Алёна (Рычкова) Закаблуковская


мимолётное

воспринимай меня облаком

легчайшего тополиного пуха

стой не дыша около

слухом лишь только слухом

запоминай движение:

стёклышко немудрящее

медленное скольжение

света переходящего



сор

Ахматовский бытийный сор
займись огнём
в начале лета. Трава и прочие предметы,
и окоём, и чернозём.
И множество иных кручин, 
начал, эпитетов сторицей
возьми в себя моя страница.
Пусть самый лучший из мужчин
здесь таковым и остаётся.
На самом донышке колодца
воспоминание о нём.


Я ничего загадывать не стану

Я ничего загадывать не стану.
Не предаваясь праздному обману,
Я буду жить, нанизывая дни
Баранками на тонкую тесьму.
А после связку отнесу ему.
И вот, когда останемся одни
На старенькой скамейке у пруда,
Пойдёт кругами тёмная вода.
И я легко смогу скормить
Мой горький хлеб всплывающим сомам.
Всё прочее он выдумает сам.


Прана

начинаешь прилепляться к пустому
говоришь ему: сон мой
сонмы
то есть тьмы пролетают мимо
над цусимой ли хиросимой
только пёрышки опадают
белым ветром их выдувает
среди ночи сидишь растением
обхватив колени
думаешь сон ли сом ли царский
к нашему государству
по реке да по ухабам донным
уплывай по воде сон мой


*

и всё же предыстория мудрей
до той черты до сумрачных дверей
а там прозренье скидывает тогу
когда душа прилепится к душе
тогда-то и начнёт небереже
ние накатывать дорогу
меж двух навстречу вспыхнувших огней
сошедшихся в запале двух пожаров
там нет земли и воздуха там мало
и тем оно больней
неотвратимей пагубней слиянье
и нет извне
ответной силы
задержи дыхание
и пей


*

сны мои необитаемы
то ещё испытание
что же ты ищешь странник мой
странноприимный дом есть на соседней площади
я научу как проще.. за этим домом рощица
в лилиях водоём
там на мостках прогретых солнцем
промытых ливнем
выбеленное льняное сушится полотно
хлюпает влага гулко в старой корзине булка
нож с костяною ручкой сыр и кувшин с вином
вьётся лоза по стенам чем те не ойкумена
вот же оно пристанище родина и оплот
в снах же необитаемых
странников неприкаянных
смутно опознаваемых
больше никто не ждёт


*

у меня дочь и строптивая мама
у тебя высокое одиночество
и пустынна дорога до сурхарбана
обесточены очи
круги червоточины
срез древесный
сочится подземною влагою
погляди прорастает зелёная строчка
это странно и чудно и прана
поднимает росточек


*

пушинка почтальон нечаянный посланец
проявленный мой бог неясный белый дух
меж двух полынных крон свершая тихий танец
в ладонь легко легла пером печальной рухх
наивно полагать но хочется представить
что между ними есть ближайшее родство
вот птичья тень скользит в окладах светлых ставен
и облачный фантом садится на крыльцо
что нам от птицы рухх пушинка лишь.. не боле..
а ей таскать слонов кормить своих птенцов
синдбад мой нем и тих – в кораблике ладони
приносит лёгкий пух.. светло его лицо

 



пей

и всё же предыстория мудрей
до той черты до сумрачных дверей
а там прозренье скидывает тогу
когда душа прилепится к душе
тогда-то и начнёт небереже
ние накатывать дорогу
меж двух навстречу вспыхнувших огней
сошедшихся в запале двух пожаров
там нет земли и воздуха там мало
и тем оно больней
неотвратимей пагубней слиянье
и нет извне
ответной силы
задержи дыхание
и пей


ойкумена

сны мои необитаемы

то ещё испытание

что же ты ищешь странник мой

странноприимный дом есть на соседней площади

я научу как проще.. за этим домом рощица

в лилиях водоём

там на мостках прогретых солнцем

промытых ливнем

выбеленное льняное сушится полотно

хлюпает влага гулко в старой корзине булка

нож с костяною ручкой сыр и кувшин с вином

вьётся лоза по стенам чем те не ойкумена

вот же оно пристанище родина и оплот

в снах же необитаемых

странников неприкаянных

смутно опознаваемых

больше никто не ждёт



прана

у меня дочь и строптивая мама

у тебя высокое одиночество

и пустынна дорога до сурхарбана

обесточены очи

круги червоточины

срез древесный

сочится подземною влагою

погляди прорастает зелёная строчка

это странно и чудно и прана

поднимает росточек



жимолость

вот и божьей милостью поспевает жимолость на кусту

если крикнуть слышится за версту

дымный лён в бубенчиках только тронь

голубые птенчики на ладонь

дунешь -  душу вылущишь лепестки

бирюзовой россыпью да с руки

а за ними ахи-вздохи помыслы да чаянья

скороспелы скоморохи кораблики чайные

в чашке с выщербленным краем

золотые звонницы

в обитаемой покамест

горнице

 

 

 

 



Вероника

налетает внезапный северный

треплет цвет худосочный

в этот миг повязывая девочке косынку

(личико её как опал молочный)

видишь не дитя но девушку Вермеера

вот она выпрямила спинку

и обернулась на краю песочницы

красота явление временное

переходящее

из прошлого в настоящее

и сейчас перед тобою малая её толика

капля ли крошка..

взгляд ребёнка - оклик с другого берега

и мочка уха её отблескивает

жемчужною серёжкой

 

 



переболеть одну любовь


переболеть одну любовь и возлюбить другую

на шаткой чашечке весов колебля дождевую

слезу лелеять под дождём лозу шептать лобзать 

простым гвоздём чертить по влажной глине

хитросплетенье линий суть лабиринт для муравья

без компаса поводыря взыскующего участь

взглянуть поверх: так вот он я

и умереть не мучась



Девятый день


                    ...этот день весенний… (МЦ)

                                           

Девятый день, как бабочка с куста.

Начну его с зелёного листа,

С благоуханья тополёвой почки.

Надели сливы белые сорочки

И приклонились к стенке гаража   –

Колени узловатые дрожат.

Нет, это шмель в азарте опыления

Кружит, жужжит. Здесь удлиняет тени

Весенний день почти по-генуэзски.

В окне тихонько дрогнут занавески,

Да разойдутся тёмные пески.

И отразит две тоненьких руки  –  моих  –

Немое зазеркалье.

Из комнатной бездонной глубины

Качнётся берег  –  мягок, осязаем.

И явится вдруг капелькой смолы

На выбеленных досках голубиных

Не абрис, но утерянное имя

Из позабытых мною детских снов..

Так безнадежность ищет и находит,

Размытую, разлитую в природе,

Потерянную некогда, любовь.

 

 



про слона

А ты продай слона. Он нынче на задворках

Стоит у старой ёлки. Мне тень его видна.

О да, он исполин! Повыше нашей крыши.

Когда он шумно дышит колышется она.

И звякает кувшин.

И дребезжит комод, и шкап с зеркальной дверцей.

На дверце попугай кричит переводной.

А ты продай слона. Безропотное детство

Пусть по миру пылит с дорожною сумой.

Подаст ли кто ему, согреет ли, приветит?

По сути ведь оно не нужно никому.

Как старый-старый слон, которому в конвертах

Несли когда-то нас. И кланялись ему.

 



в пойме иркута


зависнешь в пойме иркута в закатной пойме

всё потому что жизнь проста /живи и помни/

что соли пуд как сто остуд студёна речка

что волны камушки сочтут не покалечат

а берег то полог то крут и воды млечны

ты точечкой отмечен тут вочеловечен



отречение

этот снег безмолвный за стенкой
холодит плечо и коленки
словно не лежишь на диване
а бредёшь куда-то в нирване
позабыв накинуть пальтишко
неизвестность снежность и крыши
в заповедном бледном мерцании
не припомнить день и название
улицы того околотка
только тайно белую лодку
оттолкнёшь и прочь от причала
и того кого целовала..
на душе покой и пустынька
поднебесья бледная синька
златорунной станет овчиной
не ищите сударь причину
крест крестильный ляжет в ложбинку
всё у нас мой свет по старинке
лодке значит плыть по течению
а царям читать отречение


сон ли

начинаешь прилепляться к пустому
говоришь ему: сон мой
сонмы
то есть тьмы пролетают мимо
над цусимой ли хиросимой
только пёрышки опадают
белым ветром их выдувает
среди ночи сидишь растением
обхватив колени,
думаешь сон ли
сом ли царский
к нашему государству
по реке да по ухабам донным
уплывай по воде сон мой


Бабушкино

Как нашла бабушка под лавочкой образок-складень.
Это, говорит, деточка, к счастью, к счастью.
Погляди-тко! С одной стороны зеркальце.
Так бы век смотрелась. Да на ночь глядя
Не ходи во двор, девонька! Во дворе страшно –
Над трубой видны голубые искры.
Чьи же это душеньки плачут-пляшут?
Узелок возьму, да пойду в чистом.
На задворках дед распахал пашню.


Сказ о святом отце Василии и шамане Буддахе

/по воспоминаниям моей Н.Я./                                
                                             
На их стопах следов земного праха
Давно уж нет. В текучей вышине
Отец Василий и шаман Буддаха
Наверно что-то знают обо мне...
Как с ночью день не сходятся – не слились
Дороги эти. Но скрипит в руках
Песок горячий улицы ковыльной
И снег солёный тает на губах.

Как солнечными зайцами облатан
Порожек чистый! Свет сквозит пыльцой.
Вот, опершись на посох суковатый,
Старик Василий всходит на крыльцо.
Смотрю тихонько – мама шайку вносит
И омывает старцу ключевой
Водою ноги. Видимые оси
Над дедом вьются. Воздух травяной
И божий дух нисходят в домик тесный.
В суме дорожной – снадобья, псалтырь.
О чём ему прольётся дождь небесный,
Когда один он выйдет на пустырь,
Просить о чадах? По молитвам этим
Мир до сих пор, должно быть, на столпах.
Мне кажется душа моя согрета
В его сухих молитвенных руках.

Немеет сердце детское от страха –
Под клёкот деревянных башмаков
Из дома в дом идёт шаман Буддаха!
Незрелых душ известный птицелов.
Так матери пугали непокорных
Детей своих – воистину был страшен,
Как древний бог в своих одеждах чёрных.
Через порог переступая важно,
Не говорит – перебирает чётки,
Прицокивая звонко языком:
– Послушай, Дуська, мне отдай девчонку.
Вскормлю её кобыльим молоком!
Гляди! Она, как чахлая лесина,
А на просвет, что хвощик полевой.
Но, вспомнив (про себя) Отца и Сына,
Глаголет Евдокия:
– Бог с тобой! То не твоя, Будахушка, забота.
Какая-никакая, да моя!
Шаман пьёт чай. А после за ворота
Несёт себя. И чаша бытия
Не иссякает. Бубну солнца биться
Над головой моею пуховой.
По-своему шаман в ночи молился
И духов гнал тугою бичевой.

Две схожие, несхожие страницы –
Дороги две, две нити, две судьбы.
На древе жизни порознь пели птицы
И порознь их покоятся гробы
Не знаю где… но возвращает силы
Мне вера в то, что там на небесах
Вдвоём они – босой отец Василий,
Буддаха в деревянных башмаках.


да будет свет

да будет свет который будет нить
сквозь дырочку туманной занавесы
мышонок ловкий эдакий повеса
успел таки успел её прогрызть
пред тем как сгинуть в пасти мышеловки
да нет же нет и здесь он был хитёр
на небе месяц сырною подковкой
мышу хватило силы и сноровки
он спёр его из мышеловки спёр


шорох


улыбаюсь прошлому.. шороху в голове

где вы теперь хороший мой светлый мой где

встану ногами босыми - половичок

лучиками косыми кошкин бочок

как решето пронизан светит насквозь

вспомнить бы ваше имя

призрачна гроздь бледных вощёных соцветий -

хойя в окне

и безымянное светит

слышится мне



про синдбада

пушинка почтальон нечаянный посланец
проявленный мой бог неясный белый дух
меж двух полынных крон свершая тихий танец
в ладонь легко легла пером печальной рухх
наивно полагать но хочется представить
что между ними есть ближайшее родство
вот птичья тень скользит в окладах светлых ставен
и облачный фантом садится на крыльцо
что нам от птицы рухх пушинка лишь.. не боле..
а ей таскать слонов кормить своих птенцов
синдбад мой нем и тих – в кораблике ладони
приносит лёгкий пух.. светло его лицо


бинош


как снег метельный ни хорош
настанет день весенний вербный..
а ты идёшь – жюльет бинош –
не памятуя об /ущербе/
в безвестность канувшей любви
распятьем в долгий ворот блузки
с прононсом спросишь по-французски
в аптеке капли (с'est la vie)
микстур на корешках солодки
ах брось бинош
накатим водки


Звезда в чертополохе

вот женщина взыскующая свет
зачем она обманная тебе
уста её сухи горьки полынны
она ступает босо в октябре
по волглым половицам и воде
добра и зла не помнит
помнит сына..
твоих имён бесчисленную вязь
легко воспроизводит
не клянясь не поклоняясь
на едином вздохе:
мир дому твоему высокий князь
нет не долга твоя над нею власть –
пока дрожит звезда в чертополохе

*
води води меня по краю как будто то не я другая
та что внутри меня сидит – лилит я говорит лилит
где не затронешь там болит и день и ночь теряет древо
листву
кору сдирает ева для поддержанья очага..
скрипит тренога и слова слетают с уст как листьев шёпот
и по котлу сползает копоть и капли падают шипя
она твердит: люблю тебя
води води меня по краю пока другую запираю
в безмолвном чреве
чёрный ключ
в очаг
под камень бел-горюч

*
лови меня на слове как рыбку на блесну
из множества любовей я выберу одну
и прикормлю с ладони одну из всех разлук
как отрастают корни так обрубают сук
на коврик прикроватный становится окно
и светлое невнятно и мудрое темно

*
Коленопреклоненная вода. Гольян речной
Подставил солнцу спину и дремлет так –
Опасно и невинно.
Волна колеблет розовую глину.
Полудня гул. Покосная страда.
В густой траве запрятанные клады –
Горластый птенчик, тонкие рулады
То комара, то крошечной мошки
Название которой не имеет..
Мышиный дом из пуха и стеблей –
Покинутый.
И венчиком алеет
Любовь моя
На лодочке
Руки.

*
в палисад открытое окно
словно там за этим палисадом
бродит неизведанное рядом
то чего изведать не дано
колокольчик медный дребезжит
избывая грусть мою по капле
приложи кота к сердечной чакре
будем жить

*
Вот сонный вол дождю подставил спину.
Здесь тёплый пар и запах перстяной
Вращают мир, как тяжкую турбину.
Иди за мной, пожалуйста. За мной.
Рога воловьи поднимают остов
Небесной кручи. Тянется слюна
С губ травяных. И выбивают кросна
Свинцовый шаг. Толкнув качельку сна,
Сквозь тёмный сад, подрагивая шкурой,
Сквозь мрак полночный, морок земляной
Неси меня упрямо и понуро
К туманной полосе береговой.

*
когда я стану слагать стихи вблизи твоего огня
возьми и выйдь из воды сухим
но только люби меня
покуда слова мои как горох
трескучи мои крыла
гляжу без устали на восток
я ба-ба-ба-бо-чка
между строк
которая
умерла

*
прежде чем взять птицу в ладони
не пускайте ей в глаза пыль да соль
лучше попросту:
мы с тобою, мол, одной крови
ну а боль она и в африке боль
как и свет он и в африке свет
и рука что положена в руку..
а ведь если приглядеться то нет
проверяется просто – по звуку
что в ладони ни камень ни прах
ни кусочек обугленной глины
просто птица
взгляд ореховых глаз
неповинный

*
целую эти складочки на лбу
нет нежности и тише и бесследней
по осени так много звонкой меди
в моём саду
и яблок дух по-прежнему царит
над запахом упадка и распада
вы яблоко моё.. начало ада
пусть для кого-то.. сердце отболит
и выберет молчанье и смиренье
так яблок дух определяет тени
фантомные на этом берегу
другой невнятен.. время длится-длится
и незачем совсем вступать в борьбу
вы яблоко моё я ваша птица..
целующая складочки на лбу



Я вижу свет его лица

муравей блуждающий в трёх соснах
человечек мыкающий беду
подойдёшь к нему и увидишь: поздно
сизый ангел тихо свистит в дуду
говоришь: смотри там твой пёс лохматый
всё метёт хвостом и глядит сквозь стужу
у него в глазах голубые лампы
он сейчас толкнётся душой наружу..
потому что чем мне его держать-то?
на цепи весь век в тонкострунной клетке
он изгложет плеть разомкнёт объятья
и в ночи взойдёт на излёте ветки


*
господь призывает птицу и говорит
ну здравствуй голубь-воробей-синица
пернатый мой индивид
дело твоё скорбное и безотлагательное
полезай в печную трубу надевай чёрное платье
как шагнёт молодая через порог
вылетай садись на поленницу гляди прямо в лоб
не в глаза а поверх бровей
слова не говори.. так больней
стало быть ясно всё без курлы:
тятенька померли


*
Снег за окном. Как в том стеклянном шарике.
Плывёт наш дом. И папка ходит в валенках.
Собрал обзол, да жёрдочки не струганы.
Ох, папка зол! Сиди себе не ругана.
Там снег стеной. В завесе белой пастбище.
Там папка твой. И нет пути на кладбище.


*
Какой по счёту ангел вострубил,
Десятые приканчивая сутки?
Мне для рожденья не хватало сил,
Как новобранцу на момент побудки.
Мне не хватало веса и тепла
От матери, бедою обелённой.
Она прозрачной девочкой плыла,
Она на мир глядела изумлённо,
Как маленький взъерошенный птенец.
И я птенец. И обе мы – две муки.
И что бы с нами.. кабы не отец.
Так древо жизни раскрывает руки –
Садись рядком, да говори ладком.
А между тем июнь в закат катился.
Гудел наш дом. Плескался самогон.
А как иначе – человек родился.


*
На нашем заливном лугу улитка времени в стогу
из рода ахатин.
Подвешен звонкий бубенец на влажный долгий рог.
По лугу ходит господин –
наш поселковый Бог.
Улитке дует на рога и бубенец звенит.
Пространство скручивает луг в спиральный аммонит.
Там – в крайней точке бытия, где кончик заострён,
берём начало ты и я.
И тонкое дин-дон –
литовка под рукой отца
звучит подобьем бубенца,
пространство распластав..
Я вижу свет его лица,
на цыпочки привстав.


28 февраля..


Улитка времени

На нашем заливном лугу улитка времени в стогу

из рода ахатин.

Подвешен звонкий бубенец на влажный долгий рог.

По лугу ходит господин –

наш поселковый Бог.

Улитке дует на рога и бубенец звенит.

Пространство скручивает луг в спиральный аммонит.

Там –  в крайней точке бытия, где кончик заострён,

берём начало ты и я.

И тонкое дин-дон  –

литовка под рукой отца

звучит подобьем бубенца,

пространство распластав..

Я вижу свет его лица,

на цыпочки привстав.



призывает птицу и говорит


господь призывает птицу и говорит

ну здравствуй голубь-воробей-синица

пернатый мой индивид

дело твоё скорбное и безотлагательное

полезай в печную трубу надевай чёрное платье

как шагнёт молодая  через порог

вылетай садись на поленницу гляди прямо в лоб

не в глаза а поверх бровей

слова не говори.. так больней

стало быть ясно всё без курлы:

тятенька померли



Десятый ангел

Какой по счёту ангел вострубил,

Десятые приканчивая сутки?

Мне для рожденья не хватало сил

Как новобранцу на момент побудки.

Мне не хватало веса и тепла

От матери, бедою обелённой.

Она прозрачной девочкой плыла,

Она на мир глядела изумлённо,

Как маленький взъерошенный птенец.

И я птенец. И обе мы –  две муки.

И что бы с нами.. кабы не отец.

Так древо жизни раскрывает руки –

Садись рядком, да говори ладком.

А между тем июнь в закат катился.

Гудел наш дом. Плескался самогон.

А как иначе  – человек родился.


по Шварцу

Зимними ночами это особенно невыносимо.
Словно верноподданные сгинули. С тыла
Задувает холод экзистенциальный.
Голод эмоциональный, тактильный,
Глас чужедальний
Ощущаются отчётливо. Незаземлённо
Ты лежишь во льду. Спиной обнажённой
Вздрагиваешь, как тот заяц в чертогах Шварца.
Господи, говоришь, верни мне братца, верни мне братца.
Защити, обогрей мою голую спину.
И пусть птица Рок пролетает мимо.


на излёте

муравей блуждающий в трёх соснах
человечек мыкающий беду
подойдёшь к нему и увидишь: поздно..
сизый ангел тихо свистит в дуду
говоришь: постой там твой пёс лохматый
всё метёт хвостом и глядит сквозь стужу

у него в глазах голубые лампы

он сейчас толкнётся душой наружу

потому что чем мне его держать-то?
на цепи весь век.. в тонкострунной клетке..

он изгложет плеть разомкнёт объятья

и взойдёт в ночи на излёте ветки


Время иркутское. Транспортное


Восходит иркутское волглое утро.
Маршрутка качнётся судёнышком утлым
И ринется грудью в астральный поток,
Пока ты дрожишь и, не чувствуя ног,
Воробышком серым ютишься к соседу:
о господи, боже.. я, кажется, еду...

 

*

вези меня китайская арба
по улочкам заснеженной провинции
тряси во мне упрямого раба
не сотрясая гордого патриция
сквозь пелену привидится ему
стекло реки глазковское предместье
и если где-то существует крит
то это в параллельной фотосессии
узбекский мальчик не сочти за труд
уйми динамик
царственный и бледный
патриций принял холода цикут
и дремлет


*

неторопящимся в иркутске – троллейбуса неспешный ход
храня несуетное чувство он сам себя несёт несёт
взяв гражданина под опеку условно удлиняет век
определяя человеку и этот свет и этот снег
сползающий по крупным окнам
приумножая  монохром
пенсионерам снулым тёткам вещает скудным языком
однообразный информатор: во избежание держи..
троллейбус глобус мой покатый
рогатый старенький помятый
и поводырь и соглядатай
любой несуетной души

 

 

�r�<�b�D�


Как в том стеклянном шарике

Снег за окном. Как в том стеклянном шарике.

Плывёт наш дом. И папка ходит в валенках.

Собрал обзол да жёрдочки не струганы.

Ох, папка зол! Сиди себе не ругана.

Там снег стеной. В завесе белой пастбище.

Там папка твой.  И нет пути на кладбище.



Мук

                                                                            Verа

Время настанет – Бог выпустит чашку твою из рук.
А пока ты маленький мук.
Ты лежишь – ни свет, ни звук
не затрагивают сознания.
Занавеска, стена, паук
выплетает сеть. Нет названия
у болезни. Белеет
над тобою мать твоя Пелагея:
- Ветка-веточка-черенок,
Соломинка-тросточка-лепесток.
Встань, проснись, пробудись скорее.

Гул по дому – шумят дядья,
Ро`дной матушки братовья:
- Дай-ка мы её, сестрица, за ножки..
Да головой об порожек.
Всё одно –  не жиличка!
Чу, в оконце долбится птичка,
Половицу щупает лучик.
Мать отвечает:
- Не дам! Ей лучше!
А ты лежишь, чернея ртом.
Но Бог с божницы говорит: потом.
На всякий случай.

С ним не поспоришь.
Бог есть Бог.
К скамье у дома
Выходит мать, не чуя ног.
Слово её олово
В землю стекает разгорячённое.
Рядом, как птица, садится
женщина чёрная:
- Не спрошу ни питья, ни еды.
Допусти до своей беды,
Не пожалеешь.

В дом завела и не стала стеречь.
За занавеской странная речь –
Шёпот не шёпот, клёкот не клёкот.
Не разберёшь. Матушка щепоть
Робко подносит ко лбу.
Тянется время долгое, странное.
Словно в дыму
лики сменяют личины.
«Печь моя печка – дома сердечко!
Забери печаль мою кручину,
завей в колечко.
Во имя Отца и Сына…»
Солнце скатилось за бугорок.
Переплывая высокий порог,
Странница тихо выводит слова:
 - Жить будет долго.
Семьдесят два.

Вспомнишь ли после? Испуг на испуг.
Тёплые волны у ног, у рук..
Лодка  качнулась от белой сосны.
Блик на иконе.
Личико светлое. Капля росы
У розовеющих губ.
Светом закатным красится сруб.
Мчат твои кони.



Лунный коготь

Неба плат легонько вспорот
на полпальца лишь.
Ловко ловит лунный коготь
ускользающую мышь.
Звёздных тварей в млечной шали
не одно руно.
Как они туда попали нам не всё ль равно..
Все под крылышком у Бога –
те, кто на краю.
Лунный коготь, мышь не трогай!
Баюшки-баю.
Выгибает сыто спинку
за небесным платом кот.
Принесёт ему ветчинку
старый новый год.
Дремлют белые овечки
в боговом краю.
Спи и ты, моё сердечко.
Баюшки-баю.



Орехи



Перебирая старый шкаф, кулёк прогорклого ореха
Находишь в нём. Был ледостав. Был ледостав.
Да вот – проехал по приснопамятной реке...
Кулёк кедровых междометий.
Они как замершие дети
В моей руке.
/О, Виноградарь, мой Виноградарь –
Души свеченье, свеченье плоти.
Мой Виноградарь проходит садом
И исчезает на повороте/
Под куст бросала пустое племя
Пыльцою плесени обелённое.
Лесных орешин тугое темя
Не сразу выстрелит в мир зелёный.
А вдруг да выстрелит самопалом?
А ты здесь сорные щиплешь травы.
А ты плывёшь и не веришь в чудо.
Что может проще – орехов груда
В осоте, в тлене.
Долой из плена природа бьётся осатанело –
Разрыв аорты и оболочек.
И, рты разинув, стоят росточки.
Кедрёныш малый он та же пальма
В микроскопическом эквиваленте –
На тонких ножках зонты La palma.
Сорокалетней взираешь дурой
На этот выводок эмбриональный.
На их сошествие ниоткуда –
Из дали дольней из грёзы давней.
Сидят скорлупки а-ля береты
На их головках.
О, дети-дети...

Легко ли трудно существование,
Но озарение приходит с вами.
Уходит с вами.
И греет после.
И светит.
Светит.


лицом к лицу

я куколка я в коконе кора надёжно укрывает до поры

пунктирно пробиваются крыла

и тонко осязаются миры  то шорохом упавшего листа

то звоном капли в тот же палый лист

шуршаньем мыши (кажется нора

её в корнях) а рядом дышит лис

принюхался и замер в трёх см

от кокона и холод у крестца

и жутко мне а дальше за.тэ.мэ.

к лицу лицом не разглядеть  лица



солод и хмель


счастье по сути своей ничтожно /кто не был счастлив пусть бросит камень/

я обрастаю твоею кожей твоими коленями и руками

я забываю о том что дыхание прерогатива моей природы

я выдыхаю твои желания и приобщаюсь твоей свободы

видно таким мир задуман тварный

так ли господь?

чтоб прорастали друг в друга парно..

что там творится в твоей пивоварне?

солод и хмель обретают плоть



Из жизни маленьких растений и проч..

Человек дичает после смерти.
В сны заходит словно на просвет.
В нём, как в запечатанном конверте,
Надобный колышется ответ.
Отстранённо он глядит и глупо
Морщит лба неведомую плоть.
Плотно запечатанные губы
Запрещает размыкать Господь.

*
Пожалуйста, держи меня строка,
Держи меня покуда я легка.
Пока душа выискивает слово
Среди другой словесной чепухи.
Качай меня на щепочке руки
И потакай улову.

*
Нужно опуститься на колени и ползти от стула до стола.
В жизни очень маленьких растений равнозначны звуки и слова.
Запахи паркета, щёлка двери, за дверями - бурная река.
Если опуститься на колени,
То дивана плюшевые звери вырастают вмиг до потолка.
Опуститься, снизойти и слиться
С муравьиным миром кочевым. С миром птицы
Что пока боится не лететь.. хотя бы отцепиться.
И продолжить первые шаги.



троллейбус глобус мой покатый


неторопящимся в иркутске  –  троллейбуса неспешный ход
храня несуетное чувство он сам себя несёт несёт
взяв гражданина под опеку условно удлиняет век
определяя человеку и этот свет и этот снег
сползающий по крупным окнам 

приумножая монохром
пенсионерам снулым тёткам вещает скудным языком
однообразный информатор: во избежание держи..
троллейбус  глобус мой покатый
рогатый старенький помятый
и поводырь и соглядатай
любой несуетной души


брошка с лисой

эту брошку с лисой приколи по косой

словно зверь покатился с горы

а под лапой босой шелестит сухостой

вслед лисята глядят из норы

им в диковинку рыжий разреженный свет

народившийся стих ранит слух

наготове держи апельсиновый плед

чтоб  скорее поймать этих двух

остроухих пока  

мать-лисица несёт

нам сакральную жертву свою  –

златопёрую птицу литые бока

и встаёт с ней

на самом

краю

 



Время петушковой карамели

Наступило время /странных/ птиц –
Голубых сорок и свиристелей.
- Прилетели, мама?
- Прилетели!
Время петушковой карамели.
Люди-лодки шоркая бортами,
Соблюдают таинство границ.
Не соприкоснувшись рукавами,
Зиму коротают до весны.
Соблюдайте, милый мой, и вы..
Словно ледокол в торосах снежных
Обогните мыс моей надежды
И минуйте дни мои и сны.


дурацкое-рыбацкое

кончается земля горбушкою пологой
а что там на краю – закаты да моря
фонариком звезда болтается над рогом
у месяца

то бишь ночного рыбаря
что выплыл сквозь кафтан промозглого тумана
и лодочка скользит и реченька течёт
не выходи рыбак ты /дурачок/ вне плана
не по тебе фонарь..
не на тебя крючок


невещественно..

как невещественно текло с ночного неба молоко
там тучные блуждали ко твоих моих агоний
мир млечным разделён мелком на да и нет на до и по
на лёд посыпанный песком и клён в земном поклоне
на дверь дверную рукоять и нас двоих в предверии
доколе нам вот так стоять не наступать не приступать
да что там вовсе не дышать меж верой и неверием



иголка

Ну, наконец-то тишина. Вот так - ни выдоха, ни вздоха.
Сошла на нет твоя эпоха.
Вернее вовсе не была.
Не допускай меня на взмах.
Храни меня как можно долго.
Я пресловутая иголка в твоих стогах.
Пусть в этой чуткой тишине, скользя бездонными лугами,
На остриё не ступит память
По мне..


ole lukoie

ole lukoie мой ole lukoie
что же ты мне не даёшь покоя
я ль не селена твоя не луна?
здесь же когда-то цвели племена
и управляли надтреснутым шаром
я ль не хикари твоя мой хикаро?
бог наш /японский/ в доспехах из кожи
снова ступает на брачное ложе
и зарождается утро туманное
olle .. не сни мне
странное
*
опять игра-драматизация
демонизация героя..
но тонко светится акация
в проёме небо голубое
из подреберья в поднебесье
взлетает тихо шар лиловый
о подоконной фотосессии
мы не обмолвимся ни словом
я удержусь на грани зыбкой
а после как стрела из лука..
так в старом фильме:  
стоп. улыбка.
герой протягивает руку


нет слов я не ищу

нет слов я не ищу они приходят сами
по влажному плющу сползают со стены
и говорят со мной иными голосами
и в этот разговор опять вовлечены
и шорохи-шаги и посвисты и скрипы
и прочее чему название бог весть
услышишь ли их ты.. но не о том молитва
нет не о том волшба и заклинаний взвесь


на берегу

что знать я о тебе могу пока стою на берегу
вода светла а под водой
царь рыба сивой головой колотится в пустое..
волна колышет травостой
и заплывать не стоит


Tutte к vie conducano a Roma


все дороги ведут к тебе.. это всё что хочу сказать

если выехать на арбе далеко-далеко видать

с моего холма твой дом.. голубое руно реки

пригляжусь – серебрится дно.. бродят сонные рыбаки

говорят мне: нельзя-нельзя.. отвечаю: пошли вы на

что мне ваша пустая снасть рыба донная кривизна

чешуя на речной волне розовеющий неба хвост

все дороги ведут к тебе.. через этот и этот мост

даже если идти назад и совсем не искать причин

всякий способ хорош сократ

но как правило он один



Да будет свет твоим очам

Да будет свет твоим очам. Та, что летает по ночам,
Его не застит (нет и нет) она другому застит.
И свет, и путь. Кого-нибудь способного на счастье.
И значит время врачевать. Да будет свет твоим очам.
Покой тому, кто светел. А ей беспамятства печать
И ветер..


говорила шепотом

говорила шепотом: господин, слава богу, ты теперь не один..
за рукав брала заводила в дом
и часы в дому говорили – бом
смотрит господин словно сквозь и над
внутрь вещей и внутрь
голубых пространств
– оглядись пока..
а сама назад  тёмный палисад
тёмная скамья..
теребит рука
белую листву в паутинных снах
ягоды черны и повсюду (ах)
бабочек крыла переплетены
хрупкие тельца
поиссушены
с тех телец пыльца  
о-сы-па-ет-ся..
и стучит в виски
тонкий звон крови:
ягоды не рви..
я г о д ы
не рви


сорок

«моя душа в точности следовала за тобой,
крепко держит меня твоя правая рука»
отпустите меня, светлый мой, на покой
в святцах лики мучеников ..сорока
дней достаточно чтоб забыть
невротические печали..
мученики слушают
головами качают


целующая складочки на лбу

целую эти складочки на лбу
нет нежности и тише и бесследней
по осени так много звонкой меди
в моём саду
и яблок дух по-прежнему царит
над запахом упадка и распада
вы яблоко моё.. начало ада
пусть для кого-то.. сердце отболит
и выберет молчанье и смиренье
так яблок дух определяет тени
фантомные на этом берегу
другой невнятен.. время длится-длится
и незачем совсем вступать в борьбу
вы яблоко моё я ваша птица..
целующая складочки на лбу


прежде чем взять птицу

прежде чем взять птицу в ладони
не пускайте  ей в глаза пыль да соль
лучше попросту:  
мы с тобою, мол, одной крови
ну а боль она и в африке боль
как и свет он и в африке свет
и рука что положена в руку..
а ведь если приглядеться то нет
проверяется просто – по звуку
что в ладони ни камень ни прах
ни кусочек обугленной глины
просто птица
взгляд ореховых глаз
неповинный


душеврачебное

нет не спеши не надо не спеши
по обнажённой маковке души
тяни неспешно скальпель перочинный
вообрази души моей личину
лечи её безумствуй но лечи
и отсекай всё лишнее.. рутина
к ней привыкают добрые врачи



счастье человеково

милый мой такая благодать
снизошла с небес на землю
я тебя как этот снег приемлю…


*
богово терпение счастье человеково
что стоишь растение
прислониться не к кому


*
как птица тёмная дрожа
замру на перекладине
обрушь меня с энного этажа
чтоб было неповадно мне
переходить в твою сноявь..
исправь

*
я жду бросаю в борозду
колечко семечко звезду
соломин полых слышен свист
о бог мой пахарь-тракторист
тугую борону тяни
оборони


*
нежность держу на привязи как щенка кудлатого
да только ей ведь все равно плещется волной накатывает
и от меня всё норовит и рвёт пеньку из рук
то причитать начнёт: авось возьму мол на испуг
что ты творишь того сама не вем..
и смотрит простенько: зачем держать зачем


*
там яблоко медовые бока подкатывало к спасу
июль менял крутые берега на август.
а нынче видишь - светлые рога
луна возносит
и лето поменяло берега на осень
где мой кораблик черпал ил бортом
справлялся с креном
проточный путь качает за окном
вселенную



Лисье



/но в октябре не начинай любить/

В октябре продолжу это бессмысленное занятие.
Отпущу вожжи, распахну объятия
Всем семи ветрам. Поселюсь на выселках,
Обзаведусь повадками лисьими.
Полюблю лаять на луну под идиллическими елями
Обещайтесь:
Если застанете меня там одну –  пристрелите.


Усыпальница собак и птенцов

У забора травы целят в лицо – к детским кладам путь надёжно закрыт.
Усыпальница собак и птенцов, прочих меньших и погасших планид
Здесь же рядом. 

Поднимает лопух паруса непобедимых армад.
Белый ангел и отверженный дух вдохновенно в дебрях парят.
Божий день сквозит бутылочным дном.
Звон мушиный, хрусткий шорох крыла.
Кошка мордочкой суётся в окно.
Та, что жизнь назад умерла.


Омуты

Омут омуту рознь. Помидорная гроздь

В нашей местности гроздь виноградная.

В небеса розовато восходит лосось

Планетарная и ретроградная

Богу богово.  Ныне  тебе отдаю, что ниспослано

Было недавно. Утихай моя боль

Зарастай моя кость.

Утверждайся пора листопадная.



Не птица.

Нет, я, конечно, могу притвориться: всё поняла, мол, –
Ни зверь, ни птица..
Мол, не умею летать, стелиться
Тенью в твоём окне.
Руки сложила, смотрю как лица
Перетекают в поток. На спицу
Время цепляет дни –
Этот, и этот, и тот, что после.
Крылья последней бабочки (осень)
В чёрном развале земли –
Не махаон и не глаз павлиний,
Странный замес первобытных линий
В теле её нелюбви.


Околесица

Эта маленькая женщина с чужеродного плеча
Не коварная изменщица и не жертва палача.
Морщит складки носогубные, околесицу катя.
Ей для счастья надо дудочку–окарину и кота
Шелковистого учёного, вертолётик ветряной –
Папка!.. с дерева кленового, принесённого тобой..


бронхиальное

Эти клады да рулады отдаются за гроши.
Ничего тебе не надо от моей больной души.
Хриплое многоголосье, бронхиальный стон ли сип,
Звон колёсиков, колосья в пупырышках налитых.
Белых крыльев белый полог над моею головой –
Сухо старица Матрона веет пепел лубяной
С изголовья да по краю. Лёгкий ситчик на груди.
Тают-тают улетают мои гуси-лебеди.


Воловье.

Вот сонный вол дождю подставил спину.
Здесь тёплый пар и запах перстяной
Вращают мир, как тяжкую турбину.
Иди за мной, пожалуйста. За мной.
Рога воловьи поднимают остов
Небесной кручи. Тянется слюна
С губ травяных. И выбивают кросна
Свинцовый шаг. Толкнув качельку сна,
Сквозь тёмный сад, подрагивая шкурой,
Сквозь мрак полночный, морок земляной
Неси меня упрямо и понуро
К туманной полосе береговой.


Нежность.

Нежность держу на привязи, как щенка кудлатого.
Да только ей ведь все равно – плещется, волной накатывает.
И от меня всё норовит, и рвёт пеньку из рук.
То причитать начнёт: авось возьму, мол, на испуг.
Что ты творишь, того сама не вем..
И смотрит простенько: зачем держать? Зачем?


Будни т.Симы

Дух молочной кухни непобедимый,
Как сама кормилица тётя Сима.
Прихожу с утра становлюсь ею.
За своих и чужих болею.
Возжигаю очаг, водружаю чаны
Чтобы потчевать ближних Иванов, Ильюш, Митрофанов.
Марфы, Наденьки, Клары, Софии, Таисьи –
Продолжение жизни..
Боже мой, это верно расплата.
Где же ваш королевский нетленный десятый,
Дорогая моя тётя Сима?
Жизнь прекрасна и не/выносима.
Но давайте не будем о грустном.
Грудь даётся со званием бюста,
Чтоб на ней восседали двухлетние
Васи, Гриши, Андроны и Пети.
Дух кармический кашки-какашки.
Боже смилуйся, дай мне отмашку.

Домой.
Можно конечно выбрать короткий.
Только тогда не увидишь подлодки,
Что в Ангаре под глазковским мостом
Плещет плашмя лопушистым хвостом
И поднимается китообразно..
Боже, лечи меня! Это заразно –  
Детские сопли и детские бредни.
Стационарно. Немедля.


Простудное.
Кажется мы могли бы существовать, как рыбы.
Замысловатый вирус вызвал прекрасный глюк.
Или так: крибле-крабле! И я стою в скафандре
на утонувшей палубе, не поднимая рук.
Кто-то отдал швартовы, кто-то хватил тут лишенька.
Я же засланец верхнего мира (подай клешню)
Медное трёхболтовое на голове излишество
Тянет ко дну, а выплывешь в комнату в стиле nu.
Жалкое, несуразное, странное, бесхребетное.
С еле прикрытой попою – худшая из Европ.
Старый диван скрипитчатый каждому чиху всхлипывает,
Словно Зевес обманутый и уплывает.
Стоп.
Не голова – аквариум. Воздух шумит компрессорный
и не хватает сенсорной.. Не прикасайся не..
Свет заглушённый шторою не проникает к выжившим.
Выжившим полагается мята лимон и плед.

*
Невыразительный рассвет,
Нехитрый кров, простая пища,
Непритязательный сосед,
Душа пустое пепелище.
Но где-то в тёмной глубине
Её, распадом не задетый,
Внутри (а может быть вовне?)
Ребёнок маленький раздетый
С восторгом роется в пыли,
Кого-то ждёт, чего-то  ищет
И отпускает корабли
Сквозь дырочку в подвальном днище.
Ему по сути дела нет
До суеты – блаженны дети...
Неизъяснимо чист и светел
Невыразительный рассвет.



простудное


кажется мы могли бы существовать как рыбы

замысловатый вирус вытек в прекрасный глюк

или так:  крибле-крабле  и  я стою  в скафандре

на утонувшей палубе не поднимая рук

кто-то отдал швартовы кто-то хватил тут лишенька

я же засланец верхнего мира  (подай клешню)

медное трёхболтовое на голове излишество

тянет ко дну а выплывешь в комнату  в стиле nu

жалкое несуразное  странное бесхребетное

с еле прикрытой попою  худшая из европ

старый диван скрипитчатый каждому чиху всхлипывает

словно зевес обманутый и уплывает

стоп

не голова  аквариум воздух шумит компрессорный

и не хватает сенсорной.. не прикасайся не..

свет заглушённый шторою безынтересен выжившим

выжившим полагается мята лимон и плед

 



Время маленьких Будд.

Время маленьких Будд созревающих тут

Непременно  приходит с дарами.

Вдоль примятой тропы шевеление груд,

Поспевания томное пламя.

Под навес уложи желтокожий отряд -

Обнажённые маковки лука.

Этот древний и скорбный семейный уклад,

Эта горькая бабья наука

Тонкой складочкой лягут у бледного рта,

Острой линией врежутся в руку.

Отворяй погреба, как святые врата,

Засыпай свою смертную муку,

Словно на зиму хочешь избавить от пут

Эти хрупкие длинные ветви.

Август время надежд,  вызревающих Будд,

Время душ, обретающих ветер.



Русло.

Земля в цене. Не в том беда, что селят густо.
Ведь я то знаю там – вода, там было русло..
Пройди сырые тальники и выйди в пойму
Несуществующей реки. Возьми в ладони
Метафизический песок, гляди на туфельки мысок.
А лучше босо бреди по пояс в тростнике простоволосом.
И если возопит душа, прося о тайном,
Скажи: крещаю я тебя, Иван да Марья.



предосенины

и нас не минует.. предтечей межстрочной
то лесом сквозящим то тёмной аллеей
природа посредством своих многоточий
нас пробует вызреть
мудрее
вглядишься крыжовнику в карие очи
и в эти – ирги – голубые – иссиня
сквозь точечки яблочных червоточин:
не бойся возьми укуси мя
поскольку не тот червь которого гложешь
а тот запредельный..
проста философь
бери её нежно губами
возможно
вернее
и в этом
любовь


Кухня молочная.

Дух молочной кухни непобедимый,
Как сама кормилица тётя Сима.
Прихожу с утра становлюся ею.
За своих и чужих болею.
Возжигаю очаг, водружаю чаны.
Чтобы потчевать ближних – Иванов, Ильюш, Митрофанов.
Марфы, Наденьки, Клары, Софии, Таисьи –
Продолжение жизни..
Боже мой, это верно расплата.
Где же ваш королевский нетленный десятый,
Дорогая моя  Серафима?
Жизнь прекрасна и не/выносима.
Но давайте не будем о грустном.
Грудь даётся со званием бюста
Чтоб на ней восседали двухлетние
Васи, Гриши, Андроны и Пети.
Дух кармический кашки-какашки..
Боже, смилуйся. Дай мне отмашку.


прядка у виска

вот так находит дикая тоска ты состригаешь прядку у виска
и далее вокруг без остановки
скуластый мальчик дерзкий и неловкий глядит в проём
зеркального стекла
как пуговки два девичьих соска
как локоны похожи на верёвки
горгоновы змеиные хвосты
но более всего они на паклю..
не жаль совсем и если станешь плакать
то потому что истины просты
заучены прилежно на зубок
и ты теперь космическая птица
зерно в зобок
на случай - возродиться


Гроза. Июльское.

Она пришла, пока был цепок сон в пустыне нашей.
Вдруг дом стал гулким, как бидон. Над домом чаша
Нависла лаковым бочком и раскололась.
Вода назойливым сверчком проникла в полость
Печной трубы. И потекла, и стала капать
С плиты на пол, вот так – дин-дон,
Ночная влага.
Та, о которой мир молил и домолился.
Так ливень был и говорил, о край дробился.
И с потолка текло-влекло июльской ночи молоко.
Мы без причуды, поскольку просто не нашли другой посуды,
Под этот клад, под каплепад кувшин и чайник
Впотьмах лепили невпопад.
И шепот тайный нам был сквозь сон
В тот самый час перед рассветом –
Ветхозаветный звон руды,
В мензурках- колбочках плоды
Дробления живой воды,
Пульсары клеток.


Ягодное. Каторжанское.

Подойдёшь к кусту с поклоном – он царь
Безмятежен в самоцветах стоит
Разорять его до смерти жаль –
Так, что сердце потихоньку саднит.
Но взыграет каторжанская кровь,
(В каждом здешнем она толику есть)
Потому, сколь славословь не славословь,
Да как липку отрясёшь его весь.
Поглядишь на дело рук своих: Ах!
Куст в исподнем – хоть на мушку бери.
Так душа его глядит из рубах –
Божий дух через прорехи сквозит.


Коленопреклоненная вода..

Коленопреклоненная вода. Гольян речной
Подставил солнцу спину и дремлет так   –
Опасно и невинно.
Волна колеблет розовую глину.
Полудня гул. Покосная страда.
В густой траве запрятанные клады –
Горластый птенчик, тонкие рулады
То комара, то крошечной мошки
Название которой не имеет..
Мышиный дом из пуха и стеблей   –
Покинутый.
И венчиком алеет
Любовь моя
На лодочке
Руки.


шутейное

я буду чайником носить воду
а в тихом садике моём вишня
какие годики мои годы
о будда господи еси кришна
да хватит силы у тебя хватит
глядеть на это так сказать чудо
как я по отмели бреду в платье
ой нет я лучше без него буду


дочери

избалованная – сваженная
верста коломенская саженная
да не про рост сейчас
а про
долготерпение
расти растение моё
расти растение
цвети на радость всем
себе на счастье
хватило б матери твоей всевластия
посеять зёрнышко
собрать сторицею
расправишь пёрышки –
лети жар-птицею


Июльское.

                                «Мой энтомолог спит»
Должно быть грешники в аду
Вот так же плавятся в меду –
С утра восходит жар великий.
И полдень плавает клубникой.
Над ним каскад жуков и мух.
А дух! Какой струится дух.
Наш сад, какой там к ляду сад, –
Жужжит, кишит, шуршит. И взгляд
Повсюду ловит жизнь+жизнь.
Садись, на ствол облокотись
И стань трамплином для коровок
И муравьёв, и, в общем, всех.
Завидуй молча энтомолог –
Зоологических утех
Не счесть, не вычесть. Не отнять.
Так день гудит. Так вечер длится.
А после сядет на кровать
Бессонная ночная птица
Чтоб гулко склёвывать с руки
Мерцание сухой зарницы.
И август бубенцом скатится
В июльские колосники.


butterfly

когда я стану слагать стихи вблизи твоего огня
возьми и выйдь из воды сухим
но только люби меня
покуда слова мои как горох
трескучи мои крыла
гляжу без устали на восток
я ба-ба-ба-бо-чка
между строк
которая 

умерла


из города сиама

как ни шагнёшь – то яма то канава
мы близнецы из города сиама
проросшие друг в друга криво-косо
да так что жизнь любого под вопросом
начни кроить… условно неделимы –
единым миром мазаны и глиной
даруй господь ни одного упрёка
не отпустить в ответ по кровотоку
пусть всякий вздох твой вольный и невольный
в меня немедля проникает болью
и белый день восходит тьмой кромешной
среди людей на ярмарке потешной
дай боже сил стоять светло и прямо
двум близнецам из города сиама



лови

лови меня на слове как рыбку на блесну

из множества  любовей я выберу одну

и прикормлю с ладони одну из всех разлук

как отрастают корни так обрубают сук

на коврик прикроватный становится окно

и светлое невнятно и мудрое темно



Воскресное

на  местных клумбах ирисы с надменностью эстетов
на стеблях держат жилистых каскады фиолета
ах что за свет рассеянный подсвечивает лица
мне б кустиком сиреневым к забору прислониться
шуметь духмяной кроною в самом истоке лета –
эстетной да не сломленной в потоках фиолета

*
благословляю эту пустоту
она подобна чистому листу
нет времени нет звука нет пространства
не обрестись ни камню ни кусту
лишь божий дух как прежде на посту
благодарю его за постоянство
а это значит – семечку упасть
и затаить в безмолвном безвременье
всю мощь и силу будущую страсть
растения


От первого лица

«Земля была безвидна и пуста»
Но кто-то был до мига сотворенья:
Плевал мальчишка косточки с куста,
Вскипало пенкой бурое варенье.
Неведомое порождало гул –
Широкой алюминиевой ложкой,
Отбрасывая к краю плодоножки,
Верховный Некто на жаровню дул.
Над варевом вздымался пар густой.
Субстанцию торжественно мешая,
Он вынул нас и вытолкнул из рая
В безвидный мир. Безвидный и пустой.
И мы поплыли по чумной воде
Два маленьких чахоточных растенья,
Как водится – по кругу, по теченью,
Прилипшие до самоотреченья
Друг к другу. Вопреки беде.

*
Скоро, мой милый, кружа невесомо шёпотом сна,
Станут выклёвывать белые совы с гулкого дна
Глиняной чаши с краем щербленным, полной луны,
Осени поздней пустую полову. Плоть тишины
Лёгкою тенью метнётся по крыше, в подпол спеша
Мамкою, самкою – серою мышью, прятать мышат
В луковых косах, пыльных бутылях, в шорохе трав.
Совы расправят белые крылья. Вновь ледостав
Выпрямит реку, властно сминая гребни волны.
Милый, я знаю, белая стая здесь до весны –
В окна заглядывать, сумерки скрадывать, сыпать перо.
Надо ли дальше судьбу предугадывать?
                          Нам повезло...

*
Как они /так/ живут никто не знает.
Пожимают плечами люди: вот, мол, два дурака.
А у них река через дом протекает.
Понимаете ли – Река.
И чего бы там не твердили судьи,
У реки свои потайные смыслы –
Где убудет одно, там другое прибудет.
Русло выпятив коромыслом,
То ребёночка в дом заносит,
То выносит дощатый гроб.
И о чём у ней не попросят –
Норовит коль не в глаз так в лоб.
Колыханья всё да кохання.
Рыбный омут – тоска взахлёб,
Занавесочка в детской спальне,
Столик беленький пеленальный...
Соглядатай сам и холоп,
При реке, как при мамке родной,
Он налаживает уду
На ленка. А она у брода
Всё дудит, да дудит в дуду:
– Не позвать ли, мой свет, шамана?
Пусть он за стену перенесёт
Эту реку.
С Хамар-Дабана
Ветры дуют, шуга плывет
И раскачиваются снасти
На малюсеньком островке.
– Что ты, душенька, наше счастье
На Реке.

*
Что там, на дне колодца? Кажется невода…
Потусторонне солнце ходит туда-сюда.
Плесень ползёт по срубу, розов речной бадан.
И прилипают губы к губам.
Как мы малы, неловки, держимся за края,
соединив головки. Мерно кружит земля,
Полем уводит близких, кажется на закат…
В донном оконном диске лаковый звездопад.
А за спиной, как шрамы, метки следов в песке,
Где твой отец и мама порознь идут к реке.
Следом мои торопко. Мама бежит в прибой –
Папу уносит лодка. Постой!
Кружится день над осью старого журавля.
Знать бы какою костью ты прорастёшь в меня,
Мальчик белоголовый. Болиголова цвет
выпить, промолвить слово.
И не смотреть.

*
Потусторонний свет и ты здесь посторонний.
Размеренно пчела гудит в сливовой кроне
И слышны голоса под лёгкой кровлей вишни.
Тебе сюда нельзя. Ты лишний.
Ты лишний до тех пор, пока по белу свету
Несёт тебя, как сор, развеивает ветер.
Пока не прорастёшь, пока не пустишь корни,
Ты словно не живёшь. Ты спорный.
Строга моя земля. Строг камень у порога.
Сюда чужим нельзя. Не трогай.

*
я отпущу его гулять на нитке тонкой
и тихо буду наблюдать как за ребёнком
прольётся полная луна на дно колодца
всплеснёт вощёная струна и оборвётся
и полетит и полетит на волю птица –
мной нераспознанный болид
моя синица

*
води води меня по краю как будто то не я другая
та что внутри меня сидит – лилит я говорит лилит
где не затронешь там болит и день и ночь теряет древо
листву
кору сдирает ева для поддержанья очага
скрипит тренога и слова слетают с уст как листьев шёпот
и по котлу сползает копоть и капли падают шипя
она твердит: люблю тебя
води води меня по краю пока другую запираю
в безмолвном чреве
чёрный ключ
в очаг
под камень бел-горюч

*
я говорю: дыши дыши пока считая этажи я ухожу из рая
который сад конечно сад там что не дерево то клад
и всякий плод фатален
я пепел сумрачная грязь прости такою родилась
отнюдь не из ребра я..

*
вот женщина взыскующая свет
зачем она обманная тебе
уста её сухи горьки полынны
она ступает босо в октябре
по волглым половицам и воде
добра и зла не помнит
помнит сына..
твоих имён бесчисленную вязь
легко воспроизводит
не клянясь не поклоняясь
на едином вздохе:
мир дому твоему высокий князь
но не долга твоя над нею власть –
пока дрожит звезда в чертополохе

*
Я посылаю к вам гонца от первого лица.
Его вы можете принять. А можете – с крыльца.
О слово – самый горький мёд и самый сладкий яд.
Здесь у крыльца гонец умрёт. Ему нельзя назад.



к...

Я посылаю к вам гонца от первого лица.
Его вы можете принять. А можете – с крыльца.
О слово – самый горький мёд и самый сладкий яд.
Здесь у крыльца гонец умрёт. Ему нельзя назад.


вот женщина

вот женщина взыскующая свет
зачем она обманная тебе
уста её сухи горьки полынны
она ступает босо в октябре
по волглым половицам и воде
добра и зла не помнит
помнит сына..
твоих имён бесчисленную вязь
легко воспроизводит
не клянясь не поклоняясь
на едином вздохе:
мир дому твоему высокий князь
но не долга твоя над нею власть –
пока дрожит звезда в чертополохе


дыши

я говорю: дыши дыши пока считая этажи я ухожу из рая
который сад конечно сад там что не дерево то клад
и всякий плод фатален
я пепел сумрачная грязь прости такою родилась
отнюдь не из ребра я..


по краю

води води меня по краю как будто то не я другая
та что внутри меня сидит – лилит я говорит лилит
где не затронешь там болит и день и ночь теряет древо
листву
кору сдирает ева для поддержанья очага
скрипит тренога и слова слетают с уст как листьев шёпот
и по котлу сползает копоть и капли падают шипя
она твердит: люблю тебя
води води меня по краю пока другую запираю
в безмолвном чреве
чёрный ключ
в очаг
под камень бел-горюч


Синица

я выпущу его гулять на нитке тонкой
и тихо буду наблюдать как за ребёнком
прольётся полная луна на дно колодца
всплеснёт вощёная струна и оборвётся
и полетит и полетит на волю птица –
мной нераспознанный болид
моя синица


Река.

Как они /так/ живут никто не знает.
Пожимают плечами люди: вот, мол, два дурака.
А у них река через дом протекает.
Понимаете ли – Река.
И чего бы там не твердили судьи,
У реки свои потайные смыслы –
Где убудет одно, там другое прибудет.
Русло выкатив коромыслом,
То ребёночка в дом заносит,
То выносит дощатый гроб.
И о чём у ней не попросят –
Норовит коль не в глаз так в лоб.
Колыханья всё да кохання.
Рыбный омут – тоска взахлёб,
Занавесочка в детской спальне,
Столик беленький пеленальный...
Соглядатай сам и холоп,
При реке, как при мамке родной,
Он налаживает уду
На ленка. А она у брода
Всё дудит, да дудит в дуду:
– Не позвать ли, мой свет, шамана?
Пусть он за стену перенесёт
Эту реку.
С Хамар-Дабана
Ветры дуют, шуга плывет
И раскачиваются снасти
На малюсеньком островке.
– Что ты, душенька, наше счастье
На Реке.



На этом берегу заякори свой сон.

На этом берегу заякори свой сон.
А дальше не спеши. А дальше будь, что должно.
Паромщик средних лет по прозвищу харон
Авось перевезёт. Авось и так возможно –
Ходить туда-сюда, не покидая явь,
Не погружаясь в навь до мутного остатка.
На этом берегу твой подъязычный стон
Пока ещё саднит, пока не выпит он.
И жизнь ещё горчит и обнимает сладко.
Но воздух по ночам неимоверно густ
И ты опять плывёшь somnambule на берег.
Маячит вдалеке неопалимый куст.
Паромщик держит руль. Паром, как старый мерин
Рас-ка-чи-ва-ет-ся.
И хлюпает вода о деревянный круп.
Стоглавая река окатывает пустошь.
Здесь вересковый дым и шорох орляка
колышутся у губ.
И обнимают русло... отпрянувшее вдруг,
Ушедшее во тьму.
Луны незрелой  лук над центром мирозданья
Колеблется едва и выступает сок
Над сцепкою корней – то дерево познанья
Спускает мрачный плод.
– Не рви его, не рви, – доносит слабый ум –
Немой неандерталец.
Но тянешь руку.
Тут и разомкнётся круг –
Премудрая оса стрелой вопьётся в палец.
И шепот у виска: ну, полно, дурачок!
Зачем тебе она – вселенская морока?
А ну, перевернись со спинки на бочок.
Ступай себе, ступай. Не провоцируй Бога.
Глаза откроешь – век колышет за окном
То белую шугу, то траурные стяги.
А в пальце якорёк: попомни имярек
Обратный долгий путь
В плывущем саркофаге.



над...

если выйти в окно четвёртого этажа
под ногой качнётся лодочка/дирижабль/
плоскодонка/пёрышко/влажный бриз/
ты себе за лодочку знай держись
отпусти окно карниз водосток
ты лети лети лепесток
над харлампиевской шпиль золотой
у харлампиевской лодочка постой
а по тихвинской щебень да песок
ты лети лети лепесток
погляди на чудо – сам господин
словно духом явленый сон
из глубин из сизых руин
выплывает кафедральный фантом
и волна выносит вверх (или вниз?)
так до самых триумфальных ворот
знай себе за бортик держись
бог не выдаст
значит – спасёт


Осиновое

Какой такой небесной манною оно просеялось в тот год
Осиновое окаянное в наш допотопный огород?
Его людской недоброй славою отец решился пренебречь.
Теперь над нашею державою струится деревце двуглавое,
Ведёт пришёптывая речь.
Отцу видней с другого берега, как мы вот так с тобой сидим.
Опять осиновое дерево весенний возжигает дым –
Цыплячьим пухом кисти длинные из кровяных его телец..
В небесной выси над осиною Господь пасёт своих овец.


Древо.

Распахни своё чрево древо. Человечек – птица желна.
Притулится, да оперится – проглаголет свой путь сполна.
Распахни своё ложе-лоно. Дух твой долог, да выйдет вон.
Поплывёт по воде зелёной долгоносый челнок долблёный –
Домовины белёный чёлн.
Зиновею – по зимовею. Евдокие – благоволить…
Несказанно по ним болею.
И за них продолжаю жить.


В ночное.

Дойти впотьмах
До узкой влажной кромки.
Сорочки сбросить в мятную траву.
Здесь тишь да гладь. По глянцу водной плёнки,
По краю чрева девственной воронки
Кружится семечко, покамест на плаву…
Здесь в глубине, в прозрачный этот час,
Висят пласты просонных рыб и тонко
Звенит бубенчик: здравствуй водолаз…
По чешуе проблёскивает томный
Весенний свет. Над чашей омутной
Плывёт ковчег, ведом потомком Ноя,
Верней – несом проточною волною –
Потомок спит, клюя горбатым носом,
И значит, не помеха нам с тобой…
Ходить по донцу, щупать рыб раскосых
По животам, по лопастям хвостов,
В полураскрытые заглядывая пасти.
Межжаберные щели щекотать
И упиваться шалостью и властью.
Икринки ртами жадными вбирать
И убегать,
И выплывать из сна,
Держа во ртах украденные смыслы –
Живую ртуть – дрожащую росу..
Икринку малую до дома донесу,
Другая канет… Неба коромысло
Над нашим домом. В небе две звезды
Взошли опять, им никогда не поздно…
Так нам дано по малой крупке звёздной
В ладонных ковшиках держать.


патрициальное

вези меня китайская арба
по улочкам заснеженной провинции
тряси во мне упрямого раба
не сотрясая гордого патриция
сквозь пелену привидится ему
стекло реки глазковское предместье
и если где-то существует крит
то это в параллельной фотосессии
узбекский мальчик не сочти за труд
уйми динамик
царственный и бледный
патриций принял холода цикут
и дремлет


Поселенцы пустошей полынь, да лебеда.

Поселенцы пустошей полынь, да лебеда.
Глядишь – росток, цыплёнок суточный.
А через месяц – города.
И нет местечка огородине –
Горох зачах и огурцы.
Плетьми вихляя по смородине,
Вьюнок развесил бубенцы.
Кабы не мама, в старых ботиках
По огороду шасть, да шасть –
Давно усадебка под готику
Травою сорной разрослась.
И связь, такая очевидная –
Через усадьбу в божий лог,
Рвалась, как нитка паутинная.
Рвалась и путалась в комок.


Бункер.

По потере кормильца
Дом приступает к посмертному прозябанию.
С виду всё тоже здание – не высоко, не низко.
Синие птицы над ставнями.
Дом мнит
Себя обелиском.
В небо, от основания, первой ступенью – завалина,
Окна стремятся к карнизу, далее долгая риза
Крыши железной.
Сурик, местами облезлый, вспыхивает ало.
Железо на крышу – презент генерала,
С течением времени утратившего своё имя и звание.
Лишь отзвук негромкий, отголосок самого раннего
Воспоминания.
Условно, листая страницы альбомов,
Дом не помнит имён. Он помнит лица.
Как и положено дому.
А лицам положено слиться
В плазму. Точнее – в массу. Фон для единственного лица –
Отца моего отца.
Дому ни много ни мало достаточно одного генерала.
Вернее – генералиссимуса. Жаль, что длинноты их жизней
Разнятся. Смерти дома не боятся.
Всё последующее существование заключается
В формировании подземного бункера.
Наземная часть отмирает. Жизнь, субстанция юркая,
Перетекает в иные измерения,
Требующие пространственного разветвления
Вширь и вглубь.
Я вижу как медленно сруб
Уходит в своё лукоморье сквозь луковый дух подполья.
Словно оболочка подпола лопнула
И разродилась анфиладой комнат
С тенями снулыми.
И мне, стоящей на первом подпольном уровне,
Нет доступа глубже и далее.
Я дщерь твоя, слышишь ли, дом мой?
Отчего же ты держишь меня у края,
Не пуская в уголки своего (моего) подсознания?
По мнению дома, "генеральская внучка" не звание.
Так, ходячее недоразумение…
Углубляясь подобно растению,
Дом задраивает подвалы.
И ждёт своего генерала.


Противоречие.

С позиции обыденной замыленной мирской,
Как ты живёшь ушибленный божественной доской?
В глазах мерцают зайчики и путь твой неказист:
Все вверх ползут трамвайчиком, а ты шагаешь вниз;
Все катят вниз, беспечные, ты вверх во весь опор –
Само противоречие от сих.. и до сих пор.


Потусторонний свет...

Потусторонний свет и ты здесь посторонний.
Размеренно пчела гудит в сливовой кроне
И слышны голоса под лёгкой кровлей вишни.
Тебе сюда нельзя. Ты лишний.
Ты лишний до тех пор, пока по белу свету
Несёт тебя, как сор, развеивает ветер.
Пока не прорастёшь, пока не пустишь корни,
Ты словно не живёшь. Ты спорный.
Строга моя земля. Строг камень у порога.
Сюда чужим нельзя. Не трогай.


***

Вот так по комнатам ходить, огня не возжигая.
И плоть как будто не твоя, и жизнь чужая.
За перекрестием окна жёлт одуванчик.
Там, в белом мороке дождя, судьба маячит.
Не однонога, не горба.. – вполне невинна
И, как душа твоя, светла. Наполовину.


Родовая палата.

Я не дерево я кустик в три перста.
Если Боженька допустит, три листа
Выпущу…

*
"Шёл Господь пытать людей в любови"

Пока ты был не совершен, несовершенный бог
брал тихо на руки тебя и нёс через порог…
«Он дал, как водится, и взял»
По ком ты плачешь? «Дитя твоё – гидроцефал»,
а это значит: не жить ему.
«Нежить-нежить» – бубнит шаманка.
Толпа вгрызается в гранит – готовят ямку.
Слепцами страх руководит: не трожжжь руками…
Потом всем скопищем они кидают камни.
И вырастает саркофаг по-над ребёнком.
Глава его едва-едва на шейке тонкой...
и разум теплится едва, и немо слово.
Но вопреки и сызнова, яйцеголово
восходит солнце...
Спорый труд и рук не тянет.
Так в исступлении приткнут
последний камень.
Все разошлись до одного,
закончив дело.
Но не было средь них того
по ком несмело,
шатаясь в сумерках как тать,
скрипит лесина:
«опять… безумные опять
распяли сына"

*
Горние просторы подпирает тын.
Не бери измором бабу Божий Сын.
В поле акулина высевает сныть.
Ей зачать бы сына, а потом родить.
Только лихолетье всходы – вжик, да вжик.
Безголосит петел, измельчал мужик.
Баба губы морщит, в поле недород -
Боженька не хочет… сына не даёт.

*
Ребёнок, проходя через врата,
Не думает, что будет жизнь не та.
Врач, прорезая дырку в животе,
Не думает, что ворота не те.
Берёт в ладони крошечный комок
И говорит: ну слава Те… помог.

*
Птицу сорока зим как мне узнать в лицо?
Птица сорока зим носит чужих птенцов.
Мимо гранитных скал,
Мимо сухих осин.
Птица сорока зим, где мой пернатый сын?
«В царстве безликих снов
Чахнет неспелый хлеб.
Там, посреди лесов
В дом, что окошком слеп,
Бьюсь я крылом в ночи.
Здесь кукушонку зреть –
Пёрышки у печи
Чистить, в окно смотреть.
Помнить тебя едва…»
Дом порождает дым,
В меленке жернова
Воспроизводят хруст –
Песни сорока уст
Птицы сорока зим.

*
Едва касаясь темени и животов раздутых,
Храни Господь беременных во всякую минуту.
Чего им там отмерено от взмаха и до взмаха?
Дитя глядит растерянно на мир из батискафа –
Снуют повсюду граждане, шуршат под облаками,
Не замечают, важные, того, кто вверх ногами
Плывёт в толпе изменчивой. И день исходит светом
Над маленькой застенчивой беременной планетой.


батискафы

Едва касаясь темени и животов раздутых,
Храни Господь беременных во всякую минуту.
Чего им там отмерено от взмаха и до взмаха?
Дитя глядит растерянно на мир из батискафа –
Снуют повсюду граждане, шуршат под облаками,
Не замечают, важные, того, кто вверх ногами
Плывёт в толпе изменчивой. И день исходит светом
Над маленькой застенчивой беременной планетой.


Болиголов

Что там, на дне колодца? Кажется невода…
Потусторонне солнце ходит туда-сюда.
Плесень ползёт по срубу, розов речной бадан.
И прилипают губы к губам…
Как мы малы, неловки, держимся за края
соединив головки. Мерно кружит земля,
Полем уводит близких, кажется на закат…
В донном оконном диске лаковый звездопад.
А за спиной, как шрамы, метки следов в песке,
Где твой отец и мама порознь идут к реке…
Следом мои торопко – мама бежит в прибой,
Папу уносит лодка. Постой!
Кружится день над осью старого журавля.
Знать бы какою костью ты прорастёшь в меня,
Мальчик белоголовый. Болиголова цвет
выпить, промолвить слово.
И не смотреть.


А в тёмных сенцах светлый дух.

"Ангеле Божий, хранителю мой святый…"

А в тёмных сенцах светлый дух –
дед Зиновей вздохнёт столетне
и двоеперстием осветит
ребячье темя. Ловит слух
тишайший дедовский полёт
И робко силится ручонка
дверей скрыпучую клеёнку
найти впотьмах, а дед сожмёт
ладошку мягко: вот скоба!
Под указующей ладонью
скользнёт, ладьёю по бездонью,
неслышно дверь. За ней изба
исходит светом. Вязкий мрак
ужом сползёт на дно ушата.
Дед козырнёт молодцевато
и вознесётся на чердак…
И после, в суматохе дней
усвоив твёрдо: «всяк по вере…»
так не одни откроешь двери
одной лишь верою своей.


саркофаг*

Шёл Господь пытать людей в любови
С. Есенин

Пока ты был не совершен, несовершенный бог
брал тихо на руки тебя и нёс через порог…

«Он дал, как водится, и взял»
По ком ты плачешь? «Дитя твоё – гидроцефал»,
а это значит: не жить ему.
«Нежить-нежить» – бубнит шаманка.
Толпа вгрызается в гранит – готовят ямку.
Слепцами страх руководит: не трожжжь руками…
Потом всем скопищем они кидают камни.
И вырастает саркофаг по-над ребёнком.
Глава его едва-едва на шейке тонкой,
и разум теплится едва, и немо слово.
Но вопреки и сызнова, яйцеголово
восходит солнце...
Спорый труд и рук не тянет.
Вот в исступлении приткнут последний камень.
Все разошлись до одного, закончив дело.
Но не было средь них того по ком несмело,
шатаясь в сумерках, как тать, скрепит лесина:
«опять… безумные опять
распяли сына"


* буквально – пожирающий мясо


каин авелю

не сказать бы что невпопад
каин авелю всё же брат
на сынов глядит сам отец
и какой из вас – сын подлец
и какой из вас – сын дурак
не могу рассудить никак
кто из вас гонял на убой овец
кто из вас живой
кто из вас мертвец
за кого молить и кого мне клясть
бога душу мать лихоимку власть
ведь какой на зуб не попробуй перст
всё едино боль всё едино крест


Юдифь

Ещё вчера я умерла… мне дали помнить день вчерашний:
Зрел колос, на ветру свистящий, ронял зерно. Перепела
Клевали плевел на меже, с надменным видом сытых куриц.
А перекрёстный рокот улиц заглох внизу – на рубеже
Меж сном и явью. Издали был город, словно горстка пепла.
Там в терракотовой пыли тонул мой дом. Немую реку
Пересекал смятенный люд, неся младенцев на закорках.
И пахло в воздухе прогорклым, и скорбный труд
Довлел над всеми – тем рожать,
Другим убиться за идею.
Подумалось: остолбенею
И не познаю благодать,
Коль оглянусь...


Утреннее

Восходит иркутское волглое утро.
Маршрутка качнётся судёнышком утлым
И ринется грудью в астральный поток,
Пока ты дрожишь и, не чувствуя ног,
Воробышком серым ютишься к соседу:
«о господи, боже... я, кажется, еду...»


Отпусти меня Байкал

Отпусти меня Байкал. В мире есть другие страны.
Ну, грешна я. Ну, взалкала этих самых разных стран.
Не держи на поводке, словно сонного тайменя.
Я сумею, я сумею плыть по жизни налегке!
Отпускаю, говорит. Между дел, как между строчек…
Но продет сквозь позвоночек тонкий кованый крючочек.
И саднит, саднит, саднит.


Хоронили удода

Ты помнишь, как мы хоронили удода.
Стрекозы и мошки садились на воду
И падало солнце в утиную заводь,
Но нам не хотелось играться и плавать.
В нарядной коробке, на кукольных тряпках,
Усопшая птица скукожила лапки,
Как два кулачка, и нахохлила грудку.
Как будто удод задремал на минутку,
Пока мы копали могилу в суглинке,
Затем выстилали, травинка к травинке.
Нелепый такой ритуал человечий
Сводил над землёй наши хрупкие плечи
И остро лопатки, как крылышки птичьи,
Светились сквозь платья. Меняя обличье,
Дрожали над заводью знойные тени,
Когда отрясая суглинок с коленей,
Сухие былинки и прах с ягодиц,
Сквозь пух, проступало на свет оперение.
Мы были похожи на маленьких птиц,
Прошедших негласный обряд посвящения.


Когда...

когда в огне душа перегорит
окажется что крошится гранит
что в пламени её преображения
произошло перемещенье плит
и слово как стремительный болид
летит не допуская отражения
и падает в оплавленное дно

не постигая как оно смогло
поверх других (иных) первооснов
легко и между тем краеугольно
обезоружить сказанное до…

лишь допущу: в начале было больно


Еxitus

Н

пока в твоей грудине впалой ещё колеблется душа
сгущаются элементалы и прилепляются к сосцам
и тянут тянут тянут душу и водят тело под уздцы
плод был надкушен свет потушен роятся падшие отцы
нет это мухи-повитухи снедают тающую плоть
возможен ли среди разрухи намёк на то что есть господь
не говори о том не надо как суесловен человек
он сам творец земного ада лежи не отверзая век
и говори помилуй боже и содрогнётся эта твердь
когда на лапах осторожных под сердце протолкнётся смерть


Пироги.

когда в грядущем не видать ни зги
я затеваю в доме пироги
а за окном небесным мукомолом
убелены и други и враги
мерцающим снежком из-под дуги

и медленно расходятся круги
под пёрышком проявленного слова


На живца


А стоит ли держать за жабры,
Коль рыбке суждено пропасть?
Но ты, с повадкой чупакабры,
Сжимаешь судорожно пасть.
А карасю по-карасёво –
Карась и в Африке карась.
Плывёт вокруг оси посёлок
И кто-то цепко держит снасть.
На ней нанизаны, как бусы,
И караси, и рыбаки...
Ловцом удачливым искусно
На всех налажены силки.


Байкальское

По пенному краю – песчаник до сланцевых глин,
Окатные камни. Текучей водой отмеченный,
Средь россыпи оных найдётся такой один –
Со взглядом сквозным,
Ускользающим мелкою трещиной.
В отверстие это проденется разве червяк,
Живущий циклично – рождение, пища, соитие…
Endemos, допустим… и я, человек, вот так –
За богову нитку цепляюсь. Ведомый наитием,
Плетусь, да плетусь. Тяну по камням поводок,
Отпущенный Богом: да, чем бы дитя ни тешилось…
Двукрылой личинке не страшно скользить у ног,
По пенному краю из вод выступающей, вечности.

Мёртвая нерпа.

Куда тебя гонит, субстанцией правящий, бог,
под бубном шаманским, над твердью земною подвешенным?
Белёсой волной, колеблема, как поплавок,
замытая нерпа - бурун оседлала и спешилась
меж двух валунов. Заломлены хвост и плавник.
Глазницы пустые, как кратеры спящие, чёрны.
Сама она – сон. Но стоит забыться на миг,
как ветер натянет у берега звонкую корду,
волной верховою подхватит и, словно конька,
погонит по кругу, сквозь камни и рваную пену...
Так не было, нет, и значит – не будет конца
вращению этой, уму не подвластной, вселенной.

*
Спускаешься по скату древних глин.
И мир тебя охватывает тварный –
Скелетные останки древесин,
Как остовы почивших динозавров,
По берегу белеют тут и там.
В песке ступени выбиты прибоем.
Здесь, мысленно дрейфующим, китам
Передаётся качество иное –
Дробиться на корпускулы, затем
Перетекать по колбочкам, мензуркам
Различных тел. И в крохотных фигурках
Осуществлять иное бытие,
Не человечье: рысью – по земле,
Над гладью - чайкой, в море – голомянкой,
Томимой внутриклеточным свеченьем.
И,вспомнив вдруг своё предназначенье,
По отмели, по галечной серпянке –
Новорождённой девой Боттичелли...

Ссуди мне белый камушек в ладонь
(с рифлёной спинкой) духом населённый.
Ведь это Ты китам моим учёным –
внушил идею: только кистью тронь
По краешку – послушный и смышлёный
Дух оживёт...


Я оголила окна...

Я оголила окна для зимы,
Пред новым годом сдёрнув занавески.
Галдят сороки в близком перелеске,
У стрекотух на это повод веский –
Коровья шкура встала на дыбы
На кольях, вбитых в снеговую кашу.
Я стёкла тру до скрипа, до тех пор
Покуда плод, катящий за бугор,
Не упадёт в подставленную чашу,
Сиренево окрасив дом и двор.
Я оголила окна. Тихий свет
И белый снег вошли в проёмы комнат
Чтоб здесь остаться, чтоб позволить помнить:
На этом стуле сиживал мой дед,
Подзор крахмальный – бабушка вязала,
А чемоданчик этот по вокзалам
Мотался с папой, а теперь стоит
Поблёскивая лаком декупажным.
Подумать страшно: кто-нибудь, однажды,
Всю жизнь мою вот так перекроит…


Осенние эскизы

Хрупких соцветий не увядание – остекленение,
Сад осиянный - гусь мой хрустальный,
Поступь осенняя.

Горше нет скорби, чем скорбь по невинным.
Ближе к полуночи выйдешь из дома -
Кажется - живы ещё георгины,
Но обречённым
Не дотянуть до рассветного солнца.
В ночь тихой казни
Плачет, оставленный любящим отцем,
Горький отказник,
Брошенный в осень, в слякоть и сырость,
На умирание.
Что происходит, Господи, с миром?
- Непокаяние...

Эмилия.

«Что в имени тебе моём?» что в имени…
Мы все когда-нибудь умрём, Эмилия.
Когда-нибудь, но не теперь. По времени -
Кому метель, кому капель по темени,
Кому летящая листва летальная
И неказистые слова прощальные.
А дальше снова канитель перерождения:
Куда мне, Господи, теперь… куда теперь меня…

*
Шёпот водный, гомон птичий,
Благодати под рукой.
Просится легко о личном:
На поляне, на черничной,
Со святыми упокой…

*
Окно из баньки вытекает в сад,
Туда где зреют зёрна облепихи.
Какие б мир не сотрясали вихри,
Они висят. Во все глаза глядят…
И ты стоишь пред ними, наг и тих.
Или душа твоя стоит босая?
Оконце в садик, шепот облепих.
Калитка рая.


Никто не знает точно...

Никто не знает точно
Кого встречает кошка
На сумрачных дорожках,
Гуляя по ночам.
Но слух идёт в народе:
«Там что-то происходит!
Она там дружбу водит
С кем и не снилось нам!»

Там в кружеве деревьев
Миры висят, как бусы.
Средь кочанов капустных
Там бродит Божья Мать
Бездонными очами
Она взирает грустно
На тех, кого ей в люди
Придётся отпускать.

Она целует нежно
Кудрявые макушки
И что-то шепчет в ушки,
Качая головой.
А белый ангел с кошкой
Над сумрачной дорожкой
Сидят, болтая ножками
Меж небом и землёй.


О грызунах и ракообразных.

Приучай себя жить первозданно и просто.
Открывай по теплу все задвижки, все лазы.
Видишь – тянется нить? Слышишь – щёлкают кросна?
Грызунов не пугайся и ракообразных -
Трёх упругих мокриц, что похожи на блёсны.
Дай им час, не таясь, по сырым половицам,
Выползать на просвет, по-мокричьи молиться,
Пересчитывать лапки и скудные вёсны.

В кладовой разгребая истлевшую вату,
Сознавая, что мир твой - отрезок, не более,
Между крайних других, ты забудешь о горе.
Восполняя покапельно эту утрату,
(Вот она благодать и присутствие свыше)
Между старых картонок с потёртыми швами,
Бог задумал, в тряпье, узелок с малышами…

На плаву твой ковчег, коль плодятся в нём мыши.


Предзимье

Скоро, мой милый, кружа невесомо шёпотом сна,
Станут выклёвывать белые совы с гулкого дна
Глиняной чаши с краем щербленным, полной луны,
Осени поздней пустую полову. Плоть тишины
Лёгкою тенью метнётся по крыше, в подпол спеша
Мамкою, самкою – серою мышью, прятать мышат
В луковых косах, пыльных бутылях, в шорохе трав.
Совы расправят белые крылья. Вновь ледостав
Выпрямит реку, властно сминая гребни волны.
Милый, я знаю, белая стая здесь до весны –
В окна заглядывать, сумерки скрадывать, сыпать перо.
Надо ли дальше судьбу предугадывать?
Нам повезло...


Я кутаю яблони

Я кутаю яблони, словно детей готовлю к прогулке неблизкой.
По капельке свет отползает с ветвей вовнутрь оловянного диска,
Плывущего медленно в белой пыли, привычной дорогой, на запад.
А саженцы малые, как журавли, пружиня мосластые лапы,
Того и гляди – упорхнут к облакам, взмахнув на прощанье дерюгой.
Но разве поднимется чья-то рука сдержать их стремление к югу?
Случится такое, я в землю врасту и стану глядеть, обмирая,
Как кустик незрелый курлычет во льду, а сад, словно дикая стая,
Встаёт на крыло и зовёт за кордон. Вот корни, державшие мёртво,
Срываются с дёрна, не чуя урон и... в папиной куртке потёртой
Взлетает вожак у села на виду, скрывается прочь за оградой...
Я кутаю яблони в нашем саду. Я, папочка, знаю – так надо.


семя иваново

Они в её стучатся дом
И говорят: «Роди нас заново.
Мы - семя скорбное иваново,
Снесённое за окоём.
Нам несть числа, бесславный ветер
Нас катит, катит по земле».
Она зовёт их – дети, дети…
Она их носит в подоле.
Кладёт на лавки, словно овощи,
Лущит, лущит их без конца.
И множатся ряды непомнящих
И осыпаются с крыльца…