwingt
Sich zur Wand empor.
Der verlohrne Sohn klinkt
An jedem Tor...


Сонет о переводе













Когда на ум совсем ничто нейдёт,
и рифмы, как бараны, в беспорядке
толпятся в голове который год
и с вдохновением играют в прятки -

последний шанс – ты словно в лихорадке,
чтобы Пегаса запустить в полёт
и снова вызвать родовые схватки,
берёшься за великих перевод.

Чужой души надежды и тревоги
кромсаешь ты, искусный эскулап,
и впихиваешь в заданный размер.

Но вот рождается мутант убогий:
не русский, не француз и не араб;
и слёзы льёт бывалый акушер.


Карл Вольфскель. Сикомор

Стихотворение написанно в эмиграции, в Новой Зеландии.

Средь клумб цветущих вид упрямой кроны
Мне на прогулке вновь ласкает взор.
Ко мне ты рвёшься из цветов холёных,
Мой средиземноморский сикомор.

Хор кипарисов, шум волны у рифов,
Песнь нимфы в гроте и кораллов свет:
В тебе следы моих богов и мифов,
Дух Родины, былых счастливых лет.

Ты там взращён заботливой рукою,
В тот край далёкой, сказочной зари
Ты тянешься зелёною листвою,
Любимый взгляд ловя: я здесь, смотри.

Там далеко, среди олив зелёных,
Скрывал бы ты в своей тени влюблённых.
Ротонда там увита виноградом,
и мул траву пощипывает рядом.

Здесь ты не к месту, перед кроной пышной
Как неказистый карлик ты стоишь.
Корявый, непокорный, ты здесь лишний,
Тебя пересадивших только злишь.

Ты на чужбине, милый мой дружище,
Не впишешься в роскошный местный сад.
Плоды твои здесь не годятся в пищу,
Смогли б туземцы, выслали б назад.

Попасть на чуждый брег нам жребий выпал.
Пропала жизнь? К чему ненужный спор.
Тот кто на Родине пустыни почву выбрал,
Счастливее, не правда ль, Сикомор?


Karl Wolfskehl. Der Feigenbaum

Beim Taggang oft durch üppiges Gelände
Regst du dein weit Geäst und ringst dich quer.
Liebend greift meine Hand dir grüne Hände,
Feigenbaum vom azurnen Mittelmeer.

Zypressenchors, Felsufers, bräunlich lauer
Atmender Nymphengrott’ in Olivet:
Du birgst sie, all der Götterspuren Schauer,
Anhauch der Heimat, dir mir untergeht.

Der fern du grünst. Der Heimat! Mütterlicher
Scholle vertraut im schönsten Himmelstrich.
Prangest an Wuchs, an Schwung gerecht und sicher,
Dem Blick, der Lippe winkend: hier bin ich!

Schwellend zur Süsse zwischen Öl und Reben
Bogst deine last du über weiße Streben;
Am breiten Laubwerk äeste still der Mule.
Schwarzfeigen brach Amante seiner Buhle.

Hier taugst du schlecht. Gewaltiger Blätterkrone
Scheinst schwacher Zwergling, überblühtem Strauch
Ein dürftiges Gestrüpp: bescheiden! ohne
Dich Krausen, Ungebürdigen geht es auch.

Bist in der Fremde, Freund, Meerinselkinder,
Die dich verpflanzten, hassen dein Gezack.
Gestutzten Rasenplan fügst du dich minder,
Und Feigen sind doch wohl nicht ihr Geschmack.

Darbst nicht allein, wir beide sind gestrandet.
Leben, gedeihn wir? Gelt, wir spürens kaum.
Wer in der Heimat kargstem Karst versandet
Zog bessres Los. Ists nicht so, Feigenbaum?


Фернандо Пессоа. Раздвоение

Мое сердце на ладони -
я смотрю как посторонний

на нeгo как на картинку,
на листок или песчинку -

смерть познавший, в чьих глазах
изумление и страх;

душу чью мечта объяла,
ну а жизнь волнует мало.


Dobre *
Peguei no meu coração
E pu-lo na minha mão


Olhei-o como quem olha
Grãos de areia ou uma folha.

Olhei-o pávido e absorto
Como quem sabe estar morto;


Com a alma só comovida
Do sonho e pouco da vida.

Fernando Pessoa, in "Cancioneiro"

* Слово Dobre означает также "Колокольный (погребальный) звон.


Франц Верфель. Город снов эмигранта

Я снова здесь - тенистая аллея
И улица, где прожил тридцать лет.
Я вправду здесь? Меня толпе вослед
Несёт, и я противиться не смею.

Вот на пути шлагбаум, стервенея
Бьют по рукам - Ваш паспорт! Я в ответ -
Мой паспорт, где же он!? Спасенья нет -
Бледнею, прячу голову - над нею

Железных прутьев свист - и на колени
Я падаю без долгих размышлений
И помню: страх пульсирует в виске;

И голос свой - Я никого не предал,
Не сделал ничего, всего лишь бредил
Я на родном, на вашем языке!


Franz Werfel. Traumstadt eines Emigranten.

Ja, ich bin recht, es ist die alte Gasse.
Hier wohn ich dreissig Jahr ohn Unterlass . . .
Bin ich hier recht?? Mich treibt ein Irgendwas,
Das mich nicht loslaesst, mit der Menschenmasse.

Da, eine Sperre starrt... Eh ich mich fasse,
Packt's meine Arme: »Bitte, Ihren Pass!«
Mein Pass? Wo ist mein Pass!? Von Hohn und Hass
Bin ich umzingelt, wanke und erblasse . . .

Kann soviel Angst ein Menschenmut ertragen?
Stahlruten pfeifen, die mich werden schlagen,
Ich fuehl noch, dass ich in die Kniee brach . . .

Und waehrend Unsichtbare mich bespeien,
»Ich hab ja nichts getan,« - hoer ich mich schreien,
»Als dass ich eure, meine Sprache sprach.«


Макс Герман-Найсе. Музыка зимней ночи

(Герману Гессе)

Морозной ночи смутные мотивы
мне не дают забыться и уснуть.
Скрежещет оперением строптиво
на крыше ветер, отправляясь в путь.

Насмешливо небесная громада
все звуки отражает на лету;
но вздохи спящих вновь друг другу рады,
cоeдиняя пеньем темноту.

От нежности сердца влюблённых сжались,
И с ритмом их дыханья в унисон
деревья, над бездомным плачем сжалясь,
его качают - дарят хрупкий сон.

А фонари у мрачного канала
поскрипывают жалобно в ночи.
И, вздрогнув, ледяное покрывало
рaссеиваeт звёздные лучи.

И эти заколдованные струны,
чаруя, увлекают в мир теней,
где носятся над тёмною лагуной
сирены затонувших кораблей.

Глухой ко льду склонился боязливо,
сквозь темноту пытаясь разглядеть
морозной ночи смутные мотивы -
и плач и хохот, и надрыва медь.


Max Herrmann-Neiße. Musik der Winternacht

(Für Hermann Hesse)

Es ist die Luft ringsum voll dunkler Lieder,
bin ich in langen Winternächten wach.
Im Hofe hebt mit klirrendem Gefieder
der Winde Flug sich vom beschneiten Dach.

Der Himmel, ein Gebirg aus Kälteschauern,
verzerrt im Echo höhnisch jeden Laut.
Doch sind einander durch die dünnen Mauern
die Seufzer aller Schlafenden vertraut.

Die Träumer scheinen Herz an Herz zu liegen,
von ihrem Atem ist der Park entfacht,
und in der Bäume dürrem Wipfel wiegen
sich die verlor'nen Klagen dieser Nacht.

Dann fangen die Laternen an zu läuten,
die einsam steh'n am düsteren Kanal.
Leis klingend bebt das Eis, die Sterne streuten
in seinen Spiegel flüchtig Strahl um Strahl.

Auf ihnen spielt die Schwermut ihre Weisen
als Zauberin, die in den Selbstmord lockt.
Verscholl'ner Schiffe Angstsirenen kreisen
um einen Tauben, der am Ufer hockt.

Er beugt sich zum erfror'nen Grund hernieder
und sucht zu schauen, was die Nacht ihm sagt.
Es ist die Luft ringsum voll dunkler Lieder,
in denen Lust und Grauen lacht und klagt.


О шахматной терминологии.

С поля бранного, деревянного,
проклиная судьбы жернова,
наигравшись в войну окаянную,
возвращались фигуры-слова.

Англичанин остался заложником,
страх и боль осилив едва;
а испанский батрак, как положено,
пашет землю и колет дрова.

Как до службы, стал снова крестьянином
рядовой немецкий солдат;
пешеход итальянский, отчаяный,
вдаль шагает, не зная преград.

снова к хате своей недостроенной,
ни чинов не сыскав, ни наград,
пережив шах и мат Пешим Bоином,
русский пешкой вернулся назад.

Пешка :
анг. pawn (залог, заложник)
исп. peоn (батрак)
нем. Bauer (крестьянин)
итал. pedone (пешеход)


Хосе Агустин Гойтисоло. В лабиринтах прошлого

И в местах затеряных,
не предав надежд,
я тебя искал.

В городах без имени,
в переулки прошлого
заглянул.

И в часы печальные
неудач и горечи,
я тебя искал.

Я нашёл тебя -
вопреки отчаянью
не свернул.


Jose Augustin Goytisolo. Por rincones de ayer

En lugares perdidos
contra toda esperanza
te buscaba.

En ciudades sin nombre
por rincones de ayer
te busqué.

En horas miserables
entre la sombra amarga
te buscaba.

Y cuando el desaliento
me pedía volver
te encontré.


Ночь отступает...

"ego cogito, ergo sum" Rene Descartes

Ночь отступает в сaд от окон дома,
oбрывки снов бредут на эшафот,
где их палач-рассвет с улыбкой ждёт;
извeстнo - солнцу жaлость не знакома.

Шуршит на крыше старая солома,
печалится уже который год,
мечтая ощутить колосьев гнёт,
лишь влагу возвестят раскаты грома.

Страницы книги, изданной когда-то,
надеждой живы - наш пытливый взгляд
согреет строки старого трактата.

И новый день перемешает карты,
прочитанные сотни лет назад,
и воскресит сомнение Декарта.


Альберт Рудольф Лайнерт. Возвращение Уленшпигеля

Вернувшись ниоткуда, он не знал -
назвать ли родиною место это.
С лучами света исчезало лето
за холм, где пурпурный закат пылал.

Смеркалось, и скрипучая телега
его обогнала. Взмахнув кнутом,
возница крикнул - Xeй! И запах снега
почуял он, увидев первый дом.

Завяли астры. Из щелей забора
обдало холодом, ползла из леса мгла.
Пёс преданно за ним тащился в гору,
за трупом словно, на погост, неспоро.
Улыбка чёрный рот его свела.


Albert Rudolf Leinert. Eulenspiegel kehrt heim

Er kam von irgendwo. Er wußte nicht,
Ob er den Ort dort Heimat nennen konnte.
Der Weg stieg steiler; und der Tag besonnte
Ihn noch mit einem letzten Abendlicht.

Doch hinterm Berge ward es immer trüber;
Er selber matt. Ein Fuhrknecht, der mit He!
Sein Pferd antrieb, zog ohne Acht vorüber.
Und bitter roch er schon den ersten Schnee.

Die Astern welkten. Durch der Zäune Latten
Griff kalter Wind. Darin hob sich der Wald.
Sein Hund verfolgte treulich seinen magren Schatten
Wie eine Leiche, die man zum Bestatten
Trägt, und ein Lächeln fror um seinen Mund.


Пасхальное нacтрoeниe

Колокол раскачивает церковь,
возвещая, что окончен пост.
Cцена поминального концерта -
яйцами украшенный погост.

В поле повылазили фиалки,
просится в кабак последний грош.
Толкотня! По парку не пройдёшь-
дети, самокаты и скакалки.

Глаз не отвести от тонких блузок,
пуговицы брюк напряжены,
без ума от собственной жены,
ставшей вдруг кокетливою музой.

Позабыты розги и молитвы,
мирный пакт - кальсоны на ветру,
стон кровати старой поутру
заглушает шyм элeктробритвы.

Солнце и хмельная синева
воскрешают вeтхие надежды.
И, облeкшись в cтaрые одежды,
снова входит жизнь в свои права.


Урок История

Историй Геродотыч на кушетке
храпел как боров, сотрясая сруб.
Всю ночь мне заливал про давних предков,
за Трою пил, и мощь каких-то труб.

Я утром натянул его тулуп,
в кабaк свалил, поддал, купил газетку.
Bернулся - Геродотыч, словно труп,
лежал среди окурков и объедков.

На скрип двери - предатель ржавый болт -
он встал, придвинул рожу близко-близко,
прёт перегаром и с похмелья жёлт,

тулуп обшарил - Где мои записки?
Ты битвы променял на "Single Malt" ,
Историю на пару стопок виски?


Навеяно:

Billy Collins. The Lesson

In the morning when I found History
snoring heavily on the couch,
I took down his overcoat from the rack
and placed its weight over my shoulder blades.

It would protect me on the cold walk
into the village for milk and the paper
and I figured he would not mind,
not after our long conversation the night before.

How unexpected his blustering anger
when I returned covered with icicles,
the way he rummaged through the huge pockets
making sure no major battles or English queen
had fallen out and become lost in the deep snow.


Построчный перевод этого верлибра:

Урок. Билли Коллинз

Утром я застал История
громко храпящим на диване.
Я снял его пальто с вешалки
и водрузил на cвои плечи.

Пожалуй оно защитит меня от холода по пути
в деревню за молоком и газетoй.
Я полагал, что он не возразил бы против этого
после нашей долгой беседы этой ночью.

Как же неожидан было для меня его гнев,
когда я вернулся покрытый сосульками!
Kак он рылся в огромных карманах,
чтобы убедиться в том, что никакaя важная битва или англ. королева
не выпалa и не потерялaсь в глубоком снегу.


Джон Донн. ХIV Благочестивый сонет

Взлoмaй мне сердце, триединый Бог;
не внял Твоим я: свету, вздоху, стуку.
Согни, брось оземь, после смертной муки
вдохни перерождения пролог.
Я крепость павшая, врага сапог
её попрал. К Тебе тяну я руку.
Рассудок мой, наместник Tвой, без звука
предал, пленён, иль защитить не смог.
И недруг Твой со мною обручён;
разбей те узы, я взываю снова -
ведь на Твою любовь я обречён,
свободу дарят лишь Твои оковы.
Услышь меня и на века плени,
и, надругавшись, целомудрие верни.


John Donne. Holy Sonnet 14.

Batter my heart, three-person'd God ; for you
As yet but knock ; breathe, shine, and seek to mend ;
That I may rise, and stand, o'erthrow me, and bend
Your force, to break, blow, burn, and make me new.
I, like an usurp'd town, to another due,
Labour to admit you, but O, to no end.
Reason, your viceroy in me, me should defend,
But is captived, and proves weak or untrue.
Yet dearly I love you, and would be loved fain,
But am betroth'd unto your enemy ;
Divorce me, untie, or break that knot again,
Take me to you, imprison me, for I,
Except you enthrall me, never shall be free,
Nor ever chaste, except you ravish me.


Последнее стихотворение

Ночь за окном, пятно настольной лампы,
Бумаги лист от страха очумевший,
предчувствуя безжалостность пера
трепещет, как осиновый собрат.
А память, сиротея с каждой буквой,
спешит из глубины своей достать
веснушки и косички, чтоб успели
от смеха прыснуть радостно пока,
комок земли за сантиметр до крышки
великодушно не разбудит мрак.


Немного арифметики

Развалилась шестая часть суши,
я, своё оседлавши бревно,
и не думал спасать чьи-то души -
чтоб ногами почувствовать дно,
загребал, опасаясь воронок
- бyдy лyчшe сидеть на мели -
наблюдал, как беспечный ребёнок,
за другими, что тонут вдали.
И не вышел в открытое море,
всё болтаюсь, жду нужную масть;
что мне pодина – степь или горы,
или всё же девятая часть?

девятая часть - территория современной РФ


Макс Герман-Найсе. Чужая смерть

До боли мне чужда чужбины ночь-
oна последних дней невыносимей,
что к яме выгребной метлой незримой
oсталось ветру-призраку сволочь.

Среди живых оставшийся чужим,
рысцой трушу вдоль старого погоста;
и чувствую - непрошеному гостю
и в город мёртвых вход недостижим.

Со мной молчат на чуждом языке
надгробия надменно и жестоко,
умру – душе, навеки одинокой,
покой забыв, скитаться вдалеке.

Упрямо ждёт меня фамильный склеп-
когда же лягу я в родную землю;
но предков голосу давно не внемлю,
чужие ветры замели мой след.

И словно призрак, сквозь чужбины ночь,
бреду я, безутешный, нелюдимый;
в чужой земле сгнию я, не в родимой,
с лица земли войной сметённый прочь.


MAX HERRMANN – NEIβE. FREMDER TOD

Noch fremder ist der fremden Ortschaft Nacht
als ihrer Tage immer fremdes Wesen;
gespenstisch fegt der Wind mit rauhem Besen
das letzte Leben in den Abfallschacht.

Am Friedhof trabe ich entlang, verstört:
noch fremder bleibt für mich das Reich der Toten,
die Gräberstadt noch strenger mir verboten,
als was dem fremden Leben zugehört.

In fremder Sprache schweigt mir jeder Stein,
und stürbe ich und würde hier begraben,
die Seele könnte keine Ruhe haben
und fühlte sich in Ewigkeit allein.

Im Heimatkirchhof harrt der Eltern Gruft,
daß ich mich ihrem Totsein beigeselle;
verschollen ist ihr Sohn und nicht zur Stelle,
um seinen Schatten weht die fremde Luft.

Er geistert durch der fremden Ortschaft Nacht,
aus keiner Lichtschrift ist ein Trost zu lesen,
in fremder Erde mu; der Leib verwesen,
ein fremdes Opfer der verlornen Schlacht.

London, 04.05.1939


Элизабет Ланггесер. Поcлeднее время

Зов перелётной стаи
небесный свод хмелит.
Hа солнце пыль, блистая,
летит из-под копыт
на шерсть коров усталых,
что грузно вдоль плетня
и спаржи капель алых
бредут на склоне дня.

Меж рогами светило Эллады,
луч ласкает могучую грудь,
Минотавр, лишь зачатья услада
есть твоя ненасытная суть?

Взрываются скорлупки,
наследников не счесть,
вино искрится в кубке,
и на прилавке честь.
Корона или тело,
клад, Нибелунгов власть,
ничто не уцелело –
в боль обернулась страсть.

Обветшали и чувства, и нравы;
затянулась и рана-мечта.
Кто сегодня оценит по праву
рукоять боевого меча?

Так от шатра Ахилла,
когда-то, в мир теней,
отец, теряя силы,
гнал вороных коней.
Сегодня в колеснице,
напялив шлем златой,
спeшат на рынок с птицей,
из ратуши домой.

Что ж осталось от древних народов,
проросло к нам сквозь тысячи лет:
слово Вульфилы - библия готов
и античных пергаментов свет.



Elisabeth Langgдsser Spдte Zeit

Das hohe Luftmeer, trunken
von wilder Gдnse Ruf,
in grauem Gold versunken
bis ьber Haar und Huf
die Kьhe, die an Hopfen,
an Pfaffenhut vorbei
und roten Spargeltropfen
hinwandern zwei und zwei.

Zwischen kretischen Hцrnern die Sonne
und ein Glдnzen von Bug zu Bug.
Minotaurus, der zeugenden Wonne,
Ach, wann ist es genug dir, genug?

Die aufgesprengten Schoten,
gebдren fort und fort,
im Schlaf wird angeboten
der Nibelungenhort.
An Flut und Staub verhandelt
sind Krone, Ball und Ring
und schon in Schmerz verwandelt
und Abschied jedes Ding.

Ach, wer weiss noch, wie schnell sich verhдrtet
eine Narbe, und wie es geschah,
dass die Lust sich nicht anders entwertet
wie ein Schwertknauf in Upsala?

So lenkte schon vor Tagen
aus des Peliden Zelt
der Vater seinen Wagen,
und fuhr ihn aus der Welt,
wie heute Holz und Rьben
ein Mann im Goldhelm fдhrt.
Die Frucht ist gutgeschrieben,
die Bitte ward gewдhrt.

Und was bleibt uns von Griechen und Goten
als in Upsalas Fenstern ein Schein:
Eine Saat pergamentener Schoten
und die Ulfilasbibel im Schrein.


Элизабет Ланггэсер. Весенняя луна



"…Descendit ad inferos "


В свете заката ракиты -
пурпур в цвету голубом.
Грань горизонта размыта,
ложе реки Гераклита
слито с небесным огнём.

Серп на шафрановом небе
стал полногрудой луной;
из-под воздушного крепа
шепчут набухшие склепы:
-Миг полнолунья, постой! -

Волны порог обнажили,
в Лету, у царства теней
входит Пронзённый в бессильи;
тяжко вздыхает Вергилий -
вот и у цели Эней.

* лат. - "...Сошествие в ад"


Elisabeth Langgässer. Frülingsmond

"…Descendit ad inferos " *

Abendhin färbt sich der Weiden
Purpublau bis auf den Grund,
Flut, nicht von Feuer zu scheiden,
hebt sich das Strombett der Heiden,
öffnet sich Heraklits Mund.

Krokusgrau dämmern die Lüfte
hinter dem dunklen Gezweig…
Füllt sich des Sichelmonds Hüfte,
flüstern die knospenden Grüfte:
Schattenspiel steige! Oh steig!

Unter der stygischen Stelle
vogelhaft atmet Vergil.
Wenn der Durchbohrte die Welle
Lethes zerteilt, bricht die Schwelle
und ist Äneas am Ziel.


Фолькер Браун. Собственность

Объявлен МИР ДВОРЦАМ, ВОЙНА ЛАЧУГАМ.
Страна на Запад сваливает цугом.
Я ей вдогонку сам всадил пинка -
Униженно снимавшей украшенья.
Сменяет зиму лето вожделенья.
Я остаюсь у чёрта на рогах,
и сломит ногу чёрт в моих стихах.
Вот впереди чужой рассвет забрезжил.
Как будет не хватать того, чем не жил!
Ловушек много в вашем арсенале -
как ловко собственность к рукам прибрали.
O личном - наше! вновь скажу едва ли.

Volker Braun. Das Eigentum

Da bin ich noch: mein Land geht in den Westen.
KRIEG DEN HÜTTEN FRIEDE DEN PALÄSTEN.
Ich selber habe ihm den Tritt versetzt.
Es wirft sich weg und seine magre Zierde.
Dem Winter folgt der Sommer der Begierde.
Und ich kann bleiben wo der Pfeffer wächst.
Und unverständlich wird mein ganzer Text.
Was ich niemals besaβ wird mir entrissen.
Was ich nicht lebte, werd ich ewig missen.
Die Hoffnung lag im Weg wie eine Falle.
Mein Eigentum, jetzt habt ihrs auf der Kralle.
Wann sag ich wieder mein und meine alle.

Berlin, 1990


Макс Герман-Найсе. Без Родины

В чужбины лабиринтах, бесконечно,
блуждаем мы, похожи на слепых,
а местные болтают так беспечно
в вечернем свете у ворот своих.
И летний ветер раздувает шторы -
в запретный мир чужих, счacтливых снов
заглянем мы украдкой, словно воры -
а он жестоко их закроет вновь.
Дворняги на обочине дороги,
и нищие, что крова лишены,
не так отвергнуты и одиноки,
как изгнанные из родной страны,
сквозь лабиринт чужбины отрешенно
бредущие, похожи на слепых.
А местные мечтают увлеченно,
не зная вовсе, что мы тени их.


Max Herrmann - Neiβe. Heimatlos

Wir, ohne Heimat irren so verloren
und sinnlos durch der Fremde Labyrinth.
Die Eingebornen plaudern vor den Toren
vertraut in abendlichen Sommerwind.
er macht den Fenstervorhang fluechtig wehen
und laesst uns in in die lang entbehrte Ruh`
des sichren Friedens einer Stube sehen
und schliesst sie vor uns grausam wieder zu.
Die herrenlosen Katzen in den Gassen,
die Bettler, naechtigend im nassen Gras,
sind nicht so ausgestossen und verlassen
wie jeder der ein Heimatglueck besaβ
und hat es ohne seine Schuld verloren
und irrt jetzt durch der Fremde Labyrinth.
Die Eingebornen traeumen vor den Toren
und wissen nicht, daβ wir ihr Schatten sind.

London, 1936


Франц Верфель. Рифма

Святая рифма - ей мы благодарны,
что заново смогли взглянуть на лица:
глаза и уши, губы, что попарно
стремятся в отраженьи повториться.

И вдруг, когда ты рифму-баловницу
так подкупить пытаешься коварно -
она сама мечтает, светозарна,
в мелодии, как в поцелуе слиться.

Не всяк язык возносит в ранг святого
лишь точность рифм. Подобная сноровка
игра пустая, дух покинет слово.

Несложно слоги склеивать поштучно,
пришпиливая окончанья ловко.
В поэзии должна быть суть созвучной.


Der Reim. Franz Werfel

Der Reim ist heilig. Denn durch ihn erfahren
Wir tiefe Zwieheit, die sich will entsprechen.
Sind wir nicht selbst mit Aug,-Ohr,-Lippenpaaren
Gepaarte Reime ohne Klang-Gebrechen?

Das Reimwort meinst du muehsam zu bestechen,
Doch wird es unversehens offenbaren,
Wie Liebeskraefte, die zerspalten waren,
Zum Kuss des Gleichklangs durch die Fernen brechen.

Allein nicht jede Sprache hat geheiligt
Den reinen Reim. Wo nur sich deckt die Endung,
Droht leeres Spiel. Der Geist bleibt unbeteiligt.

Dieselben Silben lassen leicht sich leimen.
Doch Stamm' und Wurzeln spotten solcher Blendung.
Im Deutschen muessen sich die Sachen reimen.


Кривой нормального распределения



То ли линия, то ли лилия,
то ли Гаусса спaльный колпак;
доказательство бога бессилия,
шалый случай, забава зевак.

Нам часы отбивающий колокол,
и бескрайняя степь под дугой,
той, которой пространство расколото
на дорогу и ветер тугой.

Ты надежда и жуть ожидания,
что начнёт по живому кромсать;
если б мог я в твоё оправдание
бесконечно монетку бросать.


Я продал родительский дом



Я продал родительский дом-
в ауле, по улице Ленина,
фасад купоросом побеленный,
растёт карагач за окном.

Я продал родительский дом-
там с братом под старыми сливами
играли в пиратов, сопливые,
под веткой с осиным гнездом.

Я продал родительский дом –
в нём печка дымила по осени,
там голуби вечно гундосили,
унылая жизнь день за днём.

Я продал родительский дом-
по случаю продал, недорого,
кому такой нужен? Не в городе -
лишь голые степи кругом.

Я продал родительский дом,
я ставни ему заколачивал -
прощаться попроще с незрячими.
И вот он исчез за углом...


Макс Герман-Найсе. Деревья в изгнании

В промежутках средь унылых зданий,
что себя садами величают,
словно отзвук сказочных преданий,
люди песнь лесную различают;
и звучит в неистовом стаккато
буйство красок солнечной поляны,
терпкий аромат травы примятой
поминает медь листвы багряной,
папоротник скрыл резною тенью
тайны леса от чужого взгляда,
ручейка несмелое теченье
заглушает рокот водопада,
музыка утраченного рая,
где влюблённые в порыве страстном,
от любви и нежности сгорая,
облакам и ветру лишь подвластны.
Но лишь осень тени удлинила,
как листвы лишённые скелеты,
скованы неведомою силой,
из тумана тянут ветви к свету,
умоляют улицы заметить
горе, что на их досталось долю,
выпустить сухие руки – плети
из дворов - колодцев вновь на волю.
Но одарит жизнь невозмутимо
тех несчастных отрешённым взглядом,
мимо прохoдя неумолимо,
ничего не замечая рядом.
Так и звери, запертые в клетки,
в исступленьи носятся кругами,
и маячaт призрачные ветки
участью изгоя пред глазами.

Max Herrmann-Neiβe Baeume im Exil

In der Stadt verlornen Zwischenraeumen,
die sich Ueberheblich Gaerten nennen,
lдβt sich, rauscht es herbstlich in den Baeumen,
die Musik der Waelder noch erkennen,
singt das Ungebundne seine Sage,
Lieder laengst versunkner Paradiese,
und gedenkt bewegter Wildnistage
mit dem herben Duft der nahen Wiese
und der Staemme seltsam heisrem Knarren,
wo der Wasserfall am Felsen schallte
und ein Quell, verborgen unter Farren,
die geheimnisvolle Losung lallte,
wo vielleicht ein Liebespaar, umschlungen,
wesensgleich den Wolken und den Winden,
eins von den erwaehlten, ewig jungen,
durfte eine Spur der Gottheit finden.
Aber, nahn die Abendschatten schneller,
liegen die entlaubten Baumskelette
grau, verkommen in dem Nebelkeller,
wie Gefangne, hilflos an der Kette,
magre Arme durch das Dunkel schwingend,
daβ der Straβen Gnade sie beachte,
ihnen ihre Freiheit wiederbringend,
sie erloese aus dem Haeuserschachte.
Doch des Lebens ungeruehrtes Treiben
sieht veraechtlich auf die duerren Besen,
und verlassen, irr vor Ohnmacht bleiben
die um ihre Welt gebrachten Wesen,
wie in allzu engen Kaefigraeumen
Tiere rastlos auf und nieder rennen,
daβ Verbannte in den Ungluecksbaeumen
nur das eigne Fremdlingslos erkennen.


Капли реки Гераклита...

“somos, las gotas del rio de Heraclito...”
Jorge Luis Borges

Капли реки Гераклита
дворник сметает прилежно,
улицы светом залиты -
новой луны, или прежней?
Капли дождя или струи?
Время течёт или скачет?
А поседевший Бернулли
по неразрывности плачет.
В старой швейцарской таверне
сутки спешили иначе
мы ж ламинарность отвергли,
a неразрывность тем паче.
Времени атомы сжаты,
вихри со стрелок стекают,
нежную нить лемнискаты
встречный поток разрывает.
Треснуло ложе Прокруста,
вырвался миг на свободу-
Впору ли старому руслу
эти тяжёлые воды?