Алёна Алексеева


Ли Бо На мелодию "Бодхисаттва-инородец"

«Дикие гуси летят в Хэнъян, на крыльях несут с собой осень» 

                                                                                Ван Цинь-жо


Голову вверх поднимаю и вдруг вижу хэнъянских гусей*,

Тысячи звуков и  тысячи слов, чувства стократно сильней.

От бессердечности невыносимо твоей,

Так от Су У** тоже не было долго вестей.

 

В терем душистый, к себе возвращаюсь в тоске,

Слезы смывают остатки румян на щеке…

Гуси весною назад полетят, я дождусь,

Но от меня не доставит письма тебе гусь.

 

李白(701762)菩萨蛮

 

举头忽见衡阳雁,千声万字情何限。

叵耐薄情夫,一行书也无。


泣归香阁恨,和泪淹红粉。

待雁却回时,也无书寄伊。


* Горы Хэншань одни из самых красивых гор на юге Китая. Южной точкой гор является вершина Хуэйянь (пик «Возвращения Диких Гусей») у города Хэнъян. По легенде, дикие гуси прилетают сюда осенью и остаются в этих местах до весны, чтобы затем вернуться к гнездовьям на север.

** Су У, посланный к гуннам с дипломатической миссией в 100 г. до н.э., был захвачен гуннами и 19 лет провел в плену. На родине его считали погибшим. Согласно преданию, был освобожден после того, как  Су У удалось послать о себе весть на родину, привязав письмо к крылу дикого гуся, летевшего на юг.

С тех времен дикий гусь стал символом вести, письма.



Ли Юй На мелодию "Радость встречи"

                          李商隐 (813–858): “春蚕到死丝方尽,蜡炬成灰泪始干” 

                  Нити (думы) обрываются только со смертью шелкопряда;

                  Слезы воска на свече высыхают лишь, когда свеча сгорит. 

                                                                                               Ли Шанъинь 

 

На западной башне в безмолвии ночи  смотрю, одинок:  

                                                                                 луны на ущербе крючок,

В глубоком дворе сиротливый утун, облетая, стоит, 

                                                                                 прохладную осень таит.

 

Рву нить нескончаемых дум, смятенье сильнее вдвойне, 

                                                                                 тоска по родной стороне,

И этой разлуки особенный вкус, неизбывный уже, 

                                                                                 таится глубоко в душе.


李煜 (937-978) 相见欢


无言独上西楼,月如钩。

寂寞梧桐深院,锁清秋。

 

剪不断,理还乱,是离愁。

别是一般滋味,在心头。


Ли Юй На мелодию "Бодхисаттва-инородец" III

Для того, чтобы открыто сказать о своих чувствах к девушке (что было не принято, чувство любви считалось низменным инстинктом, замутняющим разум благородного мужа), автор обращается к древнему преданию, согласно которому "Лю Чэнь и Жуань Чжао (I–II вв.) однажды отправились на охоту в Тяньтайские горы (провинция Чжэцзян) и увидали стадо горных козлов, которых стали преследовать. Вскоре они оказались у протока с переброшенным через него каменным мостом. Они прошли по мосту, и перед ними открылась просторная долина, где травы и деревья дивно благоухали. Лю Чэнь и Жуань Чжао пришли в восторг. Их встретили две удивительные красавицы-феи, которые зазвали их к себе в грот, угостили сезамом и позволили возлечь с ними на ложе. Когда же оба героя вернулись домой, то их встретили потомки в седьмом поколении."

т.о. здесь Тяньтайская фея - иносказательно о любимой.

остров Пэнлай - известное мифологическое место обитания бессмертных, небожителей. 

здесь Пэнлайский сад - иносказательно о месте любовных свиданий.


Тяньтайская фея надежно укрыта в Пэнлайском саду потайном,

И в зале узорном, одна целый день, приляжет, забудется сном.

Едва приподнимется, волосы тучей блестят,

Расшитого платья чудесный плывет аромат…

 

Украдкой вошел, лишь замочка жемчужного звон,

За облачной ширмой сейчас же слетел с нее сон.

Ланиты сияют, в улыбке нежны-нежны,

Глядим друг на друга, безмерного чувства полны.



李煜  (937 — 978) 萨蛮

 

蓬莱院闭天台女,画堂昼寝人无语。

抛枕翠云光,绣衣闻异香。

 

潜来珠锁动,惊觉银屏梦。

脸慢笑盈盈,相看无限情。



Ли Юй На мелодию "Бодхисаттва-инородец" II

Цветы так таинственны в свете луны, и легкая дымка кругом,

Сегодня к любимому ночью могу я выйти в тумане, тайком.

И золототканые туфельки сняты в саду,

В чулочках одних по цветочным ступенькам взойду.


На южной террасе у зала меня подожди,

Прильну на минутку, как сердце трепещет в груди,

Не знаю, смогу ли я выбраться снова сюда,

Люби же меня, как еще не любил никогда.



李煜 ( 937-978) 

 

花明月暗笼轻雾,今宵好向郎边去。

剗袜步香阶,手提金缕鞋。

 

画堂南畔见,一向偎人颤。

奴为出来难,教郎恣意怜。



Ли Юй На мелодию "Бодхисаттва-инородец"

В бамбуковых трубочках чисто звучат шэна медные язычки,

Мелодии новые тихо играет, пальцы яшмовые легки.

Влеченье таит ее выразительный взгляд,

И очи вот-вот осенней волной заблестят…

 

За дверьми расписными познаем мы «тучку с дождем»,

И гармонию чувств сокровенных в сердцах обретем…

Вечеринка пройдет, станет пусто и холодно мне,

И душа, одинока, в весеннем забудется сне.

 

李煜 (937-978) 菩萨蛮

 

铜簧韵脆锵寒竹,新声慢奏移纤玉。

眼色暗相钩,秋波横欲流。

 

雨云深绣户,来便谐衷素。

宴罢又成空,魂迷春梦中。



Фань Чжун-янь На мелодию "Отдыхая за пологом" * Думы о былом

Лазурь облаков в небесах, и охра листвы на земле,

Осенние краски дробятся в волнах, 

                            с волнами плескаясь в туманной лазоревой мгле.

А горы сияют в закатных лучах, сливается небо с водой,

И тянутся вдаль ароматные травы,  

                            за солнцем закатным в тени исчезая густой.

 

И думы о крае родном для странника скорби полны,

Повсюду преследуя, лишь иногда, 

                            оставят в ночи, и нисходят целящие сны…

На башне высокой под ясной луной не нужно стоять одному,

Тогда и вино не умерит печали, 

                            и в думах о доме тоскующий, слез не уйму.

 

范仲淹 (989-1052) 苏幕遮 * 懷舊


碧云天,黄叶地,秋色连波,波上寒烟翠。

山映斜阳天接水,芳草无情,更在斜阳外。


黯乡魂,追旅思。夜夜除非,好梦留人睡。

明月楼高休独倚,酒入愁肠,化作相思泪。



на пыльном чердаке

Вспоминаю старого дедушкиного дома пыльный чердак,

Впрочем, тогда не такого и старого, было тогда ему лет эдак

Под тридцать, а дедушке за шестьдесят, он построил дом после

Войны, на краю деревни, которую сожгли немцы, дедушка был рослый,

Под два метра, такая порода в роду Алексеевых, а дом - небольшой,

В одной комнате спали, в другой кушали, пятистенка с горячей душой,

Русской печкой, потолки чуть выше дверей,со скамейки достать рукой,

Проходя, дед задевал головой… Значит,  чердак, со скрипучей доской,

Мы, брошенные на лето в деревне дети, пробирались туда тайком,

Посмотреть голубей, две коробки-гнезда, а еще под самым коньком

Крыши, над окошком, лепили свой пупырчатый домик ласточки,

Где открывая огромные рты на тонких шейках, птенцы, не глядя вниз,

Ничтоже сумняшеся, уделывали весь под окошком карниз,

А еще на чердаке лежал ненужный хлам, одна зеленая ласта,

Корзина, расплетенная с одной стороны,  с павлиньим хвостом

Прутьев, смятый детский башмачок с тоненьким ремешком, потом

Выцветший оранжевый абажур с оторванной бахромой,

Пара старых разрисованных книг и косой заяц, на обе ноги хромой,

И мы, уложив зайца в корзинку спать, смотрели в тесное

Чердачное окно, как дедушка, облокотясь на калитку,

Смотрел вдаль, на дорогу, в Хрычково ковыляющую, в лес, на

Пастуха за коровами, еще не падающего с седла,  гляди-тка,

На скотный двор, на небесный просвет, июльский простор;

Доставал круглую, взамен портсигара, коробочку монпасье,

Он бросал курить, и думал, что завтра с утра косить по росе,

И надо отбить косу…

То ли жаворонок в поднебесье журчал, то ли задумчивый звон

Молоточка витал во сне, или это будильник, как заведенный,

В безвременье, один, голосил, голосил в беспробудной тоске,

Душе моей в унисон, заблудившейся там, на пыльном чердаке

Памяти, перебирающей драгоценные, старые, рваные воспоминания,

Никому уж теперь и не нужные, сожаленья, невысказанные признания,

И заботы больших и теплых рук, и ласки глаз, и прочее наследство отцов,

Где, как и прежде, лепила свое гнездо любовь и растила птенцов.



Су Ши На мелодию "Красавица Няньну" * Праздник Середины Осени

                                                                   举杯邀明月,对影成三人
                                                                   Поднимаю чашу, приглашаю ясную луну,
                                                                   Вместе с тенью выпьем на троих.

                                                                                                                             Ли Бо


На башне высокой стою и смотрю, 

                             пустое пространство простерлось на тысячу ли,

                                                          бесследно растаяли тучи вдали.

Коричного древа душа, восходя, 

                            сияньем лучится луна,

                                                          осеннюю яшму небес наполняет прохладой она.

В чертогах луны оказался я вдруг, 

                            небесные феи на фениксах там,

                                                         в том царстве прохлады, летают повсюду вокруг.

Так чуден пейзаж гор и рек с вышины,

                            и в дымке вершины деревьев качаются, явно видны…


Но вот уже пьяный, в ладоши я хлопаю, громко пою, 

                            луну приглашаю на чашу с вином,

                                                         и тень моя рядом, так будем гулять мы втроем.

И вместе пойдем и плясать, и кружить, 

                            пока не задули ветра,

                                                         пускай не кончается ночь, позабыть обо всем до утра?..

Хотел бы я с ветром попутным взлететь, 

                             быстрее большой птицы Пэн вознестись,

                                                         и снова вернуться в небесную синюю высь.

Да только в хрустальном дворце тишина,

                             мелодия прежняя стихла и больше свирель не слышна…


苏轼 念奴娇·中秋


凭高眺远,见长空万里,云无留迹。

桂魄飞来,光射处,冷浸一天秋碧。

玉宇琼楼,乘鸾来去,人在清凉国。

江山如画,望中烟树历历。

 

我醉拍手狂歌,举杯邀月,对影成三客。

起舞徘徊风露下,今夕不知何夕?

便欲乘风,翻然归去,何用骑鹏翼。

水晶宫里,一声吹断横笛。



Лу Ю На мелодию «Долгая тоска разлуки»

Постигший тщету бренных благ,

Пресыщенный славой мирской,

Смотрю на минувшую тысячу чаш, все боле свободен и благ.

Отныне в душе снискал я великий покой.

 

Люблю когда речка журчит,

И соснами ветер шуршит,

Смотрю на утун одинокий, пишу. Постигнет ли кто-то сполна?..

Пустынна река. Осенняя светит луна.

 

陆游(1125-1210)長相思


悟浮生。厭浮名。

回視千鍾一發輕。從今心太平。


愛鬆聲。愛泉聲。

寫向孤桐誰解聽。空江秋月明。



Су Ши На мелодию "Турачи в небе"

Вдали за деревьями горы, вблизи – в бамбуковой роще мой дом,

Я слушаю, в травах увядших цикады в смятенье кричат за прудом.

Слежу то и дело, как белые птицы взлетают и в небе кружат,

В воде отражается розовый лотос, и легкий плывет аромат.

 

Иду мимо хижин простых, в предместье брожу наугад,

Иду не спеша, опираясь на посох, смотрю – уже близок закат…

А ночью вчера, в третью стражу, с небес дождя пролилась благодать,
Прохладным был день, в этой бренной жизни, - чего мне еще желать…


 

 苏轼 (1037-1101)    鹧鸪天

 

林断山明竹隐墙,乱蝉衰草小池塘。

翻空白鸟时时见,照水红蕖细细香。

 

村舍外,古城旁,杖藜徐步转斜阳。

殷勤昨夜三更雨,又得浮生一日凉。



Су Ши На мелодию «Линьцзянский отшельник»

Преподношу почтенному Му

 

                         Слушайте!   Небо с землей - это для живой твари                                                                           какой-то постоялый двор. Ли Бо

 

Расстались с тобой у столичных ворот, 

                                                с тех пор уж три года прошли,

Забрел на край света, скитался ты всюду в багровой пыли…

И вот повстречались, улыбка твоя мне, - 

                                                весеннее солнце, мой друг,

Твоя безмятежность, как старый забытый колодец,

Твое благородство, как стойкий осенний бамбук.

 

Скорблю, одинокий твой челн этой ночью 

                                                 отправится в путь, а пока

Еще не простились, и месяц виднеется сквозь облака…

Красавица, тонкие брови свои 

                                                  не хмурь перед чашей с вином,

Жизнь наша подобна - двору постоялому здесь,

Где, путники все мы, - лишь как постояльцы живем.


苏轼(1037-1101) 临江仙

送钱穆父



一别都门三改火,天涯踏尽红尘。

依然一笑作春温。无波真古井,有节是秋筠。

 

惆怅孤帆连夜发,送行淡月微云。

樽前不用翠眉颦。人生如逆旅,我亦是行人。



Ли Юй На мелодию «Волна, омывающая песок»

За тонкой завесой 

                       все дождь проливной не пройдет,

                                                    весенние грезы растают вот-вот,

И в пятую стражу, несносна, прохлада 

                                                    сквозь шелк одеял обовьет…

Во сне позабыл ненадолго, что пленник 

                        я здесь, в чужедальнем краю,

                                                    и вспомнил былую усладу свою…

 

Стоять одному мне 

                       не нужно на башне без сна,

                                                    смотреть, где осталась родная страна,

И с нею в разлуке, теперь сокрушаюсь, 

                                                    иные пришли времена.

Вода утекает, цветы опадают, 

                       весна моя скрылась во мгле,

                                                    ни на небе нет ее, ни на земле.


 

李煜 (937-978) 浪淘沙

 

帘外雨潺潺,春意阑珊。

罗衾不耐五更寒。

梦里不知身是客,一晌贪欢。

 

独自莫凭栏,无限江山,

别时容易见时难。

流水落花春去也,天上人间。


https://www.youtube.com/watch?v=EQYHFQGwcVM&ab_channel=500nad



Чжао Линчжи На мелодию "Бабочка, тоскующая по цветам"

Высоко взвивается пух на ветру, 

                                    минула прохлада с дождем,

И белых цветов все плывет аромат, 

                                    и красных цветов 

                                                    летят лепестки день за днем.

Вино молодое допью и долью, 

                                    подольше остаться хмельной,

Досада-тоска моя этой весной 

                                    сильнее, чем прошлой весной.

 

Все бабочки спрятались, иволги скрылись, 

                                    я их расспросила б сама,

На башне смотрю, сколько взора хватает, 

                                   лишь воды вокруг, 

                                                     дождусь ли я рыбки-письма?

Печаль и тревога на сердце моем, 

                                   и все проглядела глаза,

И солнца закатного гаснут лучи, 

                                   темнеет небес бирюза.

 


赵令畤(1061~1134)  蝶恋花

 

卷絮风头寒欲尽,坠粉飘香,日日红成阵。

新酒又添残酒困,今春不减前春恨。


蝶去莺飞无处问,隔水高楼,望断双鱼信。

恼乱横波秋一寸,斜阳只与黄昏近。



навеяв синь

на землю пала тьма, и только небо 

на западе лелеяло тепло,

мне Чжуан-цзы ли, бабочкой, во сне бы 

взлететь, расправив тонкое крыло,

и, колокол ли тронув, колокольчик, 

взвивая синь с оттенком бирюзы,

вдруг уловить, недвижимо и молча, 

чудные звоны, капельки росы;

просыплется со львиного ли зева 

закатно-золотистая пыльца,

или зиянье млечного напева 

в тебя вглядится бельмами Ши-цза...


очнешься, только просветлеют очи, 

и защебечут песнями Ши-цзин

все ласточки ли ласковые ночи, 

трепещущие струны вечной цинь?


Оуян Сю На мелодию "Излить все чувства души"

С утра поднимаю дверную завесу,

                                прохладою полнится дом,

Так руки замерзли,

                                себя не украсить цветком.

В разлуке с тобою печали да скорби на сердце легли,

И сходятся брови, как будто

                              - две горных вершины вдали.

 

Минули былые дела,

                        истаял тех дней аромат,

                                                припомню, - больнее стократ.

Пытаюсь запеть, только стынет внутри,

                      хочу улыбнуться, но хмурюcь опять,

                                                душа разрывается, боль не унять.

 


歐陽修(1007-1073)诉衷情

 

清晨簾幕卷輕霜,嗬手試梅妝。

都緣自有離恨,故畫作,遠山長。

 

思往事,惜流芳。易成傷。

擬歌先斂,欲消還顰,最斷人腸。



Оуян Сю На мелодию «Волна, омывающая песок»

За ветер восточный поднимем мы чаши вина, 

                                                     еще не настал расставания срок,

Плакучие ивы в предместье Лояна, 

                                                     дорога ведет на восток.

Здесь так же мы вместе с тобой в эту пору 

                                                     бродили и в прошлом году,

И в благоуханном блуждали саду.

 

Горюю, так скоро - за встречей разлука нас ждет, 

                                                     и нет уж предела досады моей,

Цветение нынче прекрасней, чем прежде, 

                                                     цветенье сильней и красней.

Печалюсь, на будущий год расцветут 

                                                     еще красивее цветы,

Вот только, как знать, вместе с кем будешь ты?



欧阳修   浪淘沙

 

把酒祝東風,且共從容。

垂楊紫陌洛城東。

總是當時攜手處,游遍芳叢。


聚散苦匆匆,此恨無窮。

今年花勝去年紅。

可惜明年花更好,知與誰同?



летнее тепло

ромашка, мята, роза дикая, гвоздика, клевер, иван-чай, 

песок ссыпается, не тикая, ты чувствуешь? не отвечай.

песок ссыпается по берегу, и корни сосен обнажа, 

уходит в воду, нежно, бережно лишая жизни без ножа.

песок стекает, словно летнее тепло - на глубину, на дно, 

во тьму, цветочное, последнее любви янтарное вино.

мерцая в колкой кроне, мечется заветный, угасая, свет...


и осень-фальшивомонетчица похерит одинокий след.


Оуян Сю На мелодию «Линьцзянский отшельник»

За ивами тихий послышался гром, и дождь припустил над прудом,

Дробятся, звенят на воде, листьях лотоса, капли кругом...

А за павильоном на западе вот уж и радуга ясно видна,

На башне стою у перил дотемна,

И все дожидаюсь, когда засияет луна.

 

Две ласточки, сидя на балке резной, поглядывают свысока,

Завесу дверную с нефритового опускаю крюка.

Недвижными бликами свет от луны на ложе холодное лег,

На полог хрустальный и два изголовья…

И шпилька в прическе сбивается наискосок.

 

欧阳修(1007-1073)临江仙

 

柳外轻雷池上雨,雨声滴碎荷声。 

小楼西角断虹明。 阑干倚处,待得月华生。 

 

燕子飞来窥画栋,玉钩垂下帘旌。 

凉波不动簟纹平。水精双枕,畔有堕钗横。



любить иль не любить

И вот тогда мы, кажется, расстались...

С невинностью былой,

Едва друг друга вскользь перелистали.

Ну, было, и прошло.

Любить иль не любить? В юдоли дольней

Не зелье диких трав,

Но (как лекарство?) пьем яд слов, -  нисколь не

Горчайшей из отрав.

И в нас таких, в общем, обыкновенных

Средь женщин и мужчин,

Себе не изменявших и в изменах,

Без видимых причин

Рождается роман, а может пьеса

(Трагедия и фарс);

И вот звучит божественная месса,

И музыка кифар…

Припомню, вымышлено ли, реально?

Нас приютил отель,

Гуляли мы на Стрелке у Ростральных,

Или в Мон-Сен-Мишель?

Но, жертвы шаловливого Амура,

Мы были навсегда

Ассоль и Грей, Петрарка и Лаура,

И Ева и Адам.

Все бывшие когда-либо любови

Все воплощались в нас,

Мы были в музыке, и были в слове.

Что там Парнас?

Когда все чувства мира мы считали.

Но лишь одно – счесть Вам…

И вот теперь наверно повстречались

Мы с одиночеством.



Оуян Сю На мелодию «Собирая листья шелковицы»

Пейзаж озера Сиху пользуется широкой славой.

И оттого что он красив, а погода стоит великолепная, сюда часто съезжается на гулянье цвет общества, - наслаждаться прохладным ветром и светлой луной.

 

Пускай миновало цветенье уже, 

                                       чудесна Сиху красота,

Кружится последних цветков череда,

И веется пух, как туман ввечеру,

И наискось ветви у ивы плакучей 

                                      летят и летят на ветру.

 

Не слышатся музыка с пением уже, 

                                      гуляющих меньше, глядишь,

Повсюду весны запустенье и тишь.

Уйду и дверной занавешу проем,

Две ласточки следом за мной возвращаются 

                                      под моросящим дождем.

 


欧阳修(1007-1073) 采桑子


群芳过后西湖好,狼籍残红,

飞絮濛濛。垂柳阑干尽日风。

 

笙歌散尽游人去,始觉春空。

垂下帘栊,双燕归来细雨中。



Сян Цзыинь На мелодию «Радость встречи»

* Персиковый источник - в одноименной поэме  Тао Юаньмина описана чудесная страна, 

где все люди живут счастливо и безбедно, не зная горя.



К источнику персиковому* весною не видно путей, 

                                                               сокрыт, и не слышно вестей.

Вода утекает, цветы опадают, и только тоску - 

                                                               избыть все никак не могу.


И не затихает теченье, но краткая, словно цветенье, 

                                                              дарована встреча судьбой…

А жизнь продолжается, долгие, тянутся дни чередой, 

                                                              как прежде, в разлуке с тобой.

 


向子諲 (1085-1152)相见欢

 

桃源深闭春风。信难通。

流水落花馀恨、几时穷。

 

水无定。花有尽。会相逢。

可是人生长在、别离中。



Оуян Сю На мелодию "Цветы магнолии"

 Расстались, ты в дальний отправился путь, 

                                               насколько с тобой далеки?

Теперь всюду пусто, куда ни взгляни, 

                                               и сколько же горькой тоски.

И так день за днем ты все дальше и дальше, 

                                               и так день за днем - писем нет,

И воды разлились, и рыбы* уплыли, 

                                               но кто принесет мне ответ?

 

Глубокая ночь, только ветер в бамбуке 

                                               шуршит на осенний мотив,

И тысячи листьев, и тысячи звуков 

                                               все слушаю, грусть затаив.

Склонясь к одинокой подушке, во сне - 

                                               тебя отправляюсь искать...

Но только опять обрывается сон, 

                                               и гаснет светильник опять.

 


欧阳修(1007-1073)木兰花


别后不知君远近,触目凄凉多少闷。

渐行渐远渐无书,水阔鱼沉何处问?

 

夜深风竹敲秋韵,万叶千声皆是恨。

故攲单枕梦中寻,梦又不成灯又烬。


* рыба (и гусь) в китайской поэзии считаются символами вестников, посланцев.   


Райнер Мария Рильке VII из сонетов...

Мы издавна слушаем родники,

С течением времени схож их звон.

Но, верно, изменчивостью близки,

Звенят они с вечностью в унисон.

 

Вода близка, и вода далека,

Земная, и все ж неземная вода.

Будь камнем ты в ложе родника,

В тебе отразится вещей чреда.

 

Так всё, что познать стремишься ты,

То будто исполнено пустоты,

То, кажется, смысла полно всегда…

 

Полюбишь неведомое, и вот

Даришь ему страсть, и оно влечет

Её за собою, в иное…  Куда?


Rainer Maria Rilke

VII «Aus den Sonetten aus dem umkreis der Sonette an Orpheus» 


Wir hören seit lange die Brunnen mit.

Sie klingen uns beinah wie Zeit.

Aber sie halten viel eher Schritt

mit der wandelnden Ewigkeit.

 

Das Wasser ist fremd und das Wasser ist dein,

von hier und doch nicht von hier.

Eine Weile bist du der Brunnenstein,

und es spiegelt die Dinge in dir.

 

Wie ist das alles entfern und verwandt

und lange enträtselt und unerkannt,

sinnlos und wieder voll Sinn.

 

Dein ist, zu lieben, was du nicht weißt.

Es nimmt dein geschenktes Gefühl und reißt

es mit sich hinüber. Wohin?



унесенное ветром

 "莫风流..." 张先


обрывки янтарных сосновых листков, а может быть писем твоих, - на ветру, и дождь подхватил и, смывая «любовь», и что еще было там, не разберу, разгульно и нагло махнув наголо, все перечеркнул он, ничуть не чинясь, размашистым почерком, сильным стилом...


и влажному ветру легко подчинясь, я прочь уходила, отдавшись дождю, который все шел, обхватив мне плечо, до моря, до неба, до солнечных дюн, и было нам, как бы сказать, нипочем, идти ли, кончаться, друг друга храня...


когда же он, медленно всхлипнув, иссяк на склоне горячем июньского дня, лучами закатными тихо скользя, задумчивый ветер  унес и меня...



Ли Юй 2 цы на мелодию "Любуясь речной сливой"

Грезы о родине длятся,

Нынче в Цзяннань ясная осень пришла,

Горы и реки на тысячу ли, даль бесприютно-светла.

Пух осыпая в густых камышах, лодку колышет волна,

В лунном сиянии башня, где флейта слышна.


***

                                       

Грезы о родине длятся,

Нынче в Цзяннани благоухает весна,

С лодок прогулочных музыка льется, речная вода зелена.

Легкая пыль по дорогам клубится, кружится пух тополей.

Всюду цветеньем спешат насладиться скорей.

 


李煜(937-978) 望江梅

 

闲梦远,南国正清秋。

千里江山寒色远,

芦花深处泊孤舟。

笛在月明楼。


***

 

闲梦远,南国正芳春。

船上管弦江面绿,

满城飞絮辊轻尘。

忙杀看花人。



Ли Юй На мелодию "Радость встречи"

С деревьев цветы облетели, - все алые краски весны -

                                                                до срока легко сметены,

Ну что же поделаешь, прежде - безжалостный дождь поутру, 

                                                               потом - и ветра ввечеру.


Так слезы смывают румяна; 

                             – Останься, сегодня мы пьяны, 

                                                              а встречи едва ль суждены...

Так было издревле, и длится тоска, словно водный поток, 

                                                             текущий века на восток.

 

李煜 (937-978) 相见欢

 

林花谢了春红,太匆匆,

无奈朝来寒雨, 晚来风。

 

胭脂泪,相留醉,几时重,

自是人生长恨, 水长东。



Расул Гамзатов Журавли

Я думал: те, кто на войне пропали,

И не вернулись с той поры назад, -

Не птицами ль теперь в небесной дали,

Тоскуя по родной земле, кричат?

 

И, в облаках не ведая  дороги,

По небу разлетелись-разбрелись.

И всё летят, исполнены тревоги, -

Не потому ль я вглядываюсь в высь?

 

И белых чаек возле океана

Я спрашивал:  Где ваш забытый дом?

Два ястреба в горах,  из Дагестана?! –

Окликнули меня, махнув крылом.

 

Кружили в небе журавли упрямо,

Как будто говорили: оглянись!

И, мне казалось, звали:  Мама! Мама!..

Не потому ль я вглядываюсь в высь?

 

И, то ли птицы белые, взлетая,

То ль старые друзья, идя гурьбой,

Вдали, сливаясь с журавлиной стаей,

Кричали, словно звали за собой.

 

Настанет время, - вслед за журавлями

Взлечу неспетой песней: - Отзовись!..

И поплывет по небу плач о маме...

Не потому ль я вглядываюсь в высь?

 

P. Х1АМЗАТОВ «Къункъраби»

 

Дида кола рагъда камурал васал

Кирго рукъун гьеч1ин, къаникь лъун гьеч1ин.

Гьел рик1к1ад ракьазул хъах1ил зобазда

Ват1анин ах1долел х1анч1илъун ругин.

 

Гьел роржунел ругин Африкаялъул

Я Испаниялъул рорхалъабазда.

 Нак1к1азда гьоркьосанкуркьбал хьваг1улел

Ракьалде нух къосун къваридго ругин. —

Гьелъин дун зобазухъ балагьун вугев…

 

Дида гьел рихьана океаназда,

Огь, хъах1ал чайкаби, чаг1и руго гьал.

Цо ч1инк1иллъиялде диде ах1дана

Дагъистанин абун к1иго итарк1о.

 

Гьаб дир бет1ералда гьезул т1елаца

Т1авап гьабич1еб бак1 кибго хут1ич1о.

 Цояца ах1ула — «лъимал, лъимал» — ян

Цойгиял ах1дола — «эбел, эбел» — ян,

Гьелъин дун зобазухъ валагьун вугев…

 

 Рач1уна неккиял къайи цадахъал,

Къукъа-къукъа гьабун, — къункъраби г1адин,

Гьез к1и-к1иял рекъон, яги цо-цояз

Цадахъ вилълъайилан ах1ула диде.

 

Воржина, къункъраби, къо гцварабго дун, —

Цоги ах1ич1еб кеч1 ах1улев вуго.

Бук1ина дирги рак1 мискинаб зодихъ,

Ват1ан, ват1анилан, эбел, эбелин, —

 Гьелъин дун зобазухъ валагьун вугев…



Хуан Тинцзянь На мелодию "Безмятежная радость"

Весна миновала, исчезла куда?

Безмолвно и тихо ушла, не оставив следа.

Ах, если  бы кто-нибудь знал, где укрылась, приют ее где потайной,

То я  попросила б вернуться весну, и остаться со мной.

 

Пропала весна, и не знаю, кто б мог полететь вслед за ней?

Спросить бы у иволги желтой, поющей меж тонких ветвей,

Да только пойму ли я, что же щебечет в ответ, а потом,

За ласковым ветром взлетает над розовым диким кустом.

 


黄庭坚 (1045-1105)《清平乐》

 

春归何处?寂寞无行路。

若有人知春去处,唤取归来同住。


春无踪迹谁知?除非问取黄鹂。

百啭无人能解,因风飞过蔷薇。



Оуян Сю На мелодию "Бабочка, влюбленная в цветы"

В тенистом дворе, глубоком-глубоком, 

                                                 немереной глубины,

Плакучие ивы завесили терем, 

                           во сколько слоев, 

                                                 ворота сквозь них не видны.

Седло расписное с нефритовой сбруей, 

                                                 с певичками он загулял,

На башне высокой, смотрю на дорогу, 

                                                 далеко веселый квартал.

 

И ливень косой, и безудержный ветер 

                                                 взвиваются в третью луну,

Смеркается, и затворяют ворота, 

                            кто скажет мне, как - 

                                                 продлить хоть немного весну.

И, слезы в глазах, вопрошаю цветы, 

                                                  цветы же безмолвны в ответ,

Взлетают цветы над качелями, миг… 

                                                  и алый осыпался цвет.


欧阳修(1007-1073)《蝶恋花》

 

庭院深深深几许,杨柳堆烟,帘幕无重数。

玉勒雕鞍游冶处,楼高不见章台路。

 

雨横风狂三月暮,门掩黄昏,无计留春住。

泪眼问花花不语,乱红飞过秋千去。



Фэн Янь-сы На мелодию "Сорока, пляшущая на ветке"

Облака –  аллюзия на легенду о фее горы Ушань. 

По преданию, рассказанному в предисловии к оде Сун Юя  «Горы высокие Тан», ночью во сне она явилась к чускому князю Хуай-вану и предложила свою любовь, а утром ушла, сказав: «Утром стану плывущим облаком, вечером пройду дождем». Облака и дождь в китайской поэзии стали устойчивым символом любовного свидания. 

Здесь облака – иносказательно об уехавшем и загулявшем возлюбленном.

Весенние дни –  иносказательно о молодости.


Исчезли вдали облака без следа, 

                                            куда улетели они?

Уехал, забыл, и вернется ль сюда,

                                             не знает, что скоро минуют весенние дни?

А сотни и тысячи трав и цветов 

                                             распускаются день ото дня,

Кто скажет, под деревом в чьем же дворе 

                                             теперь привязал он коня?

 

На башне, одна, говорю, глядя вдаль, 

                                             и слезы текут по щекам,

Две ласточки с юга вернулись сюда,

                                             спрошу их, - его по дороге не видели там?

Весенняя грусть, словно ивовый пух, 

                                             кружится в смятенье  потерь,

И даже во сне мне не свидеться с ним,  

                                             все думаю, где он теперь.

 

冯延巳 (903 – 960) 鹊踏枝

 

几日行云何处去?忘却归来,不道春将暮。

百草千花寒食路,香车系在谁家树? 


泪眼倚楼频独语。双燕来时,陌上相逢否?

撩乱春愁如柳絮,依依梦里无寻处。



Ли Юй На мелодию «Благодарить за благодеяния»

Не слышно на сяо играющей девы, и циньская башня пуста…

А в сад императорский выйду, пейзажа пленит красота,

Пыльца золотиста, цветы розовеют, усыпана ими трава.

Но ветер восточный стихает уже,

                                      И благоуханьем не полнит мои рукава…

 

И сном забываюсь, склоняется солнце к закату за красным окном,

Но все не проходит, так долго, все длится тоска о былом!

Ее у зеленых перил навевает плакучая ива опять,

И вновь вспоминаю свидания наши,

                                      Подобные снам, и не в силах уже вспоминать.

 


李煜 (937-978) 谢新恩

 

秦楼不见吹箫女,空余上苑风光。

粉英金蕊自低昂。东风恼我,才发一衿香。

 

琼窗梦醒留残日,当年得恨何长!

碧阑干外映垂杨。暂时相见,如梦懒思量。


Янь Шу На мелодию "Отправляясь в путь" 2 цы

Прощальной пирушки печальные песни, 

                                              в беседке мы пьем, расставаясь, вино.

Душистая пыль нас уже разделила, 

                                              но смотрим вослед все равно.

И я остаюсь, где у рощи тенистой 

                                              лишь конь одинокий заржет,

А ты отплываешь, и лодку потоком 

                                              влечет за речной поворот…

 

В смятенье душа, поднимаюсь на башню, 

                                               смотрю, сколько взора хватает вдали,

Косые лучи заходящего солнца 

                                               на воды речные легли.

И неисчерпаема, и бесконечна, 

                                               все длится разлуки печаль…

И тянутся думы до края небес и, 

                                              летят они в дальнюю даль.

 


晏殊  (991-1055)  踏莎行


祖席离歌,长亭别宴,香尘已隔犹回面。

居人匹马映林嘶,行人去棹依波转。


画阁魂销,高楼目断,斜阳只送平波远。

无穷无尽是离愁,天涯地角寻思遍。



Опавшие, вянут цветы на дорожках,

                                             травой ароматной поля поросли,

И башни стоят в окруженье деревьев,

                                             тенистых-тенистых, вдали.

Лишь ивовый пух, что весеннему ветру

                                             пора бы уже унести,

Мелькает-мелькает повсюду, несется

                                             навстречу тому, кто в пути.

 

В зеленой листве укрываются иволги,

                                            ласточки к красным карнизам взвились.

Плывет над курильницей нить благовоний,

                                            свивается, тянется ввысь.

Тоскою наполненный сон, - опьяненье

                                            еще не прошло до сих пор,

Заката косые лучи проникают

                                            в мой сумрачный-сумрачный двор.

 


宴殊 (991-1055) 踏莎行

 

小径红稀,芳郊绿遍,高台树色阴阴见。

春风不解禁杨花,蒙蒙乱扑行人面。


翠叶藏莺,朱帘隔燕,炉香静逐游丝转。

一场愁梦酒醒时,斜阳却照深深院。



Янь Шу На мелодию «Весна в яшмовом тереме - Весенние сетования»

В беседке под ивами в травах душистых  

                                                       расстались, тебя не вернуть,

Оставил одну, молодой, налегке ты 

                                                       в далекий отправился путь…

И колокол в пятую стражу на башне 

                                                       нарушил мой сонный покой,

И дождь в пору третьей луны и цветенья 

                                                       наполнил досадой-тоской.

 

Безжалостный, разве почувствуешь столько 

                                                       страданий и горестных мук,

К тебе словно тысячами шелковинок 

                                                       привязано сердце, мой друг.

Кончаются где-то у моря любые

                                                       далекие земли-края,

Но только все длится и все не кончается 

                                                       горькая дума моя.

 

晏殊《玉楼春·春恨》


绿杨芳草长亭路,年少抛人容易去。

楼头残梦五更钟,花底离愁三月雨。


无情不似多情苦,一寸还成千万缕。

天涯地角有穷时 ,只有相思无尽处。



Янь Шу На мелодию "Полоскание шелка в горном ручье"

   Популярное лирическое стихотворение Янь Шу начинается с аллюзии (в первой строке) на другие лирические стихи, лет на двести раньше написанные Бо Цзюйи. В то время жанр цы, происходящий из любовной народной песни, только зарождался и стихи в этом жанре писались зачастую певичками из веселых кварталов для своего же исполнения. В своем цы Бо Цзюйи развивает нередкий в китайской поэзии эпикурейский мотив: спеши наслаждаться жизнью. Мотив этот утверждается через мысль о быстролетящих годах, мысль, вложенную в уста певички из веселого дома, которая замечает изменяющийся облик торговых гостей из провинций, изредка посещающих столицу. Отмеченная строка рисует, что называется одним взмахом кисти, схожую в этих стихах ситуацию: обстановку вечеринки, пирушки, с вином и песнями. Но и обращает читателя, знакомого с этим цы Бо Цзюйи к мыслям о быстротечности жизни:


Бо Цзюйи «Чанъаньская улица»

 

Терем зеленый, в раскрытом окне 

                                                 цветущая ветка видна,

Еще одна дивная нежная песня, 

                                                 еще одна чаша вина.

Красавица мне напевает, что надо 

                                                спешить веселиться-гулять,

Когда-нибудь красные щеки поблекнут, 

                                                года не вернутся опять.

- И Вы, Господин, неужели не видели Чжоуских гостей?

Сюда, на Чанъаньскую улицу, каждый приходит опять,

                                                Но каждый приходит старей.


白居易   (772-846) 长安道


花枝缺处青楼开,艳歌一曲酒一杯。

美人劝我急行乐,自古朱颜不再来。

君不见外州客,长安道,一回来,一回老。


Вторая строка Янь Шу тоже заимствована и на этот раз повторяет строку из классического четверостишия Танского поэта Чжэн Гу. Стихи, которые уже названием своим навеивают печальные мысли о преходящем. Осень, увядание природы, - иносказательно об увядании человеческой жизни. В старой китайской космогонии осень связана с западом, одно из значений которого (иероглифа, обозначающего запад) – загробный мир. Отсюда и закат символически может восприниматься как намек на старость и закат жизни, аналогично осени (как и по-русски осень и закат). Ситуация в этом ши Чжэн Гу та же: встреча со старым другом, с вином и песнями-стихами. Песни сравниваются с потоком (а водный поток -  иносказательно о течении времени), которые одинаково утекают, уносятся, чтобы уже не вернуться:


Чжэн Гу Со старым другом осенней порой горюем

 

И песни, как воды, - уносятся вдаль, уже не вернутся сюда,

Здесь так же сидели мы в прошлом году, и башня видна у пруда.

Везде запустенье, и пыль на мосту, и ласточкам время на юг,

Одна только желтая ветка раскрылась на мальвах высоких вокруг.


郑谷  (849-911)  《和知己秋日伤怀》


 流水歌声共不回,去年天气旧池台。

梁尘寂寞燕归去,黄蜀葵花一朵开。


Время проходит, его не остановить. Как не остановить, не задержать весеннее цветение в стихотворении Янь Шу. Ничего не поделаешь. Но, хоть и увядают цветы, и солнце заходит на западе, но (между строк мы можем прочитать (известный поэтический прием, через описания природы, пейзажа, передать, выразить лирические чувства, настроения)) наступит новый день, и солнце взойдет. Вот же, - ласточки вернулись обратно, и в этом узнавании прилетевших ласточек, словно бы во встрече со старыми друзьями, поэт, несмотря на грустные мысли о мимолетности земного, находит утешение, тем более радостное, чем горше печаль утрат и расставаний:

 

 

Янь Шу «Полоскание шелка в горном ручье»

 

На музыку снова пишу я стихи, 

                                        и снова пью  чашу вина,

Здесь так же сидели мы прошлой весной, 

                                        и прежняя башня видна,

Но солнце уходит на запад, возможно ль 

                                       былые вернуть времена?

 

Увы, ничего не поделаешь, снова 

                                       цветы, опадая, кружат…

Но кажется, видел уже этих ласточек, 

                                       вновь прилетевших назад;

Блуждаю один, ароматной тропой 

                                       обхожу увядающий сад.


晏殊 (991-1055) 浣溪沙


一曲新词酒一杯,去年天气旧亭台。夕阳西下几时回?

无可奈何花落去,似曾相识燕归来。小园香径独徘徊。



Янь Шу 2 цы на мелодию «Бабочка, тоскующая по цветам»

С утра щебетание ласточек слышу, 

                                               завеса от ветра дрожит,

Проснулась, вчерашний рассеялся хмель, 

                                               и пух тополиный в смятении всюду кружит.

Проходит весна, и тревога терзает, 

                                              что встречи напрасно я жду,

Уже облетели цветы на деревьях, 

                                              и мох зеленеет в саду.

 

На башне высокой в сто чи у перил я 

                                             смотрю на далекий простор,

И тучи густые с дождем небольшим, 

                                             идут то и дело, плывут, застилая мне взор…

Когда ты вернешься, не знаю, и вести 

                                             еще до сих пор не пришли,

Закатного солнца косые лучи лишь 

                                             на водах безбрежных вдали.

 


晏殊 (991-1055) 蝶恋花


帘幕风轻双语燕。醉后醒来,柳絮飞撩乱。

心事一春犹未见。余花落尽青苔院。


百尺朱楼闲倚遍。薄雨浓云,抵死遮人面。

消息未知归早晚。斜阳只送平波远。


 ***


Авторство приписывают также

                       Оуян Сю и Фэн Яньсы.

 

Рядом с резными столбцами перил

                                           дерево все зеленей,

легкий по иве прошел ветерок,

                                           колышет ее золотистые нити ветвей.

Кто-то играет на яшмовом чжэне,

                                           трогая струны в тиши?

Вдруг сквозь завесу проникли и прочь

                                           парой умчались стрижи.

 

Видно повсюду - лишь нити парят

                                           пух отлетает от них.

Только что алым расцвел абрикос,

                                           ясные дни, налетел сильный дождь и затих…

Утром меня разбудили внезапно

                                           иволги крики* в саду,

и распугали приятные сны,

                                           где же теперь их найду?

 

 

 * крики иволги - аллюзия на стихи:

 

          Цзинь Чан Сюй

 

      Весеннее сетование

 

Желтую иволгу

                  прочь прогоните скорей,

чтоб не кричала

                  между высоких ветвей.

Сон мой спугнула,

                  так раскричалась в саду,

к тебе в Ляоси*

                  теперь уже не попаду.

 

 * Молодая женщина думает о муже,

уехавшем воевать на границу, в Ляоси.



Чэнь Юй-и На мелодию «Линьцзянский отшельник»

Поэт упоминает падение династии Северная Сун в 1127 году, в то время он долго скитался по захваченной чжурчжэнями северной части страны, добираясь до новой столицы Южной Сун, где позднее он пишет эти стихи.


Ночью поднимаюсь на башню, вспоминаю Лоянских друзей

 

Я помню друзей, как на южном мосту 

                                               сидели и пили вино,

Бывало там много мужей благородных когда-то давно.

Беззвучно сплывала к закату луна 

                                               теченьем невидимых вод,

Цвели абрикосы, под сенью их длилась весна,

Звучали свирели, 

                     пока не светлел небосвод…

 

И все двадцать лет, что прошли с той поры, - 

                                               один угнетающий сон,

В то смутное время остался живой, я в скитаниях был истощен.

Без сна, поднимаюсь на башню, смотрю, 

                                               прояснел  в ночи небосвод...

Издревле доныне сколь много б ни произошло,

Как прежде рыбак 

                     в третью стражу, отчалив, поет.

 

陈与义(1090~1138) 临江仙


夜登小阁,忆洛阳旧游

 

忆昔午桥桥上饮,坐中多是豪英。

长沟流月去无声。杏花疏影里,吹笛到天明。

 

二十余年如一梦,此身虽在堪惊。

闲登小阁看新晴。古今多少事,渔唱起三更。



Цянь Вэй-янь На мелодию "Весна в яшмовом тереме"

* Луань-зеркало - зеркало птицы луань (символ страданий женщины в разлуке с любимым). 
судя по по некоторым приметам, в том числе и по этому зеркалу, речь в оригинале  идет от (женского лица) и о женском лице, о даме, тоскующей по любимому и прошедшим счастливым временам, по молодости. иносказательно же здесь говорится о чувствах автора, занимавшего высокие чиновничьи должности при императоре, но не добившегося успеха в "политике" и разочарованного этим.


Над стеной городскою чисты небеса, 

                                            только иволги песни слышны,

Под стеной городскою туманна вода, 

                                            лишь биение вешней волны.

Ароматные травы,  зеленые ивы, 

                                            опять наступила весна,

Только слез не сдержать, и тоска на душе, - 

                                            процветанья прошли времена…

 

Прежде сильные чувства, теперь все слабей, 

                                             угасая на старости лет,

В луань-зеркале* алые щеки мои 

                                             незаметно теряют свой цвет.

От вина ароматного чаши одной, 

                                             помню, прежде бывала больна,

А теперь опасаюсь, ну что мне одна 

                                             ароматная чаша вина…

 

钱惟演(962-1034) 玉楼春


城上风光莺语乱,城下烟波春拍岸。

绿杨芳草几时休?泪眼愁肠先已断。


情怀渐觉成衰晚,鸾镜朱颜惊暗换。

昔年多病厌芳尊,今日芳尊惟恐浅。


Оуян Сю На мелодию "Отправляясь в путь" 2 цы

– Слива мэй возле башни уже отцвела, 

                                                  у моста над рекой ива нежно-светла.

Ветер теплый, трава ароматов полна… 

                                                 В путь пора, натяну удила.

А разлуки тоска, разливаясь сильней, 

                                                  разливаясь вовсю и везде,

Далеко-далеко, бесконечна, безбрежна, 

                                                 подобна весенней воде…

 

– Разрывается сердце, не свидеться нам, 

                                                слезы льются и льются по белым щекам,

Поднимаюсь на башню, стою у перил, 

                                                вдаль смотрю, все ищу тебя там.

По равнине, заросшей травою, ведут 

                                               за весеннюю гору пути,

Но теперь тебя нет там, не видно, тебя 

                                               за весенней горой не найти.

 

欧阳修(1007-1073)踏莎行

 

候馆梅残,溪桥柳细,草熏风暖摇征辔。

离愁渐远渐远穷,迢迢不断如春水。

 

寸寸柔肠,盈盈粉泪,楼高莫近危栏倚。

平芜尽处是春山,行人更在春山外。


Дождь успокоился, ветер затих, 

                                               ясной весны серединные дни.

Сотни и тысячи трав и цветов, 

                                               все несравненны они.

Мост расписной, пара ласточек вновь  

                                               вьется, кружит в вышине,

В яшмовой клетке грустит попугай, 

                                               дремлет один в тишине.

 

Тянется фикус, ограду увив, 

                                               мхом зарастают дорожки в саду,

В чьем же там тереме песня звучит 

                                               с музыкой чудной в ладу…

Воспоминанья о том, что прошло, 

                                                на сердце грустью легли,

Слова не вымолвить, брови сошлись, 

                                                словно вершины вдали.

 

欧阳修(1007-1073)踏莎行

 

雨霁风光,春分天气。千花百卉争明媚。

画梁新燕一双双,玉笼鹦鹉愁孤睡。

 

薜荔依墙,莓苔满地。青楼几处歌声丽。

蓦然旧事心上来,无言敛皱眉山翠。



Чжан Сянь На мелодию "Счастливые дни" 2 цы

Цветенья настала пора. Цветенья настала пора.

И не понапрасну сегодня хотим пировать до утра.

И песни мы громко поем, выпивая, с кувшином вина на двоих.

Нельзя отвернуться от ветра  с луною, весенних, шальных.

 

Когда-нибудь все в этом мире проходит, не вечны мирские дела.

И лишь пустота остается… И лишь голова бела…

Забыть о бесцельной досужей печали в беседе легко нам двоим.

И ночь незаметно минует, расстаться с тобой не спешим.

 

张先(990-1078)庆佳节

 

芳菲节。芳菲节。天意应不虚设。

对酒高歌玉壶阙。慎莫负、狂风月。

 

人间万事何时歇。空赢得、鬓成雪。

我有闲愁与君说。且莫用、轻离别。



Забудь то, что ветер унес. Забудь то, что ветер унес.

Начнешь вспоминать, и хлебнешь ты досужей досады до слез.

Но южный мой садик усыпан цветами, и терем мой залит луной,

Невольно теперь вспоминаю гуляния наши весной.

 

Гуляния наши весной вспоминаю, куда же мне деться от них,

Но лучше забыть, как вино опьянило из чаш золотых…

Прошло опьянение, хмель растворился, и осень сменила весну…

Не в силах избыть только эту сердечную муку одну.

 

 

莫风流。莫风流。风流後、有闲愁。

花满南园月满楼。偏使我、忆欢游。

 

我忆欢游无计奈,除却且醉金瓯。

醉了醒来春复秋。我心事、几时休。



Чжан Сянь На мелодию "Излить чувства души"

С тобой повстречались случайно мы в пору

                                                          цветенья и ясной луны...

Где чувства былые?

                    Лишь горькой досады полны.

Что делать, прошло опьянение, грезы сменила тоска,

Увяли цветы

                    и укрыли луну облака.

 

Цвели бы цветы неизменно, 

                           светила б луна без конца,

                                             и не разлучались сердца…

А нынче, ты выйдешь к реке, посмотри,

                     как тысячи шелковых нитей у ив

                                            колышутся, ветер весенний пленив.

 

张先(990-1078)诉衷情

 

花前月下暂相逢。苦恨阻从容。

何况酒醒梦断,花谢月朦胧。

 

花不尽,月无穷。两心同。

此时愿作,杨柳千丝,绊惹春风。



Хуан Тинцзянь На мелодию "Расшитый пояс" (Красавица)

Ветка одна, - мэйхуа у меня за окном,

Вдруг расцвела на морозце весеннем ночном.

Вечером теплым друзей созываю в душистый мой сад,

И, рукава напитав, ароматы кружат…

 

Яшмовым чарки вином наполняем опять,

Пьяны, расходимся, только, - готовы остаться и дальше гулять.

Что же, красавица, в сердце твоем? - Флейта так жалобно плачет о чем? 

Снежные хлопья метет под окном...

 

黄庭坚 (1045-1105) 绣带子 (好女儿)

 

小院一枝梅。冲破晓寒开。

晚到芳园游戏,满袖带香回。


玉酒覆银杯。尽醉去、犹待重来。

东邻何事,惊吹怨笛,雪片成堆。



Янь Шу На мелодию "Капли клепсидры"

Сливы мэй укрывает снежок, ивы в дымке едва ли видны,

Эти смутные дни, время первой луны, наступленье весны.

Только диких гусей провожу, пенье иволги слушать готов,

На зеленом пруду, вижу, волны рождаются вновь.

 

Мы цветы соберемся искать, пить вино до утра и гулять,

И былое припомним, весенние чувства вернутся опять…

Свою чашу наполни вином, ароматы курильниц вдохни,

И забудешь тоску, будут ясными долгие дни.



宴殊 更漏子

 

雪藏梅,烟著柳。依约上春时候。

初送雁,欲闻莺。绿池波浪生。

 

探花开,留客醉。忆得去年情味。

金盏酒,玉炉香。任他红日长。




Фэн Янь-сы На мелодию "Пьянея у Персикового источника"

Рожок на заставе разносится вдаль, мэйхуа распустилась в горах.

Окно одинокое, лунные блики впотьмах.

На север летящий стремительно лебедь - далекого края достиг;

Зачем не стихает над стенами ворона крик…

 

Но сон оборвался, проснулась, в покоях моих тишина,

Для путника, верно, дорога препятствий полна.

А ива в саду день за днем зеленее, и тени ее все темней…

Когда же услышу поблизости ржанье коней?


冯延巳 醉桃源


角声吹断陇梅枝,孤窗月影低。

塞鸿无限欲惊飞,城乌休夜啼。

 

寻断梦,掩香闺,行人去路迷。

门前杨柳绿阴齐,何时闻马嘶?



Жми на backspace

В белом безмолвии сумрачный лес,

Крылья надломлены, ели чернеют,

В воздухе волглом туманная взвесь

Все погружает в глубины небес,

Чем оно медленней, тем и вернее.

 

Жми на backspace, уже стерт окаем,

Память вверяется фотоальбому…

Нalf a heart, памяти тает объем,

Help me… В командную строчку вобьем:

Memorize: будет весна, по-любому.



Фань Чэнда На мелодию "Рассветный рожок в холодных небесах"

Безоблачным вечером стихли ветра,

И за ночь иссякла весенних морозов пора.

В немом восхищенье: цветы распускаются, близок рассвет,

Редеет гряда облаков, мэйхуа белоснежная ветвь.

 

Пейзаж несравненный, тем боле печальный стою,

Никто не разделит заветную радость мою.

Лишь пара гусей из далекого края летящих видна…

Но знаю, ты тоже не спишь, и над башней высокой луна.


范成大  霜天晓角


晚晴风歇,一夜春威折。

脉脉花疏天淡,云来去,数枝雪。

胜绝,愁亦绝,此情谁共说。

惟有两行低雁,知人倚、画楼月。


Хань Ху На мелодию "Город у реки"


Рассеялся иней, растаял снежок,  и  челн мой относит в затон.

Оставлен  на волю волн. Взбираюсь  на горный склон.

Морозная дымка, - туман в вышине

Слабеет, но все же,  истаял еще не вполне.

Ты спросишь: - Уже расцвела слива мэй, или все-таки рано пока?

Вздыхаю, опять  и опять… весны подступает тоска.

 

Но на сердце чувство, как будто бы только обрел долгожданный покой.

И долго смотрю окрест. Спускаюсь глухой тропой.

Приходит стихов вдохновенный поток,

И месяц восходит, похожий на тонкий крючок.

Минует зима, наступает весна, пора уже, дом  далек.

В надежный мой челн вернусь. На запад течет поток.



韩淲 江城子


雪消霜入小溪舟。试浮游。上山头。

薄薄寒烟,依旧未全收。

问道梅花开也未,吟不尽,一春愁。

 

襟怀如此老还休。懒凝眸。转深幽。

诗罢一眉,新月又如钩。

腊後春前村意远,回棹稳,水西流。




Ли Хун На мелодию "Полоскание шелка в горном ручье"

Феникс, летящий, змеясь меж обрывов, - стремительный горный ручей.

Вьются снежинки-кристаллики, бьются о парус на лодке моей,

Вьются, - в хрустальных чертогах цветы, - мельтешат и кружат все сильней...


Наискосок сквозь навес проникают, пронзая струей ледяной,

И улетают,  уносятся с ветром, танцуя над легкой волной…

Странник, я здесь - в середине картины, написанной тушью с водой.



李洪 浣溪沙

 

夭矫翔鸾溪上峰。

飘萧雪霰打船篷。

天花凌乱水晶宫。


飞透纸窗斜取势,

吹回溪面舞因风。

身游水墨画图中。

 


Фэн Янь-сы На мелодию "Бодхисаттва-инородец" (краткий анализ)

     Одной из отличительных особенностей китайской поэзии является отсутствие определенности высказывания, уход от прямого выражения чувств, многозначность, предполагающая свободу восприятия, и вместе с тем, глубина мысли и подтекста, того, что за словами, вне слов. Существует особое понятие хань сюй – так называемое «таящееся накопление». В «Поэме о поэте» автор, Сыкун Ту (837-908), описывает сущность хань сюй следующим образом:

«Поэт, ни единым словом того не обозначая,

Может целиком выразить живой ток своего вдохновения.

Слова стиха, например, к нему не относятся,

А чувствуется, что ему не преодолеть печали.»

(Китайская поэма о поэте. Стансы Сыкун Ту. Пг., 1916. Перевод В. М. Алексеева.)

 

     Попробуем рассмотреть, насколько сохраняется это понятие в лирических стихах цы на примере одного цы Фэн Янь-сы (903 – 960), поэта, стоявшего у истоков жанра.

Расцветшие на излете династии Тан (золотого века китайской поэзии)  стихи этого жанра, безусловно, характеризуются более откровенным выражением чувств, нежели в классических стихах ши. Тем не менее,  вышедшие из-под кисти поэтов, получивших классическое образование (которое включало в себя, помимо прочего, обязательное знание всей предшествующей поэзии, начиная с Шицзин – Книги Песен (6 – 5 вв. до н.э.)), стихи цы наследуют из Танской поэзии ее  сущностные каноны, средства художественной выразительности и прочие поэтические приемы.

 

Рассмотрим подстрочник нашего стихотворения:

Окружающая (дом) галерея, дальние ступени зарастают осенней травой,

Душа в царстве грез за тысячу ли у зеленых ворот на дороге.

Попугай сетует долгое ночное время,

Яшмовая клетка, золотой запор наискосок.

 

Шелковый полог, среди ночи поднимаю(сь),

Серебристая (холодная) луна прозрачна подобно воде.

Белая роса не становится круглой (сочится, стекает),

Драгоценный чжэн оплакивает оборванную струну.

 

Что мы можем понять из этого стихотворения?

Первая строка определяет место и время действия: осень; галерея/терраса вокруг дома говорит о доме небедном, скорее всего, доме какого-то сановника. Ступени, зарастающие травой/мхом, - о заброшенности, одиночестве. Дальние ступени/крыльцо, - возможно, о статусе героини, вероятно, наложницы богатого чиновника (по некоторым материалам, крупный сановник должен (!) был иметь одну жену и двух наложниц).

Вторая строка вводит нас в состояние героини: душа ее грезит в разлуке о возлюбленном, который находится, по всей видимости, на службе в столице (беспечально проводя время?), зеленые ворота – метонимия Чанъани – столичного города династии Тан, зеленый цвет имели юго-восточные ворота при въезде в город.

Третья-четвертая строки создают образ птицы в золотой клетке. Несложно догадаться, что иносказательно автор под образом птицы подразумевает героиню, томящуюся взаперти. Подтверждает это иероглиф 怨 юань (сетовать: «попугай сетует»), обозначающий довольно сильные чувства, человеческие и, конкретно, женские, - от обиды, ропота, до печали, скорби. Чаще всего переводится как «сетования», и сразу отсылает китайского читателя к целому пласту в китайской поэзии, стихам об отлученной наложнице/брошенной возлюбленной. Каковой (китайский читатель) моментально видит перед своим взором череду образов, созданных различными китайскими поэтами, начиная с  выдающейся поэтессы 1 в. Бань–цзеюй с ее «Одой о собственной печали»: 

«Цветущий дворец во прахе, / на яшмовых ступенях – мох;

Внутренний двор густо зарос, / зарос зеленой травой»,

 

Се Тяо (464–499) «Сетование на яшмовых ступенях»:

 «Вечером в тереме / опустила жемчужный полог;

Блеснул светлячок / - погас-растаял во мраке.

Долгая ночь… / Шью одежды из шелка;

 Думы о вас / - когда же конец им?»,

 

и заканчивая очень известным стихотворением Ли Бо (701–762) с аналогичным названием, обратившись к которому, мы видим множество совпадающих с нашим цы деталей:

«Яшмовое крыльцо / рождает белую росу;

Ночь длится… // Полонен шелковый чулок.

Вернуться, опустить / водно-хрустальный занавес -

Звеняще-прозрачный… // Созерцать осеннюю луну.»

 

 - мы видим здесь в обоих случаях и «длящуюся ночь», и полог/занавес над постелью героини; образ луны, очень красиво преобразованный в цы, в сравнении ясного лунного света со спокойно мерцающей чистой, прозрачной водой;  и «белые росы», примету наступающих холодов, символ быстротечности человеческой жизни:

Се Тяо (464–499) из стихотворения «Осенняя ночь»:

…Как знать, / откуда белые росы сходят?

Безучастно смотрю, / как ступени предо мной намокают.

Кто может / долго в разлуке прожить?

Осень на исходе, / зима настигает!

 

Здесь, кмк, «белые росы» - иносказательный образ льющихся непрерывно слез героини.

У Ду Му (803-853) в стихотворении «Осенние дни»:

Цветок лотоса ловит листок плакучей ивы, // Оба не в силах выдержать осень.

Белая роса сочится слезами, // Осенний ветер навевает тоску…

 

Кроме того, белая роса в китайской поэзии часто сравнивается с инеем.

Осенний иней и холодная луна перекликаются со стихотворением Бо Цзюйи (772—846) «Сетования в холодном тереме», в переводе Л. Эйдлина:

«Холодный месяц далек и чист, / в глубокой спальне тишь.

На занавеску из жемчугов / бросает тень утун.

Осенний иней вот-вот падет, / то чувствует рука:

При свете лампы крою и шью, / и ножницы – как лед.»

 

Так холодная луна вызывает ощущения холода и бесприютности.

 Как кульминация нашего стихотворения – рвущаяся на чжэне (разновидность цитры, наподобие гуслей) струна, что еще более усиливает отчаяние и разочарование героини.

 

Таким образом, мы можем видеть, как поэт, практически «не единым слово того не обозначая», рисует безутешные чувства опечаленной, горюющей в одиночестве вдали от  возлюбленного, женщины.  И при этом все стихи предшественников, перекликающиеся с этим цы, наслаиваются, пересекаются, переливаются своими образами и запрятанными в них чувствами,  создавая в восприятии читателя невообразимой глубины и высоты образ /многомерную живую картину, словно отражение в темной глади вод - многослойной башни  в окружении то ли водорослей с недвижимыми рыбами и камушками, то ли деревьев с застывшими облаками и парящими птицами…

Возможно ли перевести / представить это - на русском языке, Бог весть?

Но, наверное, пытаться стоит?

:)

 

Ступени у дальнего края террасы осенней травой заросли,

Душа у зеленых ворот заблудилась, в Чанъани, за тысячу ли.

Досадует долго в ночи попугай, одинок,

Висит золотой на нефритовой клетке замок.

 

Давно уже за полночь, шелковый полог сверну,

Смотрю на подобную водам хрустальным луну.

От белой росы рукава намокают сильней,

И рвется струна, плачет чжэн драгоценный о ней.

 

冯延巳  菩萨蛮 


回廊远砌生秋草,梦魂千里青门道。

鹦鹉怨长更,碧笼金锁横。

 

罗帏中夜起,霜月清如水。

玉露不成圆,宝筝悲断弦。


Фэн Янь-сы На мелодию "Под звоны цина"

В праздник Чунъян, называемый также праздником "Двойной Девятки",
издавна принято ходить на прогулку в горы, а, добравшись до вершины, выпить бокал ароматного вина, настоянного на лепестках хризантем. Считается, что такая прогулка способствует избавлению от невзгод и проблем

Не следует сетовать, в горы идя, - в нефритовых чашах вино,

И ягод кизила плывет аромат, в цвету хризантемы давно…

В пруду небольшом замерзает вода, на юг мандаринки спешат,

В саду за окном застывает туман, летят зимородки назад.

В тиши ожидать у свечи раскаленной невмочь,

Не следует музыку с пением гнать, пускай не смолкают всю ночь.


冯延巳 抛球乐 


莫怨登高白玉杯,茱萸微绽菊花开。

池塘水冷鸳鸯起,帘幕烟寒翡翠来。

重待烧红烛,留取笙歌莫放回。


Ли Юй На мелодию "Благодарить за благодеяния"

Праздник Чунъян обычно приходится на 9-ое число 9-го месяца по лунному календарю.
Издавна принято в этот день ходить на прогулку в горы, а, добравшись до вершины, выпить бокал ароматного вина, настоянного на лепестках хризантем. Считается, что такая прогулка способствует избавлению от невзгод и проблем.


Осенние дни незаметно проходят, минуют, удержишь едва;

Наполнила лестницы алая кленов листва,

И праздник Чунъян, - девятки двойной, наступил,

Я в горы иду, на башне стою у перил;

И всюду висит ароматный кизил…

 

В саду хризантемы лиловы, я благоуханием пьян,

Спускается моросью легкой вечерний туман.

Гортанные крики гусей, бесприютны, доносятся издалека,

Опять возвращается, неудержима, былая досада-тоска.

 

李煜  谢新恩 

 

冉冉秋光留不住,满阶红叶暮。

又是过重阳,台榭登临处,茱萸香堕。

 

紫菊气,飘庭户,晚烟笼细雨。

雍雍新雁咽寒声,愁恨年年长相似。



Фэн Янь-сы На мелодию "Бодхисаттва-инородец"

– Веер заброшенный... Западный ветер веет легко-легко,

Время осеннее для путешествий - друг дорогой далеко.

Падают листья, летят, от мороза красны,

Как светлячки, что кружат на закате луны…

 

– Где-то в жилье орхидей ты тоскуешь одна,

В тысяче ли, где за башню заходит луна.

Травы увяли, утратив былой аромат...

Лишь бесконечные капли клепсидры звенят.

 

冯延巳 菩萨蛮

 

西风袅袅凌歌扇,秋期正与行人远。

花叶脱霜红,流萤残月中。

 

兰闺人在否,千里重楼暮。

翠被已消香,梦随寒漏长。


* брошеный веер - аллюзия на стихи Цзеюй Бань "На мотив обиды",

где под образом оставленного осенью за ненадобностью веера подразумевается брошенная наложница:


Белого шелка мерила ровный отрез,

Белого, словно  иней, летящий с небес.

Круглый кроила веер еще по весне,

Круглый, подобный на небе полной луне.

Веял прохладой, только взмахнешь им едва,

И Господин мой прятал его в рукава…

 

Но опасаюсь, осень настанет, тогда

Ветер развеет зной и жару без труда.

Веер забросят, в дальней коробке запрут…

Не распустившись, нежные чувства замрут.


班嫂好《怨歌行》

 

新裁齐纵素,鲜洁如霜雪。

裁为合欢扇,团团如明月。

出入君怀袖,动摇微风发。

常恐秋节至,凉风夺炎热。

弃捐筐筒中,恩情中道绝。



осенний сад


Осенний сад все тише, бесприютней:

Вздохнет, душистым бременем томим,

Как будто где-то тонко всхлипнет лютня,

И вновь замрет, неслышим, недвижим.

 

Уже оставил прежние забавы,

Беспечный, безрассудный ветерок,

Хлебнувший дней отверженных отравы,

Хмельной полынной горечи дорог...

 

А вечера неистово бесстрастны,

Вскипают на закате облака,

Спешат по следу самолетных трасс, но

Напрасно, гаснет свет, пока, пока…

 

И я как этот сад, забыв о лете,

Плоды любви лелея, снега жду;

И ты как этот бесприютный ветер,

Уже встречаешь первую звезду…


Фэн Янь-сы На мелодию "ИнТяньЧан"

День ото дня красота увядает и алый румянец бледней,

Невыносима разлуки тоска, разве кто-нибудь сладил бы с ней?

Тщетно печалиться если –

Близость былая пройдет…

Ночь бесконечна, в постели без сна, - она тянется, кажется, год.

 

Шелк на три чи уже мокрый от слез на платке,

Узел, скрепивший двоих, не порвать, если сердце в тоске.

Лишь задремлю, и сгущаются тысячи туч надо мной,

И пробуждаюсь, опять не уснуть мне одной.

 

冯延巳 应天长

 

朱颜日日惊憔悴,多少离愁谁得会。

人事改,空追悔,枕上夜长只如岁。

 

红绡三尺泪,双结解时心醉,

魂梦万重云水,觉来还不睡。


впадение в осень


Осыпается ржавчина рыжих лесов,

и осколки былого хрустят под ногой,

и никто уже не обернется на зов,

и никто уже не назовет дорогой.

 

Стынет небо в безмолвии серых очей,

и земля увядает, светясь горячо.

одиночество – отчество горьких ночей,

где стрекочет сверчок догоревшей свечой.

 

Ты впадешь в эту осень как дым от костра

тонкой струйкой вливается в млечную высь,

Словно в лоно…

Настигнет иная пора, - обернись…



Ли Юй На мелодию "Ночной плач ворона"

Ночью вчера налетели дожди  да ветра,

Нынче за пологом шелест осенний и шум до утра.

Гаснет светильник, иссякла клепсидра, склонюсь к изголовью опять,

Снова встаю, беспокойство не в силах унять.

 

Водам текучим подобна событий мирских череда,

Жизнь это лишь сновидение, кажется мне иногда.

В царстве видений хмельных беспечально я мог бы всю жизнь провести,

Все остальные - невыносимы пути.

 

李煜  乌夜啼 


昨夜风兼雨,

帘帏飒飒秋声。

烛残漏滴频欹枕,

起坐不能平。

 

世事漫随流水,

算来一梦浮生。

醉乡路稳宜频到,

此外不堪行。


Ли Юй На мелодию "Линьцзянский отшельник"

Осыпалась вишня, весна миновала, никто не вернулся домой,

А бабочки всюду кружатся, сверкая пыльцой золотой.

Кукушка у маленькой башни за западе плачет ночами, кричит...

Тоска -- у окна, где с крюка золотого 

Спускается занавес, весь жемчугами расшит.


Дорога пуста за воротами в сумерках, - те, кто гуляли, ушли,

Смотрю, как в вечернем тумане скрываются травы вдали.

Над Феникс-курильницей медленно вьется дымка благовонного нить,

На шелковый пояс порою взгляну, и,

Припомнив былое, досаду не в силах избыть.


李煜

臨江仙


櫻桃落盡春歸去,蝶翻金粉雙飛。
子規啼月小樓西,楞簾珠箔,惆悵卷金泥。
門巷寂寥人去後,望殘煙草低迷。
爐香閑裊鳳凰兒,空持羅帶,回首恨依依。



небеса облака

памяти Сергея Соколова


Небеса облака чайно-мятно

поспешили развешать,

расплескала весна безоглядно

нестерпимую свежесть;

 

вьется ласточек трепетный лепет,

то ли ластится, то ли

ловит капли лучистые, лепит

луговое раздолье;

 

поднимаются к Троице стройно

молодые березы…

то не плач по тебе, дорогой, но

по тебе мои грезы;

 

грозы пусть занавесят закаты

терпко-горьким покровом,

вновь в своих животворных  стихах ты –

воскресаемый словом.



Ли Юй На мелодию "Си цянь ин"

На рассвете заходит луна, тает дымка ночных облаков,

И, не в силах уснуть, к изголовью склоняюсь без слов.

Ароматными травами грежу опять, о тебе не забыть ни на миг,

В небе слышится дикого гуся слабеющий крик.

 

Пенье иволги стихло давно, и в листве уж цветов не найду,

В одиночестве здесь, в расписном павильоне, в заросшем саду.

Не сметайте алеющие лепестки, пусть лежат в ожиданье, когда

Молодая танцовщица снова вернется сюда.

 

李煜  喜迁莺

 

晓月堕,宿云微,无语枕凭欹。

梦回芳草思依依,天远雁声稀。

 

啼莺散,馀花乱,寂寞画堂深院。

片红休扫尽从伊,留待舞人归。



Фэн Янь-сы На мелодию "Линьцзянский отшельник"

Последние алые, с персика всюду 

                                               цветы облетая, кружат.

Весны молодой вдохновенье иссякло, вернется ль назад.

Прохлада под свернутый занавес льется 

                                              уже в павильон расписной.

Прошла вечеринка, и все разбрелись кто куда,

Стою у перил, никого не осталось со мной.


На тысячу ли ароматные травы 

                                             с закатом слились вдалеке,

Густые-густые, ты смотришь на них, и вздыхаешь в тоске.

По небу лазурному, прочь устремляясь, 

                                             плывут облака дотемна,

На Феникс-органчике где-то играют; 

Восходит в ночи, все вокруг озаряет луна.

 


冯延巳 临江仙


冷红飘起桃花片,

青春意绪阑珊。

画楼帘幕卷轻寒。

酒余人散后,独自凭栏杆。


夕阳千里连芳草,

萋萋愁煞王孙。

裴回飞尽碧天云。

凤笙何处,明月照黄昏。



Фэн Янь-сы На мелодию "Тоска по милому"

Рассеялся хмель, только чувствую, словно больна,

И нити златые поблекли, и яшме подобная кожа бледна.

Дни "чистого света" прошли, далеки, а с яблони тихо летят лепестки.

 

Одна на террасе и долго стою у перил, туман разошелся ночной,

Зеленой завесой закрыто окно и укрыт павильон расписной…

Весенние сны глубоки;

Проснулась – давно рассвело, да и время забав на качелях прошло.

 

 

冯延巳 思越人

 

酒醒情怀恶,金缕褪,玉肌如削。

寒食过却,海棠零落。

 

乍倚遍栏杆,烟澹薄,翠幕帘栊笼画阁。

春睡着,觉来失, 秋千期约。

 



Фэн Янь-сы На мелодию "Винный источник" 3 цы

Ароматные травы, извечный поток,

У крутого моста отражения ив, 

                       по горам вьются петли дорог,

Пики яшмовых гор высоки;

            – Видишь, - гуси к гнездовьям летят,

                                   Уезжаешь, и путь твой далек…

 

Веет ветер и стелется легкий туман, 

                              дождь затих, но тоска лишь сильней,

А на том берегу, вдалеке, мне все чудится ржанье коней...

По дорогам кружится душа,

                    Только слезы текут по щекам,

                                           Небеса все темней и темней.

 

冯延巳 酒泉子

 

芳草长川,柳映危桥桥下路。

归鸿飞,行人去,碧山边。

 

风微烟澹雨萧然,隔岸马嘶何处。

九回肠,双脸泪,夕阳天。


Тучи рассеялись, ночь, тишина,
Словно в саду одинокий фонарь,
                            светит в окно мне луна.
Сливы цветов аромат,
             Снега остатки белы,
                                Ночь непроглядно темна.

Волосы яшмовой шпилькой убрав,
                                     Выйду к перилам тайком,
Здесь в одиночестве можно грустить, горевать о былом.
Северный ветер подул,
                  Одежды из шелка тонки,
                                      Смятение в сердце моем.

冯延巳 酒泉子


云散更深,堂上孤灯阶下月。
早梅香,残雪白,夜沉沉。
阑边偷唱系瑶簪,前事总堪惆怅。
寒风生,罗衣薄,万般心。



Башню мою озаряет луна,
В садике видно - летят лепестки,
                               Кончится скоро весна.
Полог жемчужный дрожит,
                      Свеч аромат унесло,
                                     Грущу и скучаю одна.

В дальних краях он, тоскую в разлуке,
                             Сколько с возлюбленным врозь,
Горько струятся, струятся потоки нефритовых слез.
Полог опущен, темно,
                   Капли клепсидры слышны,
                                        Плутает душа в царстве грез.

冯延巳 酒泉子

庭下花飞,月照妆楼春事晚。
珠帘风,兰烛尽,怨空闺。
苕苕何处寄相思,玉箸零零肠断。
屏帏深,更漏永,梦魂迷。


Фэн Янь-сы На мелодию "За чаркой вина"


Цветы сливы мэй увядают, и дождь последние сбил лепестки,

Тяжелые тучи да легкий туман, дни "чистого света" близки.

За пологом тихо, покойно одной,

А где-то чуть слышно качели скрипят под ивой вдали,  за стеной.

 

Изломана бровь, шпилька спала с волос, слегка растрепались виски,

А ивовый пух сквозь завесу летит, весенние сны глубоки…

И снится, как будто ты рядом, со мной,

Но знают об этом одни лишь цветы во дворике,  - вместе с луной.

 

冯延巳  上行杯

 

落梅著雨消残粉,云重烟轻寒食近。

罗幕遮香,柳外秋千出画墙。

 

春山颠倒钗横凤,飞絮入帘春睡重。

梦里佳期,只许庭花与月知。



Фэн Янь-сы На мелодию "Пьянея среди цветов"

Беспечно щебечут  пичуги лесные  

                                - повсюду вернулись назад,

Стою у террасы, долго смотрю на закат…

За ширмой укрылась, в зале темно расписном,

Завесу свернула, дождь шелестит за окном.

 

Сорока кружит, но, вести благой вопреки, -

Ушел дорогой мой, как мы теперь далеки;

И сходятся брови, сколько же горькой тоски.

Клепсидра послышалась, капля за каплей, 

                                          - ночь завершается, знать,

Гашу сиротливый светильник, 

                                            и двери пора закрывать…

 


冯延巳 醉花间

 

林雀归栖撩乱语,阶前还日暮。

屏掩画堂深,帘卷萧萧雨。


玉人何处去,鹊喜浑无据。双眉愁几许。

漏声看却夜将阑,点寒灯,扃绣户。



Фэн Янь-сы На мелодию "Бодхисаттва-инородец"

Глубокая ночь, и на красных воротах запоры-засовы крепки,

За пологом лунные блики кружатся как будто цветов лепестки.

И слезы текут, колыхается пламя свечи,

Сильнее мороз, мэйхуа увядает в ночи.

 

В прическе запутался Феникс на шпильке витой,

Приснилось: отсюда - за тысячу ли я с тобой.

Проснулась - одна, и растаяла тучка с дождем…

В Цзяннани - весна, все вокруг порастает быльем.

 


冯延巳 菩萨蛮


沉沉朱户横金锁,

纱窗月影随花过。

烛泪欲阑干,

落梅生晚寒。


宝钗横翠凤,

千里香屏梦。

云雨已荒凉,

江南春草长。



Оуян Сю На мелодию «Бабочка, тоскующая по цветку»

Едва лишь подтаял последний снежок, 

                                       и вот расцвела слива мэй,

В гармонии белый снежок и бутоны.

Сорока кружит, 

                                      кружит у цветущих ветвей…

Очнулась от грез на вечерней заре, 

                                       и взор затуманен хмельной,

Нахлынула вновь вековая тоска, 

                                       как ветер восточный шальной…

 

Плоть, яшме подобная, истощена, 

                                      и шелковый пояс широк....

Алеют верхушечки у абрикоса.

В дни первой луны 

                                      прозрачен весенний поток.

Подняться и в дали смотреть тяжело, 

                                     вестей не приходит давно.

Ужель не придет дорогое письмо, 

                                     и встретиться не суждено?

 


欧阳修  蝶恋花

 

 腊雪初销梅蕊绽。

梅雪相和,喜鹊穿花转。

睡起夕阳迷醉眼。

新愁长向东风乱。


瘦觉玉肌罗带缓。

红杏梢头,二月春犹浅。

望极不来芳信断。

音书纵有争如见。


Фэн Янь-сы На мелодию "Сорока пляшущая на ветке"

Боле не видно нефритовых трав,

                                        в инее в глуби двора,

Листья увяли, едва шелестят,

Грустно, досадно, -  

                                         цветенья минула пора.

Горько, напрасно за годом год  

                                         осень пытаюсь сдержать,

Смутная, словно во сне, пустота

                                         сердце терзает опять.

 

Долго смотрю на закат у пруда,

                                         солнца косые лучи…

Горы вдали за оградой видны,

Там млечный путь

                                         тускло мерцает в ночи.

С музыкой, танцами, вспомнились вдруг,

                                         встречи былые с тобой…

Слезы не в силах сдержать, до утра –

                                         плачу, утратив покой.



冯延巳 鹊踏枝

 

霜落小园瑶草短,

瘦叶和风,惆怅芳时换。

懊恨年年秋不管,

朦胧如梦空肠断。

 

独立荒池斜日岸,

墙外遥山,隐隐连天汉。

忽忆当年歌舞伴,

晚来双脸啼痕满。



Фэн Янь-сы На мелодию "Собирая листья шелковицы" III

Уж минуло время, когда мы бродили, цветами любуясь весной...

Уплыл аромат, и тебя нет со мной,

Заброшенно, пусто, уныло вокруг,

И музыка с пеньем едва ли утешат, истерзано сердце, мой друг.


Там - бабочки возле деревьев в саду, и над крышами - ласточки тут,

И парами все, забавляясь, снуют,

И вот, о былом уже мысли кружат...

Листва зеленеет, и мох зеленеет, и медленно гаснет закат.


冯延巳 采桑子


花前失却游春侣,独自寻芳。

满目悲凉,纵有笙歌亦断肠。


林间戏蝶帘间燕,各自双双。

忍更思量,绿树青苔半夕阳。



Стихла музыка с пением, все разошлись, никого не осталось со мной,

Не уснуть в одиночестве в башне речной.

Над луной восходящей плывут облака,

Жемчугами расшита, свисает завеса окна с золотого крюка…

 

Поднимаюсь с постели и вновь вспоминаю, как были мы вместе с тобой,

И опять наполняется сердце тоской.

О, река, на восток ты течешь без конца,

Унеси же на остров цветущий Цзюйцзы разлученные наши сердца.



冯延巳 采桑子

 

笙歌放散人归去,独宿江楼,

月上云收,一半珠帘括玉钩。

 

起来检点经由地,处处新愁。

凭仗东流,将取离心过橘洲。



В узорчатом зале светильник зажжен 

                                         и свернут завес на окне,

Дворцовой клепсидры «дзин-дзинь» в тишине.

Закончился дождь, и рождается хлад,

На запад окно, не уснуть в эту ночь, 

                                     все думы и грезы кружат…

 

Красавице яшмовой встать тяжело, - 

                               куренья смешать со смолой;

Вернуться, за ширмой склониться одной.

В безмолвии, чувства свои затаив,

Внимать, как тоскующий кто-то играет 

                                 на флейте «Речной мотив».

 


冯延巳  采桑子

 

画堂灯暖帘栊卷,禁漏丁丁。

雨罢寒生,一夜西窗梦不成。


玉娥重起添香印,回倚孤屏。

不语含情,水调何人吹笛声。


Фэн Янь-сы На мелодию "Бабочка тоскующая по цветку"

Холодная осень, прозрачные дни…

                                          и слезы одна за другой,

На тонкой циновке застынув слегка,

Бессонно верчусь с боку на бок, утратив покой.

Еще не развеялся хмель от вина,

                                          с постели встаю в темноте,

Как шелк отбеленный светлеет луна,

                                          а небо подобно воде.

 

У лестницы западный ветер свистит,

                                           кузнечик стрекочет-поет,

Качаются ветви деревьев в саду,

Задумавшись, долго стою у закрытых ворот…

И горько жалею о чувстве былом,

                                          как были мы вместе с тобой,

Всю ночь до утра вспоминаю потом,

                                           и полнится сердце тоской.



冯延巳 蝶恋花

 

萧索清秋珠泪坠。

枕簟微凉,展转浑无寐。

残酒欲醒中夜起,

月明如练天如水。


阶下寒声啼络纬。

庭树金风,悄悄重门闭。

可惜旧欢携手地,

思量一夕成憔悴。



Фэн Янь-сы На мелодию "Винный источник" 2 цы

Так свежо и прозрачно, настала весна:
Возвращаются ласточки издалека, 

                                      песня иволги снова слышна,
Нежный персик раскрылся едва, 

                                      и плакучая ива светла…
                                                   В красном тереме - тишина.

Небеса застилает густой пеленой, 

                                     и досадую, вот уж темно,
Не приносят ни гуси, ни ласточки весть от тебя, все одно...
В изголовье светильник зажгу, 

                                     пусть сияет луна за окном,
                                                         Поплотнее завешу окно.


冯延巳  酒泉子


春色融融,飞燕乍来莺未语。
小桃寒,垂杨晚,玉楼空。
天长烟远恨重重,消息燕鸿归去。
枕前灯,窗外月,闭朱栊。



Листва индевелая сыплет в саду,

Весь вечер сижу у окна одиноко, 

                                            тоскую и спать не иду.

Колышется ветром завеса,

                   Трепещет свеча благовонная,

                                            Дум не избыть череду.

 

И ночь бесконечная, в клетке златой 

                                            попугай разворчался в тиши,

На яшмовом чжэне струна порвалась… Ты в далекой глуши...

Где скрылась Луншань в облаках,

                          И к Персиковому источнику*

                                             Путь не найдут две души…

 

* - «Персиковый источник» образно в значении: уединённое место;

земной рай, по фантазии Тао Юань-мина.



冯延巳  酒泉子


庭树霜凋,

一夜愁人窗下睡。

萧帏风,兰烛焰,

梦遥遥。

 

金笼鹦鹉怨长宵,

笼畔玉筝弦断。

陇头云,桃源路,

两魂销。



Фэн Янь-сы На мелодию "Под звоны цина" III

Вижу с башни высокой повсюду окрест - несметные тысячи гор;

Скрылись дикие гуси, осенний пейзаж, - куда бы ни кинул взор.


В облаках оплывая, пылает закат - истаявшей красной свечой,

Облетает в саду изумрудный утун и стынет колодец златой.


Нынче - в тысяче ли, а вчера был - в двух чи,

Когда музыка с пеньем звучали, и мы - с тобой наслаждались в ночи.



冯延巳 抛球乐

 

坐对高楼千万山,雁飞秋色满阑干。

烧残红烛暮云合,飘尽碧梧金井寒。

咫尺人千里,犹忆笙歌昨夜欢。



Фэн Янь-сы На мелодию "Под звоны цина" II

Подернуты инеем, тысячи кленов в осенних горах красны,

На башне высокой, стоящей у скал, киноварные окна видны.


Но тучи седые плывут вдалеке, досада, за слоем слой,

И листья, желтея, слетают в туман, и ветер вослед за мглой…


И льется мелодия "Остров речной", неясно слышна,

Там где-то играют на яшмовой флейте, мне сердце терзает она.



冯延巳  尴球乐


霜积秋山万树红,倚岩楼上挂朱拢。

白云天远重重恨,黄叶烟深渐渐风。

气仿佛《梁州》曲,吹在谁家玉笛中。




Р. М. Рильке Ангелы

Их души все светлы и ясны,

А их уста утомлены,

И лишь тоска (словно соблазны)

Порой пронизывает сны.

 

Друг с другом схожие незримо,

Безмолвны в Божиих садах, -

Как паузы неисчислимы

В Его владенье и ладах.

 

Но иногда в полет высокий

Стремясь, крылами будят Ветр,

И кажется, являя строки

Рукой Ваятеля широкой

Бог раскрывает свой Завет.



R. M. Rilke Die Engel


Sie haben alle müde Münde
und helle Seelen ohne Saum.
Und eine Sehnsucht (wie nach Sünde)
geht ihnen manchmal durch den Traum.

Fast gleichen sie einander alle;
in Gottes Gärten schweigen sie,
wie viele, viele Intervalle
in seiner Macht und Melodie.

Nur wenn sie ihre Flügel breiten,
sind sie die Wecker eines Winds:
als ginge Gott mit seinen weiten
Bildhauerhänden durch die Seiten
im dunklen Buch des Anbeginns.


Фэн Янь-сы На мотив «Песенка о разлуке» 2 цы

Горы сизые невдалеке,
Слышно, кто-то на яшмовой флейте играет, и волны бегут по реке;
Утлый ялик уходит в далекий путь, по Сянцзяну, уж близок срок.

Прочь за тысячу ли, тростниковый пух, серебристо-седой снежок.
И печаль твоя горше стократ,
Завтра утром отчалишь, заставы и горы с тобою, мой друг, разлучат.


冯延巳  归自谣

寒山碧,
江上何人吹玉笛?
扁舟远送潇湘客。

芦花千里霜月白,
伤行色,来朝便是关山隔。


Где флейта звучит в тишине?
Всю ночь напролет в виденьях душа - с тобою наедине…

А ветер в бамбуке, с карниза капель - сочатся в мое окно.
В разлуке неведомо сколько лет, - не слышно вестей давно.

И вот, с головою седой,
Уснуть не могу, вспоминаю все, как были вдвоем с тобой.


 冯延巳  归自谣

何处笛?
终夜梦魂情脉脉。
竹风榈雨寒窗滴。

离人数岁无消息。
今头白,不眠特地重相忆。


Фэн Янь-Сы На мелодию "Собирая листья шелковицы"

Холодную пору уже возвещает цикада в вечерней тиши,
Безмолвие, в тереме нет ни души,
Терраса листвы облетевшей полна…
Проникла сквозь окон завесы, рассеяла грезы о давнем, - луна.

К красавице Чжао* былая вражда не стихла до нынешних пор,
Но время унять бесконечный раздор,
На яшмовой флейте играть мудрецу…
Кровавые слезы, багрят рукава, текут и текут по лицу.


оригинал

* Чжао Фэйянь - ханьская императрица, известная своей красотой.
Бывшая танцовщицей, за изящную легкую поступь прозванная Фэйянь - Летящая Ласточка.
Путем сложных интриг из наложницы ставшая государыней, после смерти императора Чэн-ди в 7 г. до н.э. Чжао Фэй-янь покончила жизнь самоубийством из-за интриг жены нового императора Ай-ди.


Фэн Янь-Сы На мелодию "Тревога о милом"

Льются и длятся весенние речи, и попугай ручной
Тихо качается в клетке узорной резной.
Ширмы расшитые убраны в сторону, красные залы пусты,
Только вот в сумерках веет прохладой весенней ночной,
На ветру опадают цветы.

Приподнимаю завесу, смотрю: ласточки вьются вдали,
Зеркало вытру, - там танец луаней, - в пыли.
Месяц, изогнутый бровью, когда бы в ночи небеса озарил,
Пару подвесок в единое целое соединил…
Долго-долго стою у перил.

оригинал


Фэн Янь-сы На мелодию "Словно во сне"

С Луанями зеркало, яшмовый столик, в пыли все вокруг,
Распалась прическа с заколкою-Феникс, поправлю не вдруг.

И кисти на шелковом пологе плачут в тиши,
За яшмовой ширмой укрылась, тоскую, вокруг ни души.

Терзает печаль, терзает печаль,
Без тебя словно облако я, бесприютно плывущее вдаль.

оригинал


Лю Фанпин Осенней ночью плыву в лодке

В тихом затоне роща темнит берега,
Стрекот цикад, шорохи, шум тростника.
Тысяча бликов, - это луна высока.
Сто тысяч звуков, - это так осень звонка.

Времени года быстро минует черед,
Думы о доме, неистощима тоска.
В дальние дали, на запад плывут облака,
Знать бы, куда влечет меня эта река.

оригинал


Оуян Сю На ночь останавливаюсь возле Юэяна

Лёжа у борта, услышал вдали
Юэянские колокола,
К дереву лодку причалил, у стен
Юэянских вздремнуть досветла.

Восходит луна над пустынной рекой,
И блики на воды легли,
Речная дорога без края бежит,
Теряясь в туманной дали.

Средь ночи глубокой струится с небес
Сияние полной луны,
Над водами тихая песня плывет,
Взлетая со светлой волны.

И песня затихла, а звук все витал,
Так бы и слушал всю ночь…
Ялик, взметнув два коротких весла,
Мчится как птица прочь.



оригинал


Се Тяо (464-499) Осенняя Ночь

У южных соседей стихают стуки вальков,
Стрекочут сверчки в осенней тиши ночной.

О Вас мои думы, - меж нами девять небес,
Снова стоять за ночью ночь мне одной.

На север окно, опущена штора уже,
На западе дверь светится ясной луной.

Знать бы, откуда белые росы летят,
Смотрю, намокают ступени передо мной.

Вдали друг от друга могут ли люди жить,
Кончится осень, ветер пронзит ледяной.


оригинал


Су Ши В лодке не сплю всю ночь


Слушаю: ветер колышет тростник,
Шуршит и шуршит в камышах.
Кончился дождь, повсюду, смотрю,
Лунный свет на озерных волнах.

Чайка, рыбак, задремали вдвоем,
Грезы-мечты об одном,
Рыба всплеснула, скрылась, вильнув,
Словно лисица хвостом.

Не докучает никто из людей
Глубокой ночною порой,
И разговор с отраженьем своим
Не нарушает покой.

С берега мрачные тени ползут,
Замер червяк на крючке.
Месяц, спускаясь, на ветке повис
В ивах невдалеке.

Жизнь незаметно проходит среди
Горестей, бед и забот,
Незамутненное видение
Только на миг снизойдет.

Крик петуха, колокольный звон,
Ввысь сотни птиц летят.
На корабле уже бьют в барабан,
Зовут рыбаков назад.


оригинал


Бо Цзюй-и Весенний ветер

Ветер весенний повеет, сперва - слива в садах оживет,
Вишня раскроется, персик, затем груши приходит черед;
Сумка пастушья цветет на полях, вяз распускается вслед...
Ветер весенний повеет, меня - тоже в дорогу влечет. 




 白居易   春风

春风先发苑中梅,樱杏桃梨次第开。
荠花榆荚深村里,亦道春风为我来。



Фэн Янь-сы На мелодию "Журавль взмывающий в небеса"

Сквозь облаков пелену
В утро заходит луна;
Тает свеча, полог узорный сверну.
Колокол стих во дворце Цзяньчжан*,
Падает Яшмовый шнур*.
Капли клепсидры тревожат едва тишину.

Ласточек пара кружит.
Бледен весенний вид,
Алое солнце лучами его оживит.
Бросив наряды-одежды стою, иволгу слышу одну:
Щебечет, взлетая на вековую сосну.

* Дворец Цзяньчжан -- знаменитый дворец времен династии Хань.
Здесь: дворец сунского императора.
* Юйшэн, Яшмовый шнур – созвездие, две звезды к северу от µ Большой Медведицы.

оригинал


Огден Нэш Послушай

Здесь, в черепе, он издает
безмолвный вечный стон,
О стенку бьется и кричит:
«Позвольте выйти вон!»

Но не получит узник сей
ответа и в гробу,
Нет друга, кто услышал бы
безумную мольбу,

И разделил бы ужас тьмы,
никто и никогда
Не разглядит случайный свет,
пробившийся сюда…

Соединится с плотью плоть,
польется слов поток,
Но узник черепа вовек
пребудет одинок.

В сети животворящих вен,
в застенке из кости,
Здесь заключенный род людской
сумеем мы спасти.

Освободим от злой судьбы,
ручаюсь головой,
Коль ты раскроешь череп мой.
Иль я проникну в твой.


Listen Ogden Nash

There is a knocking in the skull,
An endless silent shout
Of something beating on a wall,
And crying, “Let me out!”

That solitary prisoner
Will never hear reply.
No comrade in eternity
Can hear the frantic cry.

No heart can share the terror
That haunts his monstrous dark.
The light that filters through the chinks
No other eye can mark.

When flesh is linked with eager flesh,
And words run warm and full,
I think that he is loneliest then,
The captive in the skull.

Caught in a mesh of living veins,
In cell of padded bone,
He loneliest is when he pretends
That he is not alone.

We’d free the incarcerate race of man
That such a doom endures
Could only you unlock my skull,
Or I creep into yours.




Бо Цзюй-и Высказать чувства

Ранней весною пышно цветет мэйхуа;
Южная ветка уже распустилась в саду,

Только лишь ради забавы ее не сорву,
Быстро в руках утратят цветы красоту,

Благоуханье скоро истает в руках,
Лишь сожаленья в сердце своем обрету.

Или напрасно им раскрываться дано?
Думаю долго, сливой любуясь в цвету.



оригинал


Фэн Янь-сы На мелодию "Пьянея среди цветов"

Безоблачно, холодно, маленький сад еще не согрела весна,
И лишь у пруда слива мэй оживает одна;
В гнездо, высоко, носит веточки пара сорок,
В лунных лучах пробивается первый росток.

Прекрасен пейзаж, от рек и до горных вершин,
С древних времен дорога уводит в Цзиньлин*,
Молоды были, пребудем в пути до седин.
Вместе сегодня напьемся вина, чаши златые полны,
Встречи веселые кратки, только разлуки длинны.



оригинал


Бо Цзюй-и В покоях осенней ночью

Тучи рассеялись, чистое небо,
свет разливает луна,
Долго смотрю, возвращаюсь в покои,
в саду простояв допоздна.
Ветер в окно и циновка остыла,
разве смогу уснуть?
Скоро светильник погаснет совсем...
Осенняя ночь длинна.



оригинал


Бо Цзюй-и Живу на покое

Усталый душой, старик, уж не пью вина,
Темнеет в глазах, давно не читаю книг.
Помыслы-мысли, досужи, свободно текут,
О чем писать, коль сущее все постиг.

Близится вечер, сел на плетень петух,
На дальних деревьях сияет-сверкает снег.
Один-одинешенек, облако в дальней дали,
Словно в горах уже поселился навек.


оригинал


Бо Цзюй-и В одиночестве плыву по осеннему озеру

Плетень из бамбука обветшал со времен иных,
Ветер над озером свежий давно уже стих;
Старые лодки связаны парой, плыву,
Пятнистая шкура оленья лежит на них.

На шкуре - один, простой деревенский старик,
В руках - держу початую чару с вином,
Уже захмелев, долго, качаясь, сижу;
Кто я такой, - думы мои об одном.

Так Чжуан-Цзы когда-то рыбачил в тиши,
И Жуан Цзи так распевал день да днем.
Беспечный скиталец, волей доволен вполне,
Кто я такой, внезапно проведал о том.

оригинал


Бо Цзюй-и Осенняя луна

В преддверии ночи лазуревый цвет все синей,
В течении ночи безудержный свет все сильней.

Кружит он помалу, сползающий с западных крыш,
Ширится тихо, сияющий в южном окне.

Кажется, снова зеленые травы густы,
С высот осияна, сверкает роса в глубине.

Листва опадает, шуршит-шелестит по земле,
Встревожена, птица трепещет-пищит в вышине;

На ветви садится, волненья не в силах унять.
Если тоскуешь, покой обретешь ли во сне?


оригинал


Бо Цзюй-и Осенней ночью засыпаю под дождь

Поздняя осень, в хижину холод проник,
Ночь коротаю, дряхлый досужий старик.

Лег, задремал, светильник едва не погас,
Под звуки дождя снятся покойные сны.

Спал бы и спал, под одеялом тепло,
Стынет жаровня, угли в золе не видны.

Ближе к рассвету холод крепчает, не встать,
Ступени у входа листьев багряных полны.


оригинал


Бо Цзюй-и Напиться вином

Коль не предаться в тиши созерцанию,
- от суеты мирской
Как отрешиться? - Напиться, горланить
песни, одну за другой!
Ибо, настигнет луна ли осенняя,
ветер весенний в ночи,
Что ты поделаешь с воспоминаньями,
сладишь ли с давней тоской?

оригинал


под шепот ив

застыли водомерки на пруду
и облака в нем замерли, застыли;
иссяк ручей, по мостику пройду...
здесь кто-то проходил вчера, не ты ли?

звучал свирели солнечный мотив,
речной сверчок подыгрывал чуть слышно
под теплый неумолчный шепот ив,
и волновалась в отраженье вишня...

скатилась капля, разлилась волна,
расходимся кругами по воде мы,
уже тропа безмолвия полна...
и только тают, тают хризантемы.


в родстве

рассветный вздох запутался в листве
усталого расхристанного сада,
с пичугами приблудными в родстве,
отринувшего серебро и злато,

распятого на солнечном ветру;
рассветный вздох ли, горькая лилея?..
однажды сад очнется поутру,
единственный свой алый плод лелея...

ну а пока его светлейший дух,
весеннему распутству не переча
пречистому, едва ли не потух...
и я внимаю пьяной птичьей речи.


"Чайка режет апрель.."

Чайка режет апрель.
Острый нож крыла
раскрывает пространство; округи той,
на которую я набрела, обрела,
потерялось название и никто

не подскажет мне, где же земля? где верх?
сине-серая сталь – это дно небес?
или мой потолок? или, веришь, дверь?
эти виды мне – хлеб или мой ликбез?

может мир обрисует тумана мгла,
или звёздная снова сгустится муть?
я как рыба в воде, что взлететь смогла,
или птица, ныряющая во тьму?

видишь, - меру свободы даёт Прокруст,
"одиночкой" становится беспредел?…
знаешь, чайка откроет мне май и грусть,
позовёт и пойму, – я в своей среде.


Фэн Янь-сы На мелодию "Под звоны цина"

Допито вино, не иссякло веселье, музыка, песни звучат,
воды прозрачны, на мостик взойдем, вновь распускается сад;

сливы бутоны дрожат на волне, терзая меня белизной,
ветер овеял одежды из шелка холодом ранней весной.

О возвращенье домой думать не будем сейчас,
музыка с пеньем всю ночь до утра радовать будут нас.


оригинал


Весна наступила, цветы мейхуа усыпали маленький сад,
этот печальный пейзаж за окном терзает безжалостно взгляд.

Легкие волны в заливе ледок скрывает еще до утра,
трав ароматных, встречающих лодку, еще не настала пора.

Подняться на башню, где синие дали видны,
стоять у перил и вдвоем любоваться рождением новой луны.


оригинал


Фэн Янь-сы На мелодию "Весна в Яшмовом тереме"

Внезапно осталась от туч снеговых - облак весенних игра,
и кажется, в синие дали смотреть - скоро наступит пора.
На северной ветке, не глядя на хлад, первый раскрылся бутон,
на южной реке, словно пеной - вино, рябью покрылся затон.

Травы-цветы прорастают-цветут, непрерывно, одно за другим,
всюду за ними восходит любовь - по трактам и тропам глухим.
Долгую грусть ожиданья весны - чарой вина развей,
из-за весенней хмельной тоски - черных не хмурь бровей.

оригинал


Альфред Остин O Любви

Альфред Остин Троица Любви

Что телом, сердцем и душой зовем,
в любви их не разъять, не развести...
Того стыдимся, это не в чести,
но вместе вспыхнут, сплавлены в одном,
так словно уголь с жаром и огнем.

То не любовь, что тело отдает
без сердца; душу на алтарь неся,
плоть стережет... Любовь отдастся вся,
чья высь, - как небо, глубь - как бездна вод,
ширь словно воздух или звездный свод.


Alfred Austin Love's Trinity

Soul, heart, and body, we thus singly name,
Are not in love divisible and distinct,
But each with each inseparably link'd.
One is not honour, and the other shame,
But burn as closely fused as fuel, heat, and flame.

They do not love who give the body and keep
The heart ungiven; nor they who yield the soul,
And guard the body. Love doth give the whole;
Its range being high as heaven, as ocean deep,
Wide as the realms of air or planet's curving sweep.

Альфред Остин Мудрость Любви

Теперь в любви взнеслись мы к небесам,
лишь поцелуй, - прощание отсрочь,
но лучше смерть, чем с выси - падать в ночь,
свободным - покоряться всем ветрам.
Здесь целый мир уже открыт очам,
и чувствовать сильней уже невмочь;
продлить восторг, и только, - время нам,
привычку умаля, могло б помочь.
Увы, не удержаться в вышине...
Божественную страсть - испить вдвоем,
хотя бы и единожды, зане
иссякнет вдруг любовь, что ждет потом?
Даруй лишь поцелуй, о, Небо, - мне,
и врозь к юдоли дольной побредем.

Alfred Austin Love's Wisdom

Now on the summit of Love's topmost peak
Kiss we and part; no further can we go:
And better death than we from high to low
Should dwindle or decline from strong to weak.
We have found all, there is no more to seek;
All have we proved, no more is there to know;
And time could only tutor us to eke
Out rapture's warmth with custom's afterglow.
We cannot keep at such a height as this;
For even straining souls like ours inhale
But once in life so rarefied a bliss.
What if we lingered till love's breath should fail!
Heaven of my Earth! one more celestial kiss,
Then down by separate pathways to the vale.


Альфред Остин Ослепление Любви

Любовь слепа и, ею ослеплен,
не вижу ни красот, объявших сад,
ни жизни, ни надежды, ни отрад;
тебя нет рядом - темен небосклон.
Я без тебя на хладность обречен,
в цветенье лета - вижу листопад,
в синичьем пенье - слышу крик ворон;
мне изобилье утолит ли глад?
Но лишь твои шаги взволнуют тьму,
взор - осияет горькие часы, -
затеют звонко птицы кутерьму,
под пологом рассветной полосы
все расцветет вокруг, и я пойму, -
прекрасен мир - в лучах твоей красы.


Alfred Austin Love's Blindness

Now do I know that Love is blind, for I
Can see no beauty on this beauteous earth,
No life, no light, no hopefulness, no mirth,
Pleasure nor purpose, when thou art not nigh.
Thy absence exiles sunshine from the sky,
Seres Spring's maturity, checks Summer's birth,
Leaves linnet's pipe as sad as plover's cry,
And makes me in abundance find but dearth.
But when thy feet flutter the dark, and thou
With orient eyes dawnest on my distress,
Suddenly sings a bird on every bough,
The heavens expand, the earth grows less and less,
The ground is buoyant as the ether now,
And all looks lovely in thy loveliness.


Альфред Остин Единство Любви

Любовь к тебе не выразить подчас.
Смогу ли передать, как ты мила?
Люблю всегда, расправишь ли крыла,
иль складываешь их, в любви лучась.
Как ночь без перемены дня, для нас
Любовь без перемен темна б была.
Любовь горит, но не сгорит дотла,
тобой воспламенен, я не угас.
Агония сладка! И солнце в срок
вспылавшее, на западе зайдет;
а утром всходит вновь на небосвод.
Так делает любовь моя виток,
и каждое начало - новый взлет,
но вместе все - одной любви исток.


Alfred Austin Love’s Unity

How can I tell thee when I love thee best?
In rapture or repose? how shall I say?
I only know I love thee every way,
Plumed for love's flight, or folded in love's nest.
See, what is day but night bedewed with rest?
And what the night except the tired-out day?
And 'tis love's difference, not love's decay,
If now I dawn, now fade, upon thy breast.
Self-torturing sweet! Is't not the self-same sun
Wanes in the west that flameth in the east,
His fervour nowise altered nor decreased?
So rounds my love, returning where begun,
And still beginning, never most nor least,
But fixedly various, all love's parts in one.


Альфред Остин Страда Любви

Нет, не кляни сезоны, дорогая,
и с временем не начинай войны,
плоды, что дарит год нам, убегая,
не превзойдут ли все цветы весны?
Восславленная в соловьином пенье,
в страду луна не светит ли сильней?
Такой же, как теперь, во дни цветенья,
останешься со мной на склоне дней.
Когда уступит солнцу дождь покорно,
и серп сверкнет, где плуг возделал новь,
и зелень тихо превратится в зерна, -
разбросанное соберет Любовь,
и кинет взор вокруг, так жнец довольный
свой урожай оглядывает дольный.


Alfred Austin Love’s Harvest

Nay, do not quarrel with the seasons, dear,
Nor make an enemy of friendly Time.
The fruit and foliage of the failing year
Rival the buds and blossoms of its prime.
Is not the harvest moon as round and bright
As that to which the nightingales did sing?
And thou, that call'st thyself my satellite,
Wilt seem in Autumn all thou art in Spring.
When steadfast sunshine follows fitful rain,
And gleams the sickle where once passed the plough,
Since tender green hath grown to mellow grain,
Love then will gather what it scattereth now,
And, like contented reaper, rest its head
Upon the sheaves itself hath harvested.


Альфред Остин Изменчивость Любви

Я легкомыслен? - полно, легкий лишь;
и повинуюсь легкости твоей,
будь ты весна - могу ли быть теплей,
иль веселиться, если ты грустишь?

Будь солнцем, - будет в этом небе тишь;
споешь, и я зальюсь как соловей:
не будет ближе наших двух стезей,
ты следовать тебе не запретишь.

Так ветер бросит флюгеру упрек,
как мне вменишь изменчивость в вину:
стань югом, я твой южный ветерок,
стань постоянной, знай, не поверну.

Но пусть любовь твоя бы замерла,
моей любви ли складывать крыла?


Alfred Austin Love’s Fitfulness

You say that I am fitful. Sweet, 'tis true;
But 'tis that I your fitfulness obey.
If you are April, how can I be May,
Or flaunt bright roses when you wear sad rue?
Shine like the sun, and my sky will be blue;
Sing, and the lark shall envy me my lay:
I do but follow where you point the way,
And what I feel you doing, straight must do.
The wind might just as well reproach the vane,
As you upbraid me for my shiftings, dear:
Blow from the south, and south I shall remain;
If you keep fixed, be sure I shall not veer.
Nay, on your change my changes so depend,
If ends your love, why then my love must end.


рассеянный осенний

рассеянный осенний ветерок,
безбожно пьяный, безнадежно пряный,
мятущийся по набережной рьяно,
кому бормочет он: всему свой срок?

пора, пора звучанья в унисон
с листвою унесенной свистопляской...
случайный луч сманил обманной лаской,
когда смятеньем был ты унесен.

по-ра-зачарованиям пора
бесстрашно и бесстрастно глянуть в очи,
и уходить в молчанье, в ночь и прочь, и
пускай все это будет лишь игра,

но прочь от надвигающейся тьмы,
от мороси и разведенной грязи,
где каждый миг и каждый взгляд напрасен
в надеждах кутюрье от кутерьмы...


замечешься, последний мотылек
фонарика садового при свете,
заметишь: ветерок, поймавший в сети,
уже свободно за собой увлек...


по строчке

Уйти в зеленый сумрак тополей,
где нежный пух на солнце сонно пляшет,
взовьется ввысь и тихо в травы ляжет,
все тише, безнадежней и светлей,
взлетает облаков нездешних стая,
когда закат к груди земной приник,
читаешь неоконченный дневник,
по строчке, по страничке в день листая,
улыбками лицо мое покрой,
и на подушках из пастушьих сумок
мы обретем наш призрачный покой,
чтобы с утра уйти в зеленый сумрак...


певчий инстинкт

Весенний ветер шепчет за спиной
О призрачной ли тающей свободе,
О радости ли солнечной земной,
Распутных вод веселом хороводе?

Иль шепчет, что давно уже пора
Раскрыться, расхристаться, расхрабриться,
Закинуть в небо клюв безумной птицей,
Внимая трепетанию пера?

Что в нашей жизни бренной и больной
Сильнее нету этого порыва,
Что этой запредельной вышиной
Мы призваны и ранены, и живы...

И в самый шумный суматошный час
Как будто ветер, вдруг толкнет под локоть…
И синь переливается из глаз,
И наполняет горло долгий клекот.


Фэн Янь-сы На мелодию "Бодисатва инородец"

Кружатся повсюду цветы сливы мэй, тихая флейта слышна,
Сгущаются тучи, глубокая ночь, небо что море без дна.
Очей не сомкну, клонюсь к изголовью слегка,
Из горной заставы он не вернулся пока...

Мелодия стихла, обиду мою унесла,
Рассеялись тучи, луна серебристо-бела.
Свет ясной луны, как полог струящийся вниз,
Несет ветерок цветы, наполняя карниз.
оригинал
Сбилась прическа и феникс-заколка, съехав, лежит в стороне;
плещутся-льются весенние воды, пух тополиный - во сне.
Алеет свеча - от наплывающих слез,
Лазурная ширма - волны тумана, мороз.

Когда бы клепсидру поторопить мы могли...
Подвески из яшмы* - на самом краю земли.
Катятся слезы, лишь посмотрю на наряд;
сливы цветы в утренний иней летят.
* - Подвески из яшмы украшали одежду придворной знати; здесь - образно о мужчине.
оригинал


к тебе

Срывает время вновь листы календаря,
Из новогодних снов летят они, паря,

То от меня к тебе, то от тебя ко мне,
То стаей голубей застынут там, в окне…

И лепестками ввысь с черемухи взлетят,
В весенний парадиз влекут, - цветущий сад.

И пухом тополей опутают, пленят,
Зовут под сень аллей, на летний променад…

То вспыхнут, и горят, и тают вдалеке,
И утишают взгляд туманом на реке…

То каплями свистя, застынув на лету,
Снежинками дождя латают пустоту,

Заплатами в судьбе, прозрением в вине,
То от меня к тебе, то от тебя ко мне.


на взмах

В сети дерев
трепещущие птицы,
улавливаем мы
со всех сторон
неведомые
веянья времен,
по капле,
по снежинке,
по крупице.
А мир вокруг
из мрака сотворен,
назначенный
в грядущем раствориться,
как чей-нибудь
благословенный сон.
Из лунной
заповеданной криницы
снега нахлынут
ясными словами,
взлетят и разольются
между нами…
И явится
на птичий зов, на взмах,
из темных дней,
промозглых, окаянных,
на снеговых страницах,
на полянах,
прозрачный мир
в заснеженных стихах.


Райнер Рильке Поэт

Время, ты улетаешь куда,
Боль мне взмахом крыла пророча.
Одинок: для чего мне уста?
Для чего эти дни, эти ночи?

Без любимой, без дома все дни,
Вещи те, на которые трачу
Я всю душу мою – всё богаче,
И меня расточают они.

Reiner Maria Rilke Der Dichter

Du entfernst dich von mir, du Stunde.
Wunden schlдgt mir dein Flьgelschlag.
Allein: was soll ich mit meinem Munde?
mit meiner Nacht? mit meinem Tag?

Ich habe keine Geliebte, kein Haus,
keine Stelle auf der ich lebe
Alle Dinge, an die ich mich gebe,
werden reich und geben mich aus.


Райнер Рильке XV из "Сонетов к Орфею" (ч. II)

Фонтана устье, - щедрые уста,
О, Вы неистощимы и чисты,
Вы – мраморная маска для воды
Струящейся. Сокрыт здесь навсегда
Дух акведуков, что издалека,
Со склонов Апеннинских гор, несут
Все то, что изречете свысока…
И с почерневших губ в сосуд,
Как в ухо перед Вами, будет течь,
Журча, переливаясь, Ваша речь.
Во слух Земли, которая без сна
Сама себе же внемлет… А когда
Кувшин подставит кто-нибудь сюда,
- Прервали речь, - подумает она.

Reiner Maria Rilke

 Aus: Die Sonette an Orpheus, Zweiter Teil  XV > 

 

O Brunnen-Mund, du gebender, du Mund,
der unerschöpflich Eines, Reines, spricht, -
du, vor des Wassers fließendem Gesicht,
marmorne Maske. Und im Hintergrund

der Aquädukte Herkunft. Weither an
Gräbern vorbei, vom Hang des Apennins
tragen sie dir dein Sagen zu, das dann
am schwarzen Altern deines Kinns

vorüberfällt in das Gefäß davor.
Dies ist das schlafend hingelegte Ohr,
das Marmorohr, in das du immer sprichst.

Ein Ohr der Erde. Nur mit sich allein
redet sie also. Schiebt ein Krug sich ein,
so scheint es ihr, daß du sie unterbrichst.



Фэн Янь-сы 3 цы на мелодию "Собирая листья шелковицы"

В глу'би покоев глубокая тьма, 
                                пенье и смех не слышны,
За'весы окон плотны и темны…
Месяц заходит, тускнея во мгле,
После дождя облетев, лепестки
                                алеют кругом на земле.

Снова как прежде безмерна тоска,
                              горесть душевных ран,
Но ветер весенний по-прежнему прян.
Стою, прислоняясь к утуну, без слов,
Легко размышляю, легко вспоминаю
                              до утренних колоколов. оригинал

Небесное благоуханье струилось,
                                  довольно вина и тепла,
И дверь расписная раскрыта была…
Но холодно стало в ночи, не до сна,
Сгорели дотла благовонья, за ширмою
                                  бровь подвожу я одна.

Светильник во тьме не гашу, посветлело,
                                  месяц проплыл за окном,
Только слегка задремала потом …
Ветром весенним овеял восток,
В грезах моих, наяву ли раскрылся
                                      первый на сливе цветок.
оригинал
Уходит весна,  неожиданно дождь 
                               двор намочил и сад,
Цветов лепестки все летят и летят.
Увядшую ветку ломаю одна,
Стою у перил молчаливо одна,
                              мыслей печальных полна.

В нефритовом зале курится свеча,
                              полог жемчужный сверну,
Ласточек щебет прервет тишину...
Придет ли он вновь на свиданье сюда,
Хотелось бы верить, цветенья пора
                              закончилась не навсегда.
оригинал 


Фэн Янь-сы На мелодию "Порхающая иволга"

Иволги крики в ночи 
          прервали о родине сны,
Деревья в цвету
          в утренней мгле не видны.
Мерцает светильник и ветер колышет
          завесу на красном окне,
Невдалеке
          слышны голоса в тишине…

Уже догорела свеча,
          уже рассветает в саду,
Случайно припомнила, как расставались
          мы в прошлом году.
Как дождь лепестков за стеной городской
          полился над гладью речной,
Лодку твою
          легко подхватило волной.
оригинал
Ветер шумит-шелестит,
          тумана разносит покров,
Ветви у ив
          ленты плывущих дымков.
Легкие хлопья, повсюду кружась,
          южный наполнили сад,
Новые травы
          буйно взошли у оград.

Ласточки вьются уже,
          иволги смолкли давно,
Ветер весенний никак не стихает,
          все веет в окно.
Встретиться, за руки взяться с тобой,
          и распевать вдвоем,
Что же еще
          в жизни важнее найдем?
             оригинал


ветреница в декабре

Снежинки распускаются в саду,
А мнится, не иначе как в бреду,
Что ветреница, видишь, расцвела,
Как солнечные зайчики светла,
Игрива и ничуть не холодна…

Иль осень напитала нас до дна
Слезами с разметавшихся берез,
И вот декабрь, морозен и тверез,
В окрестности хрустальный бросил взор,
И лес готов уйти в себя, в затвор,
И сад расцвел снежинками, смотри...

А ветреница, верно, спит внутри,
Покуда дни слетают чередой,
Покуда вьюга в сердце вьет гнездо,
Вселяя свой неистовый покой,
Пропащий свет, пропащий... и благой.


Вильям Дэвис Я - поэт


Я Вильям Дэвис, я - поэт,
и не сгораю со стыда,
была бы на столе еда,
была бы выпивка всегда.

Мой нос опух, губа висит,
и кожа словно угль грязна,
дурней всего - мои стихи,
в них видно, как душа черна.

Не муж Вам, слава небесам,
порок мой черноты черней,
но душу грешную мою
не укротят и сто чертей.


Недосуг


Ну, что за жизнь, коль недосуг
в заботах нам - взглянуть вокруг.

Нет времени вперять свой взор,
часами, как овца, - в простор.

Нет времени смотреть в лесу
на ветку с белкой на весу.

Нет времени увидеть днем
сверканье звезд на дне речном.

Нет времени посозерцать
красотки тонкий стан и стать.

Нет времени увидеть миг,
когда улыбкой вспыхнет лик.

Ничтожна жизнь, коль недосуг
в заботах нам - взглянуть вокруг.


William Davies I am the poet


I am the poet Davies, William,
I sit without a blush or blink;
I am a man that lives to eat;
I am a man that lives to drink.

My face is large, my lips are thick,
My skin is coarse and black almost;
But the ugliest feature is my verse,
Which proves my soul is black and lost.

Thank heaven thou didst not marry me,
A poet full of blackest evil;
For how to manage my damned soul
Will puzzle many a flaming devil.


Leisure


What is life if, full of care,
We have no time to stand and stare!

No time to stand beneath the boughs,
And stare as long as sheep and cows.

No time to see, when woods we pass,
Where squirrels hide their nuts in grass.

No time to see, in broad daylight,
Streams full of stars, like skies at night.

No time to turn at Beauty's glance,
And watch her feet, how they can dance.

No time to wait till her mouth can
Enrich that smile her eyes began.

A poor life this if, full of care,
We have no time to stand and stare.


Фэн Янь-сы На мелодию "Сорока на ветке"

Листья банана в саду истрепал 
                            осеннего ветра порыв,
Озеро зыбкою рябью покрыв,
Дождь исхлестал
                             лотосов редких залив.
Запах травы ароматной вокруг,
                             у лестницы песня сверчка,
Только сирени одной расскажу,
                             как безысходна тоска.

Взор обращая на запад, стою,
                             смотрю на луну до утра,
Дикому гусю вернуться пора,
Дудки бамбуковой
                             слышится плач со двора.
Радость минувшая вспомнится мне,
                              в печали останусь немой,
С горной заставы далекой теперь
                              не скоро вернешься домой.
оригинал

Слива цветет, миллионы цветов
                              лепестками наполнили сад,
Чувства былые сильнее стократ,
Снегу подобны,
                              по ветру слетая, кружат.
Музыка с пеньем звучали всю ночь,
                              затихли, беспечны-легки,
Хмель миновал, но осталась во мне
                              тьма беспредельной тоски.

С башни смотрю на весенние горы,
                              но холодом веют ветра,
Гуси домой улетели вчера,
Только окрест
                              тумана полны вечера.
Странника не разглядеть на пути,
                              недолго стою у перил,
Всюду тоскую, шелко'вый платок
                              слезы наверно сокрыл.
оригинал


краски поздней осени

Унялся, отшушукав, листопад,
И дерева прозрачные стоят:
Вздыхая неприметно на ветру,
Алея обнаженно поутру,
В туманном зыбком мареве лугов
Вплывая в синий сумрачный покров,
Улавливая звезды по ночам,
Внимая соломоновым речам
Реки, что воды медленно струит,
Шлифуя трав береговой нефрит
И вдаль уносит шалую листву,
Удерживая долго на плаву
Все то, что летом билось в вышине,
Кипело, пело, наяву, во сне…
И вот уплыло, сгинуло в ночи,
Легло на дно отрезами парчи…

Былая отлетела суета,
Остались судьбы,
да в ветвях звезда.


Фэн Янь-сы На мелодию "Долгая тоска разлуки"

Алым наполнился сад,
Зеленым наполнился сад,
Шел дождь беспрерывно всю ночь,
                    уснула едва на заре.
Цветов лепестки
              кружат в опустелом дворе.

Мечтаю о времени встречи,
Гадаю о времени встречи,
Ты часто приходишь в виденья мои,
                свершится ли въяве приход.
Не знаю, когда
                с тобой меня случай сведет.

оригинал


Фэн Янь-сы 4 цы на мелодию "Капли клепсидры"

Гусь одинокий летит, 
Муж одинокий застыл,
В воспоминаниях осень проходит, свет белый не мил.
Не сыщешь нефритовых трав, 
Увяли цветы хризантем,
Всюду полынь, близятся холод и темь.

Полог опущен давно, 
Мхом зарастает порог,
Праздное сетованье, словно пьяницы горький упрек.
Созвездия тают в ночи, 
Грядет полнолунья пора,
ЛОзы горцА древние треплют ветра.

冯延巳  更漏子

雁孤飞,人独坐,看却一秋空过。
瑶草短,菊花残,萧条渐向寒。

帘幕里,青苔地,谁信闲愁如醉。
星移后,月圆时,风摇夜合枝。


Холодом ветер пронзил,
Осень нежданно пришла,
Скоро уже орхидея одна отцветет без тепла.
Тучи плывут и плывут,
Деревья шумят и шумят,
С милым в разлуке, он все не едет назад.

Шелковый полог подняв,
В тереме красном - без сна,
В уединении можно печали предаться сполна.
Гусь улетает на юг,
Месяц плывет на восток,
Где-то в ночи бьет по одеждам валек.


风带寒,秋正好,蕙兰无端先老。
云杳杳,树依依,离人殊未归。

搴罗幕,凭朱阁,不独堪悲寥落。
月东出,雁南飞,谁家夜捣衣。


Тени сгустились в ночи,
С милым разлука длинна,
Ночью проснулась, смотрю у окна, как заходит луна.
Спят попугаи в ветвях,
Слышатся крики цикад,
Западный ветер холод приносит в мой сад.

Алые свечи горят,
Брошена в шашки игра,
Возле кровати на ширме зеленые дол и гора.
Полог расшитый сверну,
Плачем наполнилась грудь,
Радость былую яшмовой цинь не вернуть.


夜初长,人近别,梦断一窗残月。

鹦鹉睡,蟪蛄鸣,西风寒未成。


红蜡烛,半棋局,床上画屏山绿。
搴绣幌,倚瑶琴,前欢泪满襟。



Ножом золотым обрезаю волос сине-черную прядь,

На тонком листе ароматною тушью тебе написать.

И слезы стекают по гриму, письмо запечатать без слов,

И в чувствах моих – сто тысяч различных слоев.

 

Прическу поправить нет сил, темнеют в пыли зеркала,

У нынешней жизни удел предрешённый, судьба тяжела.

На башне высокой стою, обида-печаль глубока,

Смотрю, как течет к небесному краю река.

 

 

金剪刀,青丝发,香墨蛮笺亲札。

各粉泪,一时封,此情千万重。

 

垂蓬鬓,尘青镜,已分今生薄命。

将远恨,上高楼,寒江天外流。



Фэн Янь-cы На мелодию "Ароматные травы брода"

Листья утуна летят, долы гречишки полны.
Только закончился дождь, росы легли холодны,
Голые ветви, полынь - запустение, время тоски.
Этой унылой порой – сожаленье с досадою только
Сердцу любому близки.

Ласточки – в дальних краях, Цянская флейта грустит,
Ясны - прозрачны речные просторы, объемлющий вид.
Месяц – как будто крючок, горы – как будто черны,
С башни высокой смотрю я, видения - грезы исчезли,
Песни уже не слышны.

оригинал


вплетая лето

Золотою куделью прядет
пьяный ветер листву,
Завивая по полю
вертлявое веретено,
Наше лето вплетая
в небесной парчи синеву,
Чтоб сияя на землю
покрова легло полотно.

И от зимнего холода
зерна укрыло в полях
И от тления корни
цветов на лугах сберегло;
Пригасило извечный огонь
в наших бренных телах
Подарило душевный покой
и живое тепло…

А когда на смиренную землю
нахлынет весна,
Пьяный ветер из нитей дождя
будет ткать синеву,
И распустятся травы-цветы
после долгого сна,
И раскроются души-сердца
в небеса наяву…

А пока – золотую кудель
завивают ветра,
Жгу лучину всю ночь
открываясь тебе до утра.


Роберт Фрост Не В Себе

На Бога я смотрел, -
За что страданье нам?
К несчастью, видел я,
Увы, - нет Бога там.

Бог на меня смотрел
(Что может быть смешней),
Бог видел – нет меня,
Я не в себе, точней.

Not All There

I turned to speak to God
About the world’s despair;
But to make bad matters worse
I found God wasn’t there.

God turned to speak to me
(Don’t anybody laugh)
God found I wasn’t there –
At least not over half.


где лето вколото

Вдыхать пьянящий воздух осени,
Шуршать скорлупками листвы,
Где выстилает мох нехоженый
Твой путь под сенью синевы.

Где лето вколото иголками,
И роз раскрытых лепестки
Еще кружа́т, кружа́т... так долго мы
Перемывали звезд пески.

Но память птицей неприрученной
Летит неведомо куда,
И тихо стынет за излучиной
Любви истекшая вода.

Лишь солнца луч случайный высветит
Крупицы золота на дне...
Дано ли нам постигнуть выси те,
Что скрыты ныне в глубине?


на скудном суглинке

На скудном суглинке моем
Репейник да конский щавель
Встают, полоня окоем,
Других и не видишь земель.

Объемлющей сетью корней
Гусиная стелется сныть,
Лишь только крапива верней
Могла б оплести и пленить.

Но мятлик шепнет, неказист
И тонок, о чем-то не вслух…
Прильнет мать-и-мачехи лист,
И мята – захватит – дух…

Что розы – мне – соловьи?
И в снежной вихрящейся мгле
Я чувствую корни свои,
Привязана к этой земле.


Роберт Фрост Тень Облака

На книгу, что я позабыл у окна,
Нахлынула вешнего ветра волна,
Стихи о весне она стала искать.
«Там нет их!» – волне я пытался сказать.

Нужны ли кому-то стихи о весне?..
И гордо молчала она в тишине,
Лишь облака тень не сходила с лица,
Чтоб я не мешал ей листать до конца.




Robert Frost A CLOUD SHADOW

A breeze discovered my open book
And began to flutter the leaves to look
For a poem there used to be on Spring.
I tried to tell her "There's no such thing!"

For whom would a poem on Spring be by?
The breeze disdained to make reply;
And a cloud-shadow crossed her face
For fear I would make her miss the place.


все мнится

Напитаны влагой луга,
Блистают леса позолотой,
Плывут вдалеке облака,
И, кажется, ищут кого-то.

Без радостных радуг и гроз,
Все мнится тоскливым и тусклым,
Жемчужные россыпи рос
Плывут по невидимым руслам,

И в Млечный вплетаются Путь…
Звенят изумрудные травы
О том, что уже не вернуть
Иные хмельные забавы.

Тропинка уже не видна,
А листья расплещутся с шумом,
И будет рябина одна
Светиться в лесочке угрюмом.

Слетятся синицы, дрозды,
А там – снегири, свиристели,
И снежные, видишь, листы
С небес благосклонных слетели.

Но все это позже… Теперь
Плывут облака вдалеке лишь,
И, кажется, пишут: «Поверь,
Весна еще будет»…
- И веришь!


Р. Киплинг Бабочки

Где Психея летает, все дальше от дома
Дети шли, только ввысь обращая глаза,
Не заметив, что ходят по склону крутому,
И хлестали сачками они небеса.

Спотыкаясь порой, обжигаясь крапивой,
Ежевикой царапаясь, острой травой,
Возвращались устало и неторопливо
После тысячи тщетных попыток домой.

Подходил к ним отец, успокоить желая
Их обиды и боль, утешал их как мог,
Малыша поскорее в свой сад посылая,
Чтоб сорвал он на грядке капустный листок.

На изнанку листа они вместе смотрели,
Там средь жилок капустных, питаясь листом,
Небольшие личинки капустниц серели,
Где Психеи воскреснут из мертвых потом.

Все небесное - чисто, земное же - грязно, -
Проповедник трехмерный глаголил о том;
Будто смотрим на слизня с улиткой напрасно,
Где родится Психея… И так мы умрем!

Butterflies

Eyes aloft, over dangerous places,
The children follow where Psyche flies,
And, in the sweat of their upturned faces,
Slash with a net at the empty skies.

So it goes they fall amid brambles,
And sting their toes on the nettle-tops,
Till after a thousand scratches and scrambles
They wipe their brows, and the hunting stops.

Then to quiet them comes their father
And stills the riot of pain and grief,
“Little ones, go and gather
Out of my garden a cabbage leaf.

“You will find on it whorls and clots of
Dull grey eggs that, properly fed,
Turn, by way of the worm, to lots of
Radiant Psyches raised from the dead.”

"Heaven is beautiful, Earth is ugly,"
The three-dimensioned preacher saith;
So we must not look where the snail and the slug lie
For Psyche's birth... And that is our death!


и льется звук

Дождь – как заправский барабанщик,
Глянь, - лупит по тарелкам луж,
И всплески – звонче настоящих,
И музыка – почти что туш.

Дождь обернется в сад, по листьям
Вдруг как по клавишам летит,
И тремоло, стаккато быстрым
Рисуется, - тапер, пиит,

Бродяга, вот звенит шарманка
И льется звук органа крыш,
И продолжается гулянка,
Не выйдешь, не поговоришь.

И ты все смотришь в дали-дальние,
Покажется? - прикосновенья ждешь…
А дождь уходит в расставание,
Уже не сдерживая дрожь.


этот дождь

Подобно тихим темным водам,
незримо длящим свой исход,
под ясным летним небосводом –
часов и дней невидим лет.

Над ними бабочки смятенно
трепещут, крыльями звеня,
маня теплом и светом денно
и нощно своего огня.

Над ними расцветают травы
изысканною простотой
исполнены небесной славы
с колючей горечью густой.

Над ними облетают листья
по одному, по одному,
притягиваемые высью
в лилово-облачном дыму.

Над ними созревают росы…
о, небо, даждь нам этот дождь,
да будет дней прозрачных россыпь
под сенью удивленных рощ.


Роберт Фрост Мелькнувшее

Мелькнут в дороге за окном
Цветы, - я думаю о том,

Что мне бы с поезда сойти,
Чтоб рассмотреть их - вдоль пути.

Я знаю, там цвести не мог
Ни Иван-чай, ни василек,

Ни колокольчик синий, нет,
И не люпин, что любит свет.

Подвластно ль моему уму,
Что не найти уж никому?

Дано прозренье свыше – там,
Где разглядеть не можешь сам.


Robert Frost A Passing Glimpse


I often see flowers from a passing car
That are gone before I can tell what they are.

I want to get out of the train and go back
To see what they were beside the track.

I name all the flowers I am sure they weren't;
Not fireweed loving where woods have burnt--

Not bluebells gracing a tunnel mouth--
Not lupine living on sand and drouth.

Was something brushed across my mind
That no one on earth will ever find?

Heaven gives its glimpses only to those
Not in position to look too close.


Роберт Фрост Свобода Луны

Я видел месяц, плывший в небесах
Над фермою с туманным перелеском,
- Тебе такой брильянт бы в волосах.
Я видел, он прекрасен, с ясным блеском,
Один ли, со звездою, что сверкала
Вблизи, как украшение кристалла.

Владел сияньем лунным я – один.
Блуждая запоздалым пешеходом,
Тянул из кузовка кривых вершин
И проводил луну по темным водам,
И видел цвет, меняющийся в волнах,
Все виды превращений, тайны полных.



Robert Frost The Freedom Of The Moon

I've tried the new moon tilted in the air
Above a hazy tree-and-farmhouse cluster
As you might try a jewel in your hair.
I've tried it fine with little breadth of luster,
Alone, or in one ornament combining
With one first-water start almost shining.

I put it shining anywhere I please.
By walking slowly on some evening later,
I've pulled it from a crate of crooked trees,
And brought it over glossy water, greater,
And dropped it in, and seen the image wallow,
The color run, all sorts of wonder follow.


Роберт Фрост несколько стихов

Алмазом, словно солнце,
Лучился влажный луг,
Не шире, чем деревья
По высоте вокруг,
Ветра здесь не летали,
По воздуху плыла
Цветов густая сладость, -
В святилище тепла.

И поклоняясь солнцу,
Все жарче и святей,
Цветы мы выбирали
Из тысяч орхидей,
Чьи стрелки возносились
Над полем травяным,
От крыльев их, казалось,
И воздух был цветным.

И прежде чем уйти, мы
Молитву вознесли,
Чтобы в косьбе забыли
Сей уголок земли;
Пускай нам не увидеть
Молитвы той - плодов,
Никто косить не должен,
Где все полно цветов.


Robert Frost Rose Pogonias

A saturated meadow,
Sun-shaped and jewel-small,
A circle scarcely wider
Than the trees around were tall;
Where winds were quite excluded,
And the air was stifling sweet
With the breath of many flowers, --
A temple of the heat.

There we bowed us in the burning,
As the sun's right worship is,
To pick where none could miss them
A thousand orchises;
For though the grass was scattered,
yet every second spear
Seemed tipped with wings of color,
That tinged the atmosphere.

We raised a simple prayer
Before we left the spot,
That in the general mowing
That place might be forgot;
Or if not all so favored,
Obtain such grace of hours,
that none should mow the grass there
While so confused with flowers.


The Hill Wife


Одиночество
(Ее слова)

Не надо нам переживать,
Вздыхая невзначай,
Когда у дома стая птиц,
Кричит, кружа, - прощай;

Переживать, когда они,
Поют, вернувшись вновь;
Все дело в том, что чересчур
Грустим, - не прекословь,

И радуемся - чересчур,
А птичий мир так прост:
Полны друг другом их сердца,
И обустройством гнезд.

Страх В Доме

Они привыкли, - так всегда, -
Вернувшись издали туда,
В свой темный одинокий дом
С погасшим пепельным огнем,
Привыкли, - погреметь в двери,
Чтоб, кто бы ни был там внутри,
Предупрежден, летел бы прочь…
И, хоть снаружи – тоже ночь,
Привыкли, не закрыв дверей
Входить, чтоб свет зажечь скорей.

Часто Повторяющиеся Сны

Она молчала, глядя мрачно
На мрачную сосну,
Что ветки протянула прямо
К их спальному окну, -

Стучала, пробуя задвижку,
Но тщетно… так могла
И пташка биться, не сдаваясь
Пред тайною стекла;

Иль заглянуть в их дом хотела.
Из них – один во снах,
Все повторяющихся, думал,
Что сделала б сосна.

LONELINESS
(Her Word)

ONE ought not to have to care
So much as you and I
Care when the birds come round the house
To seem to say good-bye;

Or care so much when they come back
With whatever it is they sing;
The truth being we are as much
Too glad for the one thing

As we are too sad for the other here—
With birds that fill their breasts
But with each other and themselves
And their built or driven nests.

HOUSE FEAR

Always—I tell you this they learned—
Always at night when they returned
To the lonely house from far away
To lamps unlighted and fire gone gray,
They learned to rattle the lock and key
To give whatever might chance to be
Warning and time to be off in flight:
And preferring the out- to the in-door night,
They learned to leave the house-door wide
Until they had lit the lamp inside.

THE OFT-REPEATED DREAM

She had no saying dark enough
For the dark pine that kept
Forever trying the window latch
Of the room where they slept.

The tireless but ineffectual hands
That with every futile pass
Made the great tree seem as a little bird
Before the mystery of glass!

It never had been inside the room,
And only one of the two
Was afraid in an oft-repeated dream
Of what the tree might do.


Соломенная Крыша

Под дождь ледяной выходя, одинок,
Обиду и горечь унять я не мог.
Но боль становилась сильнее во мне,
Когда отдалялся свет в верхнем окне.
Свет был для меня самым важным сейчас:
И я б не вошел, пока свет не погас,
И он не погаснет, пока не войду.
Хотели мы знать, кто окончит вражду,
Кто первый уступит, хотели знать мы,
Весь мир стал невидимой сферою тьмы.
Шел ливень со снегом, холодный и злой,
И ветер стелил по земле новый слой.
Но странно, где старый соломенный кров,
Где летние птицы растили птенцов,
Кормили, учили вставать на крыло, -
Там кто-то остался, забыв про тепло.
Я рядом прошел, у карниза, притом
Соломенный клок зацепил рукавом.
Отшельников-птиц с их насеста согнал
Во тьму. Я их горе душой осознал,
Что новою болью над прежней взошло, -
Поправить нельзя причиненное зло,
Куда же лететь им с насиженных мест,
Во тьме не найдут ни гнездо, ни насест.
Скорей упадут, не в болото, так в грязь,
Крыло не спасало в ночи отродясь,
При свете лишь смогут лететь не таясь.
И боль не казалась столь сильною мне,
Ведь им без укрытия горше вдвойне,
Боль гасла моя, когда думал о том.
Они говорили: наш старенький дом
Разломан, солому уносят ветра,
Закончилась жизни столетней пора.
Захватывал дождь этот дом не спеша,
И с верхнего он начинал этажа.

Robert Frost The Thatch

Out alone in the winter rain,
Intent on giving and taking pain.
But never was I far out of sight
Of a certain upper-window light.
The light was what it was all about:
I would not go in till the light went out;
It would not go out till I came in.
Well, we should wee which one would win,
We should see which one would be first to yield.
The world was black invisible field.
The rain by rights was snow for cold.
The wind was another layer of mold.
But the strangest thing: in the thick old thatch,
Where summer birds had been given hatch,
had fed in chorus, and lived to fledge,
Some still were living in hermitage.
And as I passed along the eaves,
So low I brushed the straw with my sleeves,
I flushed birds out of hole after hole,
Into the darkness. It grieved my soul,
It started a grief within a grief,
To think their case was beyond relief–
They could not go flying about in search
Of their nest again, nor find a perch.
They must brood where they fell in mulch and mire,
Trusting feathers and inward fire
Till daylight made it safe for a flyer.
My greater grief was by so much reduced
As I though of them without nest or roost.
That was how that grief started to melt.
They tell me the cottage where we dwelt,
Its wind-torn thatch goes now unmended;
Its life of hundred of years has ended
By letting the rain I knew outdoors
In on to the upper chamber floors.


И Я Отдам Все Времени

Не принимает Время гордый вид,
Когда падет вершина снеговая
И обратится в пыль седой гранит,
Не веселится Время, все свергая,
Но лишь молчит, задумчиво молчит.

Где материк, - там будет островок,
И Время лишь взвихрит у рифа в море
Водоворот, - улыбки завиток,
Не испытав ни радости, ни горя,
И в этом я его понять бы мог.

И я отдам все Времени, верней,
Все, кроме мной удержанного, кроме
Того, что я, покуда в тишине
Таможня спит, уже пронес, притом и
Утраченное мною – все во мне.


Robert Frost I Could Give All To Time

To Time it never seems that he is brave
To set himself against the peaks of snow
To lay them level with the running wave,
Nor is he overjoyed when they lie low,
But only grave, contemplative and grave.

What now is inland shall be ocean isle,
Then eddies playing round a sunken reef
Like the curl at the corner of a smile;
And I could share Time's lack of joy or grief
At such a planetary change of style.

I could give all to Time except - except
What I myself have held. But why declare
The things forbidden that while the Customs slept
I have crossed to Safety with? For I am There,
And what I would not part with I have kept.


Птица, Поющая Во Сне

В ночь лунную, проснуться не успев,
Запела птица свой родной напев.
И потому, что пела в темноте
Однажды лишь, с куста, не в высоте;
И потому, что пела лишь в душе,
И собиралась замолчать уже,
Настороже, вблизи чужих ушей,
Риск не был так велик, как мнилось ей.
Но разве бы смогла пройти она
В просвет пространств иных, сквозь времена
Столь долгий путь перерождений весь,
Оставшись птицей, как людьми мы - здесь,
Когда кричащий в дреме, полусне
Добычей легкой может стать вполне.


Robert Frost On a Bird Singing in Its Sleep

A bird half wakened in the lunar noon
Sang halfway through its little inborn tune.
Partly because it sang but once all night
And that from no especial bush’s height;
Partly because it sang ventriloquist
And had the inspiration to desist
Almost before the prick of hostile ears,
It ventured less in peril than appears.
It could not have come down to us so far
Through the interstices of things ajar
On the long bead chain of repeated birth
To be a bird while we are men on earth
If singing out of sleep and dream that way
Had mode it much more easily a prey.


Несобранное

Я чуял запах спелый тот.
Свернул, не одолев искус,
Искал, откуда он идет, -
Была там яблоня видна,
Что сбросила свой летний груз,
Весь, кроме листьев, и она
Вздыхала тихо, ни о чем.
Лежал там совершенный плод,
Что человеку был вручен.
И всюду алого – полно.

Не все бывает собрано!
Не все всегда мы сбережем,
Забытое, как те плоды,
И сладость ту вдыхаешь ты.


Robert Frost Unharvested

A scent of ripeness from over a wall.
And come to leave the routine road
And look for what has made me stall,
There sure enough was an apple tree
That had eased itself of its summer load,
And of all but its trivial foliage free,
Now breathed as light as a lady’s fan.
For there had been an apple fall
As complete as the apple had given man.
The ground was one circle of solid red.

May something go always unharvested!
May much stay out of our stated plan,
Apples or something forgotten and left,
So smelling their sweetness would be no theft.


С Удобной Точки

Когда уставший от лесной прохлады
ищу я человечество, тогда,
не мешкая, спешу – в рассвет, сюда,
на склон зеленый, где пасется стадо;
смотрю никем не видим: даль объята
лазурью, на холмах дома кругом,
могилы дальше вижу я потом;
живые, мертвецы, - что ближе взгляду.

Смотрю полдня, не надоест пока,
тогда на локоть опущусь, и только,
лежу на обожженном склоне долго,
дрожит цветок от вздоха - ветерка,
вдыхаю дух земли я, дух полынный,
за жизнью наблюдая муравьиной...


Robert Frost The Vantage Point

If tired of trees I seek again mankind,
Well I know where to hie me--in the dawn,
To a slope where the cattle keep the lawn.
There amid lolling juniper reclined,
Myself unseen, I see in white defined
Far off the homes of men, and farther still,
The graves of men on an opposing hill,
Living or dead, whichever are to mind.

And if by noon I have too much of these,
I have but to turn on my arm, and lo,
The sun-burned hillside sets my face aglow,
My breathing shakes the bluet like a breeze,
I smell the earth, I smell the bruised plant,
I look into the crater of the ant.


Косьба

Здесь, около леса, не было звуков, верней
Был один, то шептала земле моя коса.
О чем шептала? О, если б я знал ответ,
Возможно о том, что солнце палит сильней,
О том, возможно, что исчезли все голоса,
Потому и шептала так тихо в косьбе своей.
Это были не грезы о даре праздных часов,
Или золоте легком эльфов ли, феи, нет.
То, что больше, чем истина – было бы много слабей
Горячей любви, что трясину укладывала в ряды,
И падали стрелы едва заостренных цветов
(Полевых орхидей), где змея исчезла мгновенно.
Реальность – сладчайшие грезы, что познали труды,
Шептала коса, а трава превращалась в сено.


Robert Frost Mowing

There was never a sound beside the wood but one,
And that was my long scythe whispering to the ground.
What was it it whispered? I know not well myself;
Perhaps it was something about the heat of the sun,
Something perhaps, about the lack of sound—
And that was why it whispered and did not speak.
It was not dream of the gift of idle hours,
Or easy gold at the hand of fay or elf:
Anything more than the truth would have seemed too weak
To the earnest love that laid the swale in rows,
Not without feeble-pointed spikes of flowers
(Pale orchises), and scared a bright green snake.
The fact is the sweetest dream that labor knows.
My long scythe whispered and left the hay to make


Вторжение

Нет, знак запрета я не ставил,
Да, и ограды не имел
Участок мой, но против правил
Вдруг кто-то вторгся в мой удел,

Используя без объясненья
Мои деревья и ручей,
И беспокоился весь день я
О собственности все ж моей.

Искал он книги трилобита
Окаменевшие листы
Что здесь давно была открыта,
Законны ли его труды.

Да разве я жалел о «кладе»,
Что мне тот камень или рак, -
Обычные, чего же ради, -
Мое-то право – не пустяк...

Но он воды спросил тогда,
Пусть был предлог придуман им, -
Все встало на свои места,
Вновь стало все моё – моим.


Robert Frost Trespass

No, I had set no prohibiting sign,
And yes, my land was hardly fenced.
Nevertheless the land was mine:
I was being trespassed on and against.

Whoever the surly freedom took
Of such an unaccountable stay
Busying by my woods and brook
Gave me a strangely restless day.

He might be opening leaves of stone,
The picture book of the trilobite,
For which the region round was known,
And in which there was little property right.

'Twas not the value I stood to lose
In specimen crab in specimen rock,
But his ignoring what was whose
That made me look again at the clock.

Then came his little acknowledgement:
He asked for a drink at the kitchen door,
An errand he may have had to invent,
But it made my property mine once more.


словно шепот

когда иссякнут жаркие ручьи,
подхватывают ласточки их речи,
чьи зовы словно шепот горячи,
речитативы - ретивое лечат,

скрипичными становятся ключи,
а путь ночной - загадочен и млечен,
и вот тогда, о чем ты не молчи,
движение пронизывает плечи,

легка, рука срастается с пером,
а в глубине - неведомое зреет,
невольно отмахнешься, и летишь...

а может быть так в эмпиреях реет
душа, что ищет молнию и гром...
чтобы объяла неземная тишь.


раскинь крыла

раскинь свои крыла, мой дерзкий пересмешник,
ты видишь, этот мир принадлежит тебе,
когда бы обрела я свет краев нездешних
открылся б мне Памир, Тянь-Шань или Тибет...

тебе открыто все, везде летать ты волен,
ты слышишь голоса и звоны всей земли,
от нежности спасен, внестайностью доволен,
закатным небесам внемли, мой друг, внемли;

в лесах или в степях беспечно одинокий
ты познаешь не грусть, не горечь, не печаль,
я слушаю тебя и во мгновенье ока
с тобой переношусь в неведомую даль...

и слышу я с тобой родных ручьев журчанье,
и слышу я с тобой церквушки дальний звон,
смиряется прибой, тушуется отчаянье,
и, сине-голубой, светлеет небосклон.


взойдя

тепло, прихлынув, льнет и ластится,
и пряно дышит мне в лицо,
а в небе распластались ласточки,
латая свет заподлицо,

и заживляя раны старые,
разбереженные зимой;
не от забот или усталости
я стану, кажется, немой,

взойдя над бездной одиночества,
не чувствуя земных препон,
когда как день осенний - ночь чиста,
и нежен птичий перезвон,

когда сверчок заводит бережно
свою шарманку до утра;
вздохну, и ты как будто веришь мне,
и говоришь, et cetera...


Роберт Фрост Дюны

Где воды на бегу
Зеленые замрут,
Земля на берегу
Вздымает волны тут.

Войдет песка волна
В село под ветра гул,
И погребет она
Всех, кто не утонул.

Пусть ведом ей разлив,
Неведом мир людей:
Все внешне изменив,
Лишит ли нас идей?

Рыбак – и лодку ей,
И кров отдать готов,
Он лишь вздохнет вольней,
Отбросив свой покров.


другой вариант:

Морской волны вода
Спадает на бегу,
Волна песка тогда
Встает на берегу.

В поселок та волна
Войдет под ветра гул,
И погребет она
Всех, кто не утонул.

Пусть ведом ей разлив,
Неведом мир большой:
Нас внешне изменив,
Не властна над душой.

Рыбак – и лодку ей,
И кров отдать готов, -
Он лишь вздохнет вольней,
Избавлен от оков.


вариант концовки:

Изменит берега,
Но не поймет вовек
Она наверняка,
Чем дышит человек:

Отдаст он ей в полон
Свой бриг, и будет прав, -
Свободней мыслит он,
Ракушку потеряв.

%.)...

Robert Frost Sand Dunes

Sea waves are green and wet,
But up from where they die,
Rise others vaster yet,
And those are brown and dry.

They are the sea made land
To come at the fisher town,
And bury in solid sand
The men she could not drown.

She may know cove and cape,
But she does not know mankind
If by any change of shape,
She hopes to cut off mind.

Men left her a ship to sink:
They can leave her a hut as well;
And be but more free to think
For the one more cast-off shell.


наваждение

весна!.. но словно наважденье некое:
алеет клен, я - листопада жду,
и слива облетает, - вижу снег я,
цветочный пух, что льдинки на пруду.

проснусь, окно светлеет белой ночью,
а кажется - пылает снегопад,
и ветра свист и все такое прочее...
но распахну окно, а там свистят

и щелкают, клокочут, разливаются
по всей округе други-соловьи!
и ветер от реки... и вновь мне двадцать,
и вновь больна предчувствием любви...

но я-то знаю, это - наваждение!
окно закрою и опять усну...
а утром буду захмелевшей тенью
бродить, у ветра светлого в плену.


а-ля фуршет

природа пятый? -дцатый? день уже
гудит, безумно рада воскресенью,
и длится кутерьма а-ля фуршет
плесканием черемухи с сиренью,

и птичьи трели где-то на хорах,
устало, слышно, пропускают ноты;
веселые, на первых-то порах,
коты шипят, не узнавая: - кто ты?

все дышит, все ликует, все спешит,
о, как свежи садов вишневых лица,
весенний день - прекрасный визажист,
цветущее мгновенье длится, длится,

наряды, украшенья хороши,
с иголочки, исполнены весною...
а мне бы кто покоя покрошил,
укрыл бы кто туманной пеленою?

прошу подать с протянутой рукой,
не смея сделать далее ни шага...
и подают - смятенья!... и покой
струится лепестками,
словно влага.


в воспоминанье

месяц в небесной выси
- чайкою острокрылой,
бьется шальная мысль:
все это было, было;

прошлой весной забытой
или в минувшей жизни?
скрыто в событьях быта,
иль в суете излишней?

кажется, золотились
также вокруг березы,
а в парусах флотилий
облачных зрели грозы;

только пока лишь зрели,
травы легко взрастали
из прошлогодней прели,
и волновались дали

с майским приветным ветром,
все только начиналось,
радио пело ретро,
были тогда мы малость

голодны и невинны,
в сердце любовь бродила,
ладан черемух длинно
вился, как дым кадила...

что же весною ранней
чайкою сердце виснет,
словно в воспоминанье
из прошлогодней жизни...


слышится

поезда шум залетный
слышится в темноте,
в этой ночи холодной
снится не то, не те,

снится в осенней мути
слякоть, и грязь, и мрак,
словно я на распутье,
словно не сделать шаг...

словно в бреду горячем
я по стерне бреду,
толку-то что - быть зрячим, -
в эту-то темноту?

в эту слепую пору,
где не сыскать звезды,
только с собой и спорю,
вкладываю персты

в раны зари заветной,
холод сменяет жар,
хоть бы и безответно,
благодарю за дар,

и темнота сдается
жарким огням зарниц...
все же, мне достается -
пенье весенних птиц!

вот оно ближе, четче...
солнце взрывает тьму,
словно, взывая: Отче! -
внемлет весь мир Ему.


по лучу

распотешилась птица ли,
рыба ли в темноте...

золотистые блики рассыпали по воде,
отзвенели сережки ольховые на ветру,
распустились крыла мотыльковые поутру,

по травинкам, по веткам березовым, по лучу,
за разливом, за облаком розовым полечу
по лугам, берегами песочными, перелеском,

разживусь за ручьями расточными пеньем-плеском,
надышусь сон-травой и пролесками, медуницей,
изукрашенный лес арабесками закружится...

ты меня не ищи, - сини жаждая, круговерти,
растворюсь в этом свете однажды я,
на рассвете.


воочию

я помню, как солнечный луч по щеке,
едва на рассвете раскрыла глаза,
согрев ненароком, все дальше вползал,
в окно, за окном, где-то невдалеке,

весенние пташки вели разговор
на ветках еще не укрытых листвой;
несдержанный линией береговой
вокруг разливался небесный простор,

плескался в ветвях, подбираясь к окну,
казалось, лазури вставала волна,
прозрачна, живительна, чуть солона,
вот-вот, мне казалось, я в ней потону,

сияньем немыслимым ослеплена,
воочию видела, снежный покров, -
как пена истаивал, билася кровь,
в тебе ли, во мне ли, -
рождалась весна.


птичья музыка

...и снег на склонах неприметно тающий
в плену горячих солнечных лучей,
- исток апреля, и не скоро май еще,
еще разлив не затопил ключей,

еще прохлада утра отрезвляюще
хрустит ледком, скрывающим ручей,
но вот звенит уже, звенит питающе
синичья-птичья музыка речей...

и вот отходят воды и весенняя,
еще чуть-чуть, нисходит благодать,
животворящее - любви рождение,

еще подснежной, нежной, тем не менее,
уже могущей миру сострадать,
дарящей миру возрожденья страсть.


влекомый

березы, прислониться к ним щекой,
небесный ощутить покой,

сочащийся из застарелых ран
и трещин розовой коры...
хотя теперь не верю ни на гран
теплу заманчивой поры,

вновь поведусь я на проникший взор
лучом - во внутренний разор,

на легкое касание к плечу
и нежный шелест бересты...
и словно бы свечою посвечу,
дни станут буднично просты,

но и не безотрадны, если в них,
березах, - пульс корней земных,

и, сокровенный, вновь стучит в висок
влекомый, чувствуешь ли ты? -
покоем тем небесным, - чистый сок,
днесь воплощаемый в листы.


по воздуху

вдохну сосновый терпкий аромат...
проталиной весенний день разъят
на время "до" - лежалой зимней тьмы,
и время "после" - звонкой кутерьмы

игривых бликов солнечных лучей,
синичьих оживившихся речей,
распутного речного ветерка,
которому потворствует река,

блаженно разметавшая по ложу
шелка свои, где берега положе...
и чувства, безнадежны и хмельны,
накатят под завесой пелены,

взметнутся крылья бабочки, и вот
любовь уже по воздуху плывет;
а на нее найдешь ли ты управу?
и я вдыхаю терпкую отраву.


коричневые

мир им неинтересен, -
нет огня! - сойдет разве дым?
расползается плесень
по мозгам недоразвитым.

им об избранной расе
спели!.. слышится крик? не вой?
так крепчает маразм
вновь чумою коричневой.

зверство прячут за строем,
и готовы убить они,
отморозки-герои,
что одеты, упитаны,

детки-марионетки,
им ли ведать, фанатикам,
как шкворчали их предки
поджигаемы свастикой.


scherzo

в полночном небе катят облака,
табун беспечных белых лошадей,
их обнимают млечные луга,
и плети звездных проливных дождей,
рожок луны вернуться не зовет,
влечет их горним склоном небосвод,
я слушаю медлительный полет...

ты говорил мне: слушай сердце,
но остро в нем играет scherzo,
кандальный развеселый перезвон,
да пляшущего ветра гулкий вой;
притом, затвор надежный отведен,
покуда не накроет синевой,
насытишься музыкою с лихвой...

сорвешь ли тяжкие оковы,
сгустившихся страстей покровы, -
natura безобразна и грязна?
пренебрегая берегами,
разлиться, вслед за облаками,
и сердцу твоему внимать без сна,
пока в крови бесчинствует весна...


когда придет

когда придет прощания пора,
пора осенняя, слетят ветра
пылающие с огненных дерев,
оставив пепла горсть от летней влаги,
похмелие от солнца пьяной браги,
ненадолго согрев;

невольно птичьи стаи обнажат
прощальных криков горловой надсад...
- наверно, так же сердце защемит,
как и сейчас, когда они в полете
на радостной уже застыли ноте,
родной завидя вид;

когда едва лишь отступила мгла,
и сердце лишь предчувствием тепла
наполнено, морозит чуть с утра,
но, видишь, занялась свеча восхода,
и медленно нисходит с небосвода
прощения пора.


в весну

как будто после длительной разлуки
без права переписки, без руки,
без слова, в темноте пустой до муки,
глубокой до неведомой тоски,

я открываю вновь лицо и руки,
морозу и рассудку вопреки,
для ласки робкой, и звенят в округе
струи немой открывшейся реки;

и тает, и сползает снеговой
покров и обнажает нерв живой,
играя, увлекая и балуя;

ослеплена ли вспышкой грозовой?
в весну я погружаюсь с головой
от солнца заводного поцелуя...

слушать аудио


nocturne

вновь по кромке строки, как по острому ломкому краю,
а слова далеки, на исходе чернила, играю
как по нотам nocturne, так Шопен опьянительно шепчет,
это голос nature, с каждым словом он звонче и крепче,

вьется, льется мотив, переливы исполнятся влаги,
недостаток тепла возместив на заснеженном поле бумаги,
так за кругом гончар согревает ладонями глину
сердцевинный свой жар в образ чаемый медленно вдвинув...

и предстанет вода в том сосуде вином виноградным,
заалеет руда прихотливым мгновеньем отрадным,
и закончится стих, и любовь в твоем сердце родится,
но, исполнен и тих, твой мотив просветленный продлится.


зимний день

а зимний день протягивает тени,
и кажется, на белоснежный лист
из солнечного горла пролились
чернильные лиловые виденья,

внимаю, и расходится смятенье,
чтоб по сердцу застывшему пройтись,
вздыхает позабытый парадиз
под аккомпанемент весенней звени,

и музыки язык звучит во мне,
сквозь зимнюю отчаянную ноту
в сердечной пробуждая глубине
слова неуловимые с налету,

и проступает, сквозь снега виясь,
твоих стихов задумчивая вязь.

слушать аудио


моя звезда

Моей звезде не суждено
Тепла, как нам, простым и смертным;
Нам - сытный дом под лампой светлой,
А ей - лишь горькое вино…


Б. Гребенщиков




Моя звезда летит сквозь мрак
Времен седых, небес полночных,
А нам во встречах наших очных:
Проспект, фонарный свет, кабак.

А нам в исканиях пустых –
Стакан дешевого портвейна,
В густом дыму Казбека: Пей, на,
Ныряй под свинг и бей под дых.

Не вдохновенье нам дано,
Но лишь безумное веселье
Сквозь боль и горькое похмелье,
Вино с виною заодно.

Нам в чаше жизненной мешать
Любовь и ненависть, и только,
А ей за ночью ночь, изволь-ка,
Свети на бредней наших рать.

А ей – лишь горькое вино
Любви и ледяная бездна,
Сгорать в иной ночи безвестно,
И не искать судьбы иной.


каждый может

У каждого дома есть окна вверх;
Из каждой двери можно сделать шаг;


Б. Гребенщиков




В моем доме - две двери, одна ведет,
Дверь парадная, белая, на восход,
Где возносятся сосны в небо;
Но я делаю шаг, словно кто-то зовет,
Через черную дверь, там в крови небосвод,
Путь на запад, но дух мой крепок.

Я спускаюсь все ниже и ниже, к реке,
Я сажусь и сижу, пока там, вдалеке,
Не появится тот, кого ждал я:
– В добрый путь, бедный Йорик, плыви налегке,
Флаг в твоих руках, фига в моем кулаке:
- Ты, дружище, ошибся далью…

Расплывется мое отраженье в воде,
Я обратно в мой дом возвращаюсь, где
В небо звездное окна открыл я…
В небеса каждый может свой взор воздеть.
Завтра новый я сделаю шаг – к звезде,
Через черную, расправив крылья.


за тыщу верст

Мне не нужно касанья твоей руки
И свободы твоей реки;
Мне не нужно, чтоб ты была рядом со мной,
Мы и так не так далеки.


Б. Гребенщиков




Мне не нужно твоего касания,
В небесах зажглась звезда ранняя,

Позвала меня, куда – неведомо,
Тыщу раз заглядывал рассвет в дома,

Я забыл, как светятся твои глаза,
А вокруг кипел, хрипел хмельной базар,

Воздух грызла, на куски рвала – толпа,
И копытами взрывалась – тропа;

Но свободной оставалась река,
И за тыщу верст была ты близка;

Мои песни словно шум прибоя,
Соль и свет, мы встретимся с тобою,

Твоего касанья мне – не нужно,
Ты впадешь в меня рекой послушной...


в осени

Ты в осени моей последний лист,
что на ветру трепещет золотисто,
с начертанным на нем: Hasta la vista,
и шепчет так легко: возвеселись,

смотри на небо, в сумерках густых
где скрылась солнца шустрая шутиха
плывут невдалеке светло и тихо
вкруг звезды все - в объятья пустоты;

но долго будут их свирели литься,
мелодия любви пускай продлится,
а налетит божественный мистраль,

раскроет жизни новые страницы,
веселых птиц вернутся вереницы,
и зазвенит молчания печаль...

слушать аудио


старый дом

неслышен ход часов.
вернусь в тот старый дом,
где также вкруг основ,
в явлении простом,
неслышно время шло
с рассвета до заката,
и млечный путь струил
туманы по лугам
сгущая звездный пыл,
и свет, и птичий гам,
и молоко текло
парное, - когда-то.

где сахар кусковой
и щипчики в столе,
лампадки свет живой,
в буфете черный хлеб,
и ведра на скамье
с колодезной водою,
а с фотографий, что
на стеночке висят
лучатся добротой
родные лица в ряд,
в большой простой семье,
и счастье - простое.

а в доме тишина,
все в поле, сенокос,
я выхожу, одна,
во двор и наискось,
скрипит калитка в сад,
налево ли, направо ль?
сорви, созрел, ранет,
к смородине иди,
и льет предвечный свет,
и вечность впереди...
летит, взгляни назад, -
с колодца - журавль.


в серебряном молчании реки

когда заснеженные берега
теплынью неожиданной охватит,
не станут дерева оберегать
парчу одежд под музыку Вивальди,

безудержно шурша, она сползет,
корявую натуру обнажая,
готовую низринуться в полет;
река оттаявшая, умножая

все сущности, что у нее в виду,
молчит, в своем серебряном молчанье
храня их на поверхности; взойду
на берег, и глубинное мерцанье -

тем явственнее, чем темнее дно,
и чем темнее дно, тем небо глубже,
а по краям сосновый и родной
зеленый бор, раскинув крылья, кружит...

жаль, так же заглянуть в себя нельзя,
пока звенит течением стезя.


Райнер Мария Рильке Дама на балконе

Вышла вдруг и, ветром пленена,
Встала, словно высвечена светом,
Зала за точеным силуэтом,
За проемом, тьмы полна,

Отшлифована, как фон камеи,
Что неизмеримый блеск явила;
Вечер тотчас словно стал темнее,
Только вышла, - опираясь на перила,

Выдохнула и уже легка,
И еще, и опустила руки,
К небу подается от округи,
От всего уже так далека…


Dame auf einem Balkon

Plцtzlich tritt sie, in den Wind gehьllt,
licht in Lichtes, wie herausgegriffen,
wahrend jetzt die Stube wie geschliffen
hinter ihr die Tьre fьllt

dunkel wie der Grund einer Kamee,
die ein Schimmern durchlдsst durch die Rдnder;
und du meinst der Abend war nicht, ehe
sie heraustrat, um auf das Gelдnder

noch ein wenig von sich fortzulegen,
noch die Hдnde, - um ganz leicht zu sein:
wie dem Himmel von den Hдuserreihn
hingereicht, von allem zu bewegen.


занавесила метель

занавесила метель мое окно
снеговою кисеей наискосок,
были мы вчера с тобою за одно,
а сегодня только тонкий голосок
улетевших снегирей, и полоса
затухащих небес; и вот метель:
словно ветер надувает паруса
в море хлещущих минут, часов, недель,

и наотмашь бьет тяжелая волна
ледяного и соленого житья,
и блуждаю я без света и без сна;
среди моря - без живящего питья,
только ветер и метель, и ни души,
на мильоны миль вокруг лишь пустота,
а на небе - снега полные Ковши,
а внутри - тепло нательного креста...

занавесила метель мое окно
снеговою кисеей наискосок,
только видно все уже предрешено,
а зачем смотрю иначе на восток?
и туманный ляжет на море батист
в предрассветной золотистой тишине,
и взойдет звезда под снегириный свист,
и останусь с нею я наедине.


Герман Гессе Без Любви

Как будто у глубокого обрыва,
Летят и пропадают ночи, дни
Без страсти, горя, музыки, они
Как розы увядают торопливо.

Не замечаю время на часах,
Лишь вижу я, любви моей светило
Вдали плывет, и призрачно, и стыло,
На жизни потускневших небесах.



Hermann Hesse
Ohne Liebe

Wie ьber eines tiefen Brunnens Rand,
So fallen Tage mir und Nдchte nun
Leer, ohne Lust noch Leid noch Lied noch Tun
Gleich welken Sommerrosen aus der Hand.

Ich achte nicht, wie mir die Zeit vergeht,
Ich sehe nur, wie meiner Liebe Stern
Weitab gewendet schattenhaft und fern
Am bleichen Himmel meines Lebens steht.

1901


Райнер Мария Рильке Дама Перед Зеркалом

Как в напитке - пряность, перед сном
в зеркале она текуче-темном
тихо исчезает с видом томным;
медленно улыбка тонет в нем.

Ждет она, что влагой горячо
переполнит зеркало бесплотно,
волосы вольет она свободно,
из наряда выплеснет плечо,

упиваясь, образ пьет она,
как любовник пил бы опьяненный,
взглядом испытующим сполна…

горничной махнет, когда неверный
свет свечей на дне найдет и сонный
полумрак, осадок тьмы вечерней.


Rainer Maria Rilke
DAME FOR DEM SPIEGEL

Wie in einem Schlaftrunk Spezerein
lцst sie leise in dem flьssigklaren
Spiegel ihr ermьdetes Gebдren;
und sie tut ihr Lдcheln ganz hinein.

Und sie wartet, daЯ die Flьssigkeit
davon steigt; dann gieЯt sie ihre Haare
in den Spiegel und, die Wunderbare
Schulter hebend aus dem Abendkleid,

trinkt sie still aus ihrem Bild. Sie trinkt,
was ein Liebender im Taumel trдnke,
prьfend, voller MiЯtraun; und sie winkt

erst der Zofe, wenn sie auf dem Grunde
ihres Spiegels Lichter findet, Schrдnke
und das Trьbe einer spдten Stunde.




не отрицай

так один в лесу, - шагнешь с тропы

в сторону, и - в снеговую синь
упадешь, беспомощный, - остынь,

твой здесь в море жизни островок
посреди осколков скорлупы,
снег вокруг глубок и лес глубок,

обожди, замри хотя б на миг,
вдруг в тебе раскроется любовь,
и смотри в нее, не прикословь,

все, что будет дальше: ветерок,
медленно роняющий с ветвей
снежные, лелеющие тишь
осыпи, чем ближе, тем живей;

наплывающую с неба мглу
солнца поседевшего в пылу
скорого заката, - ты вместишь,
этот лес, и высь, весь этот мир,

от любви растут порой сердца...
в этой застывающей глуби
эту глушь и эту глубь - люби,
без вопросов, все, как есть, прими,
и уже любви не отрицай.


вне вех

и кажется, совсем померкло солнце
и снег занес, засыпал белый свет,
лишь веточек сосновых колокольцы
да ласковой метели флажолет;

и ночь как день пройдет, вне тьмы и света,
вне всех ориентиров, меток, вех,
под снегом всеобъемлющего пледа
угаснут слезы, горечь, грусть и смех...

а утро не разбудит ни собаку
обманутую чистым забытьем,
ни кошку, ни веселую ватагу
синиц, довольных сонным бытием;

но мышка прошмыгнет, следов цепочка
потянется через дорогу в лес,
из ничего в тиши возникнет строчка,
другую нарисует крыльев всплеск,

и оживет затихшая округа,
и тронется, закружится земля,
воспрянувши от зимнего недуга,
синиц и свиристелей веселя;

развесит вечер призрачные тени,
гуляя по протоптанной тропе,
и вытемнит следов переплетенье,
и строчки приведут меня к тебе.


и останется

жизнь измерить бесконечными свечными вечерами,
закоулками, проходами, забытыми дворами
запорошенной заброшенной приткнувшейся окраины,
чьи колдобины, обиды, виды,
поводы - стираемы

незаметными мазками легкой мягкой зимней кисти:
дров неколотых гора и куча старых прелых листьев,
тачка, грабли - позабыты, похоронены в сугробах,
и дорогу скоро скроет
белоснежная утроба;

лечь на дно,
по прошлым чувствам
и мечтам справлять поминки,
и дымки протопчут ввысь едва заметные тропинки,
и сгорят, согреют пламенем былым воспоминанья,
разлетятся - белым пеплом? снегом? взгляд мой затуманят,

и засыплют где-то в памяти словечки и привычки,
жесты спорные, обычай твой прикуривать от спички,
и останется лишь тусклый свет свечей, биенье жизни,
а подробности другие будут
в общем-то излишни.


по сонному селу

По сонному селу проплыл луны лимон
за облаком осевшим в ночь - кофе горький, крепкий..
Как сладок поцелуй приправленный вином,
вином едва созревшим, и молодым, и терпким.

Прелюдия любви, серебряный ручей
уж миновал ущелье в своём стремленьи к морю,
меня ты не зови, уже туман речей -
ничто, отрава зелья - в крови, я с ней не спорю.

Тропинка вниз вела средь зарослей густых
едва заметным следом, под ясным лунным оком,
лоза рукой плелась, касалися листы,
и отзывалось лето под занавесом стога.

Дышал в ночи прибой, покрыв изгиб косы,
вздыхая от прилива, ручей вливался в море...

Смотрели мы с тобой рождение росы,
и шли неторопливо пить ночь и кофе горечь...


Янь Шу На мелодию «Спокойная радость»




Ветер осенний подует едва,
падает, падает тихо с утуна листва.
Нынче созрело вино молодое,
попробовав чарку одну,
сразу хмелею,
за пологом сетчатым крепко усну.

Вянет бегония,
гибискус тихо цветы уронил,
солнце зашло,
но остались покуда лучи у перил.
Птицам пора возвращаться,
две ласточки кружат пока,
ночью за ширмой серебряной
было прохладно слегка.

оригинал



дикий куст

так долго и томительно растил
ты дикой розы куст, взошедший
в играющей тиши ночных светил
из кружевной листвяной ветоши;

едва ли не дыша, за ним следил,
как исподволь на воле вольной,
он разворачивался как фитиль
огнем искрящимся исполненный;

как бабочки прозрачное крыло
из нежно-шелкового лона,
когда благоухание влекло
разлитое неутоленно;

истаивая таинством свечным,
прикосновенья ждал и жаждал
куст дикий, распустившийся ручным
однажды.


Кристина Россетти Зеленая Нива

Дол зеленел, синела высь:
я встретила однажды днем
здесь жаворонка, что завис
поющей точкой над зерном.

А ниже бабочки вились,
мелькали белые крыла,
спускался жаворонок вниз,
но песня ввысь его влекла.

Где нива на моем пути
простерла зелени покров,
гнездо его мне не найти
средь миллиона стебельков.

Я слушала его давно,
текли мгновения тепла,
но только дольше, все равно,
его подруга здесь была.


Christina Rossetti A Green Cornfield

The earth was green, the sky was blue:
I saw and heard one sunny morn
A skylark hang between the two,
A singing speck above the corn;

A stage below, in gay accord,
White butterflies danced on the wing,
And still the singing skylark soared,
And silent sank and soared to sing.

The cornfield stretched a tender green
To right and left beside my walks;
I knew he had a nest unseen
Somewhere among the million stalks.

And as I paused to hear his song
While swift the sunny moments slid,
Perhaps his mate sat listening long,
And listened longer than I did.


Теодор Шторм Город

На сером берегу, на море,
стоит мой городок
в тяжелом дымчатом уборе,
в тиши лишь мерным плеском море
тревожит городок.

Ни майских птичьих голосов,
ни шелеста дубрав,
услышишь лишь гусиный зов
среди осенних облаков,
да шум прибрежных трав.

Но все же всей душой с тобой,
мой серый городок,
и словно вечно молодой,
я весел здесь, с тобой, с тобой,
мой серый городок.

Theodor Storm DIE STADT

Am grauen Strand, am grauen Meer
Und seitab liegt die Stadt.
Der Nebel drьckt die Dдcher schwer,
Und durch die Stille braust das Meer
Eintцnig in die Stadt.

Es rauscht kein Wald, es schlдgt im Mai
Kein Vogel ohn’ UnterlaЯ;
Die Wandergans mit hartem Schrei
Nur fliegt in Herbstesnacht vorbei,
Am Strande weht das Gras.

Doch hдngt mein ganzes Herz an Dir,
Du graue Stadt am Meer;
Der Jugend Zauber fьr und fьr
Ruht lдchelnd doch auf dir, auf dir,
Du graue Stadt am Meer.


в стороне

деловито дятлы стучат,
над рекою берег воздет,
где неистовый в соснах свет...
а вода ключа горяча,

в ней снежинки тают шутя,
вдоль ручья слезится слюда,
отступают вдаль холода,
катят мимо волны житья,

катят мимо, к морю спешат,
где-то в стороне всплеск зарниц,
а на берегу слет синиц,
а на берегу снежный сад,

и неиссякаем родник.
- набери же стылой воды,
растопи осколки слюды...
что ж ты взором к соснам приник?

убежит сквозь пальцы вода,
соснам этим сто лет в обед...

только и останется этот свет,
когда дней прейдет череда,
жажду утолив навсегда.


голоса

вид отчаянным движением размыт,
снежною прикрыт пыльцой.
равнодушное дыхание зимы
студит пальцы и лицо.

спит вода в каналах под покровом льда,
спит вода, а жизнь течет
и клокочет, лишь под снегом лебеда
тихо шепчет свой причет.

равнодушное дыхание зимы
студит голос, студит звук,
обрывает сизый ветер все дымы,
слушать ветру недосуг.

непроглядные завесы серой тьмы
закрывают небосвод,
равнодушное дыхание зимы
изнутри мне сердце жжет.

- заслони меня от ветра, заслони,
в небе вспыхнет бирюза,
посреди зимы останемся одни,
будем слушать голоса...


остановись

остановись в преддверьи леса, замри, застынь,
пускай не видно ни бельмеса: овраг, кусты,
и ветви смежены и снежны; явленный вид
слегка заброшенный, небрежный, в тебе кровит

разрезанною пуповиной и ты войдешь,
склоняясь головой повинной, в отраду рощ,
прощение седых пролесков, и звон берез,
откроется тебе без плеска - глубокий плес

там теплится еще на водах утиный след,
перо для нового извода, - стило, стилет?
- возьми, и ты навек привязан к речным лугам,
березам, тополям и вязам по берегам.

сорвешься ли в края чужие, когда зима?
беги, взмывай, лети, кружи, и, сходи с ума...
очнешься вдруг в преддверьи леса, обнимет лес,
и снегопад исполнит мессу в вечерней мгле.


Смотреть...

А...



Смотреть, смотреть, смотреть в твои глаза,
Задумчиво мешая сахар в кофе -
Несладком. Или слушать и вязать,
Теряя петли, и ловить твой профиль.

А за окном, вот так же, бродит дождь,
Мурлыкающий ласково и долго,
Домашний наш зверёк, любитель рощ,
По сентябрю блуждающий без толку,

К открытому подкравшийся окну
По веткам тяжелеющего сада...
Вот так же я сегодня не усну
И, тихой песне бесконечно рада,

Все буду слушать, слов не торопя,
Как в сердце, внешним наполняясь звуком,
Вот-вот, сейчас... толкается... опять....
Творенье Муз... И ручку тянет в руку.


тропинка к морю

где с горы тропинка к морю ведет,
над мариною навис небосвод,
и голодным взором ловит луна,
чайки чуть качаются на волнах,

то летят над самой водой, легки,
и следят скользящих рыб косяки,
а волна накатывать не спешит,
и целует ветер волну в тиши,

пенный всплеск сорвет где-то по пути,
на глубоководье уже чудит,
где клубятся тучи у самой воды,
наготове стрелы грозной орды,

молнии войдут, пойдут полыхать,
да глубоким плугом волны пахать...

а покуда не иссякнет гроза,
буду в темные смотреть небеса.


пока отягощен

треск ветки словно выстрел, из тьмы, в упор,
висок жестоко выстриг... щелчок, затвор...
и время полетело за звездным светом вслед,
кому какое тело? - ставь крестик, и привет.

кричат - воспоминания? - спи, солнышко, усни!
летания? - литания! - тянись в тени!
там где-то затерялась твоя звезда,
осталась, в общем, малость, так, ерунда,

каких-то три столетия, оставит колесо:
- Finita la commedia, и это все.
а кто-то говорил еще, - Платон, Плотин?
живи, пока отягощен, а мир един,

в безвидное, все будем там, под звездным кровом,
ты прикоснись к моим устам горячим словом.
я жду в условном месте... и вспомню все
щелчок, затвор... ставь крестик... кричи, спасен.


в глубь

снег, острый, колкий, расчертил
деревьев ветви, травостой,
надолго ль, воцарился штиль,
а в синеве небес густой
уже натягивал мороз
месяца тонкий лук тугой,
звенел, прозрачен и тверез,
над лугом, лесом и рекой,
печаловался Млечный Путь,
и снова было не уснуть,

да, просто, было не до сна,
когда на зеркале-стекле
полуполночного окна
накалывал узор во мгле
и холодом в лицо дышал,
заглядывая в глубь очей,
и оставлял его кинжал
татуировку на плече,
светился в небе Млечный Путь,
затмив немую жизни суть;

в камине тлели угольки,
так далеко, на том краю
Вселенной, в глубине реки,
покрытой льдом, и колею
дороги покрывал туман,
- куда вела она в потьмах
желаний, горьком дыме тайн,
неясных жажданий штормах?..
у Млечного Пути на дне
мерцала лира в тишине.


Поль Анка Мой Путь

Теперь, когда я здесь,
пройдя всю жизнь, стою у края,
Друзья, пред вами весь,
скажу о том, что твердо знаю,
О, сколько ярких дней,
дорог-путей в тумане будней,
Но что всего важней,
это был путь мой.

Жалеть? в том есть ли прок?
жалею, да, но не о многом,
Я делал, все что мог,
я знал, меня ведет дорога,
Я думал лишь о ней,
пусть каждый шаг давался трудно,
Но что всего важней,
это был путь мой.

Веришь ли, были времена,
Все брал сполна и пил до дна,
Но просыпался и вставал,
Все принимал и отвергал,
Чтоб устоять, и не свернуть,
Это был мой путь.

Любовь, и смех, и плач,
все было, были и потери,
На время неудач
смотрю с улыбкою теперь я,
О, да, я жизнь вершил,
о ложной скромности забудем,
Но, нет, я ль это был,
это был путь мой.

Путь человека - к небесам,
найдет лишь то, что есть он сам;
Сказать от сердца, от души,
не идти за тем, кто пал во лжи,
Не уступать судьбе ничуть,
это был мой путь.

поет Робби Вильямс

And now, the end is near,
And so I face the final curtain.
My friends, I'll say it clear
I'll state my case of which I'm certain.
I've lived a life that's full -
I've travelled each and every highway.
And more, much more than this,
I did it my way.

Regrets? I've had a few,
But then again, too few to mention.
I did what I had to do
And saw it through without exemption.
I planned each charted course -
Each careful step along the byway,
And more, much more than this,
I did it my way.

Yes, there were times, I'm sure you knew,
When I bit off more than I could chew,
But through it all, when there was doubt,
I ate it up and spit it out.
I faced it all and I stood tall
And did it my way.

I've loved, I've laughed and cried,
I've had my fill - my share of losing.
But now, as tears subside,
I find it all so amusing.
To think I did all that,
And may I say, not in a shy way -
Oh no. Oh no, not me.
I did it my way.

For what is a man? What has he got?
If not himself - Then he has naught.
To say the things he truly feels
And not the words of one who kneels.
The record shows I took the blows
And did it my way.
Yes, it was my way.


Джастин Тимберлейк Плачь По Мне

Ты мне была – Свет и Земля,
как я любил тебя, - не знала, нет,
встретилась с ним, был он любим?
Так не проси начать меня все сначала, нет.

Мы теперь с тобой – далеки,
я знаю все, он сам сказал,
все кончено теперь, прощай, прощай,
но мне – не жаль!
И не переживай, - пустяки!

Ты говорила,
Будто любила, но одна,
Теперь встречи ищешь
И мне звонишь ты, влюблена?
Трубку бросаю:
Мисс, я Вас не знаю, желаю удач!
Как сожгла мосты
Так теперь ты – плачь!
Плачь по мне горько
плачь по мне горько
плачь по мне горько
плачь по мне горько

Мне говорят:
молчи, я и сам молчать бы рад,
Знать не хочу о том, что было с ним у вас,
Данные мне все советы смешались в голове,
Если бы ты мне сказала все, остался б шанс.

Мы теперь с тобой – далеки,
я знаю все, он сам сказал,
все кончено теперь, прощай, прощай,
но мне – не жаль!
И не переживай, - пустяки!

Ты говорила,
Будто любила, но одна,
Теперь встречи ищешь
И мне звонишь ты, влюблена?
Трубку бросаю:
Мисс, я Вас не знаю, желаю удач!
Как сожгла мосты,
Так теперь и ты – плачь
Плачь по мне горько
плачь по мне горько
плачь по мне горько
плачь по мне горько

поет Джастин Тимберлейк

Justin Timberlake Cry Me a River

You were my sun, You were my earth
But you didn't know all the ways I loved you, no
So you took a chance, And made other plans
But I bet you didn't think your thing would come crashing down, no

You don't have to say, what you did,
I already know, I found out from him
Now there's just no chance, for you and me, there'll never be
And don't it make you sad about it

You told me you loved me
Why did you leave me, all alone
Now you tell me you need me
When you call me, on the phone
Girl I refuse, you must have me confused
With some other guy
Your bridges were burned, and now it's your turn
To cry, cry me a river
Cry me a river
Cry me a river
Cry me a river.

I know that they say
That some things are better left unsaid
It wasn't like you only talked to him and you know it
All of these things people told me
Keep messing with my head
You should've picked honesty
Then you may not have blown it.

You don't have to say, what you did,
I already know, I found out from him
Now there's just no chance, for you and me, there'll never be
And don't it make you sad about it

You told me you loved me
Why did you leave me, all alone
Now you tell me you need me
When you call me, on the phone
Girl I refuse, you must have me confused
With some other guy
Your bridges were burned, and now it's your turn
To cry, cry me a river
Cry me a river
Cry me a river
Cry me a river.

Song writer/composer(s): Tim Mosley, Justin Timberlake, Scott Storch


Эми Лоуэлл Лепестки

Льется жизни поток
в неизвестные дали,
в сны, в него мы бросаем из сердца-цветка
лепесток, и еще лепесток…
мы их видим вначале,
как прекрасны и ярки они, отплывают пока.

В них и радости цвет,
и на них упованье,
распускается роза, мы сыплем ее лепестки;
их грядущий рассвет,
их иное призванье,
никогда не узнать нам. Течением этой реки

прочь стремятся они
и смывают их воды,
далеко за предел, в бесконечность летят.
Остаемся одни,
и торопятся годы,
уплывает цветок… остается его аромат.


Amy Lowell Petals

Life is a stream
On which we strew
Petal by petal the flower of our heart;
The end lost in dream,
They float past our view,
We only watch their glad, early start.

Freighted with hope,
Crimsoned with joy,
We scatter the leaves of our opening rose;
Their widening scope,
Their distant employ,
We never shall know. And the stream as it flows

Sweeps them away,
Each one is gone
Ever beyond into infinite ways.
We alone stay
While years hurry on,
The flower fared forth, though its fragrance still stays.


и примешь

антоновское яблоко, ломоть ржаного хлеба...
о, дикий ветер севера, свирель твоя свирепа;
у костерка на корточках, по корочке на брата,
а ты паришь над полночью персоною нон грата,

непрошен на сто верст окрест расхлябанной пустыни,
и только вышний южный крест во тьме безбожно стынет...
распахнуты метелями крыла, топорща перья
лесами поределыми от зверя и безверья,

и в полынью на старице, и в полымя полыни,
и за стерню цепляются, и за рябину в тыне...
роняя капли-ягоды, ты упадешь у яблонь,
антоновское яблоко где на ветвях озябло,

и примешь, и истерзанный, своим крылом укроешь,
любовию разверзанный, напоенный искрою,
взрастишь зерно заветное, свет разольется дольний
и тишину рассветную свирель твоя исполнит.


Бо Цзюй-и В Женских Покоях Дворца

Шелковый полон платок уже слез, 
                                    но все не приходит сон,
полночью музыка с пеньем звучат,
                                    в саду освещен павильон.
Щеки свежи, но уже миновала
                                    милостей щедрых пора,
над благовонной жаровней склоняясь,
                                    так и сижу до утра. 
              оригинал


капли

тревожит тихий вечер осторожно
гладь сонную осеннего пруда...
два кубика острожной тьмы подкожно,
два шага, - растворишься без следа,

как эти капли, видимые только
в миг соприкосновения с водой,
два круга, и уже на глади шелка
блеск неба, безупречный и пустой,

деревьев обнаженных отраженья
рисуют лишь ветвями в небесах,
их вольно-отрешенные движенья
вотще гласят: - "еже писахъ - писахъ!"

прозрачной кромкой режет по живому,
и кисть моя творит случайный взмах,
и в осень я бросаюсь, словно в омут,
чтобы в твоих глухих растаять снах.


вдоль осени

день черно-белый сеет сыростью промозглой,
березы ветвь качает быстрая сорока,
зима вдали маячит белою полоской,
пока вдоль осени все тянется дорога.

пока покалывают сердце - иглы сосен,
дождем с деревьев незаметным осыпаясь,
пока, случайная, нам застит взгляды просинь,
когда мы ввысь их обращаем, просыпаясь.

пока, зеркальные, в реке застыли воды,
весь окружающий, до капли, мир, приемля;
в них отражаются закаты и восходы,
небесно-алым разукрашивая землю...

пусть этот черно-белый день порой несносен,
но закружится небо долею земною,
когда заглянешь на закате в эту осень,
и будешь здесь до воскресения со мною.


в тумане

пейзаж ольховый под дождями выцвел,
и размытый кистью тумана,
словно припорошен пудрой,
вспоминает листья,
те дни, исполненные солнца
и веселой круговерти:
да был ли мальчик,
было ль счастье то безмерное,
ответьте?

то кружевное забытье,
та сногсшибательная нега...
одно желание осталось нынче:
снега, снега, снега,
метели, белого забвения,
беспамятства, поземки,
переживая одиноко
заведенные потемки,

струятся тонкие заломленные
хрупко к небу ветви,
в тумане тонут дерева
уже на треть, уже на четверть,
и вот парят, и то парение
с ума тихонько сводит...
и зажигаются снежинки,
две, семь, сто,
на небосводе.


в иное небо

а дождь все льет, и льет, и льет,
который час без передышки,
что кажется, небесный лед
истает скоро до ледышки.

и на дорогах - зеркала,
и капля каждая - зеркальна,
напрасно я себе лгала,
а правда - вот она - легальна.

а правда смотрится в меня
из каждой лужи, каждой капли,
стара и, в общем, не-вме-ня-
е-ма-йл, навроде дерижабля,

плывет еще, еще плывет,
но держится на честном слове,
мгновенье, рухнет небосвод...
и жизнь моя начнется вновь! и,

в иное небо воспарив,
душа изведает просторы
и сети, и чудесный миф
создаст, как е-майл, легко и скоро,

осталось - не забыть пароль, -
забот-то! радостна обновка,
и, в новую вживаясь роль,
вновь старую татуировку

накалываешь, и дизайн,
ты видишь вдруг, - слегка бракован.
и вопрошаешь: - muss es sein?
и тут опять звучит Бетховен...

ну, позабыв пароль, тая
былое, развенчаешь имидж,
и эту легкость бытия
невыносимую
- поднимешь.


до утра

фонарь в предзимней темноте
смотрел в окно, вдоль занавески
бросая блики - sms-ки -
живое слово в простоте,

и свет тот тусклый безнадежно
мой взгляд оборотил вовне,
уж потерявшийся на дне
ночном, притягивая нежно,

обозначая в пустоте
уют мой утлый и безпутный,
окрашенный надеждой смутной,
и светлый, чуждый суете,

светильник там в японском стиле
хранил за рисовой бумагой
неясный смысл востока, благо,
та тайна оставалась в силе;

на книжном стеллаже в углу
стояли книги в беспорядке,
их речи мудрые украдкой
рассеивали злую мглу,

хотя бы и слегка печальны
в своей таинственной глуши,
влекли меня в ночной тиши
к словам прозрачным, изначальным,

и мне навеивали сны,
и волновали ветра всплески,
березовые арабески
в лучах играющей луны,

и кристаллизовалась тьма,
и словно белые кувшинки
рождались на траве снежинки,
а с ними утро и зима.


не вернешь

пики елей взнесены, закат - кровав,
месяц в небе как кривой разбойный нож.
вот и бросила листва-то - дерева,
улетела, не воротишь, не вернешь.

пусто в сердце как на тропке у реки,
ох, остра соринка, да легка слеза.
ох, горька брусника, сладки пироги,
ветер слезы мне горючие слизал.

распростерты небеса в смурной воде,
по своей душевной, видишь, доброте,
так и светятся, качая острый нож:
мол, не бойся, это быстро, как уснешь...

только веткой дернет за рукав ветла,
на плечо туман набросит пелену...
или я сегодня ночью не усну?
или, может быть, прорезались крыла?


биенье жизни

В бокале тонком - красное вино,
Святая кровь земли благословенной,
Горячее биенье жизни бренной,
С моею грешной плотью заодно.

Казалось, все уже предрешено,
Стучало сердце песнею смиренной,
А вспыхнуло мелодией вселенной,
Глубинною волной вознесено.

Рассеивая темноту и стужу,
То вдохновенье взволновало душу,
Так сладким жаром бродит виноград...

Земного, пусть, не преступить предела,
Но содержанье возвышает тело.
- Налей любви, плесни хмельных услад.


Чэнь Тао Плач Кукушки




В пути задержалась кукушка в горах
на несколько дней по весне,
На север летела из южных краев,
и ночью кричит в тишине.
Такой же скиталец, я слушаю плач,
не двигаюсь, полон тоски,
Боюсь растоптать облетевших цветов
в восточном саду лепестки.


Кукушка - в Китае символ расставания,
она поет: "Бу-жу-гуй-цюй (Вернись!)",
символ плача и страдания.


оригинал




Чэнь Тао Песнь Луншаньских гор




Они поклялись, не щадя живота, -
гуннов смести с земли,
Пять тысяч мужей в парче, в соболях,
в гуннской пыли полегли.
Грудами жалких останков усыпан
берег безвестной реки,
Лишь в сновидениях жен оживают,
смерти своей вопреки.


оригинал



осталось

там, где смеялось,
звенело, летало лето,
нынче плетется
в лохмотьях старуха-осень,
и на плечах расползается
ветхость пледа
снежного,
где-то озимые бросила оземь,
напрочь листву по дороге
уже растеряла,
все, что осталось, -
горбушка луны в котомке,
так и хромает,
из полночи до астрала,
долго, задумчиво,
вдоль по небесной кромке,
снова вздыхает,
от ветра глаза слезятся, -
где-то за звездами
бьется зари криница...
может быть осень
устала от вариаций?..
а может быть это
душа моя ввысь стремится?


Чэнь Тао Поян Осенней ночью




Вспоминаю Поян, как некогда там
путешествовал, день за днем,
помню, наперебой стучали вальки
в южном краю родном;
И сегодняшней ночью слушаю вновь
вальков отбивающих звук,
оглянусь, и долго смотрю в небеса
на гусей, летящих на юг.


Поян – во времена династии Тан один из уездов
провинция Цзяннань (совр. пров. Цзянси)

оригинал



холодные росы

И осенью хочется жить
Этой бабочке: пьет торопливо
С хризантемы росу.
Басё




чашечка черного чая,
и солнце уже
падает и пропадает,
и сфера все уже,
сходит на нет
повседневный печальный сюжет,
ночь заведенная
звездной мелодией кружит,
и за туманом меняется
сущность вещей,
их очертания,
призрачность кажется вещей...
буду видения эти
читать при свече,
мир окружающий
станет вдруг четче и резче:
книга, клен алый, бонсай...
позабыв обо всем,
мшистость ковровой дорожки
почувствую босо
и побреду я по времени
вслед за Басё,
пить хризантем торопливо
холодные росы.


Ли Бо Песня Цзы-Е из царства У

Полночь в Чанъани, 
            тонкая долька луны,
Средь тысяч дворов
            звуки вальков слышны.
Ветер осенний
            дует сильней и сильней,
Крепость Юйгуань,
            думы мои лишь о ней.
Северных варваров
            скоро ли там усмирят?
Муж дорогой
              из похода вернется ль назад?


* Юйгуань, дословно - Застава Яшмовых ворот,
пограничная застава на северо-западе Китая.

оригинал



время совпасть

осенью свет материализуется,
видишь? смотри:
светятся листья, и, верно ведь,
свет их идет изнутри?
клены карминные
жаром беспечным сердечным полны,
грустью березы расхристаны,
охрою опалены...

наполовину был лес непрогляден,
и вот уж - на треть,
или, быть может, приходит пора
нам с тобою прозреть,
и развернуть свои синие флаги -
полотнища рек,
и потерять имена,
не забудется лишь имярек...

время совпасть с этой горько-звенящей
опальной листвой,
черновики пролистать, -
пожелтевшие? что из того?
видишь рассвет материализуется,
и полоса
у горизонта алеет,
и в травах белеет роса...


на землю

я смотрела вперед,
в безоглядную даль
и невидимый ветер
повсюду витал,
остужая слегка
мой горячий висок,
золотился на склонах
сосновых песок,
я смотрела вперед,
в приоткрытую высь
рядом птицы летали
и тучи вились,
и листы трепетали,
скрипели стволы,
и сады заповедные
тихо цвели,
лепестки облетали,
шептали: склонись,
я смотрела на землю
родимую, вниз,
только, снег, словно пепел,
стелился по ней,
может быть, притяжение
стало сильней,
что, срываясь, на землю
ложились слова,
потому ли горела,
пылала листва,
что плоды уронил
расплескавшийся сад?...
оттого ли теперь
все смотрю я назад?


всласть

гроза пришла, смела все листья,
осыпала антоновку в саду,
сказала словно: взвеселись, я -
к тебе иду!

как разыгравшаяся псина,
прыжками носится вокруг:
разметила штриховкой длинной
и даль, и луг,

вернулась, отряхнулась, брызги
веселые летят в лицо,
лакает воду, словно виски,
или винцо,

подпрыгивает, норовит все
лизнуть, и закружить кольцом,
набегаться и наловиться
живца живцом;

как-будто долго не гуляла
и радостно оторвалась,
хоть, сколько не гуляй, все мало,
но все же всласть...

и вот, повилась, и стихая,
как лужа у крыльца легла,
и очи смежила лихая
седая мгла.

а я иду и прибираю
антоновку побитую в саду,
вылавливаю, разве с краю,
листву в пруду,

смотрю, как небо, о, - живая
лазурь, струится под рукой...
смакуя, тихо допиваю
хмельной покой.


в озябшем сердце

сложена поленница у дома,
и горит осенняя листва,
освещая и вещая: кто мы
в этой жизни, - боги? черта с два!

все горит, попробуй, потуши-ка:
вспыхнул шалый пятипалый клен,
желтая береза рвется с шиком-
блеском искр из огненных пелен,

синим пламенем пылают дали,
ямб с хореем мечутся в крови,
речь ли, речка, мачта ли, мечта ли,
греза ли, гроза, - останови!...

но пройдут дожди и стихнут вихри,
воцарится в сердце благодать,
ритм? ищи-свищи, лишь всхлип и выхрип,
метроному старому подстать.

только горних хризантем сиянье
(или астр игольчатый разлет),
еще долго-долго не увянет
и о чем-то ярком напоет;

отпылавшему - не загореться,
не согреет и охапка дров...
но в одном озябшем сонном сердце
взор твой вновь отогревает кровь.


на все четыре стороны

мой дом открыт, на все четыре стороны:
березы тихо тянутся в зенит
и тучи их вершинами разорваны,
и семиструнно радуга звенит;

на западе овраг, в овраге - вороны,
назначенные тьму веков хранить,
здесь вены голубой земли отворены,
и бьется, не иссякнет жизни нить;

река животворящая на севере
и с ней благословение небес;
дорога на востоке, где мы верили,
что здесь наш дом и наша песня здесь;

дорога же вела нас на закат,
чтоб не сдаваться, и восход снискать.


случайная

когда вхожу отсюда,
с шумной, многолюдной улицы,
где, подбоченясь, продавец,
прицеливаясь, щурится
на покупателя, а покупатель
уж готов купиться,
кто на рекламу, кто на запах
свежеиспеченой пиццы,
где все, чудесным образом,
как будто, счастливы,
всегда надушены, подкрашены,
вчера, сейчас ли: Вы,
быть может, слышали..?
а видели с кем N сегодня...?

а я не вижу и не слышу.
ухожу отсюда, ветер-сводня,
ведет, ведет меня, все дальше,
и в - осенний сад,
и вот уже, его, случайная,
безоблачных объятий пленница,
я слышу, слушаю усталый,
щекотливый шелест-шепот,
смотрю в небесные глаза,
о, утонуть в них хорошо бы,
лишь только бы еще о птицах
улетевших он рассказывал,
о тьме, о холоде, и с ним,
его несчастием несчастливы,
терпеть отжившее, что листьями
срывается, уходит, и уходу
тому внимать, листать, вдыхать,
вздыхать, прошедшему в угоду,
скрипеть, качаться, становиться
вместе светлыми и кроткими,
и удовольствоваться птицами
оставленными крошками и нотками.


Мэн Хаожань Осенней ночью тоскую под луной




Полной луною
озарены небеса,
в травах осенних
всюду сверкает роса.
Ищет приют
ворон в ветвях, одинок;
через завесу
в дом залетел светлячок.

Тонкие тени
софоры трепещут слегка;
неподалеку
слышатся звуки валька.
Сколько, не знаю,
встречи желанной жду!
Снова напрасно
смотрю и смотрю в темноту.




оригинал



Роберт Фрост Войди

Когда я пришел к краю леса,
услышал – дрозда!
Если снаружи был сумрак,
внутри – темнота.

Птица как-то устроиться на ночь
движеньем крыла
Не могла в этом мраке,
но петь – могла.

Последний солнечный отсвет
на закате – угас,
Лишь в груди дрозда жил для песни,
одной, сейчас…

Затихая в колонном мраке,
звучала песня так,
Словно это был плач, и почти что
зов – войти во мрак.

Но, уж нет, я стремился к звездам
на исходе дня,
Не вошел, даже если бы звали,
да не звали меня.



второй вариант
(с исправлениями по замечаниям А. Ситницкого,
так и не удовлетворившими оного):

Лишь дошел я до кромки леса,
слышу – песнь дрозда!
Здесь, снаружи еще был сумрак,
но внутри – темнота.

Птица выбрать получше ветку
или взлететь
не могла уже в этом мраке,
но могла еще петь.

На западе солнечный свет
последний – погас,
жив в груди дрозда для песни
одной - сейчас.

Средь подъемлющих тьму колонн
песнь звучала так,
словно плакать с нею звала,
войти во мрак.

Не войду, мне б смотреть на звезды
на исходе дня,
Не вошел, даже если бы звали,
да не звали меня.



Robert Frost Come In

As I came to the edge of the woods,
Thrush music -- hark!
Now if it was dusk outside,
Inside it was dark.

Too dark in the woods for a bird
By sleight of wing
To better its perch for the night,
Though it still could sing.

The last of the light of the sun
That had died in the west
Still lived for one song more
In a thrush's breast.

Far in the pillared dark
Thrush music went --
Almost like a call to come in
To the dark and lament.

But no, I was out for stars;
I would not come in.
I meant not even if asked;
And I hadn't been.


Роберт Фрост Большой Пес* и Последний Лоскут Снега

Великая Псина,
Небесная тварь,
Блеснув звездным оком,
Восходит, как встарь,

И длит до заката
Танцующий лет,
На лапы передние
Не припадет.

Я, жалкая псина,
Не ровня ему,
Но нынче я рявкну
С ним вместе во тьму.


* - созвездие

Robert Frost Canis Major


The great Overdog
That heavenly beast
With a star in one eye
Gives a leap in the east.

He dances upright
All the way to the west
And never once drops
On his forefeet to rest.

I'm a poor underdog,
But to-night I will bark
With the great Overdog
That romps through the dark.


Последний Лоскут Снега

1
Как лист газетный, сбитый дождиком,
что шел с утра, –
Лоскут последний снега старого
в углу двора,

Так испещренный грязью, будто бы
шрифт слишком мал,
Там новости, забыл которые,
когда б читал.


2
Клок снега потемневшего лежал
в углу двора,
Подумал бы – газетный лист, прибит
дождем с утра,

Весь испещрен, и грязь на нем, как шрифт
что слишком мал, -
Те новости я, верно, позабыл,
когда б читал.


3
Лишь снега лоскуты лежали там,
в углу двора,
Подумал бы – листы, занесены
под дождь с утра,

Грязь въелась в них, казалось мелкий шрифт
их покрывал,
Те новости, которые забыл,
когда б читал.


4
Подтаявшего снега клок лежал
в углу двора,
почудилось, - газетный лист, прибит
дождем с утра.

Как мелким шрифтом, грязью испещрен,
он темным стал,
Известия, которые забыл,
когда б читал.


Robert Frost A Patch of Old Snow


There's a patch of old snow in a corner
That I should have guessed
Was a blow-away paper the rain
Had brought to rest.

It is speckled with grime as if
Small print overspread it,
The news of a day I've forgotten--
If I ever read it.


из Роберта Фроста

Закрой Окно

Закрой окно, пускай поля молчат,
Качаются деревья в тишине;
Не видно птиц, их пенью был бы рад,
Без них придется мне...

Еще не скоро певчих птиц пора,
Еще не скоро талых вод разлив,
Закрой окно, смотри, как мчат ветра,
Листву взвихрив.


Robert Frost Now close the windows


Now close the windows and hush all the fields:
If the trees must, let them silently toss;
No bird is singing now, and if there is,
Be it my loss.

It will be long ere the marshes resume,
It will be long ere the earliest bird:
So close the windows and not hear the wind,
But see all wind-stirred.


Шум Деревьев

Я удивляюсь им…
Деревья терпим мы,
И предпочтем другим
Их вечные шумы
У самого жилья.
Мы терпим, день за днем,
До слез, до забытья,
Довольные судьбой,
Выслушиваем их
И ловим вздох любой.
Они шумят: Уйдем! –
Ни шага не ступив,
И старше, и мудрей,
Стоят, как на века.
Гляжу ли из окна
На них, иль от дверей–
И склонится спина,
И задремлю слегка…
Отправлюсь, буду жив,
В один из дней лихих,
Вот зашумят в саду,
Заголосят, от них
Сбегут и облака.
Молчать бы мне пока,
Но все же: я уйду.


Robert Frost The Sound of the Trees


I wonder about the trees.
Why do we wish to bear
Forever the noise of these
More than another noise
So close to our dwelling place?
We suffer them by the day
Till we lose all measure of pace,
And fixity in our joys,
And acquire a listening air.
They are that that talks of going
But never gets away;
And that talks no less for knowing,
As it grows wiser and older,
That now it means to stay.
My feet tug at the floor
And my head sways to my shoulder
Sometimes when I watch trees sway,
From the window or the door.
I shall set forth for somewhere,
I shall make the reckless choice
Some day when they are in voice
And tossing so as to scare
The white clouds over them on.
I shall have less to say,
But I shall be gone.



Снежная Крупа

С ветки густой
Ворона спорхнула,
Снежной крупой
В лицо мне швырнула,
Темнел небосклон,
Так я, угрюмый,
В душе был спасен
От горьких раздумий.


Robert Frost Dust Of Snow

The way a crow
Shook down on me
The dust of snow
From a hemlock tree
Has given my heart
A change of mood
And saved some part
Of a day I had rued.


Осколки Сини

Зачем осколки сини нам нужны?
И здесь, и там: цветок и стрекоза,
Ручей и камень, бабочка, глаза…
А чистый цвет струится с вышины.

Но ведь земля – не небо, знать (пока),
Что небо – часть Земли, – то лишь слова,
И как недостижима синева,
Так наша тяга к сини глубока.


Robert Frost Fragmentary Blue


Why make so much of fragmentary blue
In here and there a bird, or butterfly,
Or flower, or wearing-stone, or open eye,
When heaven presents in sheets the solid hue?

Since earth is earth, perhaps, not heaven (as yet)--
Though some savants make earth include the sky;
And blue so far above us comes so high,
It only gives our wish for blue a whet.


за листопадом

Освободишься, – позвони,
поговорим за листопадом.
В аллеях парка – не одни,
в толпе деревьев. Солнце рядом.
Какой-то (гольден?) сладкий сорт,
зависло на ветвях сосновых.
Зелёное, закат сорвёт.
Что ж мы стоим, давай-ка снова:
Дела, семья.… Из колеса
не вырваться осенних будней.
Совпасть хотя б на полчаса.
Радушно смотрит парк беспутный.
Бормочет, будто не до нас,
мол, все здесь гости, проходите.
И тонет в солнечных тонах
его укромная обитель.
Мы от тумана и дождя
откажемся, - оно нам надо?
пригубим сумерек, хотя
готовы пить до звездопада.
Пить и курить, курить, курить
душистые сухие листья.
И с облаками… до Курил.
Пусть ищут, хоть с Агатой Кристи.
Но осени горят холсты
душой художника. В палитре
оттенков нету холостых…
Но трель мобильника, что выстрел…
К плечу листок припал, приник.
– Давай, братишка.… Очень рада.
Освободишься, – позвони,
поговорим за листопадом.


запах яблок

а запах этих яблок и потом
я буду безнадежно вспоминать,
что в августовском воздухе густом
хмельные предвещает времена:
земля - шарлотка, вроде пирога
и с неба - свет парного молока;

листва, легка, затихла на весу,
роняет капли, Божью ли росу,
и, глядя ввысь, кузнечики-сверчки
свои забыли скрипки и смычки,

малиновку и сливу, и налив,
напитывает блудных звезд наплыв,
конфетное и мельба, и ранет
летят, летят
ночным скитальцам вслед...


в пути их приютит забытый сад,
и вновь вдохну небесный аромат...


подражание Ли Бо (I - V) неизвестный автор



три, пять, семь слов
*
С деревьев падают листы,
И вянут день за днем цветы.
В горах затих поток и горы вместе с ним.
Скитаюсь тенью, сердцем раненым гоним.
Вслед за водой Янцзы качается и лодка, мой приют.
Цикады тихим стрекотанием уснуть мне не дают…
**
Играли блики, разошлись.
Жемчужный полог свешен вниз.
Вода струится на восток сама собой.
Тоска разлуки станет как-нибудь золой.
Я молодым вином хмельна, не замечаю темноты,
И силуэт неясный, показалось, что вернулся ты...
***
Повеял ветер, тишина.
Печали схлынула волна.
Застыла цапля у реки среди ветвей,
Уплыли рыбы, воды стали холодней.
Играет клен на берегу, рыбацких джонок ли огни?
Но звуки дудки раздаются, ранят сердце мне они.

****
Клепсидре опустеть пора,
Не слышно звуков со двора.
Луна садится, отражает свет листва,
Ручей далекий, плеск доносится едва.
Осенний ветер налетает, и цветы в слезах опять,
Тоска вернется, жду, пускай, снега печалью опоят…
*****
На небесах видна заря...
Унять тоску пытался зря.
Осенний ветер носит блики по цветам,
Речной поток заплел траву по берегам.
Встречаться с кем-нибудь, шутить и улыбаться тяжело,
Лишь сетую: где смоль волос и где последнее тепло…

оригинал



причудливый извив

как описать в словах
изгиб замысловатый
на солнечных стволах
сосны, огнем чреватый,
венчаемый волной
густозеленых игл, -
ветвей?

иль заводной
веселый ветер прыгал
по ним, или играл
для них тростник на флейте?
или жестокий шквал
на них обрушил
плети?

молитвой мировой
средь них - сухая ветка,
что кажется живой,
подобна тонкой сетке
несчитанных морщин
на умудренном лике
не ищущем причин
для ласковой
улыбки;

жемчужных от росы,
янтарных на закате?
как их отобразить,
когда слова
некстати?


возле ширмы

закрывают плакучие ивы окно,
застилают туманы низину,
солнца красный фонарь ночь, со мной заодно,
прячет, облако с облаком сдвинув.

и волнуется невдалеке водоем,
и от ветра стихают цикады,
и о времени мы забываем вдвоем
возле ширмы уснувшего сада.

и прохлада плывет, словно плачет свирель,
и струятся блаженные звуки:
то блуждают вблизи, наплывая на мель,
то уходят в глубины разлуки...

только снова засветится алым окно
за прозрачной бамбуковой шторой,
разводя облака на краях кимоно,
- время тел, их любовного спора.


круги

Размеренно течение реки,
минут и дней, горячий воск июля
(о, где твоя веселая гаргулья),
плывет, как лава, не отнять руки.

Попробуй, хладнокровье сбереги
когда жара (химера) жжет в разгуле,
как стая пчел в разворошенном улье,
туману или дыму вопреки.

А туча наползает грозовая,
и капли (пули) достают везде,
останется одна хоть тварь живая?

Но, вот лягушка - томными прыжками,
нырнет, и нет, круги лишь по воде...
расходятся мгновения - веками.


Ли Цин-чжао Случайная радость





Я помню, давно, лет пятнадцать назад:
распускались цветы, луна,

мы были вдвоем, я слагала стихи,
во все цветы влюблена…

И нынче смотрю на цветы и луну,
совсем как прежде они,

но где обрести такую любовь,
как в былые времена…



оригинал



снится

и бабочка тебя целует в губы,
и это лето словно снится, снится,
а час придет, и отцветет, отлюбит,
взлетит, - журавль, не синица,

истает... где блуждает по болотам,
однажды поманив тебя полетом,
и где курлычет, словно на прощанье,
и обещает обнищанье:

сокровища стекут твои земные
сквозь пальцы, превращаясь в листья, листья, -
червонны, золотисты, и темны, и...
не помнишь, - был ли золотистый?

зима нагрянет, вспыхнет небо синим,
и в пламени холодном мы застынем,
и словно листья полетят страницы...
и лето будет сниться, сниться...


а небо

а небо над Питером залито грустью
и следом за водами тянется к устью,
и светится Стрелка, сверкая огнями,
но мне не туда, говоря между нами,

уж слишком там шумно и жарко, и душно,
глядят любопытно, смеются натужно,
рассмотрят, оценят и ценник повесят,
но что мне за дело до чванства и спеси,

когда меня ждут...
нет, не ждут... но приветят
теплом этот берег, и камни, и ветер,
по-дружески так, подтолкнет меня в спину,
залив позовет, ни черта где не видно,

брести по песочного времени броду,
не вдруг обрести в себе птичью породу,
упругие острые крылья с изломом,
в потоке историй едва ли знакомом

нестись, и нести свою ношу, без мысли,
ты падаешь ввысь ли, возносишься вниз ли?
и кажется, больше уже не отпустит
та устная грусть, или грустное устье.


под аккомпанемент сяо

В древние времена художник один, Чжан Цзэнъюй,
рисовал, говорил: рисуя дракона, не малюй
глаза, ибо глаза - завершающий, решающий штрих,
с нарисованными глазами дракон улетит, и притих
народ, глядя, как наносит последний мазок
художник и дракон в небеса совершает бросок.
- Цветов и птиц не рисуй для меня, все равно
травы увянут, и бабочки улетят заодно;

только воды рисуй, и пускай они не отразят
глубины небес, пускай не вернутся назад...
только горы рисуй, в горах будет эхо блуждать,
эхо мелодии, той, чье предназначение - ждать;
также голос Хань Э, которая пела за риса горсть,
проходя царство Ци, - там никто не остался черств,
и ушла Хань Э, а звуки песен витали в домах...
- только горы рисуй, сделай кистью последний взмах.


***


День идет к закату, а дорога идет к концу,
говорил У Цзясюй незабвенный в эпоху Чунь;
и что хочешь делай, - пой, или, допустим, танцуй,
укротишь ли тоску на чи, или хотя бы на цунь?
но возьми продольную флейту сяо, вдохни
в нее трепет-дрожь, немоту мотылька, который,
когда мы ненадолго случайно оставались одни,
вдруг из солнечного сплетения рвался в горы...

и за ним потянется звук по наклонной ввысь
в облака, за птицами, брызгами водопада,
на мгновенье зависни, на вдох только остановись,
и застынет душа, свободным паденьем объята,
расправит крыло... чтобы все позабыть, тоски
не увидеть конца, так неведом конец пути,
и лишь сянь вздохнет, в иероглиф слетятся мазки,
лишь ветер проникнет в поперечную флейту ди.


в полумглу

В ночь, в эту полумглу, где шелест листвы и лепет легких крыл
сплелись и спелись, ты говорил:
что ночи белой ничего прекрасней и нет, когда ступали мы
босыми праздно в объятья тьмы,

под сень березовой аллеи, от света горнего насквозь
прозрачные, белели стволы берез,
роса как шелк для ног горячих, и ветер - свежесть простыней,
и небеса все ярче и все синей...

но все же, все же, зимней ночью, когда снегов гудит прибой,
забыв о прочем сидим с тобой,
и сеют синие метели по запорошенным полям, -
свет дольний делим мы пополам.


Ли Юй На мелодию "Печали красавицы"



Юймэйжэнь


В маленьком садике ветер кружит,
двор зарастает травой,
Ивы цветут,
веет повсюду весной.
Вечером долго стою у перил,
слова не молвив, одна,
Словно бы встарь, заиграет бамбук,
прошлое вспомню,
новая встанет луна.

Кажется, пенье не стихло ещё,
в чарке довольно вина,
Стаял весь лед,
пруда поверхность темна.
Зал расписной, ароматы свечи,
тьма заползает в углы,
Инеем чистым покрылись виски,
снегом последним,
мысли мои тяжелы.



оригинал



распахну

распахну окно в июнь, тихо,
разрастается бурьян дико,
светит небо и свистит птаха,
режет виражи стрижей стайка

наподобие живых молний,
этот воздух разливной дольний,
этот тополиный пух манной,
словно путь по облакам дальний,

притяжение луны, бриз ли,
полусладкий золотой Рислинг,
искушение ли нам, грешным,
вновь за ветром поспешить вешним,

распахну окно, впущу ветер,
впору вместе с ним
бродить, бредить...


Ли Юй На мелодию "Пора полоскания белёных шелков" 2 цы



«Даоляньцзылин»


Сбилась туча-прическа слегка,

На румяна – полоски легли,

На лице лишь досада и бровки ее –
словно сдвинулись горы вдали.

Подпирает душистую щеку рукой,
пальцы нежные словно ростки,

На холодной террасе застыв у перил,
кто умерил бы слез ручейки?



* Название мелодии настраивает читателя на определенный лад:
время полоскания-отбивания летних одежд, шелков,
стук валька по мокрому белью, - традиционный мотив осенней печали.
Ожидание на ступенях внутреннего дворика и чувства девушки,
утратившей благосклонность возлюбленного –
часто обыгрываются в китайской поэзии.


оригинал



В позабытом саду тишина,

И во дворике пусто с утра,

Временами доносятся звуки вальков,
временами засвищут ветра.

Бесконечная ночь, что поделаешь с ней,
если тянется время без сна,

Только звуки вальков, и за ними луна
проникает сквозь шторы окна.


оригинал



невесомое

давай с тобой поговорим о наболевшем,
дорога в Крым, дорога в Рим, проезжим, пешим,
спешим, торопимся, спешим, не видя цели,
а раньше верили в тиши, а раньше пели

тропе, траве, на берегу березе белой,
и до сих пор я берегу твой смех несмелый,
и удивление, и вздох, прикосновенье,
в песке секретик, лепесток, во тьме виденье;

и пахло скошенной травой, она нас позже
в стогу укроет с головой, и будет прожит
так медленно тот летний день, так вдохновенно,
так колокольчикова звень вскрывает вены,

так мы вливались в этот мир лесной капелью,
так вечер весело томил раздольной трелью...
так где-нибудь в пути в ночи меж Дном и домом
помолимся и помолчим о невесомом.


сумерки разума

снова сосны зажгли свои тонкие свечи,
и на север стремится, стремится закат,
и уже безнадежно почти что засвечен
этих звонких ночей бесподобный каскад,

и в туманном пейзаже, едва проступая,
чуть видны силуэты парящих дерев,
речка-речь еле слышно струится скупая,
с лика неба слепые дожди утерев,

и садовая славка о чем-то бормочет,
и крылатки прозрачные с вяза летят,
и бросаемся мы в эти спелые ночи
в затяжном беспокойные крылья сплетя;

на рассвете зарянка затихнет устало...
только если молчать снова будет невмочь,
нам достанется самая-самая малость, -
снова бросимся мы проявлять эту ночь.


Падшему аисту

А смерть смирит не глядя, всех и вся...
Ну что же ты упал, усталый странник,
последнюю высотку слету взяв,
расхристанного времени подранок?

Или, весною пьяный, за нее
с соперником сражался до конца ты?
Иль дух смятен тебя сюда занес,
что тройкой был приговорен в тридцатых?..

В церквушке на погосте тишина,
дверь сорвана с петель, провален купол,
гнездо на колокольне вьет весна,
сирень кадит размеренно и скупо,

и, в вешнем небе требу отслужив,
в родной удел стремившийся упрямо,
простертый аист, голову сложив,
заснул смиренный на пороге храма.


Ли Юй На мелодию "Долгая тоска разлуки"





Встали горы с одной стороны,
Встали горы с другой стороны,
Бесконечные горы, небесная высь,
и холодный туман над водой,
В безграничной тоске
что мне клен с киноварной листвой.

Хризантемы давно расцвели,
Хризантемы увяли давно,
Вижу, гуси домой от заставы летят,
лишь тебя я не вижу вдали,
И от ветра с луной*
закрываю завесой окно.



*- свежий ветер и светлая луна;
образно, - о прекрасном вечере; обстановке,
располагающей к лирической беседе,
к мечтательности и любви


оригинал



Как туча прически виток,
Нефритовый узкий челнок,
И блеклые-блеклые, слишком тонки
весеннего платья шелка,
Две черных улитки,
нахмурены брови слегка.


Шум ветра с дождем заодно,
Шум ветра с дождем все сильней,
Три ляна жилище, банана листы
завесой закрыли окно.
И тянется ночь,
но что же поделаешь с ней.


оригинал


Псковитянка

Спит Красуха у войны на дне,
Где Шелонь проходит - город Порхов,
В сорок третьем, на исходе дней,
Здесь земля застыла жжёной коркой.

Тлеет клевер в осени углём.
Девять вёрст от Порхова на Остров.
Здесь теперь не сеют рожь и лён.
Лес. А на ветру рыдают вётлы.

Улица – одни лишь трубы в ряд.
На холме – скорбящая Прасковья.
Мать, ты не забудешь, как горят
Люди да деревни. Сколько крови!

Век расстрелов, лагерей, огня, -
Сколько длиться ненависти-мести?
Скорбь от сердца сможешь ли отнять?
Мать-Россия, ты с Красухой вместе

Провожала сыновей своих
На войну и в неизвестность... к стенкам.
Боли узел скрученный двоит
красным и коричневым оттенком.

Псковитянка, голову склонив,
сидя на пороге пепелища,
ты, любовь для жизни сохранив,
силы встать ужели не отыщешь?


· деревня Красуха вместе с жителями
сожжена карателями в ноябре 1943 года


Оуян Сю На мелодию "Долгая тоска разлуки"



"Чансянсы"


Где марсилии в речке полно,
Ивой озеро окружено,
Скрылся путник и больше не виден вдали,
лишь уходит на Запад поток.
Возвращаться пора,
закатилась луна за отрог...

И туманом исходит вода,
Вместе с ветром спешат холода.
Всё стою, прислонившись, у красных ворот,
только слышится, лошади ржут,
Только чайка, одна,
в небеса поднимается тут.

оригинал



Цветы сливы напомнят тебя,
Ветви ивы напомнят тебя,
Распускаются ивы с цветами весной,
расстаться приходит пора,
Со склоненной главой
льем слезы всю ночь до утра.

Бесконечна река на закат,
Бесконечна река на восход,
Вместе утка и селезень на берегу,
поднимутся, вместе летят,
Не знаю, когда
с тобой меня случай сведет.


оригинал




весенние вариации

покуда роща не шумит,
едва ли ропщет понемногу,
едва проклюнулся, умыт
листок березовый до сроку,
но разливается уже
дух тополиной вскрытой почки,
и пробудившейся душе
уже не выпросить отсрочки,

летит, влечет её разлив,
любви шальное половодье,
равно полощет ветви ив,
кружит, и плещет, и заводит;
и слышишь, - на круги своя
заветные вернулись птицы
повторно этот мир ваять,
творить эфир и веселиться;

не петь и не летать грешно
и, грешным делом, телом грешным
нам в этом зодчестве смешном,
и в этом щебете кромешном;
открой же мне свои ключи,
мы станем призрачней и проще,
и песня песней зазвучит
в березовой расцветшей роще.

***

запел в овраге соловей,
вернулась ласточка-беглянка,
и с каждым часом розовей
заката пьяная гулянка;
и с каждой склянкой все светлей
цветеньем вспоенное небо,
да наливает водолей
искристое, за бывший жребий;

а с ним стрелец: - ну, за печаль! -
стрельнувший стрелы у коллеги,
слагает жертвам пастораль
и следом льет елей элегий;
в зеленом мареве теней
гудит весенняя округа,
напоминая все сильней
разгульную твою тортугу...

к утру затихнет кавардак,
лишь заблик будет что-то тихо
насвистывать сквозь сон, простак,
сирень разбрызнется шутихой,
и ветер, вдрызг осоловев,
в росе притихнет спозаранку,
вздохнет в овраге соловей,
но, чиркнет ласточка-беглянка...

***

еще одна в саду весна
гуляет тихо на рассвете,
и птичьи голоса она
в свои улавливает сети,
прислушивается, молчит:
овсянка в зарослях соседних,
там соловей в кустах мельчит,
с подругой отыграв намедни;

птенцы в скворечне верещат,
а в выси ласточка щебечет,
сбирается в весенний сад
настойчивое птичье вече,
спешит, волнуется, звенит,
дрожит, как жаворонок ранний,
не коготками все они
весне невольно сердце ранят…

и сливовые лепестки,
вишневые шелка спадают,
так розовые пузырьки,
помедлят малость и растают…
благоуханна и нежна,
крылом укрыта словно Леда,
спит обнаженная Весна
в объятьях Лета.


на птичьем наречии

то ли бриз бросает брызги,
то ль идет соленый дождь...
если ты достигнул риски,
всё, что было, подытожь.
странствуя в миру и в духе,
времени ты отдал дань,
к устью прислони свой слух и
к тихой пристани пристань.

сердце просит равновесья,
мы с тобой обречены
на наречье высей, весей,
тихих заводей речных;
заводи свою шарманку,
жаркий ропот робких струн
и в сирени спозаранку
и к вечернему костру...

россыпь рос оставят зори,
россыпь трелей - соловьи,
составляя суть историй,
всех историй о любви.
лей же, лей, слова, до риски,
речи пьяное вино...
бриз в лицо мне бросит брызги,
и утешит тишиной.


Память поманит

Память поманИт в молчанье,
Вечная да вещая...
Поклонюсь в немой печали
Храму Благовещенья*.

Помолившись на дорогу,
В путь пущусь неблизкий я,
Где в лесах, открыты Богу,-
Сердцу милые края...

Где в Шелони конь напоен,
На холме, средь серых плит,
ИсконИ мой предок-воин
Возле церкви** тихо спит.

И раскрыты двери в храме...
Только, весь алтарь зарос.
- Что же, Память, стало с нами?
Скрылся в зелени погост.

Поклонюсь родным могилам
И вернусь. - Мне снится сон?
Мой собор!.. Что это было?
Взорван он...



** о церкви записано 6 октября 1879 года
в "Псковских губернских ведомостях"
в "Заметках о храме святого Николая
в сельце Сырковичах" П. М. Силина.


к рождению белой ночи

Вернуться к Поцелуеву мосту
и целовать холодный хмурый воздух,
ловить густую с влагой пустоту,
идти, искать, считать до неба версты;

рукой подать до площади Труда,
бульваром до Исаакия, к Почтамту,
и к Реформатской, далее туда,
где купола слепят, блистая, там-то,

Святителя Николы под крылом,
обрящет всяк желанный край небесный;
а мне всё о былом, да о былом,
и на краю небесном больно, тесно,

и падаю, за Мойку, к тополям,
где Новая Голландия качает
ночную тишину напополам
с усталым шепотком апрельских чаек,

ругающих полночную звезду,
но слышится лишь - плещет аллилуйя...
иду я к Поцелуеву мосту
и свет рожденный, тихий свет целую.


утренний сеанс

нынче небо, смотрю в Веб-камеру, над Петербургом
беспросветно и хмуро, очевидно, по переулкам
собиралось пройтись дождём, являя милость,
но чего-то как-то задумалось малость, забылось,
и зависло, точно, а город, вообще, давно очнулся,
и меняются в камере кадры с частотою пульса,
хоть моё теперь бьётся, послушай, несколько чаще,
но не так всё же быстро, как у этой чайки летящей,

вот она заглядывает в глаза мне, камеру, то есть,
вот её уже нет... но по прежнему пишут повесть
неспеша, по Дворцовой сонные спозаранку люди,
их сейчас ветерок от Невы за углом разбудит,
с этой крыши видать, - трепыхается флаг на Зимнем,
только Ангел застыл неподвижно, и мы не покинем,
с ним на пару смешные зрители утреннего сеанса,
он, мне кажется, там стоит, сочиняет стансы,

а машины, как муравьи, все бегут, бегут, фары гасят,
а заря там, за куполом церкви дворцовой, на трассе,
небо золотом скупо красит, хотя этого я не вижу,
девять тридцать, плюс шесть по Цельсию, на эту крышу
приходи, будешь третьим одним этим ветром завороженным,
растворяется хмарь-тоска, и уже совсем хорошо нам,
этой камеры, крыши ли, площади, города - диогены,
в этом небе и в этой зоне, чувствуешь, аэрогенной.


в себе

наполненная синевой река,
берез и тополей сквозь облака,

стремится, верно, к небу, и трава
её возносит ввысь, и дерева,

и птичий клин, свершающий исход,
и лишь она одна в себе несет,

что было, и что будет впереди,
что есть, какая есть, как не крути,

смывая грязь, и мусор унося;
чуть неуклюжа, будто на сносях,

с деревьями и птицами, с травой,
исполнена небесной синевой.


Ли Бо Смотрю в зеркало, пишу о заветном


Дао кто постиг,
              пребывает тот в веках.
Путь утративший –
              старится за годом год.
Почему себе
              улыбаюсь в зеркалах,
Волосам седым
              цвет их кто-нибудь вернет?

Тщетно жду
              отраженья своего ответ,
И вздыхаю зря,
              на увядший глядя вид.
Персиков и слив
            скажет мне иссякший цвет:
Всё кончается…
              Южная гора блестит.
       


Южная гора – символ долголетия. гора Чжуннаньшань,
    расположенная к югу от города Сиань (быв. Чанъань)
          в пров. Шэньси, где в то время обитали даосы.


                          другой вариант:


Кто Дао познал,
                  тот пребывает в веках,
Утративший Путь –
                  стареет за годом год.
Почему же себе
                  улыбаюсь порой в зеркалах,
Словно травам седым,
                  цвет никто волосам не вернет.

Напрасно вздыхаю,
                  хоть сердце болит от утрат,
В отраженье смотрю,
                потому ли увядший такой.
Персики, сливы*
                разве с людьми говорят?
На Южной горе*,
                седовласый, найду покой.

     
      * парафраза: персики и сливы безмолвны –
  образно так говорится о том, что высокие качества,
ум, талант безо всяких слов привлекают сердца людей;
        полностью афоризм звучит: «персиковые
              и сливовые деревья безмолвны,
          однако под ними всегда образуется
            тропа от тянущихся к ним людей»

        * аллюзия на легенду об отшельниках -
            "четырех седоголовых мудрецах".
        китайский комментарий говорит, что
          под Южной горой подразумеваются
      Шаншаньские горы в провинции Шэньси.
          В конце династии Цинь, начале Хань,
          – жили здесь четверо седовласых,
    которые в знак протеста против императора
              Цинь Ши-хуана (221 г. до н. э.),
        названного ими тираном и узурпатором,
                удалились в горы Шаншань.


оригинал



ещё природа

Уже почти
истаяли снега,
уже ольха - в желтеющих сережках,
и речка захватила берега,
в затонах утки плавают сторожко,

ещё природа
чутко-чутко спит,
и далеки сиреневые трели,
и дух берез не принят, не испит,
лишь бражный воздух горьковатой прели,

лишь изредка
заговорит скворец,
- да мне твоей весной уж не согреться...
но он речист, подлец, в дуду игрец,
холодное, опять мне травит сердце.


Роберт Фрост Песня Грозового Дождя

Тучи рваные в буре несутся вдаль,
и дорога пуста лежит,
разбиваясь, летит и летит хрусталь,
исчезают следы копыт.
Отцветут у дороги цветы без пчёл,
опадут под дождем, пойдем
мы с тобой по холмам через лес и дол,
о любовь моя, под дождем.

Хоть в отчаянье птицы теперь молчат,
лес огромный в смятении весь,
только эльфы больше скажут стократ,
что таятся с древности здесь:
сметена, песня леса дрожит на весу,
словно диких роз лепестки…
О, пойдем, будь любовью в этом лесу,
где капели с ветвей легки.

Всюду буря, проникнет и к нам, сюда,
шумом пение заглушит,
от порывов по лужам бежит вода,
по одежде твоей спешит.
Только будем с тобой на закат идти,
пусть мокры с головы до ног,
только будет блестеть на твоей груди
словно брошь золотой листок.

И, похоже, что здесь, в наползающей мгле,
это море спешит назад,
к им когда-то оставленной древней земле
где ракушки его лежат;
и, похоже, расстались мы вновь с тоской,
лишь любовь во взоре твоём,
так войди в эту бурю и непокой,
о любовь моя под дождём.


A Line-Storm Song

The line-storm clouds fly tattered and swift.
The road is forlorn all day,
Where a myriad snowy quartz stones lift,
And the hoof-prints vanish away.
The roadside flowers, too wet for the bee,
Expend their bloom in vain.
Come over the hills and far with me,
And be my love in the rain.

The birds have less to say for themselves
In the wood-world's torn despair
Than now these numberless years the elves,
Although they are no less there:
All song of the woods is crushed like some
Wild, earily shattered rose.
Come, be my love in the wet woods, come,
Where the boughs rain when it blows.

There is the gale to urge behind
And bruit our singing down,
And the shallow waters aflutter with wind
From which to gather your gown.
What matter if we go clear to the west,
And come not through dry-shod?
For wilding brooch shall wet your breast
The rain-fresh goldenrod.

Oh, never this whelming east wind swells
But it seems like the sea's return
To the ancient lands where it left the shells
Before the age of the fern;
And it seems like the time when after doubt
Our love came back amain.
Oh, come forth into the storm and rout
And be my love in the rain.



Бо Цзюй-и О цветении в горах





Цветы персика у храма Далинь

В долине ко времени пятой луны
весенних не видно цветов,
у горного храма – на персик смотрю,
что пышно раскрыться готов;
досадовал долго, - в какие края,
неведомо, скрылась весна,
подумать не мог, что свернув по пути,
сюда заглянула она.


оригинал



Ван Вэй

Долина Магнолий


Белы, словно лотос,
в долине цветы не цвели,
лишь чашечки, алы,
в горах распустились, вдали;
у хижины, здесь,
в ущелье, где нет ни души,
раскрылись едва,
и падают тотчас в тиши.


оригинал II




Бо Цзюй-и О ветвях ивы



Песня о ветвях ивы


Тысячи тысяч ветвей на ветру
в самом начале весны,
как золотистые нити тонки,
как шелковинки нежны…
Сад на Юнфэн* позабудут потом,
и зарастёт он, пустой,
кто тогда к иве плакучей придет
любоваться её красотой?


*- улица Юнфэн на юго-востоке г. Лояна,
где, удалившись от дел, на старости лет
в своем доме с садом жил Бо Цзюй-и.
стихи – иносказание о невостребованном таланте.



Хэ Чжи-чжан

Воспеваю иву


Светлым нефритом одеты весной,
ивы стоят высоки,
тысячи веточек свесились вниз,
зеленого шелка шнурки.
Ветер весенний, вторая луна,
на полотне небольшом,
кажется, узкие эти листки
выкроил кто-то ножом.


оригинал и оригинал II





без названия

мы смотрели, звезды падали, или всё наоборот,
и деревья рощи, сада ли, прорастали в высь, вперед,
тихо взмахивали ветками, так и мы с тобой вдвоем,
и соприкасались веками, и казалось нам, поём,

словно те две птахи вешние в яблоневых облаках,
веяло святым забвением, и блистала, глубока,
млечная, вселенных омутов и туманностей полна...
к часу позднему какому-то, ты один, и я одна,

разбежались.. тихо плакали две березы под окном,
прорастали звезды злаками в сердце, как заведено.
понимала на две трети я, что не кончилась весна, -
только плата, вклад в бессмертие, в сроки нами внесена.


на белый снег / Вике

мазки на белый снег ложатся ниц
и раскрывают крылья, словно души.
помедли, обертоном обернись,
морская обитательница суши,

вернись, мазки чуть колки и сухи',
плесни на них живой житейской влаги,
распустятся лиловые стихи
на снежном поле скомканной бумаги.

а памяти исполненные сны,
не то, что коготками остро птицы,
вцепилися в тебя до белизны,
до крови, до весны, да им простится,

им надо сниться, солнечный удел,
- согреть и скрыться вновь за окоемом,
а ты не знаешь, - помнишь, кто-то пел,
предтечей напоённого приема..


Бо Цзюй-и О весенней тоске





«Песня о весенней тоске»

Поднимаются тьмы, мириады цветов,
лепестками округа полна,
за окном изумрудная дымка видна,
песня иволги желтой слышна.
Проливаются слезы, смывается грим,
опустила завесу, сижу,
и понять я не в силах весенней тоски,
что опять принесла мне весна.



Чжу Цзян

«Весенняя тоска девушки»


Не спеша вышиваю, сижу я одна
у закрытого сеткой окна,
опадает багряник, летят лепестки,
песня иволги желтой слышна.
И напрасно пытаюсь постигнуть я смысл
бесконечной весенней тоски,
замирает порою в работе игла,
окружает меня тишина.



оригинал и оригинал II




Бо Цзюй-и Оборванные Строфы




Навещаю Хуана Фу Седьмого


Еду верхом,
дорога моя длинна,
встречу цветы,
достану чарку вина;
когда миновал
тихие все места,
тогда повернул,
приехал и к Вам сюда.

оригинал


В монастыре утратил привязанность к мирскому


Не уставал
наслаждаться горным ручьем,
обходил монастырь
любовался цветами вокруг;
пение птиц
слушал я день за днем,
повсюду, казалось,
раздавался источника звук.


оригинал


Спрашиваю Лю Девятнадцатого


Зеленая пена,
стоит молодое вино,
красная глина,
огонь в очаге - давно.
Снег собирает
небо во тьме ночной,
может с тобою
выпьем по чарке одной?

оригинал


Журавль*


Любой человек
по-своему в чём-то хорош,
Любой из людей
когда-то уходит всё ж.
И кто говорит, -
ты можешь плясать тогда,
Не лучше ли мне
свободным стать навсегда?


*- птица, на которой летаю небожители,
символ долголетия и опытности;
иероглиф хэ обозначает так же и самого небожителя,
бессмертного, святого.


оригинал


Ночью в Пути Попал под Мелкий Дождь


Стыло, пустынно,
плывут облака, всё темней,
Мало-помалу
надвинулся холод ночной.
Чувствую только, -
намокли одежды сильней,
Но ни звука вокруг,
и капель нет, ни одной.


оригинал

Слушаю звуки вальков у реки (Сочинил в Цзянчжоу)
Одежды стирать
приходят на берег реки,
К десятой луне
повсюду стучат вальки.
Над башней всю ночь
луна – высоко в небесах,
За тысячи ли
сердце – в родных краях.

оригинал


Бо Цзюй-и Жалею Цветы Сливы





Прекрасны цветы
в рощице небольшой,
мягкий и нежный,
плывет густой аромат;
вокруг на три чи
ложится за слоем слой,
несколько тысяч,
чашечки всё летят.
Утром клубятся,
пышной полны красоты,
вечером тихо
сыплются здесь и там;
на слово о ветке:
карминно-белы цветы,
отвечу одно:
подобные алым шелкам.
Давно я люблю
их необычайный цвет,
когда же он гаснет, -
скорби приходит пора;
исчезли они,
цветов шелковистых нет,
дуют и дуют,
всё не стихают ветра.


оригинал




Лу Лунь У Заставы Песни




I

Орлиные перья,
золотистые стрелы блестят,
Ласточкин хвост
украшает узорный стяг.
Перед отрядом,
даёт генерал приказ,
тысяч бойцов
вознёсся единый глас.

II

Сумрак в лесу,
ветер пронёсся вдруг,
во тьме генерал
тотчас направил лук.
Когда рассвело,
белые перья нашли,
камень разбив,
застряла стрела в щели.


III

Скрылась луна,
встревоженный гусь – в высоте,
гуннский шаньюй
сбегает тайком, в темноте;
тут же в погоню
- конницы легкий отряд,
луки с мечами
им тяжелит снегопад...


IV

Походный шатер,
яшмовый пир на столах,
здесь одолели
западных цянов в боях;
напились вина,
в латах пустились в пляс,
гром барабана
горы и реки потряс.


V

Наладит стрелу,
ястреба кличет затем,
выдающийся муж –
как искусен, известно всем:
догонит лису,
распугает вокруг фазанов,
всех разом сметёт
с древних холмов и курганов.


оригинал






лунный лепесток

снег метелицей на след в саду напал
и сокрыл небесный солнечный опал,

геометрию теней преобразил,
по земле зашелестел что было сил,

центр тяжести переместил слегка
невесомым притяженьем лепестка,

что завис как будто где среди ветвей
стёртой памяти...
и стало чуть светлей.

и по свету полетели мотыльки..
почему мы так с тобою далеки?

будешь как-нибудь скитаться по сети,
сад заснеженный мой нежный посети.


когда лишь ночь

Склонила ива ветви до земли,
прохладный ветер их легонько треплет;
зачем сюда с тобой мы забрели,
когда лишь ночь луну-лампаду теплит

предтечею нечаянного родства,
когда в осеннем действе обретёшь ты
себя, точь-в-точь, по сути существа,
и светлых слёз твоих прольётся дождь, и

окрасит всё в кофейные цвета
и солнечные, млечные оттенки,
и чувств, и мыслей наших череда
потянется в обетованный край вселенский;

ты помнишь, веришь, чувствуешь его,
когда прохладный ветер пробуждает
в тебе осенний вечный свет живой,
и прибивает нас с тобою к стае.


Оуян Сю На мелодию "Собирая листья шелковицы - Цайсанцзы"



Пейзаж озера Сиху пользуется широкой славой.
И оттого что он красив, а погода стоит великолепная,
сюда часто съезжается на гулянье цвет общества.
И тот, кто свободен от дел, может наслаждаться
прохладным ветром и светлой луной.




Вода в этом озере как небеса,
чудесна Сиху красота,
Растаяли все облака без следа.
Чайки и цапли дремлют вокруг,
Видимо, нравится слушать им, как
флейты разносится звук.

Ветер прохладный и светит луна,
воды в ночной тишине
Полем нефритовым кажутся мне.
Хочется здесь на луанях летать,
Остаться и в джонке на озере жить,
сянем-отшельником стать.


оригинал


Цветение лотосов, время пришло,
чудесна Сиху красота,
Кубки златые несут нам сюда.
Излишни знамена и бунчуки, -
Возносятся алые копья вокруг,
зелёные флаги - листки.

Джонка стоит, невозможно грести,
в цветах, не вернуться назад,
Благоуханье, вина аромат.
Туман опустился с мельчайшим дождём,
Музыка всюду, дорогу домой
едва ли, хмельные, найдём.


оригинал


В воде отраженье вечерней зари,
чудесна Сиху красота,
На отмели травы меняют цвета,
Лишь десять мгновений, и стихла волна,
Причалила к берегу джонка сама,
вокруг никого, тишина.

И ясная всходит на юге луна,
исчезли вдали облака,
В открытой беседке прохладно слегка,
Цветов аромат над водою плывёт,
Доносит его небольшой ветерок,
развеется хмель мой вот-вот.


оригинал


На легком челне безмятежно плыву,
чудесна Сиху красота,
Куда ни взгляни – зеленеет вода,
По краю душистые травы растут,
Печальная музыка, еле слышна,
повсюду преследует тут.


На солнце поверхность глазурью блестит,
нет ветра на озере, штиль,
Совсем неподвижно челнок мой застыл...
Качнулся, и гладь он встревожил волной,
Над отмелью птицы взлетели тотчас,
подняв ветерок надо мной.


оригинал




в такт

Бьётся сердце моё в такт дождям,
струям теплого душа,
в такт безумным снегам,
что струят неизбывный свой свет;
и светлей окоём,
и теплей безрассудная стужа,
и природа, близка,
мне являет свой вещий завет.

Бьётся сердца моё
в такт будильнику с сонной кукушкой,
просто в такт, сгоряча ли,
- мерцающим в печке углям;
и светлеет проём в ночь
окна с белоснежной опушкой,
и нисходят печали,
минуты раздумия для.

Бьётся сердце моё
в такт словам утекающих будней,
уходящим словам,
восходящим по лестнице строк.
Чтобы в сердце своём
ты услышал небесную лютню,
птичий свист, шум и гам,
и вскипающий жизнью восток.


Бо Цзюй-и Зову Восточного Соседа




Маленький чайник,
2 шэна вина будет в нём,
Циновки свежи,
и ложе в 6 чи, коль уснём.
Поговорить
хоть ты приходи сюда,
Повеет прохладой,
всю ночь просидим у пруда.



*- шэн - мера объёма для жидких и сыпучих тел, равная 1,04 литра
чи - китайский фут, единица длины, равная 0,32 метра


оригинал



Бо Цзюй-и Цинь*




Цинь отложу,
песня взлетит в вышину,
Сидя в тиши,
полон любви, вздохну.
В музыке что-то
меня волнует весьма,
Ветер коснётся,
и цинь зазвучит сама.


* - этот инструмент также называли «инструментом мудрецов».
Среди виртуозов игры на цине были такие личности,
как Конфуций, известные поэты династии Тан Ли Бо, Ду Фу
и Бо Цзюй-и, а также император династии Сун Хуэй Цзун.
Цинь имеет прямоугольную форму, 7 струн и 13 ладов,
отмеченных специальными метками.
Внизу деки циня расположены два резонаторных отверстия.
Отверстие, которое больше, называется «водоём дракона»,
а которое поменьше – «озеро феникса».


оригинал



Райнер Мария Рильке Вечер

Меняет вечер тихо облаченье,
коснулся краем он – лесных вершин;
и видишь ты: миры пришли в движенье,
и странствуют, и падает один;

тебя оставив где-то между ними,
нет, ни таким, как смолкший дом пустой,
ни тем, чьи заклинанья негасимы,
кто ночь за ночью восстает звездой, –

оставят жизнь (осмыслить не по силам),
она, в которой вырос и созрел,
познав предел которой вдруг прозрел,
в тебе пребудет камнем и светилом.


Rainer Maria Rilke Abend

Der Abend wechselt langsam die Gewand der,
die ihm ein Rand von alten Bдumen hдlt;
du schaust: und von dir scheiden sich die Lдnder,
ein himmelfahrendes und eins, das fдllt;

und lassen dich, zu keinem ganz gehцrend,
nicht ganz so dunkel wie das Haus, das schweigt,
nicht ganz so sicher Ewiges beschwцrend
wie das, was Stern wird jede Nacht und steigt –

und lassen dir (unsдglich zu entwirrt)
dein Leben bang und riesenhaft und reifend,
so das es, bald begrenzt und bald begreifend,
abwechselnd Stein in dir wird und Gestirn.


Бо Цзюй-и В Сумерках Всматриваюсь Вдаль



За стеной крепостной
звук рожка взволновал меня,
На отмели птица
обернулась, к воде семеня.
В башне ступени
на самый верх привели,
На юго-запад
смотрю, на горы вдали.

оригинал




Бо Цзюй-и Ночью Навестил Друг



Ветер подул
под стрехой, у циновки потом,
Луна взошла
под сосной и в кубке с вином.
В раздумье сижу,
отступила прочь суета,
Хорошо бы еще
старый друг пришел сюда.

оригинал



всего полшага

Всего полшага до зимы, до снежной мути.
Заводит вновь "шумел камыш", пластинку крутит
крутой ноябрьский чифир, и сводит скулы,
и нет в чернильнице чернил, и сломан кулер;

едва лишь выхватит фонарь твой полдень бледный,
и снова только ночь без дна, точнее бездна,
в ней тонут мысли и мечты, и тает воздух,
и вот полшага до звезды, и, - звёзды, звёзды,

всего полшага, и снега летят в ладони...
нас безмятежная тоска за душу тронет,
ну, а пока меня возьми, хотя б, утешь ты:
всего полшага до зимы, и до надежды.


Бо Цзюй-и Засиделся Ночью в Заснеженной Деревне




К лампе спиной,
сижу у окна на юг,
Снежной крупой
ветер шуршит в тишине.
Ночью один,
в деревне темно вокруг,
Сквозь снегопад
гуси послышались мне.

оригинал



Бо Цзюй-и Осенняя Ночь




Листья летят,
будто бы дождь шелестит,
Светит луна,
кажется, иней летит.
Глубокая ночь,
спать соберусь вот-вот,
Кто эту пыль
с постели моей обметёт?

оригинал




Robbie Williams "Аngels" and "Feel"

Ангелы


Зачем я здесь?
Смотрит ангел на меня с небес?
Ему видней
Куда на склоне дней
Мы приходим, и потом…
Но говорят притом,
Защищает он своим крылом.
И когда я выключаю свет,
На всё ищу ответ,
Смотрю, любви уж нет.
И ближе ангелы мне.

Зачем она
Меня оберегает?
Любовь её такая,
Прав я или нет.
И пусть несёт волна куда-нибудь шальная,
Я выстою, я знаю.
Позову, она придёт, родная.
Но ближе ангелы мне.

Если упаду,
Понесу один свою беду,
Подниму глаза,
Верю, мне любовь дарят небеса.
И крепнут чувства вновь,
Снова я дышать готов…
Но любви уж нет,
И ближе ангелы мне.


Robbie Williams - Angels

I sit and wait
Does an angel contemplate my faith?
And do they know
The places where we go
When we're gray and old?
'Cause I've been told
That salvation lets their wings unfold
So when I'm lying in my bed
Thoughts running through my head
And I feel the love is dead
I'm loving angels instead

Chorus:
And through it all she offers me protection
A lot of love and affection
Whether I'm right or wrong
And down the waterfall
Wherever it may take me
I know that life won't break me
When I come to call
She won't forsake me
I'm loving angels instead

When I'm feeling weak
And my pain walks down a one way street
I look above
And I know I'll always be blessed with love
And as the feeling grows
She breathes flesh to my bones
And when love is dead
I'm loving angels instead 

Чувствовать

Дай же руку мне,
хочу познать жизнь без фальши,
но не пойму вполне
куда двигаться дальше?
Со мною рядом Бог,
Ему смешны мои планы,
я говорю слова,
но мне они странны.
Ощутить хочу любовь,
с нею станет мне лучше,
горячит мне кровь
жизнь и я живу,
только для чего?
Смерти не ищу,
но так и жить не вижу смысла,
и не влюблён ещё,
но любовь словно в прошлом.
Как будто и не жил,
но почему-то выжил,
и не вошёл ещё,
уже вижу, как вышел.
Ощутить хочу любовь,
сразу станет мне лучше.
Горячит мне кровь
жизнь и я живу,
только для чего?
Мне нужно ощутить любовь,
И почувствовать снова,
Во веки веков.
Ощутить хочу любовь,
Сразу станет мне лучше.
Горячит мне кровь
Жизнь и я живу,
только для чего?
Мне нужно ощутить любовь,
и почувствовать снова,
но в душе моей брешь,
разглядишь без труда,
что в душе пустота.
Дай же руку мне,
хочу познать жизнь без фальши,
но не пойму вполне
куда двигаться дальше?
Но не пойму вполне
но не пойму вполне
но не пойму вполне
но не пойму вполне

Robbie Williams - Feel

Come and hold my hand
I wanna contact the living
Not sure I understand
This road I've been given
I sit and talk to God
And he just laughs at my plans
My head speaks a language
I don't understand
I just wanna feel
Real love fill the home that I live in
'Cause I got too much life
Running thru my veins
Going to waste
I don't wanna die
But I ain't keen on living either
Before I fall in love
I'm preparing to leave her
Scare myself to death
That's why I keep on running
Before I've arrived
I can see myself coming
I just wanna feel
Real love fill the home that I live in
'Cause I got too much life
Running thru my veins
Going to waste
And I need to feel
Real love and the love ever after
I can not get enough
I just wanna feel
Real love fill the home that I live in
I got too much love
Running thru my veins
To go to waste
I just wanna feel
Real love and the love ever after
There's a hole in my soul
You can see it in my face
It's a real big place
Come and hold my hand
I wanna contact the living
Not sure I understand
This road I've been given
Not sure I understand
Not sure I understand
Not sure I understand
Not sure I understand



в сумерках

в этих сумерках, сумерках, су..
как сумел, так и выжил...
я на донышке в сердце несу
то, что ветер не выжал,

что не выстудил день ледяной,
не сожгла в ночи стужа..
ты ушёл, и теперь мне одной,
и метели закружат,

все дороги к тебе занесут,
белый свет забинтуют.
нынче - сумерки, сумерки, су..
всё через запятую,

всё ведь бывшее с нами вдвоём,
но не ставшее клятвой...
лишь на донышке в сердце моём
бьётся взгляд твой.

лишь на донышке в сердце моем
из былых песнопений
прорастает в ночной окоём
мой подснежник весенний.


Бо Цзюй-и Бамбук у Восточной Башни



От стены на восток
башня стоит одна,
С четырех сторон
бамбуком окружена.
Десять тысяч ростков,
лес поднялся, шелестит,
Белоснежная пыль
легла на зеленый нефрит...

Шторы свернул,
не спится, в окно смотрю,
Склонясь к изголовью,
вечернюю вижу зарю.
В покоях моих
блики ползут в тишине,
На пол легли,
ложе раскрасили мне...

В стене городской
закрылась тяжелая дверь,
Сгущается тьма,
гость не придет теперь.
Так одинок,
забудусь коротким сном,
Только бамбук
едва шелестит за окном.

оригинал



Бо Цзюй-и Ночую в Монастыре в Восточном Лесу




Заметил окно,
лампы огонь так мал,
В жилище монах
угли в жаровне мешал.
В хижине той
остаться ищу предлог:
Пурга началась,
ночью в лесу продрог.

оригинал



Бо Цзюй-и Ночую в Монастыре



В горах монастырь,
ночую, вокруг тишина,
Вижу в окне
пейзаж, освещенный луной.
Где-то ручей,
мельница мне слышна,
В ночи далеко
разносится звук слюдяной.


оригинал



настаивается

настаивается туман на травах,
всё дальше растекается вокруг,
неудержимо жаркий, словно лава,
захватывает, заполняет луг.

и словно по воде, ступаешь тихо,
ласкает влага и к запястьям льнёт.
и вот уже летит рассветный вихрь,
несметную печаль на плечи льёт.

взлетает жаворонок в поднебесье,
мир, чувствуешь ты, безнадёжно тесен,
дыхания хмельного флейта ждёт...

рассеются туманные картины,
но повторит ручей на дне лощины
мелодии падение и взлёт.


Ли Цин-чжао На мелодию «Плоды дикой яблони»*


Шэнчжацзы

Над башней луна,
как в яшмовом зеркале* свет,

Придворный наряд
устало ношу много лет.

Родные края...
Тоска с каждым годом сильней,

Вернусь ли в Цзяннань,
хотя бы на склоне дней?


Разлуки тоску
вино помогает унять,

Но в сердце – печаль,
и катятся слёзы опять.

В тумане брожу,
вздыхаю о том, кто вдали,

И кажется, он -
на самом краю земли.


* cравнение Луны с зеркалом символизирует
желание автора, созерцая Луну,
заглянуть в своё будущее.



оригинал



Бо Цзюй-и Ночной Дождь



Затихнет сверчок,
снова начнёт верещать,
гаснет светильник,
мигнёт, загорится опять.
Чувствую, дождь –
ночью захватит сад:
листья банана
уже за окном шелестят.




оригинал



Ли Цин-чжао 2 цы на мелодию «Небо для куропатки»


Чжэгутянь

"Гуйхуа"


Слегка золотисты и кротки, цветы
украсили в сумерках сад,

Просты по природе, чисты и скромны,
и долго плывёт аромат.

Хорош - ярко-алый, красива лазурь,
но мне ни к чему те цвета,

Теперь несравнимая в сердце моём
другая царит красота.

Завидует ей мэйхуа,

Цветы хризантемы – бледны;

В саду лучше нет - гуйхуа*,
расцветших на Праздник Луны.

Ужель бессердечны поэты, увы,
- не ценят чудесных цветов,

Иначе во все времена почему
им не посвящают стихов?


* гуйхуа - цветы коричного дерева.
по повериям, коричное дерево (османтус)
растёт на луне, кору которого Лунный заяц толчёт
в ступке для элексира бессмертия, и т.д.
расцветает осенью, когда отмечается праздник урожая
- Луны - 15 числа восьмого месяца по лунному календарю.
по традиции отмечая его, китайцы читают стихи
при свете луны, которая в этот день считается
самой круглой и самой яркой.
цветение коричного дерева наполняет благоуханием
романтические пейзажи лунной ночи.
цветы османтуса очень душисты,
их добавляют в чай.


***


Я слушала пение иволги той,
Что с ветки слетела ко мне;

И снова роняла слезу за слезой,
Припомнив, что было во сне.

Весна наступила и птицы летят,
Но весточки нет никакой,

И тысяча ли до заставы в горах,
Душа потеряла покой.


И слова не вымолвить мне;
В молчанье за чаркой вина*,

Глубокой печали не в силах унять,
Одна я сижу дотемна.

Прохладно, и руки согреть у огня,
Светильник зажгу я теперь,

Дождём обрывает на груше цветы*,
Закрою тяжёлую дверь.


*аллюзия на строки Ли Бо:
«Посреди цветов с одним чайником вина,
один пью вино, нет никого близких»

*Лю Фан Пин «Весеннее сетование»:
«Уединенный пустой садик, весенняя пора,
цветы груши повсюду, не впускаю в дом.»



оригинал 


про буквы II

***
Сидя на сосне высокой
стрекотали три сороки,
снегири и свиристели
свиристели и свистели,
шум поднялся до небес:
в чьей же песне лучше С?


***
Сорок семь сорок сидели
на высокой снежной ели,
двадцать восемь снегирей
и семнадцать сизарей,
сто синиц, семь свиристелей,
вот они уже взлетели,
поскорее сосчитай,
сколько в небе птичьих стай?

***

тара-тара-тарантас,
отвези в Торонто нас,
там такие тачки,
там не будет тряски-качки,
гладкие дороги,
не то, что в Таганроге...
но только ты туда-сюда
ездишь быстро без труда.

***

На рыбалку, как ни странно,
встал я утром очень рано, -
ждут меня на речке утки,
любят утки прибаутки
и весёлый анекдот,
- У-ху-ху! - кивнёт удод;
с судаком я посудачу
про уду, и про удачу,
и скажу, как на духу:
- Я вообще не ем уху!

*

У сестрёнки на уме
Только фенечки да фишки.
Я ей выдал резюме:
- Лучше б ты читала книжки,
Феня, фишки - не фонтан...
- Федя, это полный финиш!
Ты же форменный профан,
Я держу фасон, ты видишь?!.

Вообщем, спорил с Феней зря,
Фене всё до фонаря.

*

Хижина, высокий храм,
хата бедная, хоромы,
и в гостях неплохо нам,
и если ты - хозяин дома,
хорошо, когда в тепле,
вкусный ужин на столе,
но в гостях и дома мне бы
- хлеба.

*

У болотца много птиц,
Цапля говорит им: - Цыц!
Рыбку выловит в воде,
и на дерево, - в гнезде
вылупились из яиц,
цыркают птенцы у птиц.
- Тише! Камышовый кот
цап-царап и унесёт!

*

Что за чем,
и что к чему,
ничего я не пойму:
почему приходит вечер,
лучше спички или свечи,
почему я спать хочу,
лучше чистому лучу
в небе или
чёрным тучкам?
Почему я
почемучка?

*

Шорох, шелест в поле ржи,
где-то мышка здесь шуршит:
зернышко покушает,
страшно мышке, слушает:
не летит с опушки
совка Сплюшка?
в тот же миг
мышка в норку -
шмыг!

*

Щебет слышится с утра
со двора,
затрещало что-то вроде
в огороде,
и защелкало потом
за окном,
и в скворечнике пищало,
верещало...
- Это прилетел скворец,
мой певец!
Он весну нам обещает,
предвещает!

*

Потерял я знаки,
твёрдый знак и мягкий:
захотел попасть на съёмку,
а пришёл, - увидел Сёмку,
думал - съел, но только сел,
думал - мель, остался мел;
жесть была, но вышел жест,
шесть хотел, а дали шест!
Не теряй же знаки, коль
получишь не хочешь кол!

*
Убежала от совы
мышка вместе с буквой ы,
а навстречу ей - кроты,
и коты, подняв хвосты!
Съела мышка букву ы,
а без буквы ы, увы,
лишь один остался крот,
и сбежал он в огород,
а кот пригрелся у плиты.
Кем без Ы остался б ты?

*
Мне сказали как-то раз:
- Где же твой энтузиазм?
И теперь я бегаю, -
где найти энергию?
Для эксперимента
съел эклер моментом,
и для интереса
попробовал эспрессо...
Эхо - мне:
- Потеха-ха!
Эй! Побольше смеха-ха!

*
Мышь в норе ютится, холода,
разлетелись птицы,
кто - куда;
а у Юли - юбка-клёш,
закружится - не уймёшь;
вьюга всю округу замела,
Юля - всё по кругу, как юла.
Расцветёт в саду калина,
будет Юля - балерина.


я вернулась

я вернулась в мой город,
который во мгле сновидения
снова рождался во мне,

я вернулась,
и выросли храмы впотьмах,
и вросли в мостовые по горло - дома.

ветер первый похлопал меня по плечу,
но не слышал он,
что ему вслед я кричу,

я смотрела на свет, на небесную твердь,
и колодец глотал меня,
присно и впредь.

в глубине,
в оглушающей тьме дорогой
я пила обжигающий горький покой,

и врастала, вливалась в бессонницы муть,
там был город..
его так хотелось вернуть...

а на утро слепой молодящийся дождь
принимал меня,
бледную блудную дочь.


письма высокому брату



***
снова осень, брат, а ты давно не пишешь,
закрутился там, видать, в своих столицах.
скажешь, мол, терпи, мол, всё даётся свыше,
мол, когда ещё так доведётся слиться
с высшим обществом! - но если вдруг приестся,
приезжай, вкуси, у нас блага иные,
каждый день в таверне славная фиеста,
лишь похрустывают хрящики свиные.

***
света нет, братишка, почитай, неделю,
кроме печки - ничего уже не греет,
ладно интернет, и Бог с ним, был бы телик..
ну, хотя бы воду дали поскорее!
под дождём, оно конечно, умываться
веселее, только всё же нужен опыт
в этом деле, как сказал бы доктор Ватсон,
нету гигиены, кроме фотошопа.

***
а вообще, так проще, чем искать на клаве
эрогенные ей, видите ли, буквы!
хоть и сточен карандаш, - надёжней клавиш;
да и в файлах у тебя немало клюквы,
на бумаге же оно так незаметней,
- неразборчиво, почти что как диагноз,
и ни в жизнь не вспомнишь, где витал намедни,
- от литературы на закланье агнец.

***
а когда тебя обложат ярлыками
на пиру собратья по пиару, стёрто,
ты поймёшь, чего ты ради кулаками
не махал, ведь если у кого ни к чёрту
нервы, ты - всего лишь скромный подмастерье,
и перо - убого, но уже обратно
не возьмёшь ты слово данное на деле,
так что жду, когда напишешь только, брат мой.

п.с.
всё же, может бросишь, брат, свои столицы,
здесь у нас в деревне будет с кем подраться.
если выпало в провинции напиться,
так покажем мы имперским папарацци!


Ли Цин-чжао На мелодию «Недостойна мужчины»*


«Чоунуэр»

Под вечер поднялся вдруг ветер, с дождём
Нахлынул единой волной,

И смыло дневной ослепляющий зной.

Хотела сыграть, но свирель не звучит;

В цветок водяного ореха* смотрюсь, -
Свежа ли, бледна ли на вид?


Вишнёвые губы, как ниточка – бровь,
И кожа прозрачна, как лёд,

Чуть-чуть благовоний и пудры пойдёт.

С улыбкою глядя, скажу я тебе:

За пологом легким на тонкой циновке
Прохладно должно быть теперь.


* - образно о зеркале.

оригинал



незаметно

как осень незаметно подошла,
морщинистой погладила рукою,
и выстудила жар полей дотла,
оставив лишь спокойствие благое;
туманами луга заволокло,
и зыбью чуть подернулись берёзы,
и лес от птичьих стай почти оглох,
когда, казалось, медным купоросом,
являясь, кристаллизовалась суть,
в вечернем небе звездами сверкая,
та, что не обойти, не обмануть,
но примириться, медленно свыкаясь;
так старость незаметно подойдет,
и обнажит невидимую сущность,
её ты не прознаешь наперёд,
но выявится в срок, благополучно,
и как дитя потянется к соску,
осенние улавливая взоры.
прольётся суть, подобная песку,
но не оставит на песке узора...
и мы с тобой останемся одни,
дай руку, и часы переверни.


Ли Цин-чжао На мелодию "Столик из синего нефрита"


"Цинюйань"


Торопится нынче весна, столь она
В пейзаже видна городском,

Две трети уже миновало,
С начала смотрю я кругом:

Зелёного тени и алого цвет
Заполнили всё целиком.

Зелёная ива стоит во дворе,
Завесы коснулся порыв ветерка,

И что же тогда
никак не оставит тоска.


На рынке Чанъани цветы продают,
Повсюду вино на разлив,

Не лучше ль на родине тихо смотреть
На цветение персиков, слив?

Слеза набегает, лишь ветер весны
Доносит знакомый мотив.

Словами не выразить эту тоску,
О доме всё не покидает мечта,

И в думах – одно,
- увидеть родные места.

оригинал



Стемнело уже на дороге в Ханьдань*,
Походных коней не найти,

Вернуться скорее – нельзя,
и досадна задержка в пути.

Пустынно и стыло осенней порой,
Что будет ещё впереди?

Но светится неподалёку окно,
Продлим разговор за вином до утра,

А ночь пролетит,
прощаться наступит пора.


Печальны разлуки на старости лет*,
И молодость вспомнится нам,

Как вместе сходились, читали стихи,
Дивились искусным словам,

Традиции помнили, «снег, соль и пух»*,
И радовались похвалам.

Теперь же осталось стареть и скорбеть,
Лью слёзы порою ночной,

Унять их нельзя,
как сливовый дождь затяжной.


* - Ханьдань – символ долгого странствия.
Эти цы, предположительно, написаны Ли Цин-чжао осенью 1128 года
на прощание с братом, который отправляется в далекий путь.
* - Возраст поэтессы на время написания – 45 лет,
в древности считался старостью.
* - Снег, соль и пух – слова из связанных строк «Воспеваем снег»:

Сыплется-сыплется белый снег - с чем сравнить его здесь? (Се Ань)
Будто бросают блестящую соль из пустоты небес... (Се Лан)
Или то нежный ивовый пух ветер взметнул и понес (Се Дао-юнь)
перевод Александра Матвеева.
Се Ань (конец IV в.) - министр Восточной Цзинь, известный поэт.
Се Дао-юнь - его племянница, поэтесса. Се Лан - его племянник.
Подразумеваются семейные традиции, когда в семье
поддерживали и развивали поэтические таланты.


оригинал



вспомнить

я позабыла только,
как ты улыбался,
когда потом на бархат
августовской ночи
вдвоём накалывали
звезды мы и пауза
звенела, как цикады,
только много звонче,
и трепетали,
густо осыпая пальцы
пыльцою звёздной,
словно бабочки; неловко
роняла на воду,
как жёлтые купальницы
они качались, звёзды?
бабочки? и лодкой
поодаль месяц, как свеча,
летел, навстречу
ночным путанам
и чеширская улыбка
переливалась,
с каждым мигом тоньше, легче...
я позабыла это всё,
лишь по обрывкам
воспоминаний
снова связываю нити,
как будто лучников
какой-то лук отсеял
до одного, к нему стрелой
сквозь кольца выйти,
и вспомнить ясную улыбку
Одиссея...


за васильками

как дождь сечет неиссякаемый,
мне кажется, за пеленой
я слышу, вижу, что искали мы
порою летнею, льняной,
когда за васильками по полю,
шуршащему, как старый дед,
колосьями тугими, топали,
и, как в лесу, теряли след;
а выйдя на дорогу долгую,
шли до деревни босиком,
что в память вколота иголкою -
поплакаться о дорогом,
и причаститься кваса хлебного
в прохладной темноте сеней, -
души усталой для целебного,
пусть это времени сильней.
в дом, молоком топлёным пахнущий
теперь я не войду.
звучит во мне как отче наш сущий
и в яви и в бреду,
любовь, заботою согревшая,
дождям холодным вопреки,
прибой полей, где рожь поспевшая,
и лён, и васильки.


Ли Цин-чжао На мелодию «Волна, намывающая золото»*


«Лантхаоша»

На пятую стражу* вдруг ветер холодный подул,
развеял мой сон без следа:

На башенке терема с кем я была,
ушел он теперь навсегда?

А, кажется, с яшмовой шпилькой, склонясь,
вот-вот благовония жгла...

Иссяк аромат, всё сгорело дотла.


Опять вспоминаю зарю над Пурпурной горой*,
а здесь лишь густые туманы, дожди,

И волны весенние катит река,
как сердцу покой обрести?

Не чувствую - шелковый влажен халат,
и плачу о прошлом опять,

Гуменник* один меня сможет понять.



Цы написаны в 1129 году, когда после смерти мужа в Цзянькане,
Ли Цин-чжао скитаясь по рекам и озерам в районе Ханьчжоу, жила в джонке.
* Пятая стража – время с трёх до пяти часов утра.
* Гора Чжуншань в Цзянькане, также известная как Пурпурная
(с расстояния камни на вершине горы кажутся окрашенными в пурпур).
* Одинокий гусь-гуменник, здесь, видимо, символ уединённой отшельнической жизни.


оригинал



Вкруг талии тонкой обёрнут некрашеный шелк,
И сердце болит от весенних утрат.

Во тьме слива мэй облетает, как будто
Невеста снимает наряд.

Изящна, прелестна, прекраснее нет,
И как бесподобна она,

Так падает дождь – шелковинок волна…


Искусное пенье, в нём слышатся скорбь и любовь,
И, киноварь - губы раскрылись, цветут,

Как персика дивный цветок - у тропы,
Где все к переправе идут.

Он ищет чертогов нефритовых свет;
Дорогу осветит луна, –

Скорее вернётся повозка одна.


оригинал




Ли Цин-чжао На мелодию "Подкрасить алые губки" I


"Дяньцзянчунь"

Весеннее утро, качели в саду,

Сажусь и качаюсь, неспешно сперва,
Руками держусь на лету.

Роса на цветах не обсохла пока,

И пот небольшой
Чуть-чуть увлажняет шелка.


Но гость во дворе, и узнала я Вас,

Чулочек поднять,
Заколка упала тотчас...

Ушли Вы в смущенье назад.

Зачем же стою у ворот я полдня?
Вдохну аромат,
В руке слива мэй у меня.

оригинал I




всего лишь

Птенцом ли трепетало лето, -
стремительно взлетают дни.
- Крыло в небесной сини вздето,
ты видишь, видишь, ну, взгляни!..

Конечно, да, всего лишь птица,
мелькают в облацех стрижи...
А видишь, видишь, луч святится...
Постой, послушай, не спеши:

кузнечик вновь о чем-то просит,
как пахнет скошенной травой,
а сквозь рябину смотрит осень,
качая рыжей головой.

Но ты беспечно напеваешь
мотив знакомый и простой,
и наплывает синева и
притягивает высотой,

вот, кажется, обнимет просинь,
стриж, грешным делом, окрылит...
Но вновь кузнечик тени просит,
и тает облако вдали...


Ли Цин-чжао На мелодию «Песня о цветах магнолии»


Дзиэньдзымуланьхуа


Цветы предлагают везде на пути,
Весеннюю веточку выбрать, купить,
Бутоны раскрылись почти.

Как щечки в слезах удивляют красой,
Подобные алой заре и цветы
Покрыты рассветной росой.

Сомнений полна по дороге домой,
Боюсь я, в сравнении с видом цветов,
Ты облик не выберешь мой.

Пускай же причёску украсят они,
И будут заколкой цветы – на висках,
Теперь посмотри и сравни.


оригинал



Ли Цин-чжао На мелодию «Сетование сверчка»


«Юаньвансунь»



Весна в Императорский город пришла,
В глубоком дворе – тяжелы ворота.

Сквозь камень ступеней пробилась трава...
Стемнело, не видно гусей и следа.

Но кто же письмо передаст?
На башне стою, глядя вдаль,

И длится, и длится печаль.*


Друзья сердобольные в гости зовут,
А мне бы остаться в тиши.

От мыслей уйти нелегко,
А тут ещё праздник Ханьши.**

Стихают в саду голоса,
Качели застыли, пусты...

Луна на восходе сияние льёт,
И влажны на груше цветы.


*аллюзия на Бо Цзюйи "Песня о вечной печали ".
Последние строки этой поэмы звучат так:
«Вечны небеса, вечна земля, но временны все и каждый,
эта досада тянется, тянется, не прервать, не остановить»

** Ханьши – праздник «Холодной пищи» -
три для перед Праздником Цинмин - Поминовения Предков,
когда запрещалось разводить огонь для приготовления
или разогревания пищи.


оригинал 51




Проснулась, клепсидра почти не слышна,
Тоску не залить, сколь вина не налей...

Наутро подушка совсем холодна,
Лазурная ширма, рассвет всё светлей.

Лежат лепестки у порога,
как жалко, - цветам не помочь,

Дул ветер всю прошлую ночь.


Где тот, кто на яшмовой сяо играл,
в какие ушёл он края?

Весна миновала опять,

И не задержать,
печаль не стихает моя.

И чувства мои, и досада моя,
И время настало, - уйду
облакам уплывающим вслед,

- Владыка Весны, дай ответ!


оригинал II




Ли Цин-чжао На мелодию «Прекрасные цветы магнолии»


«Муланьхуалин»

Слабея, стихает, пропал аромат,
и голос исчез, тишина,

Слегка подморозило нынче с утра, -
продрогла на башне одна.

Весна родилась, показалась в Наньпу*,
течение волны несёт,

Но всё же Восточные горы в снегу,
ветра налетают с высот…


Из чарки златой выпиваю вино,
и, кажется, чайник пустой,

Завесу поднять, насладиться успеть
вечерней зари красотой.

Уехал, не скоро вернёшься домой,
грущу у перил допоздна,

Но, только досужим речам предпочту
смотреть, как приходит весна.


*название города Наньпу (переправы Наньпу),
- традиционно используется для обозначения
места про'водов, прощания.


оригинал



Ли Цин-чжао На мелодию «Полоскание пряжи в горном потоке – чувства девушки»


«Хуаньсиша - Гуйтсин»

Прекрасные лотосы – полог расшит,
Улыбкой раскрылись цветы,

Курильница, дым благовонный плывёт,
Струится, касаясь щеки.

В волнении нежном блестели глаза,
А ныне их помнишь ли ты?


Свидания первые в сердце храню,
И чувства ещё глубоки,

Досадую, тайные думы мои
Не в силах письмо передать,

А в свете луны пляшут тени цветов,
Кивают – попробуй опять.

оригинал



Ли Цин-чжао (43) На мелодию "Ценить красоту"


«Доли»

«Воспевать белизну хризантемы»


На башенке ночь холодна,
Опущены шторы и полог, в покоях моих тишина.
Досадую, дождь начался,
свист ветра безжалостный слышится тут,
И за ночь они - алой яшме подобную кожу1 помнут.
Нисколько не схожа она
с красой захмелевшей прекрасной Гуйфей,
Нисколько не схожа она
с красою изогнутых тонких бровей2.
Кто молод, у них благовонья крадут;
красотка напудрится немолода3;
Но необычайны бутоны, ни с кем несравнимая их красота.
Давно уже Тао и Цюй4
в стихах написали про эти цветы,
Что так гармонично-изящны, свежи и чисты.
Подул небольшой ветерок, -
Но долгие благоуханья струят,
Так долог малины ещё аромат.

Ненастной осенней порой
В саду хризантема как яшма бледна,
Подобна тому, кто тоскует в разлуке, застыв у окна.
И так Цзяо Фу5 тосковал,
когда он подвески из яшмы унёс,
Порхающей Ласточки Чжао6
был шёлковый веер весь мокрый от слёз…
То ветер подует и светит луна,
то дождь и густые туманы затем,
О, небо, не дай аромату, изящному виду увянуть совсем.
Цветёт – любят все,
В ладонях согреет её кто-нибудь,
цветенье продлит ненадолго, хотя б на чуть-чуть?
Сочувствия доброго нет,
Зачем же стихи вспоминают притом
Про озера берег с восточным плетнём7?


примечания:
1 – алой яшме подобная кожа: кожа уподобляется алой яшме,
нефриту с красными прожилками. Образно о цветах хризантемы.
2 – захмелевшая Гуйфей: Ян-гуйфэй - наложница танского императора Сюань-цзуна (VIII в).
тонкие изогнутые брови – один из эталонов женской красоты в древности.
Здесь красота цветов сравнивается с известными эталонами красоты.
3 – немолодая красавица напудрится: о любвеобильных и чувственных женщинах,
которые применяют благовония и грим, чтобы выглядеть изящно.
Но их красоте не сравниться с естественной красотой и благоуханием хризантем.

4 – Цюй и Тао: Цюй Юань (ок. 340—278 до н. э.) — первый среди великих китайских поэтов
и Тао Юань-мин (365-427), – они первые в своих стихах,
одушевляя цветы хризантем, придавали цветам
черты человеческого храктера – чистоту, благородство и т.д.
5 – Цзяо Фу: в древней легенде он встретил двух фей на берегу реки
и попросил у них яшмовые подвески. Феи исполнили его просьбу.
Цзяо Фу спрятал подарок за пазуху, но не прошёл он и десяти шагов,
как яшма исчезла. Затем искал двух фей, но и они исчезли.
6 – Чжао Фэйянь: искусная певица и танцовщица, Порхающая ласточка,
– это имя было дано ей за легкость и грациозность движений.
Девушка понравилась императору Сяо-чэн, 18 г. до н. э, он взял ее во дворец
и вскоре объявил императрицей.
По легенде, всё лето лелеял государь белый шёлковый веер Чжао,
исписанный стихами. А осенью за ненадобностью веер был брошен в шкатулку.
Иносказательно обе легенды говорят о быстротечности чувств.
7 – Берег озера: говорит о Цюй Юане. Поэма «Отец-рыбак» рассказывает о том,
что когда Цюй Юань попал в ссылку, и странствовал,
на берег озера он принёс жалобы души.
За восточным плётнём: говорит о Тао Юань-мине. Стихи из цикла «За вином»:
«От суеты \ нынче я сердцем далёк.\ Хризантемы цветок\ под восточным плётнём сорвал»
пер. М. Леонова


оригинал



пускай

отпускаю тебя, и пускай
ветер будет бросаться под ноги,
вслед тебе застрекочут сороки,
и тропинка обнимет, узка...

отпускаю тебя, и тоска
злых дождей бесконечные строки
обращает в ненастные сроки,
грозовой обнажая оскал...

отпускаю тебя, насовсем
ты свободен от синего взгляда,
что же делать,
коль нету с ним сладу?

на закатной замрёт полосе,
и стемнеет в сети небосвода,
будет ласточкой малой висеть,
примет сердце небесная сеть,
примет сердце небес несвободу.


Ли Цин-чжао (42) На мелодию «Долгая радость встречи»


«Юнюйюэ»


Расплавленным золотом льётся закат,
Любуюсь на свет облаков кучевых,
Наверно и ты где-то смотришь на них.

Окутана ива дымком золотым,
Печалится флейта о сливе одна, -
Все тайны весны не познаешь сполна.

Настал Юаньсяо*, зажгли фонари,
Как радует нынче погода теплом,
Надолго ли, может
не будет дождей и потом?

Вокруг на природу друг друга зовут,
И цепь дорогих экипажей видна,
Но за город нынче с друзьями
не еду я выпить вина…

Припомнила залитый солнцем Чжунчжоу,
И с близкими праздник в весёлом кругу,
Прошедший давно,
тот пятнадцатый день позабыть не могу.

В причёске была изумрудная ветвь,
В руках - золотые соцветия ив,
Но каждый убор
был изящен и очень красив.

Теперь увядания время пришло
И чёрные волосы иней покрыл,
Встречаться с друзьями теперь
ни желания нету, ни сил.

Опущены шторы, на север окно,
Сижу в тишине я, закрыта от всех,
Но радостно слышать в саду чей-то смех.


* Юаньсяо - праздник в ночь на 15 число первого месяца
по лунному календарю еще называют Днем фонарей.
Обычай любования фонарями восходит к 1-ому веку.
Праздник «Юаньсяо» еще является китайским праздником влюбленных.
Раньше молодым девушкам было запрещено свободно разгуливать по улицам,
поэтому любование фонарями являлось хорошей возможностью
для завязывания дружбы.


оригинал




Ли Цин-чжао (41) На мелодию «Слабые мои мысли»


«Наньнудзиао»

Давно никого не видать во дворе,
Лишь ветер гуляет, и наискось дождик идёт,
Смыкаются медленно створки ворот.

Плакучая ива уже распустилась
и праздник Ханьши* впереди,
Досадуют все на погоду,
- тепло задержалось в пути.

Я трудную рифму ищу для стихов,
Прошло опьянение к ночи слегка,
Вот только, боюсь, до утра не покинет тоска.

Последние гуси исчезли вдали,
Они мои тысячи нежных надежд
до него б не снесли.


На башню подняться?
Ночами морозно там несколько дней,
Темно, и опущены шторы вокруг,
На яшмовой лестнице будет ещё холодней.

Рассеялся дым благовоний,
постель холодна, и уснуть не могу,
Не лучше ль подняться,
- прогнать завладевшую мною тоску.

Рассвет наступает, стекает роса,
Ввысь вытянул ветки утун молодой,
Пора на природу, весенней дышать красотой…

На солнце туман растворился давно,
Но солнечным, ясным ли
будет закат, - угадать не дано.


* Китайские традиционные праздники Ханьши
(День холодной пищи), три дня, когда не разрешалось разводить огонь
и Цинмин (Чистого света) приходятся на время с 4 по 6 апреля.
Издревле Цинмин служил днем поминовения усопших предков,
жертвоприношения им и приведения в порядок могил.
Посещение могил китайцы совмещали с загородными прогулками,
наслаждением свежим весенним воздухом, развлечениями.



оригинал



отгорело

Бывает: солнце скрылось за лесами
(про горы не скажу, здесь нету гор),
а свет его блуждает между нами,
что ж, загулял, бывает, не в укор;

раззолотит верхушки пышных клёнов,
мелькнёт как белка по стволам берёз,
застынет янтарём в сосновых кронах,
гуляет, в общем, - оторви, да брось;

попрыгал, помелькал, его уже нету,
что, там - у чайки розовит крыло?
да, ввысь одна за солнцем взмыла следом,
но отгорело, было и прошло;

вот так и чувства, вспыхивают ярко,
бросают блики, и уходят прочь...
и только в небе розовая чайка
всё тщится тьму ночную превозмочь.


про буквы I

Познакомься: буква А -
буква первая твоя.
Начинать, ты знаешь, сложно,
заблудиться в книжке можно.
Вот Автомобиль, Автобус,
буква А покажет путь,
выбирай хоть Аэробус,
прилетим куда-нибудь;
путешествуй с буквой А
и учись читать слова.

*
Скажешь ты, что Алфавит
страшен несколько на вид,
только ты не трусь, приятель,
справимся мы с целой ратью
русских букв, прочтём слова,
первой будет буква А.

*
Ананас, Айва, Арбуз
очень разные на вкус.
Но похожи - ведь слова
начинает буква А.

*
Эту букву любит Аист,
с ней Аэроплан летает,
сладкая, как Апельсин
буква с номером один.
Букву А теперь я знаю,
буква А мне как родная.

*
Чтенье может быть игрой,
Друг мой, Азбуку открой!
Первая здесь буква А,
прячется она в слова:
Айсберг: буква А - гора,
Аист: А - лететь пора,
Астра: А - красива очень,
Ангел: А - святые очи.

*
Первой в Азбуке стоит,
начинает Алфавит,
буква А, - горА, вершину
снег покрыл наполовину.
В слове МАМА - дай ответ -
сколько снежных горок? ...

*
Букву Б возьмём в поход,
приготовим БутерБрод.
Бочку в Ботик загрузив,
будем Бороздить залив,
на Байдарке налегке
поплывём мы по реке...
А когда осмотрим мир,
привезёт домой Буксир.

*
Брат, упрямый как Баран,
Бьёт сегодня в Барабан,
Бабушка сказала здесь:
- Боря, ты - большой..
Балбес.

*
Б - беременная буква,
ест Бананы, Борщ и Брюкву.
Б надела козырёк
и ступила за порог,
вышла Буква на прогулку
чтоб купить к обеду Булку.

*
Палку Бабушки-Яги
с длинной ручкой для руки
колобок принёс к избе,
превратился в букву Б!
Палка бабке дорога,
съест ли бабка колобка?

*
Букву В легко писать:
палочка, два колеса.
Буква В с велосипедом,
нас катают тёплым летом.
На велосипед садись,
с горки мы поедем вниз,
полетим с тобой вперёд,
не догонит вертолёт.

*
Воробей кричал соседке:
- Нет ли там ворон на ветке?
Ты ворон не проворонь,
от ворон - один урон!

*
Нарисуй снеговика,
два кружка, как два комка:
голова, большой живот,
вот метла, не упадёт,
без ведра на голове
он похож на букву? ...

*
На галере быть гребцом,
это, братцы, - трудно!
На гондоле поплывём,
и гондола - судно!
Вот буква В - Венеция,
а рядом Г и Греция!

*
Гонит грузный грузовик,
груза - полный кузов,
грузовик гонять привык,
не боится грузов.

*
Чебурашка говорил
Крокодилу Гене:
- Ты хороший крокодил,
а с гармошкой - гений!
А ещё похож ты, Ген,
на большую букву? ...

*
Точно буква Д на вид -
в небе дельтаплан парит,
вот бы мне так полетать,
хоть на часик птицей стать!
Не боюсь я высоты,
долечу хоть до звезды!


*
Дровосеки у дубов
нарубили много дров,
чтобы у дубов потом
обогреть огромный дом.

*
В роще древней за деревней
сели дятлы на хвосты,
били дроби по деревьям...
Перебили их дрозды.

*
Здесь в песочнице пока
только лишь гора песка,
строим дом мы, все - в труде,
будет дом - как буква? ...

*
Если ешь ты вперемешку
буквы - будешь буквоежкой;
а набьёшь две шишки, крошка,
тут же станешь Бабкой-Ёжкой.

*
В Новый год метёт метёлка
в комнате - иголки с ёлки,
а в лесу зимой метель
заметает снегом ель.

*
Ели, ели, ели, ели
буквы Е и Ё еду,
и наелись, еле-еле...
Е упала в лебеду,
Ё упала в ёлки,
шишки да иголки,
у неё на голове
знаешь, сколько шишек?...

*
Жеребёнок тихо ржёт,
у него болит живот, -
убежал от лошадей
и наелся желудей...

Я поглажу жеребёнка,
- Иго-го! - заржёт он звонко.
- Жеребёнок, мой дружок,
побежали на лужок!


*
Хорошо быть буквой Ж,
и иметь две пары рук,
две - готовят бламанже,
две другие - режут лук.


*
Любят букву Ж - ежи,
любят букву Ж - ужи,
ну, а я люблю драже,
только нет его уже.

*
Мне бы стать побольше ростом,
полечу к далёким звездам
командиром и пилотом,
в гости к Маленькому принцу!
Будет след от звездолёта
буквой З по небу виться.

*
Небо в тучах - быть грозе...
Вьётся молнии зигзаг,
словно в небе буква З,
гром звучит как тормоза.

*
Зина мне два бублика несла,
но в дороге встретила козла,
откусил он бублик, дал - козе,
что же мне осталось, буква?...

*
Бублик на две половинки
разделила: мне и Зинке.
Говорит: - На самом деле
букву З зачем мы съели?

*
Занимается заря,
звонкий зяблик на заборе,
разбудил меня не зря,
в небе - розовые зори.

*
Буква И у нас - певица,
И-и-и - звучит и длится...
Буква Й лишь крикнет: - Ой!
Й - короткий звук, другой!

*
Красит красный карандаш
крышу, кошку и кота,
не найдёт их пёс Кураж,
вот картина - красота!
Кто же здесь - на букву К
чешет красные бока?

*
Лель играет на свирели
лесу, травам и цветам,
вторят Лелю птичьи трели.
Вверх и вниз летает там
легкий ловкий свиристель,
- в небе чертит букву Л.

*
Ночью на дворе темно.
- Мама, где найти надежду?
- В небе, посмотри в окно,
светят звезды, как и прежде;
и надежда, - та звезда,
что горит для нас всегда.

*
Буква О вновь не спала:
- Почему я так кругла?
Обруч дайте мне скорей!
Может, стану я стройней?

*
По округе бродит Осень,
листья желтые кружат,
лишь у ёлочек и сосен
не меняется наряд.
Вот алеют листья клёна,
О, не описать всего,
О! - я восклицаю, словно
знаю только букву О.

*
Парус, порох, пушки, клады,
мы - гроза двора - пираты!
Буквой П татуировку
на руке рисую ловко.
- Мама, мне не до обеда,
ждёт меня в бою победа!

*
Буква Р рюкзак надела,
по строке гуляла смело,
в разных пряталась словах:
гром, дорога, трактор, страх;
но слышны из этих слов -
рык и рёв!
Ну, и пусть они рычат,
порычать и сам я р-р-рад!

*
Сидя на сосне высокой
стрекотали три сороки,
снегири и свиристели
свиристели и свистели,
шум поднялся до небес:
в чьей же песне лучше С?

*
Сорок семь сорок сидели
на высокой снежной ели,
двадцать восемь снегирей
и семнадцать сизарей,
сто синиц, семь свиристелей,
вот они уже взлетели,
поскорее сосчитай,
сколько в небе птичьих стай?


на закате

На закате дождит потемневшая хмарь,
на закате с черёмухи падает снег;
соловей на закате и ныне, как встарь
заливается, - что ему год или век?

Над рекою витает цветенья дымок
и от редкой капели - круги по воде...
А певец не смолкает, хотя и промок,
и по прежнему с трелями - на высоте.

И струится вода, как столетья назад,
по равнине сбегая к далёким морям,
за бутоном бутон распускается сад
и как прежде стрижи над рекою парят.

Что же я нахожу в этой, этой весне,
почему нахожу я всё это теперь,
и не тает в ладони с черёмухи снег,
и как прежде, - все мысли мои о тебе?


желторотый

Зелёной дымкою подёрнулись леса,
зазолотились клёны, ивы и берёзы,
и желторотый дождь торопится слизать
мои смешные распустившиеся грёзы;

клюёт тихонечко то в щёку, то в висок,
косит по сторонам своим лиловым глазом;
а ветер дунет, и летит наискосок,
взлетая, падает смелее раз от раза.

И в умиленье влажно тянутся к нему,
листочки раскрывают дерева и травы,
и я, конечно же, ладонь не отниму,
не жаль мне грёз и для взъерошенной оравы.

Собьются в стаю, улетят мои дожди,
на солнце радужным хвостом сверкнёт последний,
всего и надо им - своей земли достичь,
всего и надо им - оставить
просветленье.


природа ворожит

Природа ворожит,
и вот, подобно чуду,
из схлынувшей воды,
из грязи, праха, тьмы,
восходит и дрожит,
почти из ниоткуда
трава - уже цветы,
и оживаем мы.

Подснежные цветы,
в них синева и солнце
чудно переплелись,
их царство лишь на час;
так родники чисты
до самого до донца,
что храбро рвутся ввысь,
не для себя, - для нас.

Ты загляни в него,
в себя, и полной горстью
той сини зачерпни,
истока пригуби
и сути огневой,
и ощути всей плотью:
спаси и сохрани
дрожит в её глуби.


Ли Цин-чжао (36) На мелодию "Одинокий дикий гусь"


«Гуеньар»

На ложе плетёное утренний свет
сквозь полог бумажный проник,

И мыслей нахлынул поток,
да радостных нет среди них.

Уплыл из курильницы яшмовой дым,
исчез аромат без следа,

Глубокие чувства мои
теперь холодны, как вода.

Послышалась флейта, в саду - слива мэй,
чуть дрогнув, бутоны раскрылись на ней,

Насколько весной
душевные муки сильней.


По саду прошёл небольшой ветерок,
он лёгкие тучи принёс,

За каплею капля бежит,
торопятся тысячи слёз.

Ушёл, кто недавно на флейте играл,
и яшмовый терем пустой,

Кто горе разделит со мной,
как справиться с этой бедой?

Цветущую веточку сливы сорву,
ни на небе, ни на земле не найду,

Кто б мог передать
ту ветку, её красоту.

оригинал


скрип скворца

Опять земля раскроена ручьями,
опять меня тревожат крики птиц;
уже спешит рассвет, как не крутись,
и вот они крамольными речами
тревожат, бередят мой чуткий сон,
перекликаются, зовут, взывают,
вздыхают, и повсюду и во всём
струна звучит небесная живая,
не трель, - непритязательнейший трёп,
по поводу прилёта и так, просто,
мол, ждать ли снова северных ветров,
что, может быть, пора почистить гнёзда,
скворец мяукнет, зяблик засвистит,
заплачет чайка,
и беру перо я,
пишу тебе рассветною порою,
- ты слышишь скрип скворца
и вздохи птиц?


Ли Цин-чжао (35) На мелодию «Возжигающий курения в храме»


«Cинсиандзы»


Сиянье осеннее льют небеса,
Куда от душевных мучений уйти,

И в памяти – эти цветы,
И праздничный день хризантем впереди.

Как прежде, примерила лёгкий наряд,
Как прежде, я пью молодое вино.

Осенних ветров наступает пора,
За ними придут ли дожди,

Потом холода – всё одно.


Спускаются сумерки медленно в сад,
В смятении сердце, - печаль глубока,

И хмель незаметно прошёл,
Всё в прошлом теперь, безысходна тоска.

Уснуть этой ночью удастся ли мне?
Холодное ложе, свет лунный вокруг,

Разносятся стуки вальков в тишине,
И тихая песня сверчка,

Клепсидры немолкнущий звук.


оригинал




по северной ветке

И вот уж отходят, отходят снега
Изношенны, ветхи,
Бегут по откосам, косые слегка,
По северной ветке.

Нисколько никто не жалеет о них,
Убогих и грязных,
И только, печалей исполнен, родник,
Их примет непраздных.

И только река принимает любя
Любых постояльцев,
И вот по оврагам кипят и скрипят,
Шипят и таятся.

Снега, словно тайные наши грехи,
Чуть-чуть, и растают,
Вдали превратятся, чисты и легки,
В дождливую стаю.

Чтоб плети косые по миру мели,
Гремело, блистало,
И смыло безудержно с грешной земли
Всю грязь и усталость.


Ли Цин-чжао (33) На мелодию "Нежная возлюбленная"


«Тхижэньдзиао»

Цветущая слива во внутреннем дворике вызывает воспоминания..



И белый изящный, и алый густой

Истают как снег, уплывёт аромат,

Досадую, в этом году
Цветенье прошло, лепестки уж летят.

Гостиница, башня у Цуской реки,

Неспешные мимо плывут облака,

Прозрачные воды легки,

И дали видны из беседки
зелёного мало пока.


Друзья собираются все у меня,

По чаркам вино разольём до краёв,

И вместе мы песню поём,
Летит высоко она до облаков.

На сливе красивую ветку найду,

Цветов ещё свежих так радует вид,

Теперь вечерами не жду

Когда же на Западной башне
тихонько свирель зазвучит.


оригинал



Ли Цин-чжао 2 цы на мелодию "Гордый рыбак"


«Юйдзиаао»

Подтаял последний снежок во дворе,
А значит приходит весна,

И яшмою алой украсив себя,
Так зимняя слива нежна.

Бутонов на солнце раскрытых едва
тончайший плывёт аромат.

Красавица так хороша,

взойдя из купальни, ясна и свежа,
весенний примерив наряд.


Природа сама влюблена в сливу мэй,
Издревле к ней благоволит,

Ей свет полнолуния дарит луна, -
Звенит над землёю нефрит.

Её восхваляем мы, в чаши сполна
Плеснув молодого вина,

За сливу пить каждый готов,

О, сколько красивых и разных цветов,
Но мэй, несравненна, одна. 


***

  
Тяжёлые тучи и волны вдали
В туманной слились пелене,

Рассвет приближался, бледнел Млечный Путь,
Лишь парус плясал на волне.

Душе зачарованной вспомнился сон:
Чертоги в Небесном саду,

Небесный разносится глас,

И тихо ко мне обращается он, -
Куда и зачем я иду.


И я отвечаю: дорога длинна,
Но солнце когда-то зайдёт,

Одно мне даровано щедро – стихи,
Но ценное – кто в них найдёт.

Вздымается ветром огромная Пэн*
На сто тысяч ли в синеву;

Но ветер почти что угас,

- О, ветер, ты лодку мою подхвати,
К священным горам** поплыву.


*Мифическая птица Пэн описана в I главе трактата Чжуан-цзы.
Чжуан-цзы определяет полёт этой птицы сложным выражением сяояою,
которое в обиходном языке, возможно, применялось в смысле
беззаботного скитания по белу свету,
переносно - в смысле беззаботного легкого скольжения по жизни.
У Чжуан-цзы оно приобретает смысл безудержной свободы человеческого духа,
не отягченного ни заботами, ни печалями, ни радостью - ничем.

** три горы - на которых по преданию обитают бессмертные:
Пэнлай, Инчжоу и Фанчжан, расположенные на островах
в Восточном океане.


оригинал



однажды

куда-то разлетелись
все слова,
что - словно бабочки,
сметаемые ветром,
назначенные
только целовать
цветы, в лугах
рассыпанные щедро...

теперь едва
кружится голова:
то рифма стукнется
в бессонный час
то дрогнет что-то
в солнечном сплетенье,
- от сквозняка
мигнувшая свеча,
или ещё
мотив какой заденет,

и вновь звенит
тумана пелена,
и вновь играет
стылое безмолвье;
и полоса рассвета
так длинна...
но позовёт
заречное раздолье
и бабочки-слова
взлетят, заспорят;
и я как будто
снова влюблена.


Ли Цин-чжао (30) На мелодию "Тоскующий мотылёк"


«Диеляньхуа»

Веселия ночь миновала уже,
Ночная рассеялась мгла,

И грёзы мои о Чанъани* ушли,

Чанъани, где я
Искусство и путь обрела.

Обильно цветение в этом году,
Прекрасней не помню весны,

Цветы словно светятся всюду в садах,
Подобные бликам луны.


Тарелки и чарки стоят на столе,
Оставленные кое-как,

С вином вдохновляет расцветшая мэй,

Всю ночь напролёт
Её воспевали в стихах...

Хмельная, с причёски снимаю цветы,
Цветам улыбаюсь одна,

Как жаль, увядают они, но и мы
Стареем, как эта весна.


*поэтесса упоминает Чанъань - столицу танского
Китая, в китайской поэзии - символ блеска, роскоши и
беззаботной жизни, - вероятно, вспоминая счастливые молодые годы,
которые прошли среди людей, тесно связанных
с искусством и литературой,
в атмосфере всеобщего поклонения древней поэзии.


оригинал


Ли Цин-чжао (26) На мелодию «Отшельник у реки»


«Линьцзянсянь»


О, как же сегодня глубок этот двор,
Немыслимая глубина,

В окне моём тучи и мгла,
В тумане беседка видна,

Аллея из ивовых тонких кустов
И слива, вот-вот расцветёт,

То в город вошла,
К деревьям вернулась весна,

И празднуют все
В Цзянькане опять Новый год.


Но что я успела за год совершить,
Вздыхаю под светлой луной,

Осталось теперь лишь стареть
Совсем безуспешной, одной,

Ну, кто же разделит со мной мою скорбь:
Прекрасного - короток срок!

Все жгут фонари*,
Меня сковал холод ночной…

Но дрогнуло сердце,
Лишь сделала шаг за порог.


* - в стихотворении описывается канун праздника фонарей Юаньсяоцзе,
который в Китае отмечают на 15-й день первого месяца по лунному календарю.
В этот день отмечается первое новолуние в новом году,
поэтому праздничной является скорее ночь, а не вечер или день.
Как только на город опускается вечер, все улицы озаряются
тысячами многоцветных ярко сияющих огней.
Люди гуляют по улицам, любуясь незабываемым зрелищем
горящих фонарей.



оригинал



Ли Цин-чжао (25) На мелодию «Сорванная слива мэй»


«Ицзяньмэй»

Прекрасного лотоса стих аромат,
Струится река в тишине.

Одежды мои распахнул ветерок,

Плыву по реке я на лёгком челне.

Кто мне от тебя принесёт письмецо,
Тумана плывёт пелена?

Когда прилетит ко мне вестником гусь,
Над западной башней восходит луна.


Один за другим опадают цветы,
Свободно струится вода.

В разлуке мы оба тоскуем с тобой,

От этой тоски не уйти никуда.

И чувства свободно текут и никак
Не могут оставить нас,

Как только с бровей моих сходит печаль,

Так в сердце она возникает тотчас.


оригинал



Роберт Фрост Невыбранная дорога

В лесу размышлял я у двух дорог:
Не пройти одному – по обеим, а жаль;
И разглядывал путь, который пролёг
Далеко, что едва разглядеть я мог,
Как, свернув, в перелеске он исчезал.

И я выбрал другой, - не хуже ничуть,
И, возможно, здесь надо было пойти,
Так как больше травой зарос этот путь,
Впрочем, если поближе на них взглянуть,
Были схоже утоптаны оба пути.

И покрыты были в то утро листвой
Одинаково, оба – без чёрных следов.
Эх, и первый оставил бы я за собой!
Только знал, что дорога уводит к другой,
Так что вряд ли сюда я вернулся бы вновь.

Спустя много лет наверно вздохну,
Когда припомню, как это было:
Из двух дорог я выбрал одну,
По которой меньше ходили, ну,
В общем, это всё и решило.


третий вариант:

В лесу я стоял у двух дорог:
Обе мне не пройти, оставаясь одним;
И разглядывал путь, который пролёг
Перелесками, видеть вдали я мог,
Как он там исчезал за леском небольшим.
И я выбрал другой, - не хуже ничуть,
И, наверное, здесь надо было пойти,
Так как больше травою зарос этот путь,
Впрочем, если поближе на них взглянуть,
Были схоже утоптаны оба пути.
Я в то утро не видел на них ни следа,
Одинаково оба укрыл листопад.
Я хотел бы еще раз вернуться сюда!
Но дорога к дороге уводит всегда,
Так что вряд ли когда-то вернулся б назад.
Спустя много лет я, возможно, вздохну,
Когда припомню, как это было:
Две дороги лежали, я выбрал одну,
По которой меньше ходили, ну,
В общем, это всё изменило.



R. Frost

THE ROAD NOT TAKEN

TWO roads diverged in a yellow wood
And sorry I could not travel both
And be one traveler, long I stood
And looked down one as far as I could
To where it bent in the undergrowth

Then took the other, as just as fair,
And having perhaps the better claim
Because it was grassy and wanted wear
Though as for that the passing there
Had worn them really about the same

And both that morning equally lay
In leaves no step had trodden black.
Oh, I kept the first for another day!
Yet knowing how way leads on to way,
I doubted if I should ever come back.

I shall be telling this with a sigh
Somewhere ages and ages hence:
Two roads diverged in a wood, and I—
I took the one less traveled by,
And that has made all the difference.


Ли Цин-чжао (24) На мелодию «Прибежище отшельника»


«Сяоджуншань»


Весна наступила, Чанмэнь оживив:
Весенние травы густы,

И красная слива
Раскрыла бутоны свои,

Подобны закату цветы.

Лазурные тучи исчезли вдали,
Забыты дневные дела,

Нахлынули грёзы, светлы

И трепетны, будто
Из чаши вина отпила.

Цветочные тени
Все заполонили дворы,

Раздвину завесу,
Луна освещает постель,

Нет лучше вечерней поры.

Два года живу я, печали полна,
Не вижу весны третий год,

Вернётся ли в дом мой она?

Но чувствую я,
Что эта весна меня ждёт.


оригинал



краешками

соприкоснулись
краешками крыл
и разлетелись
в разные края...
птах одинокий
в небесах парил,
в лугах скиталась
пташка беглая.
что счастье птичье?
скорбная нужда,
забота испарившейся
росинкою,
хмельная трель,
чтобы из уст в уста
(и я уже про эту
синь пою);
и ветка с видом
на реку, скажи,
чего же боле?
кисть рябины горькой,
жучка, личинку,
разве, для души?
да небо чтобы от земли,
и только.
соприкоснуться
краешками крыл,
и разлететься
в разные края...
здесь наши навсегда
теперь миры,
лети, снегирь!

малиновка твоя


кухонька




послушай,
позабыла этот запах,
который в комнату
с утра сочился
из кухни,
поначалу слабо,
выслеживал повадкой лисьей,

потом набрасывался жадно,
и легко
терзал нутро
черничный запах пирогов;

и солнце рвалось в окна
и лучами
косыми подбиралось близко, жарко,
и плавали пылинки и кричали
за стенкой куры,
ну так что ж им - каркать?

колодезный журавль
поскрипывал в саду..
и встану я, босой
на кухоньку пойду,

в-точь кошка
на сторожких лапах,
открою дверь.. проснусь..

уже с собой в ладу,
пойду на кухню,
детям что-то стряпать.


Ли Цин-чжао (21) На мелодию «Небо для куропатки»*


«Чжэгутянь»

Холодное солнце, пустынно и стыло,
Открыто окно, подойду:

Утун опадает, досадует словно,
что ночью морозно в саду.

Хмель будто прошёл, заварила я чай,
Он горький проснуться помог,

И грёзы растаяли как аромат,
Свечи благовонный дымок.

Закончилась осень увы,

Последние тёплые дни.

Я как Чжунсюань**, вспоминая, скорблю:
Родные края – где они?

Не следует ли покориться судьбе,
Забыться за чарой вина,

На цвет хризантем за восточным плетнём ***
Смотреть и смотреть дотемна.



* «Небо для куропатки» — «Чжэгутянь»,
заслышав песню на этот мотив, путники с грустью вспоминали
на чужбине о родных краях.

** BAH ЦАНЬ, Чжунсюань (177-217), китайский поэт.
Принадлежал к поэтич. плеяде "семь мужей цзяньаньского периода".
Происходил из знатного рода. Из-за междоусобных войн долго жил на чужбине.
В стихах В. Ц. проявились тоска изгнанника, любовь к родине,
надежды на возвращение («Взошёл на башню», «Семь печалей» и др.).


*** аллюзия на строки Тао Юань-мина

«采菊东篱下,悠然见南山»:

Хризантему сорвал Под восточной оградой в саду,
И мой взор в вышине Встретил склоны Южной горы.



оригинал



Ли Цин-чжао (20) На мелодию «Сетование сверчка»


«Юаньвансунь»

Гуляю вдоль озера, ветер несёт
По глади бескрайней волну.

Последних осенних цветов аромат
Едва уловимый вдохну.

Озёрные блики и красочность гор,
Любого пейзаж покорит,

И хоть бесконечно смотри,

Совсем не наскучит их вид.


Осыпались лотоса все лепестки,
Созрели орешки-плоды,

Росою покрытых листочков - узор
Причудлив на глади воды.

На отмели белая чайка сидит,
И не обернётся назад,

Досадует, видно, как я,

Что слишком поспешен закат.


оригинал




в пустыне

в пустыне
расцветшее дерево ждёт,
как женщина, не уставая,
и жизнь её грешная
вовсе не мёд,
и жизнь её - передовая;
песчаная пыль,
горяча и близка,
иссушит, погубит, засыпет,
та пыль, словно пуля,
свистит у виска,
суля золотистые зыби;
а ночью холодная
звёздная пыль
кружится,
кружится над нею,
как бы Дон Кихот
ускакал и забыл,
оставив одну
Дульсинею;
и дерево ждёт
на распутье ветров,
как будто одно
в целом свете,
не для золотых
или звёздных даров
ветвей пораскинуты сети;

но, может, от древа
пыльцу, плоть и кровь,
как милостыню бросит небо...

- а люди зовут это
действо - любовь!..

Все новости Webа.


Ли Цин-чжао (18) На мелодию «Любуясь цветами при луне»


«Цзуйхуаинь»


Туман, облака, долгий пасмурный день
окончен, осталась одна,

Курится свеча
и тлеет, почти не видна.

О, день хризантем,
мой праздник девятки двойной*,

Уж полночь, подушка совсем холодна,

И ветер проник
сквозь газовый занавес мой…


Вино за восточным плетнём** в этот день
мы пили с тобой год назад,

Хранят рукава
и нынче цветов аромат.

Нельзя и сказать,
как сердце тоскует о том,

Что западный ветер вторгается в сад,

Цветы хризантем
увянут, боюсь, за окном.

* - Праздник двойной девятки – Чунъян приходится
на девятый день девятого месяца по лунному календарю.
С древних времён в этот день принято подниматься в горы
и пить там вино, настоянное на лепестках хризантем,
и любоваться осенними хризантемами —
символом любви запоздалой.

** - Вино за восточным плетнём - поэтесса перефразирует
известные строки стихотворения Тао Юань-мина:
«От суеты \ сердцем я ныне далек.
Хризантемы цветок \ под восточным плетнем сорвал.»
Из цикла За вином (перевод Максима Леонова;)


оригинал




под тёплым снегом

под этим тёплым невесомым снегом
легко забыться, замереть
(тебя как будто небо поит млеком),
закрыть глаза и не смотреть,

но видеть сквозь опущенные веки
горячий солнечный очаг
и лоно, полное холодной неги,
а ты, беспомощен и наг,

губами только медленно находишь
одну снежинку за другой;
и в безраздельно преданном природе
тебе пульсирует покой;

над головой сосна склоняет ветки,
часам покачиваясь в такт...


ну, попадётся же прохожий редкий,
посмотрит, хмыкнет,
мол, - чудак.


Ли Цин-чжао (17) На мелодию «Весна в Улине»


«Улинчунь»

И ветер затих, и увяли цветы,
Последний угас аромат,

Расчёска в руках,
Устало смотрю на закат.

Любой человек это лишь человек,
Всему же приходит свой срок;

Одна я сижу,
И слёз не унять мне поток.


А на Шуанси, все вокруг говорят,
Цветенье намного сильней,

Туда поплыву
На маленькой лодке своей.

Боюсь одного я, - стремительно хоть
Течение горной реки,

Не сдвинется с места челнок, -
Так много тяжёлой тоски.


оригинал




как встретились Сюань-цзун и Ян Гуйфэй

История эта – обычна, как,
знаешь ли, снег в декабре,
хоть нынче уже неприлично
бедна зима, снега – в обрез,
не выпросишь; но, это было
однажды прохладной весной:
ему всё, казалось, постыло,
- уж за пятьдесят, с сединой,
со множеством всяких наложниц,
там, жён, и притом сыновей
одних сосчитать было сложно,
- конечно, попробуй тут взвей
знамёна.. Начнём же сначала:
ты знаешь, гробница есть Цин?
Гора там Лишань нависала,
источник вблизи – Хуацин,
горячий, - туда император
приехал как раз отдыхать:
опять же для сердца - отрада,
и двор не тревожит, и знать;
так запросто, без церемоний,
- расслабиться на день другой,
ведь тронуться можно от трона,
в гареме забыв про покой!
А здесь тебе и павильоны,
ну, вроде, вот - «Шепчет Дракон»,
купальни, пруды и пионы
и… Небо, Она – как пион.
Но кто она? Евнух придворный
Лиши – Сюань-цзуна зазвал
в купальню, и возглас невольный
затих, что твоя тетива.
Как будто не видел красавиц
без веера и кимоно,
точнее ханьфу, но она ведь –
сравнима была лишь с луной,
что, полная, светится в водах
лазурной небесной реки
жемчужиной, что ни на йоту,
хоть в злато её облеки, -
не станет светлее.. Поверишь,
так думал он, глядя на свет
её из-за ширмы, растерян,
- в душе, видишь, был он поэт.
Казалось, не подозревала
она, что за нею следят,
и только когда одевалась,
- лукавством наполнился взгляд:
тогда на него посмотрела,
врасплох Сюань-цзуна поймав…
О ней Бо Цзюй-и скажет смело:
«Бессильная нежность сама»;
напишет (поэту виднее,
поэт не сравнится с молвой):
«Тогда и пролился над нею
дождь милостей высших его»…





Ли Цин-чжао (16) На мелодию "Собирая листья шелковицы"


«Тяньцзы цайсанцзы»

Кто, скажите, тот пышный японский банан
посадил у меня под окном?

Тень его во дворе всё закрыла кругом.

Тень его во дворе всё закрыла кругом,

Только лист за листом и за мыслью мысль
словно волны бегут, чувств нахлынувших не превозмочь.

Истерзалась душа и никак не уснуть,
третья стража - глубокая ночь,

Долгий дождь затяжной навевает тоску.

Долгий дождь затяжной навевает тоску,

И так горько в тяжёлой разлуке одной,
дождевую капель больше слушать уже не могу!


оригинал



зима засыпала

зима засыпала все стёжки,
и мир опять невинно нов;
и я на снег бросаю крошки,
жду умиротворённых снов;
такие, верно, лесу снятся
под колыбельную небес,
во власти снежных интонаций
малейший звук угас, исчез,
и мне уже почти что снится
пушистый ласковый покой...
но стряхивает снег синица
крылатой маленькой тоской,
и прыгает по снежным веткам,
выклёвывает не во сне
всех червячков сомнений метко.
и смело я вступаю в снег,
иду, протаптываю тропку
вслед за синицею своей,
и только лишь надеюсь робко,
- прибудет время журавлей.


Ли Цин-чжао 2 цы на мелодию "Полоскание шёлка на берегу ручья"


"Таньпо хуаньсиша"



Посреди увядающей жёлтой листвы
Хризантемы цветы высоки,

В изумрудных листах, словно яшма белы,
Слой за слоем летят лепестки.

Своим духом сродни благородным мужам,
Ничего совершеннее нет, -

Незапятнанный редкостный свет.


Слива мэй слой за слоем возносится ввысь,
Но в сравненье намного бледней,

Тьма бутонов сирени с ней рядом бедна,
И проста по природе своей.

Ароматом пронзит, затоскуешь тогда,
И потянется памяти нить...

Эти чувства – не остановить.

***


После болезни подняться невмочь,
и на висках седина.

Лёжа любуюсь я полной луной
через завесу окна.

Пью с кардамоном горячий настой,
брошен в него чайный лист,

Крепок отвар и душист.


Сяду в постели, читаю стихи
в уединенье своём...

А за окном живописный пейзаж,
стихло всё перед дождём.

Кинмокусей*, восхищаться лишь им
можно весь день напролёт,

Даже зимой он цветёт.


* С кинмокусеем (османтусом) в Китае связано множество легенд,
ведь его цветы, кроме всего прочего, являются символом китайского
праздника Луны, который отмечается в сентябре - именно в это время
душистый кинмокусей (османтус) начинает свое обильное цветение,
которое может продлиться до самой весны.

оригинал



смешная прогулка

Проглянуло ненадолго
солнце - огненная белка,
скачет вверх по снежным ёлкам.
Рады мы её проделкам:

с веток сыплет нам снежинки,
а порой уронит шишку,
поспешинки-насмешинки,
мы бежим за ней вприпрыжку.

Белка спрыгнет, и - за кочки...
Мама ждёт нас на крылечке,
щёчки - алые цветочки
дома расцветут у печки.


Ли Цин-чжао (10) На мелодию "Сокровенный плач"


"Сучжунтсин"


Ночь наступила и, сильно пьяна,
Смываю я медленно грим,

Сливы цветки
Увяли, снимаю с волос.

Тихо проходит мой хмель,
Грёзы весны словно дым,

Тают они,
Не возвратишь этих грёз.

И кто-то грустит и грустит,

Луна всё блестит и блестит,

Сквозь полог смотрю на луну.

Опять бутоны увядшие мну,

Опять увядший ловлю аромат.

Опять вернётся ли время назад?


оригинал



Ли Цин-чжао (9) На мелодию «Бодисатва инородец»


"Пусамань"


Вернулись вновь гуси, стихает их крик,
синеют во тьме облака.

На север окно, вижу, падает снег.
Ввысь тянутся струи дымка.

И блики огня
на фениксе шпильки видны.

Фигурки людей
в причёске в седьмой день весны*.

Рожок зазвучал
призывно рассветной порой.

Ковша и Тельца
созвездия тают с зарёй.

Весну ожидаю,
цвести ещё рано цветам,

Ведь Западный ветер
уйти не даёт холодам.



* седьмой день весны - Седьмой день новогодних праздников, который традиционно считается всеобщим днем рождения. В этот день причёску украшали вырезанными ( цветными или из золотой фольги ) фигурками людей.

оригинал



Хризантемы увяли

Хризантемы увяли,
осыпались все
лепестки, словно белые птицы,
куда-то взлетели,
закрутились на
чёртовом колесе,
закружились на
звёздной смешной карусели.
и, казалось,
уже не вернутся сюда,
в этот странный,
нелепо устроенный садик,
растворятся в небесных
прудах без следа...
только хлопьями снега
вернулись, и кстати.
Они сливу укроют
пуховым платком,
и коврами укроют
поникшие травы...
до тех пор, пока
ветром весенним влеком
не польётся поток
наподобие лавы.

Так и чувства,
возносятся в звёздную высь,
обретая свободу...
Ты возьми, и до самой
земли их возвысь, -
ключевую
кристально-звенящую воду.


Ли Цин-чжао 4 цы на мелодию «Хуаньсиша»


"Полоскание пряжи в горном потоке"


Чаша из яшмы с янтарным вином
Наполовину полна.

Только все мысли смешались мои,
Словно пьяна без вина.

Звон колокольный вернул ветерок
В сумерках издалека...


Словно куренье рассеялись грёзы,
Что были так горячи.

Шпилька упала с волос золотая,
Узел ослабив слегка.

Грусть охватила... Но вспыхнуло пламя
Вдруг заискрившей свечи...

***


Делать причёску – ни сил, ни желанья,
Вечер весенний, тоска…

Слива цветущая вся облетела,
Ветер поднялся едва,

Месяц высокий на небе скрывая,
Тихо плывут облака.


Снадобье жгу на жаровне из яшмы,
Тлеет куренья трава,

Алою вишней расшита завеса,
Кистями удлинена,

Будет ли холодно ночью, довольно
В чаше из рога - вина.


***


Время праздника «пищи холодной» пришло.
Облаками покрыт небосвод.

Над курильницей яшмовой вьётся дымок,
Ароматный, плывёт и плывёт.

Все заколки узорные я убрала,
Не подняться, лежу, полна грёз.


Не летит ещё ласточка в наши края,
Собирают все травы в цвету,

Распушились серёжки у ив на ветвях,
Отцветает уже абрикос.

В синих сумерках дождик идёт небольшой,
Намокают качели в саду.

李清照 浣溪沙


淡蕩春光寒食天,玉鑪沈水裊殘煙,夢迴山枕隱花鈿。

海燕未來人斗草,江梅已過柳生綿,黃昏疏雨濕鞦韆。


***


На башне смотрю я, лазурное небо
Повсюду, вокруг и вдали,

Внизу от палат ароматные травы
До неба границы дошли...

Сказал ты, - высокая башня, - ужели? -
Не видно родной стороны.


Бамбук во дворе, молодые побеги
Уж выросли выше стены,

Готовы у ласточек гнёзда из глины,
Летят лепестки вдаль и ввысь…

Не выдержать более, слушать не в силах,
Как плачет кукушка: «Вернись…»


*Кукушка - в Китае символ разлуки, поскольку
она поет: "Бу-жу-гуй-цюй (Лучше уж вернуться?)"
Согласно китайской легенде, правитель царства Шу,
потрясенный добродетельными качествами одного из
своих приближенных, передал ему власть, а сам ушел в горы,
где и скончался во вторую луну, когда кукуют кукушки.
С тех пор стали считать, что кукование кукушки -
это плач души правителя Шу.



Ли Цин-чжао 2 цы на мелодию «Жумэнлин»


"Словно во сне"


Мне помнится солнца закат,
Беседка над горной рекой,

Когда опьянённые мы
Забыли дорогу домой.

Веселье прошло,
И в лодку вернулись тогда,

В потёмках заплыли в затон,
Где в лотосах скрылась вода.

Мы плыли с тобой,
Мы плыли с тобой...

Лишь белая чайка, вскричав,
Взлетела над тёмной водой.

***

Весь вечер накрапывал дождь,
Порывистый ветер шумел…

Глубокий мой утренний сон -
Вчерашний не выветрил хмель.

И мучил вопрос,
Когда сдвинул занавес ты,

Спросила про сливу мэй:
- Осыпались за ночь цветы?

Скажи, да иль нет?
Скажи, да иль нет?

Ответил: - Да! в пышной листве,
Последний, - так светится цвет.


Бо Цзюй-и Вспоминая Цзяннань



Прекрасна Цзяннань.
Устье Янцзы,
пейзаж мне знаком давно.
Солнце встаёт, и речные цветы
пылают огня сильней.
Весна настаёт, и речная вода
зелена, как цветы орхидей.
И позабыть
Заречье уже не дано.

оригинал





Бо Цзюй-и Ночной Снег


Внезапно проснулся,
постель моя холодна,
Смотрю, удивлён,
светлеет проём окна.
Глубокая ночь.
Похоже, прошёл снегопад,
Ветви бамбука,
слышно, - ломаясь, трещат.

оригинал




Чтобы Не Наступали. Роберт Фрост


Когда за бороздой
я наступил ногой
на край мотыги, той,
что здесь валялась с лета, -
удар был - в лоб, такой,
что я не взвидел света.
Хоть не её вина,
я высказал сполна,
что думал; но потом
подумал я о том,
что был удар - ответом.
Смеётесь - ерунда?
Но сказано когда:
перековать мечи -
в орудия труда
?
Иначе - не кричи,
когда твоё орало
тебе же сдачи дало.



The Objection To Being Stepped On
Robert Frost



At the end of the row
I stepped on the toe
Of an unemployed hoe.
It rose in offense
And struck me a blow
In the seat of my sense.
It wasn’t to blame
But I called it a name.
And I must say it dealt
Me a blow that I felt
Like a malice prepense.
You may call me a fool,
But was there a rule
The weapon should be
Turned into a tool?
And what do we see?
The first tool I step on
Turned into a weapon.


музыка ночи



когда ты уходишь..
тогда
я глажу любимую кошку,
слежу,
как уходит по каплям
вода из крана,
разбившись о ржавую плошку.
огонь зажигаю и кофе варю,
смотрю за окно,
как внезапно вскипает
вечерняя тьма,
в самый раз к ноябрю;
и ночь надвигается,
точно слепая,
рукой ощущая
заката тепло,
к огню наклоняется
ниже и ниже;
и кажется, кофе
не так уж и плох,
горячий и горький;
и звёзды всё ближе,
виниловым диском
кружат, небеса,
иглою, пером
потерявшейся птицы,
мелодию новую будут писать...
скрипичные стихнут
к утру голоса,
а иней в напитке ночном
растворится.


"Фонарей отраженье.."

Фонарей отраженье
дрожит на реке,
точно пересыпается
время, и уходит
в прибрежный песок,
налегке, словно слово
случайное в теме,
так, обмолвился ты
невзначай; за окном
промелькнувшая чайка;
но мы отклонились
от пути очевидного,
правы в одном:
нам светили -
те воды, огни ли?
Это было, когда
золотистым песком
истекал в воду
солнечный берег
и, теченьем невидимым
властно влеком,
отливался
богатством потери;
блёстки тускло сверкали
на синей воде...
Или это ещё
только будет?
Повернутся часы,
и мы будем владеть
светом соприкоснувшихся судеб.


"Холодный ветер рвёт.."

Холодный ветер рвёт
последние листы,
взлетает над водой,
летит косяк по руслу;
копчёный небосвод,
приметы пустоты,
иссохший травостой,
безжизненный и тусклый.

Белоколонный храм
потресканных берёз,
орущих галок тьма, -
отметины на фресках,
оставлены ветрам, -
разруха и разброс;
как в рубище, в туман
одеты перелески.

Исчерпано тепло,
засыпана тропа.
По лужам, по грязи
влачатся наши тени.
И пусть земля зело
устала и скупа.
Но правят нам стези
капели медной звени.


БОлеслав Лесьмян Во Сне

Во сне - ты иная, даль - обман.
Вечность ли нам сверкала?
Вместе летим. Туман. Туман,
Бог, темнота и скалы.

И увлекая в туман, во мрак,
Шепчешь в полёте том мне:
"Это во сне, только снюсь я так!
Помни об этом, помни..."

Помню. И мчимся мы в тишине
В высь, темноты тенеты.
О, как же трудно снишься мне!
Явь моя, где ты?


о нити

Наполни мне ладони,
настоенного на листве - тумана
плесни, ты видишь паутины
струятся из огня агоний;
похожи осени на раны;
мы не повинны?

Когда гусиным долгим клином,
что вьётся крестиком по небу,
все горизонты стянет нитью,
застынет брызгами калина,
как будто завершая требу,
звеня I need You.

Наполни мне ладони,
молчание берёзовое свяжет
всё заодно; на тризне жизни
о нити птичьей помня тоже,
плесни, и пусть для славы вящей
мы станем лишни.


листок лимонный

Лимонной корочкой
горчит фруктовый чай,
и клён малиновый
к тебе взывает охрой,
- да только осень, брат,
и номер, в общем, дохлый:
куда-то рваться,
словно шалая свеча,
на что-то сетовать
вослед гусиной стае,
и шелестеть уже
опавшие слова;
давно исчерпана
густая синева,
зависла в сером небе
тишина густая;
и, бесполезно, знаешь,
брат, искать тепла;
послушай, как беззвучно
рвётся паутинка,
скрипит, уже совсем
заезжена пластинка,
бедняга-дождь, и плачет
волглая ветла;
сосна, кивая в небо
поседевшей кроной,
перебирает
золотые сентябри,
листок лимонный
светится в ветвях, внутри;
цветёт душой своей
мятежною зелёной.


Ветвь сливы Мурасаки-сикибу

В покоях моих
светло. Сундуки стоят
у стенки, и в них
(одна из моих услад)
полным-полно книг. Стократ
милы мне они.
Изъеденные давно,
но в хмурые дни,
когда на дворе темно
и в сердце, тогда одно
утешит меня:
из старых китайских книг
- стихи. Блик огня
к страницам уже приник...
и ты вне страстей, интриг.

А что в той игре?
Ведь милости государя
взыскав, при дворе
что хочешь наговорят,
обсудят твой шаг, наряд,
и нрав. Ну и с кем
из милых придворных дам
избегнешь тех тем?
С кем поговоришь по душам,
доверишься чьим ушам?
Книг не признают.
Устанут от болтовни
(серьёзен их труд),
в молитвах проводят дни,
лишь чётки слышны одни.

Душа суетой
пронизана, тем сильней
дрожит за чертой
ночной моя цитра. С ней
он будет вдвойне нежней.

Прислал мне письмо
и сливы цветущей ветвь,
прошедшей зимой
подаренный снежный цвет,
и свежий весенний ветр.

Он пишет: "Давно
известно, что сливы на вкус
кислы, как вино.
Но трудно сдержать искус.
Сорвёшь, хоть и кисло, пусть."

Пишу я в ответ:
"Кто судит о вкусе слив,
не отломив ветвь,
и в чашу вино не налив?"

Отправить письмо?
Нужно ли?



не достигая звёзд

Дымок от сигареты
задумчиво плывёт,
влеком теченьем Леты,
не достигая звёзд,
но тихо постигая, -
всё суета и тлен.

Звенит струна тугая
молчания, взамен
мятущихся сомнений
и оголтелых слов.

Плывёт туман осенний,
пленительный покров
для пыльных одиночеств,
таких, как я и ты,
и освещает ночи
до утренней черты.

На полутёмной кухне
распахнуто окно,
огонь вот-вот потухнет,
не выпито вино.

Но еле тлеет россыпь
антоновки в саду.

Ночь кинет взор раскосый,
и звёзды упадут.

Ты яблоко в тумане
сорви, мой друг, сорви.

И мы безвестно канем.
в чьей-то крови.


Сун Юй Бессмертная Фея



Чуский князь Сян с поэтом Сун Юем
гулял по берегу Юньмэна и приказал воспеть
его встречу со святой девой на Высокой горе Тан.
В ту же ночь Юй во сне встретился с Феей.
И князь просил изобразить её в поэме.
Cун Юй сказал так:



Как фея прекрасна святая,
весь облик её так мил.
В ней вся красота сего мира,
в котором стихия двух сил.
Смотреть на неё, - любоваться.
Изящный, изящный наряд.
Подобен он птичкам-калибри,
когда над цветами парят.
Её красоте нет предела,
нет в мире ей равных лицом.
Мяо Цяй рукавом заслонялась,
но трудно ей стать образцом.
Прекрасна, Си Ши закрывалась,
но их не сравнить красотой!
О, Фея, - вблизи очарует,
вдали восхитит высотой.
Сложение - великолепно,
совсем государева стать.
Любуешься, - взор наполняет.
А боле красы не придать!
Так, ей восхищаясь без меры,
уж в сердце любил глубоко.
Но с ней изъясниться не мог я,
до дружбы и чувств далеко.
И, словно высокие горы,
была недоступна она.
О, как передать мне словами,
- насыщенная собой,
краса та была совершенна,
но строгою женской красой!
А в яшмовом лике таилось
живительное тепло.
Духовно, духовно лучились
зрачки её глаз, светло.
Блистал её взор красотою,
всю жизнь любоваться им мог!
А брови её трепетали,
словно бабочка-мотылёк.
Как киноварь - яркие губы;
густа красота, - как вино.
И всё в ней спокойного тона,
и сдержанности полно.
А как хороша, затворяясь
в покойный, покойный чертог.
Но так же проста и свободна
на людях, ступив за порог.
Она уходила в молчанье,
высокий, высокий чертог;
с открытой душой выступала,
стеснений не знал её слог.
В движеньях - легка, словно дымка.
Неявственен шаг её был.
Камнями наряд драгоценный
звенел, чуть касаясь перил.
Внимательно, долго смотрела
она направляясь ко мне,
Наряд её переливался,
подобно высокой волне.
Но строго оправила платье,
взмахнув рукавом, рукавом,
стояла, качаясь немного;
и тихо склонилась потом.
В бесстрастном спокойствии фея,
в спокойствии вся была,
так непринуждённо стояла,
свободна, чиста и мила.
И двигалась всё же, слегка лишь,
сама, как прозрачный поток.
О чём она думала, вряд ли
тогда догадаться я мог.
Казалось, она приближалась
ко мне, где я скрылся в альков,
Но вдруг отходила обратно,
вновь делала пару шагов...
Тогда приподнял я свой полог
и ждал для объятий там,
Желая, желая всю душу
любовным отдать страстям.
Но в ней целомудрие было,
строга и чиста, да, чиста,
она с запретительным жестом
ко мне обратилась тогда.
И несколько слов мне сказала,
лишь несколько слов в ответ.
Из уст её благоуханье
превзошло орхидеи цвет.
Слились наши души в общенье,
и сердце раскрылось в тот миг
для радости нашей любовной.
И дух мой в неё проник.
Но в ней не нашёл он почвы,
души живой в глубине.
Жизнь теплилась еле-еле,
в ней нить не виднелась мне.
На ты и я - не разделяться
была уж согласна она...
Но лишь тяжело вздохнула,
страданья и скорби полна.
Досада её охватила,
на лик опустилась мгла.
И видел я, - нет, поступком
себя запятнать не могла.
В уборе её зазвенели
феникс яшмовый, жемчуга.
Но платье оправила строго,
и сделалась вся строга.
К наставнице - обратилась,
и слугам кивнула она.
Ко мне любви не обнаружив,
уже уходила, бледна,
сближения не разрешая,
себя выводя в тишине.
Казалось, уйдёт. Только всё же,
идя, обернулась ко мне.
Глазами слегка лишь скользнула.
Но видел, как ярко горят,
сказать не могу. Мне открылось
всё, всё, что таил её взгляд!
Я думал - уже расстаёмся;
однако застыл, нем и глух.
Лишь в сердце моём метался
в испуге смятенный дух.
Не в силах совсем поклониться,
и весь потрясён до основ,
не мог до конца отыскать я
прощальных каких-то слов.
Её хоть на миг задержать бы!
- Сказала: "Пора уже."
И, ранен, мой дух склонился,
смешалося всё в душе.
Смешалося всё. Потерялся,
забылся, не знал, - что со мной
и где я, - мой ум помутился,
сознанье покрылось тьмой.

Наполнен любовью, кому я
поведать могу беду?
Лью слёзы, всю ночь в печали , -
где фею мою найду?





в сизой дымке

Я не спешу, журчанье длится, длится…
И склон крутой, и под горой криница.

Тропинка узкая, как по канату.
Ночь исполняет лунную сонату.

И ночь светла, и ночь нежна до ноты,
И не заметит, и не спросит: Кто ты?

Птенец неловкий, распахнувший зенки,
Или поэт, лелеющий нетленки?

Ночь дышит в такт хмельному океану.
Ночь чувствует, что всё идёт по плану.

А ты, что тот птенец на дне полёта.
Клокочет воспалённо в горле клёкот.

И то ли ландыши вздыхают рядом,
В росинке, в чашечке весь мир запрятан.

То ль звёздочки звенят неподалеку,
Указывая быструю дорогу:

К покою и блаженству, пустоте,
Мол, что гнездо, забудь ты о гнезде!

И что-то там ещё про совершенство,
И про единственный, быть может, шанс твой;

И таинство огня.… Но ты не слышишь,
Сжигаем жаждой, падаешь всё выше.

Инстинкт ведёт, куда ему до звёзд-то.
Вот на исходе свет, и тьма, и воздух…

Плеск оглушающий. Кругом вода и…
Ты пьёшь. Свет звёздный тает, тает.

И обжигает чистотой криница.
Меж крон сосновых, что твоя зеница –

Синица, будто в глубине колодца,
В прохладной сини безмятежно вьётся.


***

В сизой дымке сосновый лес.
Стайка пташек кружит над лугом,
и пространства у них в обрез.

Под заточенным ветром-плугом
набегают валы небес
тучным исчерна полукругом...

Вознесутся ростки дождей
и заполнят всё тихой сапой.
Робкой хваткой, по-детски слабой,
оплетут землю тьмой плетей...

Месяц выйдет ли, - чудодей?
Из дождинок он сплёл бы полог;
под усталый хрустальный звон

на циновке сосновых иголок
сон, покажется, - так недолог,
мой хрустальный усталый сон,
дней зелёных хмельных осколок.

Пташки будут кружится в нём
за густым хмелевым плетнём.


о чём же

О чём же рассказать тебе, мой друг?
У нас опять дожди сменило вёдро,
а лунный диск, истаявший к утру,
последней лужи плод разрезал бодро.

Поднялся солнца белый каравай
едва над лесом и.. на е-четыре.
И ты не скажешь, мол, не заливай;
и так довольно скучно в этом тире.

Особенно, когда дожди палят
да в яблочко, отнюдь не в молоко,
что нынче через край течёт в поля,
парное, разливается рекой...

Когда не заливаются дрозды,
но, только и гляди, стреляют вишни.
А мне до записной моей звезды
весь день роскошно-суматошной жизни.

Просплю всё утро, молоко и хлеб,
букет уже увядших облаков и,
вертеп вокруг творится, не вертеп,
я пью свой светлый бархатистый кофе.

И долго-долго говорю с тобой,
привычки, знаешь ли, даются свыше.
Дела? пусть собираются толпой,
я говорю, и, кажется, ты слышишь...

И вот, теченьем дел увлечена,
будто река тянусь до горизонта
Связует легкокрылая волна
исток горячий с дольней солью понта.

Где млечный разливается покой...
Уходит солнце шагом королевы,
и до рассвета уж подать рекой
и снятся мне твоей земли рельефы.


лиловые поляны

Лиловые поляны иван-чая
и клевера легли по берегам,
как будто бы безмолвно отвечая
расцветшим на закате облакам.

Река дремала. Жёлтые кувшинки
опустошённо брошены вокруг.
Разгладились печальные морщинки
отчаянно заломленных излук.

Затихли грома грозные угрозы.
Низвергнутый с небес иссяк поток.
Гроза прошла. Остались только грёзы,
легки, словно летящий лепесток.

Остался сон, навеянный закатом,
о синих и лиловых облаках.
И, показалось, - чудо где-то рядом,
всего в каких-то, может, двух шагах.

А, может быть, закат навеян снами
реки, пьянённой пиршеством дождей?
И чудеса, смеясь, следят за нами,
ждут наших неприкаянных затей;

Вбирают наши головокруженья,
так, словно краски набирает кисть;
зовут невесть куда, и ты уже не
вернёшься, берегись, не берегись...

И я шагаю за рекою следом.
Темнеет вечер, словно хохлома.
На берегу, теплом реки согретом,
Глотаю липовый хмельной туман.


Ли Бо из цикла "Дух Старины" ч. 2


№18

 

          На Небесном броду

                  третьей луны пора.

          Без персиков, слив -

                  ни одного двора.

          Утром ещё

                  душу волнует цветок,

          Вечером он

                  прочь плывёт, на восток.

          Поток за потоком

                  уносится всё водой,

          Нынешний день,

                  и древность, текут чередой.

          И люди сегодня

                  так же, как люди вчера

          На мост, ко дворцу,

                  год за годом идут с утра:

          Петух закричит,

                  просветлеет небес окоём, -

          Вельможи спешат,

                  их ждёт во дворце приём.

          Садится луна

                  на западе, за Шанъян,

          На башнях - лучи,

                  когда затихает Лоян, -

          Расходятся все,

                  уборы, как солнца блестят,

          Покинув дворец,

                  спешат по домам, назад.

          Осёдланы кони,

                  летящих драконов сильней,

          Узда золотая

                  на мордах вельможных коней.

          Прохожий в испуге

                  с дороги уйти спешит.

          Сравнима с горой

                  гордыня, надменен вид.

          Их во дворцах,

                  в высоких покоях ждут,

          Стоят на столах

                  премного изысканных блюд.

          За ласками Чжао -

                  струится румян аромат.

          За песнями Цы -

                  звонкие флейты звучат.

          Везде юаньян

                  резвятся по парам там, -

          Пурпурные уточки,

                  плавают по прудам.

          Пьют, веселятся

                  целую ночь напролёт.

          Тысяча осеней,

                  думают, так пройдёт.

          Успеха добились,

                  никто из дворцов не уйдёт.

          Но кто-то ошибся,

                  того наказание ждёт.

          О жёлтом псе

                  будет вздыхать ни к чему.

          Красавица Чжу

                  не достанется никому.

          Вослед Чи Ицзы

                  кто вступит на утлый чёлн?

          Власа распустить,

                  и плыть, слушаясь волн.

 

          753 г.

 

№19

           

            На горе Цветов,

                  на самой вершине – один.

            Высоко-высоко

                  вижу я деву Минсин.

            Лотос в руках

                  сияет, подобно звезде.

            Ступая легко,

                  по Высшей идёт Чистоте.

            В радужном платье,

                  сверкает на нём роса.

            Зовёт за собой,

                  уходит она в небеса.

            Восходим вдвоём

                  на Террасу, в туман густой,

            Встречает нас

                  на горе Вэй Шуцин святой.

            Склоняюсь пред ним,

                  и мы покидаем скалу.

            На Журавле

                  взлетаем в пурпурную мглу.

            Вниз я смотрю -

                  к Лояну течёт река,

            Варвары всюду,

                  движутся их войска.

            Кровь по степи –

                  потоком, травы не видать.

            Волки, шакалы

                  в уборах, что носит знать.

 

            756 г.

 

 

                                  № 20

 

                  Однажды я был

                                в Линьцзы, близ Хуафучжу.

                  И вот на гору,

                                любуясь, я восхожу.

                  Насколько крута,

                                и так живописна гора,

                  Нефритовый склон.

                                Как яшмовый лотос с утра.

                  И, в свисте ветров,

                                вдруг древний святой возник.

                  То был Чисун-цзы,

                                спускающийся на пик.

                  Он в небе на двух

                              зелёных драконах кружил.

                  С ним Белый Олень,

                                которого мне предложил.

                  С улыбкою - в высь,

                               взлетели мы выше светил…

                  Парить рядом с ним

                              безмерно счастлив я был.

 

                                ***

                  Печалюсь, грущу.

                            Мой друг отправляется в путь.

                  Хочу говорить,

                            тоска мне сжимает грудь.

                  Пусть будете Вы

                            чисты, словно иней и снег,

                  Пусть стойка душа,

                            подобно сосне, навек.

                  Мирские пути

                            премного опасны, трудны.

                  И юность пройдёт,

                            так коротко время весны.

                  И тысячи ли

                            нас с Вами разъединят.

                  Вперёд и вперёд.

                            Когда же вернёмся назад?

 

                              ***

                  Мы прибыли в мир

                            на долгий, короткий ли срок,

                  Вся жизнь промелькнёт,

                            растает, как ветерок.

                  Зачем изучал

                            даоский Канон Золотой,

                  Теперь не пойму.

                            И только скорблю, седой.

                  Утешу себя.

                            И вдруг рассмеюсь легко.

                  К чему это всё?

                            И снова вздохну глубоко.

                Зачем нам искать

                            богатства и славы мирской?

                На этом пути

                            найдём безмятежность, покой?

                Уйду без своих

                            пурпурных, в рубинах, сапог,

                На остров Пэнлай,

                            дорогою на восток.

                А коль государь

                            меня призовёт за собой,

                Увидит тогда

                            один лишь туман седой.

                744 г.

 

№21

 

            В столице пришелец

                    пел песню «Белы снега»,

            Стихали звуки,

                    взлетая за облака.

            Но понапрасну

                    вёл он мелодии нить.

            Кто в этом мире

                    сможет её подхватить?

            Когда же он пел

                    о парне из Ба простом,

            Тысячи слушали,

                    все подпевали притом.

            О чем говорить?

                    На сердце - печаль одна.

            Осталось вздыхать, -

                    как холодны времена.

 

            743 г.

 

  №22

              Цинь-реки во'ды

                        прощаются с Лун-горой,

              Тяжко взыхают,

                        ропщут, полны тоской.

              Варваров кони

                        привыкли к родным снегам,

              Скачут и ржут,

                        рады холодным ветрам.

              Чувства такие

                        сердце тревожат мне.

              Думы лелею

                         о горах, о родной стороне.

              Вчера наблюдал

                        мотылька осенний полёт,

              Сегодня смотрю,

                        как шелкопряд растёт.

              Первые листья

                        на тутах уже видны,

              Пышные ивы

                        в новых побегах, нежны.

              Вешние воды

                        мимо бегут по двору,

              Сердце скитальца

                        трепещет, как флаг на ветру.

             К себе возвращусь,

                        слёзы мне лить ни к чему,

              Но почему,

                        печали своей не уйму?

 

              744 г.

 

№23

 

Роса как нефрит,

                        белеет осенней порой,

На зелень двора  

                        ложится за слоем, слой.

Печалясь, смотрю,

                        когда выхожу сюда,

Как время спешит,

                        как рано пришли холода.

Как будто бы птица,

                        мелькнувшая мимо глаз,

Проносится жизнь,

                        зачем у себя ещё красть?

На гору взойдя,

                        насколько же глупым был

Правитель Цзингун,

                        когда по себе слёзы лил?

Так плачутся все,

                        не ведаем, где покой,

Восходим на Лун,

                      а грезим горой другой.

Так в сердце людском

                      бежит за волною волна.

А жизни тропа,

                      извилистая, длинна.

Всю долгую жизнь,

                      тридцать шесть тысяч дней

Свечу зажигай,

                      иди ночь за ночью с ней.

 

745 г.

 

№24

 

                Пыль поднимают

                      колёса больших карет,

                Так, что в полях

                      над дорогами меркнет свет.

                Богаты вельможи,

                      золота – не сосчитать,

                До облаков

                        возводит хоромы знать.

                За бои петухов

                        удостоены высших наград.

                Кареты, одежды

                        блеском своим ослепят.

                Дыханье дракона,

                        гневный, надменный вид.

                Прохожий с дороги

                        прочь от таких бежит.

               

                Уши омыв,

                        лишь старец Сюй Ю честной

                Мог отличить -

                        где Яо, где Чжи лихой.

 

                731 г.

 

№25

 

Сильней и сильней

                            расходятся Мир и Путь.

Где древний Исток?

                            Как ту чистоту вернуть?

Высок, не сорвать

                          коричного древа цвет.

У чёрных корней

                        живущим не ведом свет.

Поэтому здесь

                    молчит расцветающий сад,

У персиков, слив

                        лишь ввысь лепестки летят.

Падение, взлёт

                      даны нам веленьем небес,

Зачем же бежим,

                        летим - суетимся здесь?

Я Дао отдам

                  и сердце своё, и взор,

За Гуанчэн-цзы

                      уйду в беспредельный простор.

 

753 г.

 

№26

 

Яшмовый лотос

                          у источника вырос, в глуши.

В утреннем солнце

                          лепестки и светлы, и свежи.

Осенью скроют

                          синь потемневших вод,

И нефритовой дымкой

                          густая листва ниспадёт.

Если очарованье

                          в отрешенье живёт, пустоте,

Кто тогда подивится

                              аромату и красоте?

Сижу, наблюдаю

                          инея лёгкий полёт.

Благословенно,

                    время неслышно уйдёт.

И не отыщешь,

                        где были корни, где – кров.

Как бы хотел я

                        жить у Пруда Цветов.

728г.

 

 

№27

 

Чудной красы

                      дева в Янь-Чжао живёт,

В дивном дворце,

                          что вознесён в небосвод.

Из под бровей

                          ясные луны глядят,

И покорит

                    царство – один её взгляд.

Только грустит, -

                        прошла ярких трав пора,

Плачет она,

                  осенние дуют ветра.

Тихо звенит

                    яшмовой цинь струна.

Утро придёт,

                    долго вздыхает она:

Где достойный муж,

                      как бы встретиться с ним.

Сядем вдвоём,

                      на Луанях крылатых взлетим.

 

728г.

 

№28

 

Внешность твоя –

                                молнии блеск, пока жив.

Время твоё –

                        ветра угасший порыв.

Встала трава,

                            - стала белым бела.

Тает закат,

                      где уж луна взошла.

Осень пришла,

                            сделав меня седым,

Миг, - по вискам

                              словно сползает дым.

Сколько святых,

                              мудрость чья высока,

Было в веках?

                          Кто же прошёл века?

Стал журавлём,

                            кто благороден был,

Низкий же люд

                            в гнус обратился, в пыль.

Гуанчэн-Цзы

                            разве достигнут они?

Там он парит,

                            где облака одни.

 

753г.

 

№29

 

                        Три эпохи

                                    смутами сметены,

                        Семь героев

                                    погрузились в пучину войны.

                        "Нравы правителя"

                                    наполнили гнев и печаль:

                        Дао и Мир

                                    расходятся, как ни жаль.

                        Постигшие тайны,

                                    прозревают знаменья комет,

                        Поднимаются ввысь,

                                     воспаряют в пурпурный рассвет.

                        Конфуций хотел

                                    уплыть к морским берегам,

                        Ушёл Лао-цзы,

                                    мой предок, к зыбучим пескам.

                        Бессмертные старцы

                                    исчезли в глуби веков.

                        Мир на распутье.

                                    Вздыхаю, в тоске, без слов.

 

                        753 г.

 

№30

               

                Духом высоким

                        славны древние времена.

                Но мир обречён -

                        Путь исчерпался до дна.

                Люди в смятенье, -

                        наступит ли снова восход?

                 Петух закричал,

                        ко вратам четырём зовёт.

                Спешат все туда,

                        где высится Конь Золотой.

                Но им ни к чему

                        остров Пэнлай святой.

                До белых волос

                        ищут шелков да утех,

                Песни звучат,

                        ночами не молкнет смех.

                Что им элексир,

                        коли пьют молодое вино?

                Не замечают -

                        румяна поблекли давно.

                Учёный один,

                        не дрогнет со спицей рука,

                Обряды свершив,

                        в могилах искал жемчуга.

               

                Птиц изумрудных

                        и жемчужные дерева

                Из бездны глубокой

                        увидят они едва.

 

                753 г.

 

№31

 

            Посланник Чжэн Жун

                      много прошёл дорог.

            До столицы Сяньян

                      долго добраться не мог.

            Встретил в пути

                      отшельника на Пинъюань,

            С белым конём

                      сошёл он с горы Хуашань,

            Яшму вручить -

                      знак, что грядёт беда:

            Забыв о Пути,

                      погибнет Властитель Пруда.

            Жители Цинь

                      опасаясь грозящих смут,

            Решили тогда -

                       от Предка-Дракона уйдут.

           

            Отгородились

                      от быстротекущих вод,

            Где тысячи вёсен

                      у источника персик цветёт.

 

            753 г.

 

№ 32

 

      За духом Жушоу

                время ци золотых летит.

      Над Западной твердью

                луны тетива блестит.

      Плачет цикада, -

                осенняя вянет трава,

      Печаль не стихает

                у чуткого существа.

      Куда же ушли

                добрые времена?

      Грядущая участь

                Веленьем Небес суждена.

      Неистовый ветер,

                вздымаясь, несёт холода.

      В ночи бесконечной

                последняя гаснет звезда.

      Печального слова

                не в силах я превозмочь,

      И скорбная песня

                звучит и звучит всю ночь.

      753г.

 

№ 33

 

Есть в Северном море,

                                Пучине, вдали от земли,

Гигантская рыба

                              вся – несколько тысяч ли.

Фонтан высотой –

                            три горных снежных гряды.

Заглотит она

                            за раз сто потоков воды.

Когда же плывёт,

                            бушует вокруг океан,

А в силу войдёт,

                            вздымается как ураган.

Взлетит в небеса

                            почти на сто тысяч ли,

Не остановить,

                            я вижу, как тает вдали.

725 г.



зови, не зови

В этом небе, где нежно цветут
Незабудки, пасутся стрекозы,
Ноготки распускаются, тут
Ждут нежданные метаморфозы.

Просыпается жажда в крови,
И взмываешь безудержной чайкой,
За рекою, зови, не зови,
Вслед за ласточек тающей стайкой.

И маячут они впереди,
Словно стайка забот и печалей.
Да забот-то – лети и лети.
А блаженства и не обещали.

И какое блаженство, когда
Каждый раз: приближаешься к сути –
Мелких истин плывёт череда
На поверхности лет. Или судеб.

Выбирай, и любую – лови...
Только снова зовёт меня берег,
И взыскую нектара любви,
В незабудки небесные веря.


Ли Бо Долгое Томление*

В долгом томленье
Живу в Чанъане.
Нить паутины осенней летит.
                    Златом звенит родник.
Инеем скоро всю воду затянет.
                    К кромке листок приник.
Свет фонаря моего всё слабей.
                  Вот-вот погаснет совсем.
Полог откинув, смотрю на луну.
                  Долго вздыхаю, нем.
Яшмовый лик её словно цветок.
                  В тучи уходит она.
Небо над нею - ночная тьма.
                  Воды под ней - волна.
Долгая в небо уходит дорога.
                  Ветер уносит вдаль.
Путь прозревая, душа одинока.
                  Где-то в горах перевал...
Вечно томленье Чанъаня*.
Вечная в сердце рана.

подстрочник
оригинал: http://www.chinese-poems.com/lb20.html

второй вариант


Длится в Чанъани тоска,
Кажется мне, - века.
Песней осенней кузнечик звенит
                    у ключа золотых перил.
Циновку бамбуковую мою
                    иней выпавший охладил.
Лампа мерцает. Погаснет совсем,
                    без дум во тьме утону.
Полог откину. К чему вздыхать,
                     наблюдая в небе луну?
Расцветает, красавица, словно цветок,
                     сквозь облачную пелену.
Вверх посмотрю – высоки небеса.
                     А ночь темным темна.
Вниз посмотрю – прозрачна вода.
                     И вздымается волна.
Небо высоко и путь мой далек,
                     трудно взлететь душе.
Дух мой до родины и во сне
                     не долетит уже.
Длится моя тоска.
Рана в душе глубока.

*вечная тишина, вечное спокойствие и т.п. - буквальный
перевод названия г.Чанъань - древней столицы Китая


подстрочник Sonbi
 


Ли Бо из цикла "Дух Старины" ч. 3


№34

 

          Дощечка с пером

                  кометой летит свысока.

          Знак тигровый –

                  приказ поднимать войска.

          Тревоги сигнал

                  нарушил покой границ.

          Кричали всю ночь,

                  металися стаи птиц.

          Но белое солнце

                  сияет в созвездьи Цзывэй.

          Служат народу

                  сановники властью своей.

           Небо с землёй –

                  единство пути обрели,

          Морей чистоту

                  и вечный покой земли.

          Тревога и плач

                  к чему, я спросить хочу.

          Поход, говорят,

                  в южные земли Чу.

          Лежит река Ху

                  с гиблой водой на пути.

          К пятой луне

                  спешат, чтоб её перейти.

          В жарких краях

                  путь тяжелее стократ.

          Но не боец

                  в страхе живущий солдат.

          Им на прощанье

                  долгие вздохи родных.

          Солнца, луны

                  сиянье померкло для них.

          Слёзы иссякли,

                  кровь проступила утрат.

           Разбиты сердца.

                  В молчании все скорбят.

          Затравленный зверь

                  тигром свирепым убит.

          Ослабшую рыбу

                  глотает стремительный кит.

          Из тысяч ушедших

                  ни один не вернулся домой.

          Тело покинув,

                  рассталися с жизнью самой.

         

          Но танцем с секирой

                  правитель из древних времён

          Смог усмирить

                  смуту восставших племён.

 

                      751 г.

 

№35

                  Красавице грустной

                                  подражала девица одна.

                Только соседей

                                  всех распугала она.

                Шоулинец хотел

                                  научиться манерам чужим,

                Разучился ходить,

                                  в Ханьдань потешались над ним.

                Звучит "Фэйжаньцзы",

                                  красива она, но пуста.

                Мошку простую

                                  малюет малыш без труда.

                Вэйский ловкач

                                  макаку из тёрна ваял,

                Энергию духа

                                  три года напрасно терял.

                Хоть кропотливый,

                                  только напрасный труд.

                Хоть витиевато, -

                                  другие того не поймут.

                Великие Оды,

                                  поэзии древний канон,

                Что пели Вэнь-вана, -

                                  исчезли в пучине времён.

               

                Но плотник из Ин

                                  известен везде до сих пор,

                Своим мастерством, -

                                  как ветер летал топор.

 

                  750 г.

 

№36

 

                    Владеющий яшмой

                                    подносил драгоценность в дар.

                    Только не принял

                                    её ни один государь.

                    Яшму - бесценной

                                    не захотели признать,

                    Гостя в обмане

                                    обвинила сановная знать.

                    Рубят сперва

                                    те дерева, что прямей.

                  Жгут орхидею,

                                    что благоухает сильней.

                  Где щедро дано,

                                    там отнимает сполна

                  Небесное Дао,

                                    глубь заполняет без дна.

 

                  В Восточное море,

                                    на остров Пэнлай уплыть,

                  Или в пустыне

                                    облаком пурпурным взмыть,

                  Как Лу Лянь с Лао Цзы,

                                    с их духом высоким святым.

                  Во всём на пути

                                    буду я следовать им.

 

                  753 г.

 

№38

 

Лишь орхидея

                            к солнцу пробилась едва.

В диком саду

                        всё заглушила трава.

Только грустит,

                            так одинока весной,

В думах она

                        вновь под осенней луной.

Ранний снежок

                            бросят на сад небеса.

В белой росе

                          вовсе исчезнет краса.

Так для кого

                        цветение и аромат,

Коль ветерок

                          не освежит дивный сад?

 

730 г.

 

 

№39

 

 

Всхожу высоко,

                            смотрю окрест на моря:

Бескрайни столь

                            и небеса, и земля.

Но скроет снег

                          по осени тьму вещей,

Пустыня вокруг,

                            и ветер, царящий в ней.

Цветенье весны -

                            вода, что течёт на восток.

Сто тысяч вещей –

                            струящийся прочь поток.

Последний луч

                            исчезнет из глаз вот-вот

За тучею той,

                          что дальше плывёт, плывёт.

Высокий платан

                              обжили тьмы мелких птах.

А Феникс Луань

                              гнездится в колючих кустах.

Вернусь я к себе,

                                домой, на гору свою.

На меч обопрусь,

                                о трудном пути спою.

 

743 г.

 

 

№42

 

Две чайки плывут,

                                качаются, ловят волну;

Взлетая, кричат

                            в лазурную глубину.

Привыкли они

                            к поморнику, духу воды,

Но пара ли им

                          журавль в облаках, в высоте.

Ночуют они

                       на отмели под луной,

И на островке

                            в цветенье резвятся весной.

Забуду про всё,

                            душевной взыскав чистоты,

От мира уйду

                        и бренной его суеты.

 

744 г.

 

 

№44

 

Ползёт повилика

                                по дереву вверх от земли.

Запутались стебли,

                                  сосну, кипарис оплели.

Траве и цветам

                              опора для жизни нужна,

Чтоб выдержать им

                                    холодные времена.

Так дева сидит,

                              как персик цветущий нежна.

Вздыхая, стихи

                              о редьке читает, одна.

А яшмовый лик

                              весенней цветёт красотой.

В причёске её

                          нет ни волосинки седой.

Оставил, забыл,

                              теперь господин не войдёт.

Без милости что

                               меня, недостойную, ждёт?

 

743 г.

№45

       

          Смерч пролетел

                        по всем восьми сторонам,

          Из тысяч вещей

                        ничего не оставил нам.

          Бессильное солнце

                        из волн уже не взойдёт.

          Великая Бездна

                       разверзлась меж бурных вод.

          От тесных уз

                        избавился Феникс-Дракон.

          Только куда

                        полетит после этого он?

          Уйду я, уйду,

                        взмою ввысь на Белом коне,

          В горах воспою

                        ростки на полях по весне.

 

          757г.

 

№47

 

Персик раскрыл

        цветы в Восточном саду,

Что белого дня

        восславили красоту.

Вздыхают они

        в ласке вешнего ветерка.

Им дарит тепло

        солнце яркое свысока.

И кажется мне

        красавицы нежатся тут.

Только, боюсь,

        цветы те семян не дадут.

Драконов Огонь

        повернёт, и придёт беда.

Опадут они,

        опалят цветы холода.

Но знает ли кто, -

        на Южной горе есть сосна.

Одиноко стоит

        под ветром свистящим она.

743 г.

 

 

№49

 

Из южных краёв

                        красавица прибыла.

Как лотос, она –

                            чудесна, чиста и бела.

Блистала ль улыбкой

                                своей белоснежной она?

Раскрыла ли душу?

                              Кому красота здесь нужна?

В пурпурных покоях,

                                издревле известно нам,

Ревнуют все девы

                              к прекрасным бровям-мотылькам.

К себе возвращайся,

                                к слиянию Сяо и Сян.

Ничто здесь не стоит

                                    печали душевных ран.

 

743г.

 

 

  №50

 

            Где дивный Утай,

                        в стране Сун невежда был.

            За тысячу лянов

                        себе яньский камень добыл.

            Во всей Поднебесной,

                        считал, ничего нет ценней.

            Чжаоская яшма?

                        Он лишь насмехался над ней.

            Но князя из Чжао

                       яшма бесценна всегда.

            А у невежды

                        камень источат года.

            Сколь заблуждений

                        встречал на своём веку

            Яшму от камня

                        как отличить смогу?

           743 г.

 

№52

 

            Уходит весна

                  как стремительная вода.

            Красный свет лета

                  истаять спешит без следа.

            Смотреть не могу,

                  как гонит ветрами прочь,

            Вдаль, чертополох.

                  Печали не превозмочь.

            Склонил орхидею

                  осеннего ветра порыв.

            Белые росы

                  выпали, мальвы покрыв.

            Достойных мужей

                  вокруг отыщу едва.

            Деревья опали,

                  засохли цветы и трава.

           

728г.

 

№54

         

          Опоясан мечом,

                  на террасу всхожу высоко.

          На весенний простор

                  посмотрю далеко-далеко.

          Колючих кустов

                  полно на любом холме,

          А яшмовых трав

                  не видно в ущелье, во тьме.

          Феникс кричит,

                  не знает - лететь куда.

          В Западном море

                  древа нету, не свить гнезда.

          Только вороны

                  находят себе приют.

          Сколь мелких птах

                  копошатся в бурьяне тут.

          Всюду упадок,

                  В Цзинь о нравах не вспомнят впредь.

          Путь потерялся.

                  Остаётся только скорбеть.

         

753 г.

 

№55

 

          В Ци играют на сэ,

                  весел восточный мотив.

          В Цинь играют на сянь,

                  и западный голос игрив.

          Мелодии те

                  волнуют красоток, зовут.

          И так цветёт,

                  повсюду плодится блуд.

          Одна за другой

                  кружатся под лёгкий напев,

          Прелестницы все,

                  сильна обольстительность дев.

          За танец один

                  им тысячу платят монет.

          Две яшмы дают,

                  увидев улыбки свет.

          Что время летит,

                  здесь не жалеют ничуть.

          Лишь страстность в цене.

                  Не дорог им Дао-путь.

          Пурпурного Гостя

                  заветная цинь не слышна,

          В дивном Чертоге

                Яшмовом плачет она.

         

744 г.

 

№56

           

            Юэский гость,

                  принёс из южных краёв

            Жемчужину, свой

                  чудесный, бесценный улов.

            Сияла, подобно

                  луне, что омыта волной.

            Склонилась столица

                  пред блеском её и красой.

            Поднёс государю,

                  властитель схватился за меч.

            Гость плачет: как тот

                  сокровищем смог принебречь?

            И "рыбьи глаза"

                  смеялись над даром, как жаль.

           Сердце его

                  навек захватила печаль.

           

743г.

 

№58

 

На Башне Солнца

                              и близ Колдовской Горы,

Повсюду ищу

                        предания древней поры.

Прекрасная тучка

                                истаяла без следа.

Как свеж ветерок,

                                с вершин прилетевший сюда.

Являлася князю

                              прекрасная фея Ушань.

Но где она ныне,

                                  где чуский князь Сян?

В пучине времён

                              исчез сокровенный блуд.

И лишь пастухи

                              порою о них вздохнут.


759 г.

 


Ли Бо Чистые мелодии*

*     "Чистые,  ровные"  и  падающие мелодии 
– так назывались в древнем Китае мелодии по доминирующему
тону их и музыкальному стилю: высокому или низкому.
              В глубокой древности они были предназначены
для воспевания супружеских радостей.
   
    Император Сюань Цзун (713-756 г. нашей эры),
наслаждаясь великолепным расцветом государственной политики,
золотым веком поэзии и прочих искусств и потонув в наслаждениях,
начинал пресыщаться, искать нового, необыкновенного.
И вот, случайно, в гареме одного из своих же сыновей он усмотрел
красавицу, пленившую его до безумия, и совершил дикий поступок
- взял девицу к себе. Она стала теперь его любимой наложницей.
Свет померк в его очах, глядевших только на нее...
    Картина настоящих строф такова. Ли Бо только что произведен
в высшую ученую степень академика литературы и на радостях
упился вином до полной потери чувств.
    А во дворце в эту светлую лунную ночь происходило торжество
пересадки необыкновенных тюльпанов, которыми все были увлечены,
к дворцовой беседке, названной по дереву, из которого она была
сделана, "беседкой топи ароматов".
    Цветы только что пышно распустились. Император прибыл
к беседке со свитой. За ним несли царицу.
    Император приказал выбрать из основанной им же придворной
школы певцов, музыкантов и актеров, наиболее талантливых
людей для прославления этойчудной ночи. Отобрали шестнадцать
человек, во главе с Ли Гуйняньем, первым певцом своего времени.
И вот, этот певец, ударив в кастаньеты, выступил вперед
и приготовился петь, но император его остановил.
    "Нет, - сказал он, - раз мы здесь любуемся знаменитыми
цветами, да еще перед нами царица, - старых песен нам не надо!"
    С этими словами, он велел певцу держать перед ним бумагу,
на которой был золотой узор, и набросал новому академику
приказ сейчас же явиться во дворец, представив новый парафраз
древних любовных мелодий, в виде трех отдельных строф одной
и той же темы.
    Ли Бо, получив приказ, ничего не понял: он был слишком пьян.
Его облили водой, вытерли, дали в руки кисть, и стихи были
моментально набросаны, а Ли Гуйнянь их спел.
    Пока он их пел, царица - или, как ее велено было называть,
"Великая Настоящая Фея" - наливала и пила виноградное вино,
улыбаясь лестным словам стиха.
    Император не утерпел, и сам, велев подать флейту, стал
подыгрывать мелодии. Под конец строфы он замедлял темп,
чтобы доставить царице удовольствие.
    С этих пор государь стал еще более отличать Ли Бо среди
всех прочих академиков.
    Таким образом, Ли Бо прославляет красоту царицы
среди фантастически прекрасной и великолепной обстановки:


*

Там, где облако, - мнится - её наряд,
                             и лицо, - где цветка краса.
Милость дарит тюльпану ветерок, -
                             и цветёт, благодатна роса.
Не иначе, красавица с горы Яшм
                             Си Ван Му посетила нас,
Или самая царственная под луной
                            фея Фэй с Изумрудных Террас.


**

Сама сочная прелесть, тюльпана ветвь,
                             и росы на ней благодать.
Так счастливо слияние тучи с дождём, -
                             фее У от горя рыдать.
О, скажите, - царящая во дворце
                             с кем сравнится по красоте?
Лишь с царицей «Летящая ласточка». Лишь
                             во всём блеске на высоте.


***

О, красавица, кто - царство покорит,
                             и цветок, красоту даря,
Навсегда пленили улыбку, взор,
                             восхищённого государя.
Словно ветер весенний, недоволен был, -
                             что закрыты ещё цветки.
Но в беседке любуется государь:
                             распускаются лепестки.




Примечания:
* О государе, влюбленном в царицу, тогда еще всего лишь
гаремную затворницу князя Шоу Вана.
    Как весенний ветерок куртины, касается государь ее своею
милостью - и она сочно расцветает, как тюльпан в благодатной росе.

** "Гора У" - местопребывание феи, явившейся во сне древнему
удельному князю, случайно там заночевавшему. Она сказала ему,
что будет его ждать, являясь днем тучей, а ночью дождем.
Поэт Сун Юй написал по этому случаю бессмертную оду.
  "Летящая Ласточка" - прозвание фаворитки, а впоследствии –
императрицы ханьского императора Чэн Ди (32-6 до начала нашей
эры), который полюбил ее за выдающиеся качества танцовщицы
и из частного дома перевел ее в пышный дворец.
   

*** "Крушащая царство" красота женщины была воспета придворным
поэтом II в. до начала нашей эры в следующих строках:

                    На севере живет красавица,
                    Выделяясь из всех, оставаясь одна.
                    Раз взглянет - сокрушит человеку город,
                    Два взглянет - свергнет человеку царство!

    Император, прослушав это, вздохнул и сказал:
"Ну, в хорошие-то времена (как наши) разве может такая появиться?"
Тогда выяснилось, что поэт пел о своей сестре. Император приблизил
ее к себе и в любовном умопомрачении был близок к катастрофе.

пер. стихов А.Алексеевой
подстрочник и комментарии:
Ли Бо. В переводе В.М.Алексеева СПб.: Кристалл, 1999



Помню

Как-то, дед, стоит твоя груша,
Яблони, поди, чахнут с горя,
Разрослись лопух да крапива,
И никто не скосит. Послушай,
Улетит журавль твой вскоре,
Слышишь, так скрипит сиротливо…
Будет догнивать в одиночку
Твой колодец с горькой водою.
Видишь, разошлась буйным цветом,
Винна ягода, смотрит в ночку,
Неказистая красотою…
Понесёт, сердешная, в лето,
Да приплод её без присмотра,
Чай, не бросят птицы-гуляки,
И полакомится чей отрок...
Нынче, дед, опять алы флаги.
Нынче, дед, опять не приеду.
Приберёт весна на погосте,
Будут птицы все тебе в гости…
Помню, дед, давай, за победу!


В небосвод

Мне лицо согревает
между ив ветерок.
Сэн Чжиань



Лодка плывёт.
Воды играют веслом.
Ветер весны
холодом веет, теплом,
Ива цветёт.
Кротко слетает краса.
Кружат над ней,
птичьи звенят голоса.

Словно туман,
зелень ложится на луг.
Нежный нефрит
в яшмовом свете излук.
Утлый челнок
тихо теченье несёт.
Утки плывут.
Вот-вот нырнут в небосвод.



Вода как будто шёлка полоса
Ли Бо


Сосны молчат.
Катятся капли из крон.
Кистью дождя
свиток реки испещрён.
Рядом стою.
Видно, прочесть его весь
Не суждено.
Слушаю шёпот небес.

Слышу, почти,
как прорастает трава.
Вяжет весна
тихо свои кружева.
Скоро цветам
свет свой подарит луна.
Скроет река
времени письмена.



О, таинства извечные весны!
Ли Цинчжао



Дальний лесок
в дымке туманной исчез,
Словно повис
полог, хрустальная взвесь.
Ива в реке
ветви спустила на дно.
Льдины плывут,
словно парчи кимоно.

Чайка летит,
крики затихли во мгле.
Падает вниз.
Крыльев её робкий плеск
Тишь бередит;
пишет круги на воде,
Будто в дневник
виды весенних чудес.


Деревья стоят, окутаны синей мглой
Ши Чумо




Солнечный склон.
Вниз, по тропинке, прочь,
К речке, ручью
снега течёт серебро.
Следом идёт
по изумрудным мхам
Игл поток.
Множится птичий гам.

Эхом вдали
мечется галок тьма.
Лёгкий мотив,
в сердце сквозит кутерьма,
Призрачный мой,
жданный весенний гость.
Дарит сосна
яшмовых звёздочек горсть.



Ни цветочка нигде не видно,
Но я знаю: весна в пути.

Ли Цинчжао




Тянет сосна
ветви к вечерней звезде.
Плещет река.
Ива склонилась к воде.
День отсиял,
вымытый ветром весны.
Небо теперь
синее. Воды темны.

Снег отошёл.
Травы ласкает волна.
Ночь не спешит,
холодом поздним полна.
Месяц взойдёт,
звёздами будет искрить.
Кроме него
некому думы излить.


Ли Бо Пью Один Под Луной

Распустились цветы. 
                 Взял кувшин вина.
В одиночестве пью.
                 В эту ночь не до сна.
Поднимаю бокал.
                 И луна поднялась.
Рядом тень легла.
                 Стало трое нас.
Пусть они не пьют,
                 зачем пить луне;
да и тень молчит,
                 лишь кивает мне;
вместе – хорошо,
                 хватит нам вина.
Насладимся сполна.
                 Так прекрасна весна.
Буду петь,
                 замерцает луна в ответ.
Стану танцевать,
                 тень пойдёт вослед.
И покуда пьём,
                 веселимся втроём.
А когда допьём,
                 кто куда побредём.
В одиночку идти,
                 чтоб свободным стать.
И на Млечном Пути
                 встретиться опять .


второй вариант


Всюду цветы,
                  рядом кувшин вина,
Сегодня один
                  ночь проведу без сна.
Чашу подняв,
                  я приглашу луну,
Явится тень,
                  третьей будет она.
Тень без вина
                  вторит движеньям моим,
И никогда
                  не выпивает луна.
С ними втроем
                  лучше компании нет,
Будем гулять,
                  чтобы продлилась весна.
Я запою,
                  станет луна мерцать,
Я запляшу,
                  двинется тень, пьяна.
Весело нам,
                  пока в кувшине вино,
Но разойдемся,
                  когда я допью до дна.
Связаны дружбой,
                  пойдем беззаботно бродить,
На Млечном Пути
                  встреча нам суждена.
оригинал




Во тьму



Ночь. Лунный свет водою стал.
      Где небо, где река, скажи!
            Чжао Гу




Падает ночь.
      Тихо. Светло. Не спеша,
Млечный поток
      льёт из Большого Ковша.
Паром над ним –
      белые облака.
Речка стоит.
      Словно из молока.

Берега нет.
      Кажется, канул во тьму.
Лишь силуэт.
      Тянется взгляд к нему.
Дремлет сосна.
      Ветви раскинуты вширь.
Рыбка-луна.
      Звёздные стынут Ковши.




Ли Бо Осенний Ветер




Осенний ветер чист,
И лунный свет лучист.

Листву сметает, разметает иногда.
Вороны зябнут и взлетают кто куда.

Когда мы свидимся, в разлуке, сколь тоскуем мы уже?
Но длится время, нынче ночью – только горечь на душе...



Li Bai Autumn Air


Autumn wind clear
Autumn moon bright
Fall leaves gather and scatter
Jackdaw perch again startle
Each think each see know what day
This hour this night hard be feeling

подстрочник
оригинал: http://www.chinese-poems.com/lb18.html




Ли Бо Весной

В Вашем холодном краю стынут травы,
                    синие, как нефрит.
Здесь зеленеют сплетённые ветви,
                    тутовник тихо стоит;
Ждёт Вас на родину возвращение,
                   дрогнуло сердце вдруг…
Скрылась за пологом. О, ветер весенний
                   трогает шёлк вокруг?


Li Bai In Spring

Your grasses up north are as blue as jade,
Our mulberries here curve green-threaded branches;
And at last you think of returning home,
Now when my heart is almost broken....
O breeze of the spring, since I dare not know you,
Why part the silk curtains by my bed?

Witter Binner




С вином наедине, 
              не замечаю: тьма настала.
Летят цветы.              
              Одежда аромат впитала.
Хмельной встаю,              
              бреду в потоке за луной.
Не слышно птиц.              
              И больше никого со мной.



Li Bai Amusing Myself

Face wine not aware get dark
Fall flower fill my clothes
Drunk stand step stream moon
Bird far person also few



Опускается небо.
                Сердце рвётся, грустя.
У «Беседки Скорбящих» 
                    расстаются друзья.
Даже ветер весенний,
                    горечь их разделив,
Не даёт зеленеть
                тонким веточкам ив.



Heaven below damage heart place
Laolao see off visitor pavilion
Spring wind know parting sorrow
Not send willow twig green.


Сосны шумят

... лист пожелтелый
Ветер кружит и уносит с собой...
из "Книги песен"



Слышишь, о чём
сосны на склоне шумят?
Легкий листок
катит, иссушен, измят.
Несколько игл
брошены вслед с высоты.
Нет облаков.
Серые дали пусты.

Быстрый ручей
лёг подо льдами на дно.
Сосны шумят.
Лето, зима, - всё одно.
Старый овраг.
Скользко. Сходя, не спешу.
Тонкой иглой
стих на запястье пишу.


Северный ветер
гонит вдаль облака.
Су Тин




Снежная пыль
пудрой покрыла луга.
Только вчера
в речке цвела шуга.
В зеркале вод
долго не будет видна
На берегу
так одинока, - сосна.


Скрыл поворот
речку за дальним холмом.
Стылый очаг.
Я посмотрю потом:
Есть уже лёд?
Где горяча вода
Даже в мороз;
утки всё плещутся там?


В струящейся воде
Осенняя луна.
Ли Бо




Ветер утих.
На реку с башни смотрю:
Где-то исток
лес обступает, угрюм.
Тая, луна
к лесу склонилась к утру.
Капли росы
я рукавами утру.

Лодку возьму
и поплыву к родникам.
Может луну
там уловила река,
Где дерева
спрятали горизонт…
С солнцем проснусь.
Ночью вернусь ли
в мой сон?


Тысячей звуков
стала вдруг тишина
Чан Цзянь




Снег на полях
тонкий до голубизны.
Солнечный луч
светит на ветви сосны,
В иглах дрожит,
падает, разгорячён.
Снег у корней
каплями изрешечён.

Рядом совсем
дятла доносится дробь.
В сердце моём
также печаль стучит.
В небо смотрю,
только не вижу троп.
Гуси летят,
как по весне ручьи?


Лишь здесь - небеса,
и земля - только здесь
Ли Бо




Тают снега.
Тает небесный простор.
Льдины плывут,
иль облака по реке,
Словно зовут,
мой обращая взор,
Семь голубей
кружатся невдалеке.

Близко к воде
видно – темнеет дно.
Лишь с высоты
берега – небо одно
Отражено.
Птицы и сосны в нём.
Чудится мне
с небом осталась вдвоём.


Деревья и травы знают, что скоро
вернется опять весна.

Хань Юй


Падает снег.
Сад засыпает в тиши.
Травами луг
будто бы золотом шит.
Снилась ли мне
жёлтая слива в цвету?
С башни спущусь.
Холодно, голо в саду.

Речка в снегу.
Солнца не видно следа.
В небе с луной
не загорится звезда.
Тает тропа
с травами, занесена.
Долго смотрю
как расцветает сосна.


Спеши взглянуть, как гладь реки
колышет ветерок!

Чжан Ши


Дождик косой
сыплет зиме вопреки.
Под воду лёг
лёд на изгибе реки,
Как серебро
светится край ледяной.
Будто бы след
был там оставлен луной.

Яблони ствол
серый лишайник покрыл.
Дымкой летит
вдаль серебристая пыль.
Кончится дождь.
Солнцем согреется сад
И расцветёт.
Сердце таит твой взгляд.



И по воскресшим побегам —
Россыпи розовой яшмы
Ли Цинчжао


Смех или плач?
Птичьи звучат голоса.
Щедро дарит
розовым жемчугом сад,
Нежность весны
жадно в себя вобрал.
Ветви в цвету, -
словно вознёсся коралл.



Лишь на краю
слива цветенья бежит,
Дань холодам.
Темную ветвь освежит
Пара цветков
рядом со спелой луной.
Так почему
ею любуюсь одной?



С последним снегом
в царственном уборе...
Синь Цицзи



Травы взошли.
Землю омыла роса.
Слива поёт,
сердце раскрыв в небеса.
Каждым цветком
времени гасит бег.
Встанет луна,
небо рассыплет снег.

Сквозь синеву
вечность снисходит вниз.
Зеркало вод
лёгкий смущает бриз.
Не торопясь,
всё принимает река:
Небо, луну,
снег и лёт лепестка.


Ли Бо из цикла "Дух Старины" ч.1

№1

Никто не творит
    давно уж Великих Од.
И я ослабел.
    Кто древность теперь воспоёт?
Нравы властителя
    скрыты ползучей травой.
Где войны прошли,
    там вырос терновник густой.
Тигры, драконы
    терзали друг друга, сильны,
Склонили секиры,
    Цинь безумной покорены.
Праведный голос
    ослабел, призывать устал.
В горечи, грусти,
    отлучённый скорбящим стал.
Сыма Сянжу
    и Ян Сюн поддержали волну,
Поток забурлил,
    без преград возлетел в вышину.
Сто тысяч раз
    сменялись упадок, расцвет,
Достоинство, доблесть
    исчезли в пучине лет.
А после Цзяньань
    иные пришли времена:
Излишня, красивость
    ужель почитаться должна?
Мудрейшее царство,
    что древность вернуло, - в цвету,
И, свесив платье,
    ценит ясность и простоту.
Свету навстречу
    идёт талантов толпа,
Вольные рыбки,
    счастлива их судьба.
Слово и жизнь
    светятся ярко в стихах, -
Тысячи звёзд
    в осенних ночных небесах.
Отсечь, передать
    древность, - моя мечта,
Чтобы сиянье
    длилось и длилось всегда.
На Мудреца
    с благоговеньем гляжу,
Цилиня поймают,
    так же я кисть отложу.
750 г.

№2

Безобразная жаба
небо пьёт за глотком глоток.
В её пасти тает
Яшмовый Лунный Чертог.
В середине неба
иссякают лучи, бледны,
Исчезает в бездне
золотая душа луны.
В таинствах пурпурных
возникает радужный Змей.
Угасает светило,
восходящих не видно лучей.
Беспросветные тучи
скрыли всё, солнце и луну,
Десять тысяч вещей.
Тьма набросила пелену.
Кто вчера блистал,
тот сегодня исчез без следа,
Впав в немилость,
во дворце Глухие Врата.
У цветов нет семян,
и на древе коричном - тля.
С неба иней слетел,
остывает под ним земля.
В бесконечной ночи
погружаюсь всё глубже в тоску.
Мокрые рукава,
слёзы остановить не могу.

753 г

№3

Все шесть сторон
воедино собрал государь.
Он тигром глядит,
так смотрели герои встарь.
Поднимет меч,
рассечёт грозовую тьму.
Покорённые все
на запад спешат к нему.
Суждениями
со светлых небес осенён.
Всечасно захвачен
мудрыми думами он.
Оружье собрал,
переплавил в людей золотых.
Заставу открыл
на восток среди гор крутых.
На пике Гуйцзи
деяния запечатлел.
С террасы Ланъе
взглянул окрест, горд и смел.
Каторжники,
тысяч семьсот людей
Гробницу в горах
строили меж камней.
За элексиром
корабль посылал он вдаль.
Что скрыто туманом,
в сердце рождает печаль.
В рыбу морскую
летела его стрела.
Большого кита,
огромного, как скала,
Что Пикам священным
носом подобен и лбом.
Волны вздымает,
изрыгает тучи и гром.
За плавниками
небес не видна синева.
Как за ней увидать
те священные острова?
Корабль Суй Фу,
много с ним циньских дев,
Не скоро вернётся,
в поисках не преуспев.
И узрят в глубине
источника трёх слоёв
Хладный прах, что укрыл
саркофага златой покров.

747 г.

№4

Тысячи жэней
Феникс в пути одолел.
Словно жемчужина
всеми цветами горел.
Послание нёс,
но вернулся к себе, воспаря.
В Цинь и Чжоу
появился он, видимо, зря.
Вновь блуждает
по всем четырём морям.
Задержится где,
не находит соседей там.
На Пурпурной Ладье
взмыть бы мне в облака,
Пыль мирскую
отряхнуть с души навека.
Только снадобье
где таится, в морях, горах?
Бреду вдоль Ручья,
ищу сурик на берегах.
На Далоу порой
поднимусь, и со склонов крутых
Смотрю в вышину
на праведников, святых.
Птиц запрягли,
и не осталось следа.
Не возвратятся
в вихревой колеснице сюда.
Только найду ль,
снадобье - где оно?
Сбыться моим
чаяньям не суждено.
В зеркале вижу
иней в моих волосах.
Стыдно святых,
вознёсшихся на журавлях.
Персика, сливы
лепестки далеко снесены.
Это - цветы
уже не моей весны.
Град Чистоты
увижу ли в вышине?
С Хань Чжуном святым
породниться навек бы мне.

754 г.


№5

Прекрасна Тайбо
зелёный-зелёный склон.
Звёзды, созвездья
висят над покровом крон.
К небу иду
долгих три сотни ли.
Мир суеты
остался уже вдали.
Вот возлежит,
тучей укрыт, под сосной,
Старец-отшельник,
ни волосинки седой.
Не улыбнётся,
не взглянет, не заговорит.
Рядом в скале
его сокровенный скит.
Встретиться с ним
предназначено мне на пути.
Смиренно спросил:
как элексир обрести?
С улыбкой своей
яшмовой, в тишине,
Поведал тогда
мудрец о бессмертии мне.
Знания те
в сердце моё вошли.
Огнь небесный,
тотчас исчез он с земли.
Я понял - достичь
его невозможно в тот миг,
Но чувства, все пять,
внезапно тогда постиг.
Возьмусь выплавлять
златую пилюлю скорей.
Оставлю навек
суетный мир людей.
744 г.

№7

Однажды святой
взмыл на журавле в высоту,
В лазури постиг
он Высшую Чистоту.
И там, в небесах,
где облачный перевал
Он имя своё,
Ань Ци, громогласно назвал.
Как яшма белы,
там отроки были видны.
В свирели свои
пурпурные дули они.
Ань Ци уходил
за ними, и так исчез.
Лишь ветренный вихрь
донёс его глас с небес.
Я долго стою,
смотрю и смотрю туда.
И кажется мне,
я вижу, летит звезда…
Отведать бы трав,
что светятся золотым.
Навечно уйти,
как тает в лазури дым.

742г.

№8

Древний Сяньян,
вторая ли, третья луна.
Дворцовые ивы
позолотила весна.
Знают Дун Яня,
что продавал жемчуга.
Едет шатаясь,
смотрит на всех свысока
Пьяный повеса,
вечно в зелёном платке.
Только завидят
на белом коне вдалеке,
Сходят с дороги
люди, и стар, и мал,
Все сторонятся,
того, кто удачу поймал.
Где же Цзыюнь,
не преуспевший в делах?
Государю
он, с сединой в волосах,
Оды слагал.
Да не снискал наград.
Дряхлый, писал
о Сокровенном трактат.
Жалко, в Палате
бросился он из окна.
Только повесе
его чистота смешна.

753 г.

№9


Во сне Чжуан Чжоу,
видел, как мотыльком летал.
Проснулся когда,
мотылёк - Чжуан Чжоу стал.
Коль тело одно
измениться смогло без труда,
О прочих вещах
стоит молвить тогда?
Восточное море,
где остров Пэнлай, потом
Может станет
только мелким ручьём.
Был когда-то
Князь Дунлина, и вот
Тыквы сажает
он у Зелёных ворот.
Богатство и слава
однажды уйдут без следа,
К чему тогда будет
наша вечная суета?
745 г.

№10

Учёный Лу Лянь
был в древности в царстве Ци.
Достоинств высоких.
Склонялись пред ним мудрецы.
Подобен луне,
когда та из моря встаёт.
И светится так,
что её не затмит и восход.
Войну отвратил
Лу Ляня геройский глас.
Доныне его
сияющий свет не угас.
Награду отверг
и тысячу звонких монет.
Властителю Пин
он лишь посмеялся в ответ.
И мне пребывать
в мирской суете ни к чему.
Я следом за ним
чиновное платье сниму.

741 г.

№11

Течёт Хуанхэ
к Восточной пучине вод.
Солнечный диск
к морю на Запад плывёт.
Время бежит.
Свой у потока путь.
Уносятся прочь,
они никого не ждут.
Скрылись мои
весенние цвет и пыл.
Осень пришла.
Волосы иней покрыл.
Человек живёт,
не сосна в краю зимы.
С годами, увы,
должны измениться мы.
Сесть на дракона,
взмыть бы мне в облака.
Упиваться светом,
и так пребывать века.

741 г.
№12

Сосна, кипарис
одиноки, прямы и просты,
Им не даны
персика, сливы цветы.
Мудрец Янь Цзылин,
прямодушен, с собою в ладу,
Со службы ушёл,
закинул в пучину уду.
Тело сокрылось, -
летящая прочь звезда.
Сердце, как облако,
вольно поплыло тогда.
Кланялся долго
Властителю тысяч коней.
На гору Фучунь
обратно ушёл скорей.
Чистым порывом
повеяло в шесть сторон.
И не достать,
слишком высоко он.
Им восхищаясь,
тоже отшельником стал.
Вечно тоскую,
уединясь среди скал.

743 г.

№13

С мудрым Цзюньпином
тихо расстался мир.
С миром расстался
Цзюньпин, молчалив и сир.
Все измененья
в ряду Перемен прозрел,
Сущностей всех
познал изначальный предел.
В молчании долго
нити Дао сплетал тогда.
Глубинные чувства
скрыла истинная пустота.
Тигра Цзоуюй
кто обнаружит приход?
Крик Юэджо
значит – пора настаёт.
Знает ли кто
над Небесной рекой в высоте
Имя его
у Солнца - подобно звезде.
Жалко, давно
Гостя Морского нет.
Кто же узрит
бездны безмолвия свет.
753 г.


№14

Где варваров земли,
заставы пусты давно.
Заброшено всё,
песками заметено.
Трава пожелтела,
опали деревья, кусты.
Вздымаюсь на холм,
на жунов смотрю с высоты.
Пустыня вокруг.
Где прежние города?
Селения все
с земли снесены без следа.
Уж тысячу лет
белеют холмы из костей
Терновником склон
зарастает сильней и сильней.
Позвольте спросить,
так кто же нас истерзал?
То был <i>гордецов
небесных</i> погибельный вал.
Но мудр государь.
Разгневался он потом,
И войско созвал,
звучал барабанов гром.
Сияние солнца
сменили вражда и разлад.
Срединные земли
своих собирали солдат.
Уходят в поход
несколько тысяч людей.
Слёзы – дождём,
многие скорби скорбей.
Войско идёт,
с ним и печаль заодно.
Кто остаётся
в поле собрать зерно?
Не видно парней,
ушедших в тяжёлый поход.
Не знает никто,
что их на заставах ждёт.
Нету Лу Му,
в мире не встретишь смелей.
Тигры, шакалы
грызут на границе людей.

749 г.

№15
Яньский князь Чжао
Го Вэя к себе пригласил,
И для него
возвёл Золотой Чертог.
Тогда и Цзюй Синь
из Чжао к нему прибыл,
Из Ци - Цзоу Янь
тоже приехать смог.
А нынче князья -
иные, глядят свысока.
Меня словно пыль
отбросили властной рукой.
За песни, улыбки -
яшму дают, жемчуга,
А мудрость, талант -
кормят мякиной, лузгой.
Как Жёлтый Журавль
взлечу выше горных вершин.
Тысячу ли
буду скитаться один.
731 г.

№16

Два ценных меча -
два дракона, всегда вдвоём.
Лотос узорный
сверкает на них серебром.
Небо и землю
блеском своим ослепят.
Молнии словно,
их не достигнет взгляд.
Ножны златые
покидают они легко,
И не догонишь,
улетят далеко, далеко.
Где же Фэн Ху,
мечей драгоценных знаток.
Кроме него
кто б оценить их смог?
Уские воды
тысячи ли глубиной.
Чуские горы
тысячи ли высотой.
Но пару мечей
им не разлучить никогда.
Высшие сущности
вместе сойдутся всегда.

731 г.

№17

На горе Цзиньхуа
был пастушком он, мал.
После же Гостем
тумана Пурпурного стал.
Как бы за ним
последовать я хотел.
Но не иду,
старый, и волос – бел.
В жизни мирской
знатных людей - не пойму,
К славе, богатству
стремясь, суетятся – к чему?
Кто возле Куньлунь
дерево Цунь найдёт,
Бессмертье души
навечно тогда обретёт.

747 г.



иные

Я вышла в ночь промозглую
проулками, садами.
Мигали вслед мне сонные
окошки, фонари.
Всю эту землю плоскую
с её тремя китами
пройти, края бездонные
услышать до зари.
Где плещется невидимо
и безучастно время,
и чёрная беззвёздная
слепая пустота.
Застынуть посреди зимы,
их разговору внемля.
И разгорится поздняя
зелёная звезда.
И вот горит и светится
(язык её неведом)
летучая разведчица
в пустынные миры.
Сквозь облака замшелые
безумно сладким бредом
снега нисходят белые
на время, до поры.
По закоулкам памяти
вернусь душою блудной,
хоть и в объятьях замяти,
уже вне темноты.
И шарик мой закрутится.
Сквозь сумрачные будни
сверкнёт звезда-попутчица?
или посмотришь Ты.


***
Исчез огонь в глуби камина:
Взметнулись крылья и взвились
Жар-птицы, возлетели ввысь,
Оставив россыпи рубинов.

Мерцают огненные угли,
Даруя драгоценный пыл,
Что ты в промозглом мраке улиц
Уже почти что позабыл.

Так и стихи живут иные:
Угасло чувство. Но полны им
Слова – хранят тот ярый жар.

И, зажигательны, готовы,
Приблизишься ты, вспыхнуть снова…
Беги их вдохновенных чар!


Роберт Фрост Вечер в Сахарной Роще

От сахарного домика во тьму
Весенней ночи не спеша пока,
Я от котла позвал истопника,
Подбросить в топку поручил ему:
«Добавь-ка жару, чтобы в небосвод
Летели искры через дымоход».
Я думал, только он огонь разжёг,
Что искры тлеющие мне видны
Меж голых веток, в небе над холмом,
Добавлены к мерцанию луны.
Виднелись при неверном свете том
И вёдра на деревьях, и снежок,
Под ними брошен небольшим ковром.
А искры не соперничали, нет,
С луной, всего лишь плыть в деревьях рады
Как Лев и Орион, и все Плеяды.
И ветви клёнов наполнял их свет.



Robert Frost Evening in a Sugar Orchard

From where I lingered in a lull in march
outside the sugar-house one night for choice,
I called the fireman with a careful voice
And bade him leave the pan and stoke the arch:
'O fireman, give the fire another stoke,
And send more sparks up chimney with the smoke.'
I thought a few might tangle, as they did,
Among bare maple boughs, and in the rare
Hill atmosphere not cease to glow,
And so be added to the moon up there.
The moon, though slight, was moon enough to show
On every tree a bucket with a lid,
And on black ground a bear-skin rug of snow.
The sparks made no attempt to be the moon.
They were content to figure in the trees
As Leo, Orion, and the Pleiades.
And that was what the boughs were full of soon.


Роберт Фрост Опасение

Кричащая: – «О Ветер, мы с тобой!»,
Листва летит за ним, и лист, и семя;
Но покоряет сон их на лету,
И гаснет, гаснет зов их на лету,
И гаснет зов, снимая с ветра бремя.

Поскольку листья знали про полёт
Ещё когда цвели порою вешней,
То станут ли убежища искать
Они теперь, в преддверье тьмы кромешной.

Теперь на призывающий порыв
Им не подняться больше, отлетали,
Ну, разве что, поднимет легкий вихрь
И бросит, передвинув их едва ли.

Вольны искать за гранью бытия.
И я надеюсь на одно, не скрою, –
Такую же свободу обретя,
Я вряд ли поиск предпочту покою.

Robert Frost Misgiving

All crying, 'We will go with you, O Wind!'
The foliage follow him, leaf and stem;
But a sleep oppresses them as they go,
And they end by bidding them as they go,
And they end by bidding him stay with them.

Since ever they flung abroad in spring
The leaves had promised themselves this flight,
Who now would fain seek sheltering wall,
Or thicket, or hollow place for the night.

And now they answer his summoning blast
With an ever vaguer and vaguer stir,
Or at utmost a little reluctant whirl
That drops them no further than where they were.

I only hope that when I am free
As they are free to go in quest
Of the knowledge beyond the bounds of life
It may not seem better to me to rest


Стоя у Леса Снежным Вечером

Роберт Фрост

Мне кажется, чей это лес
Я знаю, дом его в селе.
Он не увидит, как я здесь
Застыл у леса в снежной мгле.

Моей лошадке странно, где
Наш дом, места совсем не те,
Лес, озеро; зачем зимой
Стоять в вечерней темноте.

Она мотает головой,
Качает колокольчик свой.
Снежок не торопясь, летит.
Ни звука, ни души. Покой.

Лес чуден, непрогляден, тих.
Я обещал… Пора идти.
И долго до конца пути,
И долго до конца пути.

Robert Frost Stopping by Woods on a Snowy Evening

Whose woods these are I think I know.
His house is in the village though;
He will not see me stopping here
To watch his woods fill up with snow.

My little horse must think it queer
To stop without a farmhouse near
Between the woods and frozen lake
The darkest evening of the year.

He gives harness bells a shake
To ask if there is some mistake.
The only other sound's the sweep
Of easy wind and downy flake.

The woods are lovely, dark and deep,
But I have promises to keep,
And miles to go before I sleep,
And miles to go before I sleep.




Роберт Фрост Всадники

Мы – всадники, и нет сомнений в том,
Не слишком-то удачливы, ведём,
По землям, в дар нам данным, временам,
Но и теперь поток нас держит сам.

Что ведаем о тайне естества,
Как без седла мы держимся едва?
Дитя верхом летит наверно так,
Не виден в гриве маленький кулак.

Безумна наша скачка – дикий конь,
Не видящий дорог, неукрощён,
Он слов не слышит, кажется, сейчас;
Но, думаем, всё ж силы есть у нас.


Robert Frost Riders

The surest thing there is is we are riders,
And though none too successful at it, guiders,
Through everything presented, land and tide
And now the very air, of what we ride.

What is this talked-of mystery of birth
But being mounted bareback on the earth?
We can just see the infant up astride,
His small fist buried in the bushy hide.

There is our wildest mount--a headless horse.
But though it runs unbridled off its course,
And all our blandishments would seem defied,
We have ideas yet that we haven't tried.



Роберт Фрост Сбор Листьев

Хоть лопатой листья
Черпай, только мешки,
Что наполнены ими,
Как баллоны легки.

Поднимаю я шум,
Шуршу целый день,
Как бегущие прочь
Кролик или олень.

Кучу я обнимаю,
Но подниму едва,
Как скользит по рукам
И в лицо листва.

Вновь и вновь грузить
И носить. Без труда
Я наполню сарай.
Что я буду иметь тогда?

Почти ничто по весу
И, столь яркие по лету,
Увядшие на земле, они
Почти ничто по цвету.

Почти что бесполезны,
Но урожай, как не крути.
А где тот, кто скажет,
Мол, сбор прекрати?

второй вариант:

Как будто бы ложкой,
лопатой в мешки,
листву я бросаю,
они всё легки;

я шум поднимаю,
шуршу целый день,
как кролик трусливый,
пугливый олень;

и приподнимаю
я кучу едва,
из рук вылетает
в лицо мне листва;

гружу и ношу,
и сарай без труда
наполню листами,
что будет тогда?

ну, что в них за вес,
ищу я ответ,
лежат на земле,
ну, что в них за цвет?

ну, что в них за прок?
дык ведь урожай!
ну кто бы сказал:
эй, сбор прекращай?

Robert Frost Gathering Leaves

Spades take up leaves
No better than spoons,
And bags full of leaves
Are light as balloons.

I make a great noise
Of rustling all day
Like rabbit and deer
Running away.

But the mountains I raise
Elude my embrace,
Flowing over my arms
And into my face.

I may load and unload
Again and again
Till I fill the whole shed,
And what have I then?

Next to nothing for weight,
And since they grew duller
From contact with earth,
Next to nothing for color.

Next to nothing for use.
But a crop is a crop,
And who's to say where
The harvest shall stop?


Роберт Фрост День Бабочек-Голубянок



День бабочек небесных, день весны,
Они летят, взметаемые ветром,
И на крылах у них голубизны
Побольше, чем на незабудках летом.

Цветы порхающие, всем видны;
И вот теперь, когда утихли страсти,
Вцепляются, закрыты и бледны,
В следы в грязи апрельского ненастья.

Robert Frost Blue-Butterfly Day

It is blue-butterfly day here in spring,
And with these sky-flakes down in flurry on flurry
There is more unmixed color on the wing
Than flowers will show for days unless they hurry.

But these are flowers that fly and all but sing:
And now from having ridden out desire
They lie closed over in the wind and cling
Where wheels have freshly sliced the April mire.


Роберт Фрост Певчий День Долины

Ничто не нарушало тишины.
Закрылась дверь, и были не слышны
Шаги в траве, куда от двери той
Ты отошла под утренней звездой.
Ты птицу разбудила, а за ней
И все запели. Будто спал, точней,
Уже проглядывал рассвет, причём,
Решительно, сквозь облако лучом,
Чтобы взлететь сквозь облако лучом,
Чтоб занавес сорвать, являя вид,
Что музыку сокрытую таит.
Но всё ж не наступал рассвет «жемчужно»;
(Где жемчуг – ранний дождь, добавить нужно,
Что солнцем превращается в алмаз),
Но не они звенели в этот раз.
Ты это начала, а кто бы в том
Засомневался, -- с крыши за окном,
Сквозь сон я слышал, - капало едва;
Я просыпался, и твои слова
Заверив, повторял на все лады,
Что этот певчий день открыла ты.

Robert Frost The Valley's Singing Day

The sound of the closing outside door was all.
You made no sound in the grass with your footfall,
As far as you went from the door, which was not far;
But had awakened under the morning star
The first song-bird that awakened all the rest.
He could have slept but a moment more at best.
Already determined dawn began to lay
In place across a cloud the slender ray
For prying across a cloud the slender ray
For prying beneath and forcing the lids of sight,
And loosing the pent-up music of over-night.
But dawn was not to begin their 'pearly-pearly;
(By which they mean the rain is pearls so early,
Before it changes to diamonds in the sun),
Neither was song that day to be self-begun.
You had begun it, and if there needed proof--
I was asleep still under the dripping roof,
My window curtain hung over the sill to wet;
But I should awake to confirm your story yet;
I should be willing to say and help you say
That once you had opened the valley's singing day.


Роберт Фрост Безграничный Миг

Он, кто-то бледный, на ветру плясал,
Не призрак ли, там в клёнах, далеко?
Он вызвал март, не ведая о том,
Но верить мог и в большее легко.

«О, это рай в расцвете», - я сказал;
Воистину, то были те цветы,
Что будто бы пустили в нас ростки
Той белой буйной майской красоты.

На миг вступили мы в чудесный мир,
Так нас обман захватывает свой;
Но правду я сказал (и мы пошли).
Бук согревался палою листвой.

Robert Frost A Boundless Moment

He halted in the wind, and--what was that
Far in the maples, pale, but not a ghost?
He stood there bringing March against his thought,
And yet too ready to believe the most.

'Oh, that's the Paradise-in-bloom,' I said;
And truly it was fair enough for flowers
had we but in us to assume in march
Such white luxuriance of May for ours.

We stood a moment so in a strange world,
Myself as one his own pretense deceives;
And then I said the truth (and we moved on).
A young beech clinging to its last year's leaves.


Роберт Фрост Незамеченное в Течении

В безумном шелесте листвы
Взывать, вздыхать, - всё зря. Кто Вы
Среди деревьев, в их тени?
Сверкают в вышине они.

Вы - даже меньше, чем ладьян,
Что светом скудным осиян
И листьев вообще лишён;
Цветки к земле склоняет он.

И Вас влечёт извив коры,
Как от подножия горы.
Слетает мимо, обронён,
Листок, нет имени на нём.

Уйдёте Вы. Листвы полёт
Дубрава даже не прервёт,
И не заметит, глядя вниз,
Что взяли Вы цветок, свой приз.


Robert Frost On Going Unnoticed

As vain to raise a voice as a sigh
In the tumult of free leaves on high.
What are you in the shadow of trees
Engaged up there with the light and breeze?

Less than the coral-root you know
That is content with the daylight low,
And has no leaves at all of its own;
Whose spotted flowers hang meanly down.

You grasp the bark by a rugged pleat,
And look up small from the forest's feet.
The only leaf it drops goes wide,
Your name not written on either side.

You linger your little hour and are gone,
And still the wood sweep leafily on,
Not even missing the coral-root flower
You took as a trophy of the hour.


Роберт Фрост В Буше в Солнечном Свете

Сегодня, протянув ладонь,
Ловлю я луч, но не огонь,
Сжимая пальцы, - вот он, тут…
Но ничего, напрасный труд.

А были времена, когда
Ловили солнце без труда,
Любой одним свеченьем мог
Жить, утолив горячий вздох.

А кто смотрел, до пелены,
Те падали, ослеплены,
И уползали, словно тать,
Не в силах многое принять.

Бог, было, возгласил, что он
Истинный, и ушёл, как сон.
Всё, что оставил – тишину,
В буш брошенную в старину.

Бог, было, с каждым говорил,
И солнце отдало свой пыл.
Один порыв – дыханье дал,
Другой же – нашей верой стал.


Robert Frost Sitting by a Bush
in Broad Sunlight

When I spread out my hand here today,
I catch no more than a ray
To feel of between thumb and fingers;
No lasting effect of it lingers.

There was one time and only the one
When dust really took in the sun;
And from that one intake of fire
All creatures still warmly suspire.

And if men have watched a long time
And never seen sun-smitten slime
Again come to life and crawl off,
We not be too ready to scoff.

God once declared he was true
And then took the veil and withdrew,
And remember how final a hush
Then descended of old on the bush.

God once spoke to people by name.
The sun once imparted its flame.
One impulse persists as our breath;
The other persists as our faith.


Роберт Фрост О Ищущем Нечто в Созвездиях

Мы наблюдать готовы дни, года, -
Что там за облаками в небесах,
Где Северных сияний нервный след.
Луна и Солнце вместе никогда
Не сталкиваются, не терпят крах
В огне, в пересечениях планет,
Нет, ничего не происходит там.
Могли бы также мы беречь покой
И не смотреть на звёзды, чтобы нам
Осталось здраво рассуждать о том,
Что засуха закончится дождём,
А мир в Китае, сколь не длись, - войной.
Но будет наблюдатель награждён
Тогда, когда на небо смотрит он
В надежде: что-то здесь произойдёт.
А там-то всё известно наперёд.


Robert Frost ON LOOKING UP BY CHANCE
AT THE CONSTELLATIONS

You'll wait a long, long time for anything much
To happen in heaven beyond the floats of cloud
And the Northern Lights that run like tingling nerves.
The sun and moon get crossed, but they never touch,
Nor strike out fire from each other nor crash out loud.
The planets seem to interfere in their curves
But nothing ever happens, no harm is done.
We may as well go patiently on with our life,
And look elsewhere than to stars and moon and sun
For the shocks and changes we need to keep us sane.
It is true the longest drouth will end in rain,
The longest peace in China will end in strife.
Still it wouldn't reward the watcher to stay awake
In hopes of seeing the calm of heaven break
On his particular time and personal sight.
That calm seems certainly safe to last to-night.


На распутье

Вы дорожите одиночеством своим…
На перекрёстке стынет, стонет Христаради
Гусиный клин, и крепок, и нерастворим
В осеннем сумрачном, кричащем
маскараде.

Летят и кружат листья, музыка звенит
И разудалой, и раззолоченной жизни,
И оголтелая, взвивается в зенит,
И за светилом следом
виснет в укоризне.

И день стремится стать значительней. Вотще.
И оседают, в небе, в сердце, птичьи стаи.
Ночь правит балом… Лишь за лепетом свечей
И за ледащими снежинками
светает.

Мы на распутье вновь по осени стоим,
Но по распутице не избежать тоски нам…
Вы дорожите одиночеством своим,
А в сердце птичий клин не выбьет
птичьим клином.


за лесом

Трамваи здесь не ходят, и пути
для них не проложили.
Липы, сосны
по обе стороны, как не крути
по латаной дороге двухполосной.
А жаль, что нет, трамвая-то, а жаль,
– не обозреть его неспешным ходом
окрестностей, по улочкам кружа,
за лесом следом, ох, была б охота:
когда б трамвай, подковами гремя,
под линией наперевес, гарцуя,
распугивая галок, окромя
и некого, бежал бы прочь от сует.
Совсем не то маршрутка, путь прямой
тропою муравьиной по проспектам,
где только то и видишь, что зимой
из снега шапку нахлобучит «некто».
Уж лучше я пойду, пройдусь пешком
вдоль по, за неимением трамвая,
просторы прозревая за леском,
моменты света запечатлевая.


прикоснись

Асфальт весь день полировал до блеска,
шёл дождь-прохожий.
В глаза взглянул и за спиной без плеска
исчез похоже.
И я одна, в зеркальное пространство,
пустую площадь
погружена… Так беспробудно пьянство,
сказать попроще.
Не оторваться так от книги ночью
ещё бывает,
когда вдруг подчиняет муждустрочья
мольба живая:
Прими и прикоснись, хотя бы взглядом!
Раздельно – бренны,
но будем мы гореть, плеяды, рядом
в раю вселенном.
Так выдувает искры, искры-листья
бродяга – ветер.
В костре чернеют ветки летних истин,
одна, две трети…
А листья всё летят, летят навстречу,
из зазеркалья,
и вспыхивают на асфальте – речью,
что мы искали.


Роберт Ли Фрост

Пустыни

Снега летят. И налетает ночь,
и я смотрю, идущий полем прочь, -
земля под гладью снежного покрова,
стерня, полынь, им плен не превозмочь.

Деревья обступают всё вокруг,
засыпан зверь в берлоге, замер звук,
и я, подавлен, не ищу иного;
так пустота охватывает вдруг.

Один. Уединенья тишина
чем дальше, тем безмолвней, - белизна
тьмой сотканного снежного покрова,
без слова, и без чувства, и без дна.

Бояться космоса, межзвёздной стыни,
и звёзд, где ни одной живой души? - ни
к чему, мне ближе собственного крова –
свои, почти такие же пустыни.


Robert Frost Desert Places

Snow falling and night falling fast, oh, fast
In a field I looked into going past,
And the ground almost covered smooth in snow,
But a few weeds and stubble showing last.

The woods around it have it---it is theirs.
All animals are smothered in their lairs.
I am too absent-spirited to count ;
The loneliness includes me unawares.

And lonely as it is that loneliness
Will be more lonely ere it will be less --
A blanker whiteness of benighted snow
With no expression, nothing to express.

They cannot scare me with their empty spaces
Between stars---on stars where no human race is.
I have it in me so much nearer home
To scare myself with my own desert places.

Час Покоя

Я был, гуляя, одинок,
Без тех, с кем помолчать бы мог;
Но был во тьме – домишек ряд,
Что окнами на снег глядят.

Казалось, близко, здесь, во мне:
Звучала скрипка в тишине;
Я видел через жалюзи
Их, молодых совсем вблизи.

Так, как на проводах родных.
И удалялся я от них,
Кружил и возвращался, но
Ни одного окна, черно.

По снегу мой скрипучий шаг
Сон улицы тревожил, так
Как будто осквернял покой
Здесь, в десять вечера зимой.

Robert Frost Good Hours

I had for my winter evening walk--
No one at all with whom to talk,
But I had the cottages in a row
Up to their shining eyes in snow.

And I thought I had the folk within:
I had the sound of a violin;
I had a glimpse through curtain laces
Of youthful forms and youthful faces.

I had such company outward bound.
I went till there were no cottages found.
I turned and repented, but coming back
I saw no window but that was black.

Over the snow my creaking feet
Disturbed the slumbering village street
Like profanation, by your leave,
At ten o'clock of a winter eve.

Шаг Назад

В какое-то мгновенье
Земля пришла в движенье,
И камни, и песок,
Нёс грязевой поток,
Все валуны окрестно
Влекла оврага бездна.
И берег рухнул вниз.
И навалился мрак,
Будто вселенский криз.
Я сделал только шаг
Назад и был спасён.
И мир воскрес со мной.
Исчезла буря, словно сон,
И солнце грело, как весной.

Robert Frost
One Step Backward Taken

Not only sands and gravels
Were once more on their travels,
But gulping muddy gallons
Great boulders off their balance
Bumped heads together dully
And started down the gully.
Whole capes caked off in slices.
I felt my standpoint shaken
In the universal crisis.
But with one step backward taken
I saved myself from going.
A world torn loose went by me.
Then the rain stopped and the blowing,
And the sun came out to dry me.

Шагающий По Листьям

По листьям я весь день шагал, тропа в лесу вилась.
Бог знает, сколько их резных, цветных вдавил я грязь.
Из опасенья может быть, я сил вложил не мало,
Зло топая по листьям тем, чьё время миновало.
Всё лето в вышине они блистали надо мной.
Теперь мимо меня летят к обители земной.
Всё лето слушал - что они шептали так отрадно.
Теперь бегут, и тянут за собою безвозвратно,
Как будто видят беглеца во мне, и льнут к виску,
И губ касаются, зовут в их горечь и тоску.
Да только мне резона нет, - за ними вслед, кругами…
Год будет снежным, будет мой черёд идти снегами.


Robert Frost А Leaf Treader

I have been treading on leaves all day until I am autumn tired
Lord knows all the color and form of leaves I have trodden on and mired
Perhaps I have put forth too much strength or been too fierce from fear ...
I have safely trodden underfoot the leaves of another year.
All summer long they were overhead more lifted up than I .
To come to their final place in earth they had to pass me by.
All summer long I thought I heard them whispering under their breath.
And when they came it seemed with a will to carry me with them to death .
They spoke to the fugitive in my heart as if it were leaf to leaf.
They tapped at my eyelids and touched my lips with an invitation to grief .
But it was no reason I had to go because they had to go ...
Now up my knee to keep atop another year of snow.

Пыль В Глаза

Когда пылинка попадает в глаз
Тут, говорят, не до мудрёных фраз.
Чтоб убедится, я не буду ждать.
Пускай сметёт меня, снежинок рать,
Пыль снежную буран швырнёт, звеня,
Пусть ослепит, чтобы прервать меня.

Robert Frost Dust in the Eyes

If, as they say, some dust thrown in my eyes
Will keep my talk from getting overwise,
I'm not the one for putting off the proof.
Let it be overwhelming, off a roof
And round a corner, blizzard snow for dust,
And blind me to a standstill if it must.

Нищий

Что я услышал в тишине?
Ветер взревел ещё сильней.
Что вызвало меня вовне?
Дверь хлопала, я спорил с ней,
Берег пустой был виден мне.
Лето прошло. Последний луч
Пропал за стаей темных туч.
С тропинки втоптанных камней
Листва вползала на порог,
Шипела и вилась у ног.
Чей голос, из каких глубин,
Открыл источник всех причин:
Слово, я в доме был один,
И где угодно быть бы мог.
Слово, я в жизни был один,
Слово, - был нищ,
когда б не Бог.


Robert Frost Bereft

Where had I heard this wind before
Change like this to a deeper roar?
What would it take my standing there for,
Holding open a restive door,
Looking down hill to a frothy shore?
Summer was past and day was past.
Somber clouds in the west were massed.
Out in the porch's sagging floor,
leaves got up in a coil and hissed,
Blindly struck at my knee and missed.
Something sinister in the tone
Told me my secret must be known:
Word I was in the house alone
Somehow must have gotten abroad,
Word I was in my life alone,
Word I had no one left but God.

Однажды у Океана

Волна разбилась, и раздался вой.
И новый вал вставал вслед за волной,
И подбирался к берегу в упор,
Чего не мог достичь он до сих пор.
Туч рваных назревающий разлад
Грозил затмить и свет небес, и взгляд.
Казалось мне, - и берег бы снесла
Волна, не поддержи его скала,
И скалы, если бы не материк…
Казалось, без надежды, день поник,
Шла ночь, и с нею время старости,
И вечность… Быть готовым к ярости.
Чтоб над разбитою волной до срока
Пребыть, когда погаснет Свет, у Бога.

Robert Frost Once by the Pacific

The shattered water made a misty din.
Great waves looked over others coming in,
And thought of doing something to the shore
That water never did to land before.
The clouds were low and hairy in the skies,
Like locks blown forward in the gleam of eyes.
You could not tell, and yet it looked as if
The shore was lucky in being backed by cliff,
The cliff in being backed by continent;
It looked as if a night of dark intent
Was coming, and not only a night, an age.
Someone had better be prepared for rage.
There would be more than ocean-water broken
Before God's last Put out the Light was spoken.

Золотая Еда

Глотали пыль и стар, и мал,
и только бриз её сметал.
И детям, нам сказали, что
часть этой пыли – золото.

В закат взлетала пыль и там
казалась золотистой нам.
Но детям, говорили, что
та пыль и вправду золото.

У Золотых Ворот – житьё:
всё в золоте – еда, питьё…
И детям, нам сказали, что
вся наша пища – золото.


Robert Frost A Peck of Gold

Dust always blowing about the town,
Except when sea-fog laid it down,
And I was one of the children told
Some of the blowing dust was gold.

All the dust the wind blew high
Appeared like gold in the sunset sky,
But I was one of the children told
Some of the dust was really gold.

Such was life in the Golden Gate:
Gold dusted all we drank and ate,
And I was one of the children told,
'We all must eat our peck of gold.

В Кокон

И даль осенняя и небосвод
Тускнеют за туманом, что плывёт,
Лик лунный изменяя на иной,
Луг с вязом наполняя синевой;
Плывёт, как дым из дома одного,
Последнего, с одной трубой всего.
В том доме не зажжётся ранний свет,
Скрывая, есть там кто-то или нет,
Никто во двор не приоткроет дверь,
Не до забот вечерних им теперь.
То, верно, одиноких женщин дом.
И может быть, они прядут, с дымком
Свивая терпеливо кокон свой,
Причаленных к иной земле с луной,
Я знаю, их не унесёт ветрами,
Но, кто вьёт кокон, это – знают сами.



Robert Frost The Cocoon

As far as I can see this autumn haze
That spreading in the evening air both way,
Makes the new moon look anything but new,
And pours the elm-tree meadow full of blue,
Is all the smoke from one poor house alone
With but one chimney it can call its own;
So close it will not light an early light,
Keeping its life so close and out of sign
No one for hours has set a foot outdoors
So much as to take care of evening chores.
The inmates may be lonely women-folk.
I want to tell them that with all this smoke
They prudently are spinning their cocoon
And anchoring it to an earth and moon
From which no winter gale can hope to blow it,--
Spinning their own cocoon did they but know it. 



Боль во сне

Я шёл по лесу, пел под сенью крон,
И был мотив мой унесён листвой;
И ты пришла, встал лес перед тобой,
Войти хотела, был порыв силён,
Но медлила (такой мне снился сон),
И, не решаясь вглубь войти за мной,
Задумчиво качнула головой,
Мол, пусть ко мне навстречу выйдет он.

Я замер за ветвями в тишине,
Все это наблюдая сквозь листву...
Боль сладкая расплатой будет мне
За то, что не скажу, не позову,
Но нет, не безучастен я, - пойму,
И ты здесь – подтверждение тому.



Robert Frost A Dream Pang

I had withdrawn in forest, and my song
Was swallowed up in leaves that blew alway;
And to the forest edge you came one day
*This was my dream) and looked and pondered long,
But did not enter, though the wish was strong:
you shook your pensive head as who should say,
'I dare not--to far in his footsteps stray-
He must seek me would he undo the wrong.'

Not far, but near, I stood and saw it all
behind low boughs the trees let down outside;
And the sweet pang it cost me not to call
And tell you that I saw does still abide.
But 'tis not true that thus I dwelt aloof,
For the wood wakes, and you are here for proof.




в упоенье

От цокота цикад
бежит земля.
– Склонись!
Табун кузнечиков крылатый
Повелевает!
В солнце блещут латы
И золотой пыльцой
в глаза пылят.
В полон без боя
отданы поля.
И бабочки летят
в шатры-палаты,
плутовки-куртизанки,
просят платы
И души васильковые
зорят.
В радении своём
бездушном вечен,
Оглохший мир уже
не внемлет речи
И кроет этот свет
на все лады.
И сад
едва бредёт, надев вериги,
Вынашивая
солнечные блики
И добрые крылатые плоды.

***
Дождаться, вдруг апрель
свечу затеплит
И разольёт
священное тепло,
И прорастать сквозь
каменные дебри
И ледяное
битое стекло.
Сквозь тесноту и строй
унылых реплик
Расти и
становиться на крыло,
Где ветер, снисходя ли,
перья треплет,
Где самое
заветное сбылось.
И с каждым взмахом
прорастать осенней
Прозрачностью сквозь
облачный покров
Сгущающихся в сизое
сомнений.
И невесомость
звёздную терпя
Врастать в ночную бездну
и в тебя.
И не искать уже
иных даров.

***
Разделим мы
с тобою эту землю
и эти воды
и роскошный вид:
вон аисты
у кромки леса дремлют,
плетями солнечными
лес увит.
И небо
твоему молчанью внемлет.
В размеренном
течении любви
на край земли
меня ты не зови,
глубины
променяем ли на мели?
Разделим свет и тень,
и явь и сон,
листвой соприкоснёмся
и корнями,
и окружит нас сонм
безумных солнц.
Земля и небеса
пребудут с нами…
любя, а в русском
больше - нет причастия,
нет горше – сладкой
участи участия.

***
Навстречу мне
протянутые тени
не обещают
ветреных услад.
Пленительный покров
переплетений.
Не самый худший,
в сущности, расклад.
Холодные дожди
капель заменит,
и робкий плеск
серебряных рулад
уймет неугасимый
жар сомнений
во тьме нерукотворных
колоннад.
И осень здесь – царит!
И звёзд алмазы
летят, летят, звеня
на крыльях сказок.
Зима теплом
сочится тишины…
Здесь часто снятся
дикие просторы,
покорные ветрам
седые горы,
где были мы
покоя лишены.

***
А травы здесь
в развалах буйной улицы,
в подполье разведённых
мостовых,
всю зиму спят и видят:
солнце жмурится
беременное
лепетом травы.
Весною прилетают
с юга лужицы,
из-под колёс,
шумливы и резвы,
взлетают и
над площадями кружатся,
осколки
неразбитой синевы.
И здешняя любовь,
как эти птицы.
К теплу, неудивительно,
стремится,
роса, осядет
на кленовых звонницах.
Трава, отцветшая,
ветрам поклонится,
и затаится
в скверах и садах,
любви иной
простая красота.

***
Сентябрь.
И рябина в упоенье, -
горячий плод
рождает непокой,
колеблет лоно,
словно дикий пленник
уздечки, гордо бьёт
под дых ногой,
в безоблачное
сонное сплетенье.
И беззащитной,
почитай нагой,
рябина терпеливо
ждёт рожденья
любви своей
бесценно дорогой.
Распята, болью
согнуты колени…
И, кровь от крови,
ляжет в землю семя…
Но брызнет луч
из облачных клубов,
и явится
другое поколенье,
поросль никчёмная,
шальное племя...
И вновь родит
безумную любовь.

***
Летят горстями
птицы в борозду
распаханного
лесом горизонта…
А солнце вновь
затягивает рондо
в осеннем
многокрасочном бреду.
Кружат, кружат,
на счастье ли, беду,
плевелы золотистые
по фронту,
в душе рождая
радостную фронду –
огонь, и угли,.
пепел,.. лебеду…
И будет семя
горькое во хлебе.
Объемлет землю
белоснежный лепет,
угодные кому-то холода,
зимы преобладает
благодать.
Зимы
преобладает благодать,
чтоб отошли
стремительные воды
и возлетели в небо –
птицы? всходы?

***
Как этот день,
- осенним терпким светом,
струящимся из зелени лихой,
и пляшущим
по пыльным парапетам;

и воздухом, покуда не пропетым,
освобождённым
палевой листвой..
Как этот день,
не знаю, мой ли, твой,
подаренный
октябрьским обетом…

Коснись его чуть
дрогнувшей рукой,
ресницами, солёными губами,
без слов,
без сожаления, напой…

День этот истечёт,
песком, в другой.
Но буду я,
во всей осенней гамме,
как этот день,
исполнена, тобой.



Генрих Гейне На голом и скользком утёсе

На голом и скользком утёсе,
На севере где-то, без сна,
Одна-одинёшенька, слёзы
Замёрзли, под снегом, – сосна.

И грёзы её лишь о юге.
В далёкой и жаркой стране,
В горах раскалённых, упругий,
Там кедр грустит в тишине.


Ein Fichtenbaum steht einsam
Im Norden auf kahler Hцh.
Ihn schlдfert; mit weiЯer Decke
Umhьllen ihn Eis und Schnee.

Er trдumt von einer Palme,
Die, fern im Morgenland,
Einsam und schweigend trauert
Auf brennender Felsenwand.


Илиэгия-Блюз по мотивам У.Х. Одена Л. Ш.

Довольно этих игр: чудовищен Твой юмор,
И в звёздной мишуре уж надобности нет.
Пускай аэроплан напишет слово «Умер»
На небе... Забери обратно свой билет.


Лариса Шушунова




О/становите часы и гонца порубите в капусту,
Псам плотоядным доколе над косточкой лаять,
Лиру забросьте, с глухой барабанною дробью
Урну с костями несите. Рыдайте и волосы рвите.

Пусть в колесницу коней легконогих летучих заложат
Лампа и брата его Фаэтона, и в небе рисуют: Он умер!
Музы, все девять, поют похоронные скорбные гимны!
Будет насыпан здесь холм погребальный дорожною ратью.

Он был отцом мне и матерью, даже двоюродным братом,
Трудными буднями и воскресенья разнузданным пиром,
Полднем и полночью, словом и сладкоголосою песней.
Верил, любовь будет вечной! Но как я жестоко ошибся!

Мне же теперь в этом мраке и звёзды, весь сонм их не нужен!
Больше не встанет младая, с перстами пурпурными Эос.
Выпейте море! И много дерев, порубив их, сожгите!
Больше ничто моё сердце ни в жизнь, никогда, не восхитит!


Затем

О, Господи,
дела Твои чудны,
Творения Твои
и вовсе чудны!
Или ради
благодарности даны
Семи небес
серебряные струны?
Играет на басах,
гудит гроза;
Дождя слепого
нависает соло;
И каждою росинкой
дорожа,
Рассвет мятежный
отзвуками полон;
И на разрыв
дрожащей тетивой
Пронзает долгий
полдень синевой;
Вечерний мрак зовёт
музыкой зыбкой;
Звёзд голоса –
в безумной высоте…
Чтоб месяц плыл
чеширскою улыбкой,
Пусть будет
увертюра слов,
затем.


О чём поёт

О чём поёт
блаженный ветер твой,
Полынный,
неприметен, неприкаян;
В ладонях легких
ласточек лаская,
Сверкая
светоносною листвой,
Туманные
навеивая вирши?
О чём печалится он,
от чего бежит,
Рисуя вензеля
и виражи?
Отыскивая
солнечные ниши,
Где без него
томятся и молчат,
Там, где берёзы
тоненькой свеча
Искрится семенами,
не сгорая;
Где ждут грибных
и радужных дождей, -
Затей земного
призрачного рая,
О чём поёт
твой ветер – чародей?


свободный

Янтарная,
карминна арабеска.
Рябина.
Кисти солнечной сосны.
Река спешит
без проблеска, без плеска.
Смотрю.
В ней воедино сведены
И целый мир
безоблачно подводный,
И целый свет,
сокрытый, в облаках;
И точкой зренья
сотканы полотна.
Мне эта точка зрения
близка.
Но только недалёко,
сроду кроток,
Негромкий говор
заводного брода.
Свободный.
Торопи, не торопи.
Я вижу, как вода
рисует камни.
И этого достаточно,
пока мне
Необходимы
проблески рябин.


струны паутины

А здесь уже
не видно горизонта.
Да, лес, как лес.
Но призрачный закат
Лучистое
наигрывает рондо,
Средь веток
паутины отыскав.
Летит к земле,
возносится под своды
Берёзовый
благословенный звон
И семена,
частицы позолоты,
С небесных куполов
роняет он?
И больно рвутся
струны паутины,
И гаснет вдруг
лучей закатных взмах;
Так тишина
становится единой
И стынет время
в солнечных часах.
И мне уже
не видно горизонта…

Но, Боже, как звучат
восходы солнца!


на ветер

Что отдал – то твоё.
Шота Руставели

Я всё отдам,
до капли, до искры…
В промозглом
леденящем полумраке
Сад до поры
до времени сокрыт,
Слагающий регалии
да саги.
Молчания
червонная листва
Срывается
с величественных клёнов
И липы
огорчённые едва
Бросают света золото,
мильоны.
Летят они на ветер,
на Неву,
в Лебяжию канавку
и к Заливу.
Я этим светом
искренним живу,
Напитываюсь им
неторопливо…

Я всё отдам
до нежности хмельной…
Твоя любовь
останется со мной.


вкратце

Стригут стрижи
небесную траву
серебряную,
собирая в тучи.
Их чирканья
почти несносный звук...
но, только, разве мне ли
он наскучит?
Трав сизых
подбираю колоски
и незабудки
бирюзовой нити
в тетрадь, чтоб
не засохнуть от тоски
одной, среди
развоплощённых литер.
И может быть тогда
цветная пыль
моих прозрачных крыл
взлетит меж строчек,
цветов и трав,
и мой напрасный пыл,
когда стрижам дано
дожди пророчить,
мне бы в лугах небесных
затеряться,
тебе оставив
незабудки, вкратце…


За образами

За образами,
лёгкими, лихими,
глазами, или,
взглядами, стихами, –
таятся неутешные стихии,
словами ли
слезами истекая;
питаемы осенними
дождями
и с бризами морскими
побратимы;
хозяевами или же
гостями,
явления их
неисповедимы…
За образами
тихими сквозными
скрываемся,
теряемся мы сами,
идущие тропинками
лесными
за светлыми
своими небесами –
за образами или образами –
с тобой живём с весны
и до весны мы?


заметы

Ландыш рассыпал хрустальные ноты.
Сбросило лето налёт позолоты.

Сорвано кружево праздничных дней,
Зелень и синь с каждым часом темней.

И распускается белый шиповник,
Чашу нектаром до края наполнив…

Благоуханная белая ночь
Плещется в сердце и просится прочь.

Брызги искристого, грёзы жасмина,
Белая ночь и пьяна, и карминна.

Свечи зажжёт, словно липовый цвет,
В свитке небес понапишет замет…

Может быть их мы с тобою читали
В час, когда меркли раздольные дали?


Роберт Бриджес из Коротких стихотворений

О милости – душе,
О красоте – глазам:
Иных печалей нет уже;
И взор мой – небесам.

Звёзд неземной пожар
Нас озаряет вновь,
То, - говорим, - от Бога дар -
Небесная Любовь,

В пылающих сердцах
Жар истинный храня.
И отражается в глазах
Свет горнего огня.

***

My eyes for beauty pine,
My soul for Goddes grace:
No other care nor hope is mine;
To heaven I turn my face.

One splendour thence is shed
From all the stars above:
Tis named when God's name is said,
Tis Love, 'tis heavenly Love.

And every gentle heart,
That burns with true desire,
Is lit from eyes that mirror part
Of that celestial fire.


ты здесь

Молчишь…
– Зачем ты здесь, летящий
пустыней голубой бездонной?
Ужели нету действа слаще,
чем зрелище земного лона,
когда божественным закатом
вдруг восхищается природа;
ужели тьма тебе близка там,
где звёзды льются с небосвода,
и тучи, – зыбкие покровы,
слетают, нисходя, шелками;
зачем со страстью Казановы
молчишь…
зачем ты здесь веками,
зачем? – Пути земные проще.
И согрешишь, - начнёшь сначала.
Обнимут солнечные рощи.
Кого земля не привечала…
А здесь – уже бескровны зори;
и рощи далеки, и чащи;
и ты семи ветрам покорен…
– Приветствую тебя, летящий!


Генрих Гейне Разговор в Падерборнской Пустоши

Слышишь, где-то звуки, вроде
Скрипки ли, виолончели?
Верно в быстром хороводе
Там красотки да веселье.

«Э, мой друг, какие скрипки?
Это свиньи где-то близко,
Здесь не может быть ошибки,
Слышу хрюканье да визги».

Слышишь, кони пролетели,
Егеря охоте рады?
Да играет на свирели
Пастушок, и спят ягнята.

«Э, мой друг, там ни свирели
Ни охоты. Это ж надо!
Свинопас, на самом деле,
К дому подгоняет стадо».

Слышишь, сладостное пенье
Льётся высоко над нами,
Ангелочки в одобренье
Хлопают ему крылами!

«То, что принял ты за пенье,
Дорогой мой, очевидно,
Лишь гусиное шипенье
На пастушью хворостину».

Слышишь, колокола звоны
Благостно-светлы на диво!
Прихожане на поклоны
В храм идут благочестиво.

«Друг мой, что ты, право слово,
Бубенцов - то перезвоны.
За быками вслед коровы
В стойло тянутся покорно».

Посмотри-ка, там, в тумане
Чьё-то тихое движенье -
Двух возлюбленных свиданье,
Грусть во взорах и смятенье.

«Вижу я, мой друг, не скрою,
Только лешего подругу,
Ведьму тощую с клюкою,
Что ползёт едва по лугу».

Что же, друг мой, смейся, смейся,
Мой вопрос – пустяк, похоже.
Чувства те, в которых весь я,
Можешь ты развеять - тоже?



Heinrich Heine
Gespra'ch auf der Paderborner Heide

Ho'rst du nicht die fernen To'ne,
Wie von BrummbaS und von Geigen?
Dorten tanzt wohl manche Scho'ne
Den geflu'gelt leichten Reigen.

»Ei, mein Freund, das nenn ich irren,
Von den Geigen ho'r ich keine,
Nur die Ferklein ho'r ich quirren,
Grunzen nur ho'r ich die Schweine.«

Hor'st du nicht das Waldhorn blasen?
Ja'ger sich des Weidwerks freuen,
Fromme La'mmer seh ich grasen,
Scha'fer spielen auf Schalmeien.

»Ei, mein Freund, was du vernommen,
Ist kein Waldhorn, noch Schalmeie;
Nur den Sauhirt seh ich kommen,
Heimwa'rts treibt er seine Sa'ue.«

Hor'st du nicht das ferne Singen,
Wie von su'Sen Wettgesa'ngen?
Englein schlagen mit den Schwingen
Lauten Beifall solchen Kla'ngen.

»Ei, was dort so hu'bsch geklungen,
Ist kein Wettgesang, mein Lieber!
Singend treiben Ga'nsejungen
Ihre Ga'nselein voru'ber.«

Ho'rst du nicht die Glocken la'uten,
Wunderlieblich, wunderhelle?
Fromme Kirchenga'nger schreiten
Andachtsvoll zur Dorfkapelle.

»Ei, mein Freund, das sind die Schellen
Von den Ochsen, von den Ku'hen,
Die nach ihren dunkeln Sta'llen
Mit gesenktem Kopfe ziehen.«

Siehst du nicht den Schleier wehen?
Siehst du nicht das leise Nicken?
Dort seh ich die Liebste stehen,
Feuchte Wehmut in den Blicken.

»Ei, mein Freund, dort seh ich nicken
Nur das Waldweib, nur die Lise;
BlaS und hager an den Kru'cken
Hinkt sie weiter nach der Wiese.«

Nun, mein Freund, so magst du lachen
U'ber des Phantasten Frage!
Wirst du auch zur Ta'uschung machen,
Was ich fest im Busen trage?


Кот и небо

Взял за привычку, как-то, рыжий, кот
Цепляться к голубям, кусать синичек;
Кормушку превратил он в эшафот,
Мурлыкая пронзительные спичи:
«Мол, птицы от природы все глупы.
Мол, все вы – просто курицы, не птицы.
Мозги у вас засохли от крупы!
Учитесь, - в жизни надобно крутиться:
Там – потереться у хозяйских ног,
Здесь – помурлыкать, - и дадут сметаны.
А вас вовек не пустят на порог,
Скитаетесь, непрошены, незваны.
И что вам небо – бледно-сизый клок?…
И я могу взлететь!» - хвост выгнул белкой,
И с дерева летягой тут же – скок!…
Да, в луже оказалось слишком мелко.

Мораль моя – коту под хвост – урок.
Хромой, беззубый, нынче он – на свалке
И крутится (что ж, это ли порок?),
Когда его поклёвывают галки.


из У.Б. Йейтса

О Мудрости, Приходящей с Годами

Хоть листьев много, единый ствол;
Как долго, в солнце, чего бы ради,
Листвой шумел я, и так отцвёл;
Теперь могу я вернуться к правде.

William Butler Yeats

THE COMING OF WISDOM WITH TIME

Though leaves are many, the root is one;
Through all the lying days of my youth
I swayed my leaves and flowers in the sun;
Now I may wither into the truth.

Застольная Песня

Вино мы пробуем губами
Любовь мы пробуем глазами;
Так познаётся правда нами,
Пока - не время умирать,
Я подношу вино к губам и
Смотрю в тебя, теряя память.

William Butler Yeats

A Drinking Song

Wine comes in at the mouth
And love comes in at the eye;
That's all we shall know for truth
Before we grow old and die,
I lift a glass to my mouth,
I look at you, and I sign.

Воспоминание

Милы бывают лица,
И очаруют, право,
Но их очарованье – зря.
Ведь там, где лёжка зайца
В горах, - примяты травы.
Не распрямит их и заря.

William Butler Yeats

Memory

ONE had a lovely face,
And two or three had charm,
But charm and face were in vain
Because the mountain grass
Cannot but keep the form
Where the mountain hare has lain.

Вечные Голоса

О голоса благие, тишины!
Летите к сторожам небесным лучше,
Пусть до скончания времён, верны,
Скитаются, огня любви полны;
Вы слышали, что ветхи наши души,
Что Вы звените ветром вышины,
В дрожащих ветках, шелесте волны?
О голоса благие, тишины!

William Butler Yeats

The Everlasting Voices

O sweet everlasting Voices, be still;
Go to the guards of the heavenly fold
And bid them wander obeying your will,
Flame under flame, till Time be no more;
Have you not heard that our hearts are old,
That you call in birds, in wind on the hill,
In shaken boughs, in tide on the shore?
O sweet everlasting Voices, be still.

Старик, смотрящий в воду

Мне шелестел старик, как древний дуб, точь-в-точь,
«Всё точат годы,
И в свой черёд мы все уходим прочь».
Корявые, как ветви, руки с венами по коже,
Колени, так на корни узловатые похожи,
Что мыли воды.
Мне шелестел старик, как древний дуб, точь-в-точь,
«Прекрасное всегда уносит прочь,
Как эти воды».

William Butler Yeats

The Old Men Admiring Themselves In The Water

I heard the old, old men say,
'Everything alters,
And one by one we drop away'.
They had hands like claws, and their knees
Were twisted like the old thorn-trees
By the waters.
I heard the old, old men say,
'All that's beautiful drifts away
Like the waters'.



облаками

Раскинул ясень в высях шелковые сети,
И, остроглаза, чайка ловко ловит взор.
Но облака, - мой сад камней небесных, светят
и приближают оживающий простор.

И проплывают дом и город, - не барокко,
но и не готика, мой сон – сосновый бор.
Меж облаками льётся мыслями дорога,
да беспокоит, поит сердце птичий ор.

Плывут события и лица облаками,
и облака встают громадой синих гор…
Взлетят, растают облака колоколами
и разольёт закат малиновый кагор…

Найду я камень ли всегда недостающий*
в моём саду камней, дождям наперекор,
цветут вишнёвые заброшенные кущи
не прописной любовью живы до сих пор.

* в японском саду камней – один камень
всегда находится вне видимости.


по тропам памяти

А.А.П.



Встаёт трава по колеям и тропам,
заполонив поля.
Года уносятся галопом
и памятью болят.

В объятиях дерев застыла речка,
а на холме за ней –
Храм, догоревшей Божьей свечкой, -
из россыпи камней.

Берёзки тоненькие смотрят в небо,
сойдясь у алтаря,
и шелестят легко и лепо,
за всё благодаря.

А рядом – до могил склонились клёны;
известный мой Солдат,
тебе – салют из звёзд зелёных
и алый звездопад.


За околицей

За околицей солнце
стреляет в упор,
только небо, печалясь,
уходит в затвор.
Травы падают, падают,
падают ниц,
под копыта коней
золотых колесниц.

За околицей травы, -
полынь, лебеда.
Им ли серым да сирым,
надежды питать.
Им под крыльями прятать
своё серебро.
Им бы ввысь, им бы вдаль,
им бы с птицами прочь.

За околицей ждут
одуванчик и сныть.
Им земля навевает
чудесные сны.
И цепляясь за камни,
за каждую пядь,
взяв свою высоту,
травы падают вспять.

Но вращается небо;
слепые дожди
им молитву творят и
раздумчивый штиль
и сверкающий, призрачный,
звонкий уют.
И тогда за околицей
травы поют.


к вопросу О

«О, сколько нам открытий чудных…»

Раньше курица неслась,
Яйца кушали мы всласть.

Я, конечно, не философ,
Но важнейший из вопросов:
«Курица или яйцо, –
Кто был первый?» – налицо.

Сын ошибок трудных – опыт.
Что же зря глазами хлопать?

Чтобы тот вопрос решить,
Рано, в утренней тиши, -
Взял для курицы я пряник
И отправился в курятник.

Во дворе мне на бегу
Спел петух: «Ку-ка-ре-ку!»

Ясно солнышко вставало.
Кура встретила скандалом;
Я хотел найти яйцо,
Отыскал же – двух птенцов.

Эта курица несётся?!
Да скорей взлетает солнце!

Гений, Парадокс, - мой друг,
Я вопрос решил не вдруг.
Впрочем, что там сомневаться:
Будут куры – будут яйца.

Только просвещенья дух
Молвил: «Первый – был петух!»


не наглядеться

Подслушать болтовню скворцов,
неспешно обживающих скворечник.
Пить полусладкое винцо
спонтанного разлива соков вешних.

Ловить простые чудеса
обыденных небесных измерений;
не наглядеться, чуть дыша
спелёнатыми почками сирени.


Шагнуть в шальной простор лугов,
помеченных извечным млечным цветом,
и слушать шёпот облаков
покуда не испитых и не спетых.

И заводную кутерьму
перелетая в учащённом ритме,
внимать молчанью твоему
и птичьей незатейливой молитве.


миф о весне

А по земле клубятся, кучевые,
сгущаются, темнеют облака.

Два лебедя, вытягивая выи
в межзвёздный устремляются прогал.

Нектары звёздных лилий птицам – брашно.
Так щедры на туманности ключи.

Вода в ночи прохладна и прозрачна.
Таращат очи чудища пучин.

Но к берегу из бирюзовых джунглей
приникнет, водам, ярый леопард…

И растворится, медленно ли, вдруг ли,
в фонтанах брызг лиловых – звездопад.

И заросли сомкнутся, и по склону
взойдёт сиятельнейший зверь в зенит;

Сомнёт, не глядя, лунную корону
и – в облака земные...
вверх ли,
вниз?


немножко о замашках

В иных глазах таится томность,
прильнёт, заластится, - репей,
живое теребит бездомно…
Лишь обольстительность резвей:

Сверкает искрами во взоре,
подпрыгивает, бьёт хвостом,
того гляди, оближет вскоре
тебя, и тапочки, потом...

А есть певцы - достойны рампы.
Пыль золотистая в глазах.
Такие пустят дифирамбы,
отказывают тормоза!

Эх, вот бы мне бы те замашки,
я их бы не сажала в клеть.
Моей любимой черепашке
порой так хочется взлететь!


не свернувшиеся или кризис ср. возр.

О Время, мы тебя не выбирали,
мы за тобой взрастали по спирали.

Не ведая, наращивали панцирь,
сдирая варварами раны Рима,
средневековья сбрасывая ранцы,
и, вырываясь ввысь непримиримо,

сворачивали… Нам бы те законы…
Да, мы бы, мы б… свернули горы в раже!..
Но, только ведь дороге не прикажешь,
ей, по большому счёту, – будь ты конный,
обутый ли, босой, - катись помалу…

О Время, мы летим, куда попало
и метим… безусловно, что-то метим,
улитки, не свернувшиеся в кокон,
твои смешные тронутые дети…

О Время, как же сладко ты качало,
нас пестуя с любовью, без упрёка.


в эмпиреи

Из воздуха сочится влага.
На деревах набухли слёзы.
Тепло. Идти и плакать, благо
зима с морозом – с воза.

Идти, и не идти, но трогать
всей сутью тающую землю.
Подснежная эклога лога
звенит. И зелень внемлет.

Идти и таять, растворяться
в бездонном мареве небесном.
Где ты витаешь, рад стараться,
одной весне известно.

Зависнуть, воспевать осанны…
Но средство есть ещё согреться,
почище, чем туман нирваны –
согреть кому-то сердце.


Сбегаю

Сбегаю в стылую усталость
шафраном веющих дождей.
О, как задумчиво светало
среди сентябрьских затей.

О, как медлительно слетали,
срываясь, дни календаря,
и ветви всё тесней сплетались,
качаясь в окнах и дверях.

И таяли благоговейно
берёзы в утренней тиши.
Здесь время жмурилось ничейно
и позволяло не спешить.

И гасла в сердце злая алчность
беснующихся площадей….

Сбегаю в вечную усталость
Твоих сентябрьских затей.


Лягушка и соловей

Лягушка пела соловью:
«Мой друг любезный, ай лов ю,
И словно вешние ручьи,
Так бесподобно ваша трель звучит.

Вот только не к лицу вам оперенье.
Сидите вы не так, да и не там.
Кто наверху оценит ваше пенье?
Довольно обретаться по кустам!

Спуститесь с облаков, без дураков,
Признают, несомненно, вас в болоте!
Всё дело только в точно взятой ноте.
А вы берёте слишком высоко.

Да и летаете совсем неверно.
Сложите крылья. Тут важнее – ноги!
И бабочек вы покорите многих
(Здесь разговор отдельный, не для нервных)!

Но должен доложить предельно честно,
Что главное, конечно же, слова –
Уж двести лет банальна ваша песня!
Учитесь у меня, скажите: Ква!»


Мораль? О ней я говорить не буду,
Ведь пение лягух подобно чуду!


на грани земли

Твоя любовь вовек неутолима.
И эта ночь скончается вдали,
И новый день взойдёт неумолимо…
Но и его ждёт пыль и нафталин.

Мы где-то затеряемся, на грани
Земли, в краю обыденных планид,
Где жаркой близостью светило ранит
И звёздный взор космический хранит.

Причастные земному причитанью
(Кляни же одиночество, кляни),
По крови мы – подранки, мирозданью;
Ты на меня, ещё разок, взгляни.

Твоя любовь, мой друг, неутолима.
Высь горнюю мы вряд ли покорим.
Всё остальное в жизни повторимо.
И только мир, твой мир, неповторим.


Огден Нэш Мужам

Супружество наполни
Любовью, во все дни,
Не прав – признай и помни;
А если прав – заткнись.

Ogden Nash A Word to Husbands

To keep your marriage brimming,
With love in the loving cup,
Whenever you're wrong, admit it;
Whenever you're right, shut up.

вариант

Супружество – что чаша
Любви, ни капли вниз,
Когда не прав – признайся;
Но если прав – заткнись.


Со скоростью света

Что со временем? Вчера
Мне его так не хватало!
Я летал бы до утра,
Только ночью – света мало.

Скорость света мне нужна,
Истребитель я умелый!
Где порядок, тишина?
– Нет! И время пролетело!

А сегодня ждём гостей.
Я с утра навёл порядок.
Тихо. Не до скоростей.
Время спит устало рядом.

Что со временем? Оно
Загрустило в самом деле?…
Но раздался в дверь звонок.
Гости! Время, полетели!


Оляпки

Называют нас – Оляпки.
Мы нырнём на дно реки,
Там, приятель, крылья – в лапки,
Хвать добычу, и беги!

Там и вкусные личинки,
И улитки, и мальки.
Не промокнут наши спинки,
Выпорхнем мы из реки.

И - домой. За водопадом
На скале висит гнездо,
Пролететь сквозь струи надо.
В колыбельке – птичьи чада,
Ждут, хранимые водой.


Глушь. Снег..

Глушь. Снег стерильный.
Лай. И скрип морозный.
И сосны в белом
неподвижны, праздны.
И дразнят нас дымки
теплом и дрёмой.
Тропинка – шаткий мостик.
Топай прямо.
Упрямый? – шаг, и
в пропасти сугроба.
Попробуй. Будет
на тебя управа.
И травы спят. Лишь
веточки полыни
поныне хворостом
торчат палёным.
Везло нам осенью
распутной, помню.
И полно. Под ногами
снег и камни
Сомнений. Но
раскроет небо хляби,
И слепо, - в солнце,
мы и зиму любим.


А мне бы

А мне бы,
мне бы… слушай, слушай,
Парить бы невесомой каплей
На стебельке травинки скучной,
Чтобы во мне лучи не гасли.

А мне бы… ты не смейся, слушай,
Тянуться длинной паутиной
И ветер ждать, как лучший случай
Взлететь за парочкой утиной.

Или, вот, ягодой рябины
Ловить снежинки,
первый холод,
И падать льдинкой неповинной…
Мир этот пополам расколот.

А мне бы
только слушать, слушать
Твои живительные речи…
Они любви всенощно служат.
Они мне сердце, знаешь, лечат.


выйду

Выйду в серый полдень.
Мир вокруг
сирый,
притаился, ждёт.
Дерева ушли в кору.
Ворожит синичий слёт.

Холод. Беззащитная пора.
Белоснежных мотыльков
– предвкушение, - игра,
кровь горячая и кров.

Снизойдут, укутают снега,
завладеет всем покой;
лишь позёмкою слегка
тронет времени прибой…

Выйду в пробуждающийся сад.
Буду робко предвкушать,
как снежинки с яблонь полетят,
слов рожденье, боль и сласть.


О коло

И. Т.


Скажите, разве солнце виновато?
Мы варимся в своём соку, не в пекле?
Цепляемся, как стебли винограда
За стены, в тень. И падаем, как кегли

В толпе, проспект дымится миражами,
Мелькают лица, лица, лица, ноги…
А где-то ветхий свет за витражами.
Он всех призрит…
ну, хорошо… но многих!

И я сверну. Не потому, что знаю
Куда идти. Но что мне те пожитки.
Почудилось ли… верно… речь родная,
Мой тополь. Вырывается из плитки.

И пусть нам не сбежать, увы, за город.
Мы нищие, на паперти собора.


Играй, пианист

Пианист, играй!
Коснись легко просыпающихся вод
вкрадчиво, немного вскользь…
Зажигающий восход,
в этой пьесе скромный режиссёр,
сердце поделил на всех.
Ты по декорациям озёр
поседевший мудрый стерх.
Стёрты ноты, линий жизни лист
исполняя, всего лишь,
вслушиваясь в истины земли,
отрешённо ты паришь.
Пианист, играй,
в тени, во тьме, незаметен,
без тебя
может синема и онеметь,
музыкой жива, любя.
Ярко светится экран, но так
в унисон поют глаза,
чтобы точно попадаться в такт,
и терзаться, и терзать.
Жить, вживаться и переживать,
каждый взмах и каждый вздох,
познавать беспомощности власть
всласть и, - на другой виток.
Лепесток коснётся, поплывёт
по мотивам тонких ив,
под земной зелёный небосвод
в самый первый свой мотив.
Зазвучат аккорды.
Ты берёшь
горы, облака и ночь..
колосится солнечная рожь.
Мы с тобою – заодно.
Пианист, играй, играй, играй,
падай со своих высот,
ветер, облака бросай на край,
зажигающий восход.


садовая пристань

Дворцы, сады и замки. Царский блеск,
из прошлого – слепящим ореолом.
Орёл – орлом!
мне – решка, робкий плеск
самозабвенный, - Мойки льётся соло.

Где Марсово – сиреневый прибой
и слёзы белой пены больно горьки;
швырнёт волна на берег… спасиБо,
забытые имперские задворки.

Под сенью сада сумрак и покой,
и по плечам похлопывают ветки;
и свежий знойный ветер городской
с болотным духом перемешан ветхим.

Здесь, в сочном однотравье, утонуть,
и в солнечном, сплошном, тумане мглистом,
уйти ко дну растерянности, пусть
нас вечно ожидает наша пристань.


Пройти

Пройти и тысячу шагов и две.
И пусть весь мир твердит,
но ты не верь.

Любовь жива.
Как нежный мотылёк
она в когтях зимы жестокой сникнет,
как неприметный поздний василёк.
В кромешном холоде тебя окликнет
потерянный синичий голосок.
Любовь пронижет ночь наискосок.

Улыбки, сонной, детской, светлячок,
зажжёт на звёздном небосклоне свечи,
и заведёт задумчивый сверчок
извечные, спасительные речи.
И день придёт взыскующий.
Долги – отдать сполна.
Да будут дни легки.

В пределах притяжения земли
однако, одинокие скитальцы;
снега ли наши тропы замели,
и не видать ни маяков, ни станций.
Мой позывной узнаешь ты, лови:
– Зла нет, но есть отсутствие любви.

И если мы с тобою здесь не зря,
пускай осмелятся, и бьют по правой.
Лишь повернуться, слов не говоря,
открытым сердцем,
словом: - Отче, Авва…
Пройти всё поприще, и выйти снова,
когда горит и оживает слово.


Ни в сказке

В осеннем парке, видишь ты,
Творятся чудеса?
Такие водятся цветы,
Пером не описать!

Бывает только в сказке так.
Повсюду на траве
Сверкающая красота,
Кленовых листьев цвет.

Горят и тают огоньки…
А где-то в вышине,
В ветвях – небесные цветки
Всё ярче и синей!

Сказалась сказка, день погас,
И я смотрю с крыльца:
Летит над парком в этот час
Вдаль звёздная пыльца.


Райнер Мария Рильке Пантера

из "Новых стихотворений"


Зоологический сад, Париж

Взгляд от мельканья прутьев уж не прежний,
усталый, не задержится он здесь.
И кажется, что этой тысячи стержней
и не было, а мир за ней исчез.

Упругий кроткий шаг, который круто
сворачивается, и круг так мал.
Беззвучный вихрь, танцующий как будто,
всю волю мощную в себя вобрал.

Порой вуаль зрачка взлетит повыше, -
видения возникнут. И тогда
пронижет мышцы страстное затишье,
и канет, в сердце, без следа.





Rainer Maria Rilke Der Panther

Im Jardin des Plantes, Paris

Sein Blick ist vom Voru'bergehn der Sta'be
so mu'd geworden, daS' er nichts mehr ha'lt.
Ihm ist, als ob es tausend Sta'be ga'be
und hinter tausend Sta'ben keine Welt.

Der weiche Gang geschmeidig starker Schritte,
der sich im allerkleinsten Kreise dreht,
ist wie ein Tanz von Kraft um eine Mitte,
in der beta'ubt ein groS'er Wille steht.

Nur manchmal schiebt der Vorhang der Pupille
sich lautlos auf -. Dann geht ein Bild hinein,
geht durch der Glieder angespannte Stille -
und ho'rt im Herzen auf zu sein.

второй вариант:

Не проникает взор ее за прутья,
в нем ничего не отразится здесь,
ей кажется, за прутьями по сути
нет мира, он за прутьями - исчез.

Упругий мягкий шаг, который круто
сворачивает, кружит, круг так мал.
Беззвучный вихрь, танцующий как будто,
всю волю мощную в себя вобрал.

Взлетит завеса глаз порой повыше, -
видение возникнет. И тогда
пронижет мышцы страстное затишье,
и канет в сердце, без следа.


возврат

Заводится вода, - кап, кап, из крана.
Ей вторит редкий дождик за окном.
Речитатив, и шёпотом и, рьяно,
перебивая метроном.

Часов неторопливое вращенье.
Что ходикам? Им некуда спешить.
Секундам незнакомо возвращенье.
И мне, - иди и не греши.

Воркуют голубки на скользкой кромке;
летит капель – не аккомпанемент,
но, а капелла, звуки больно звонки,
что впору, впору онеметь…

И утекут... впитаются? взлетят?
чтобы парить на белоснежных крыльях.
Секундам, видишь, не грозит возврат.
А мы – заговорили


Райнер Мария Рильке Музыка любви

из "Новых стихотворений"



Как мне покой потерянный вернуть
и не касаться бы твоей души?
Как мне к чему другому обратиться?
Хотел бы я во тьме какой-нибудь
потерянной, душою заблудиться,
в чужой и оглушающей тиши,
когда взлетает песнь твоя, как птица.
Смолчать с тобою рядом не смогу.
Мы – две струны, подвластные смычку,
и голос, твой и мой, - в едином жив.
Какой скрипач настраивает нас,
чтоб музыка сладчайшая лилась?
Любви мотив.

Rainer Maria Rilke Liebes-Lied

Wie soll ich meine Seele halten, daS'
sie nicht an deine ru'hrt? Wie soll ich sie
hin heben u'ber dich zu andern Dingen?
Ach gerne mo'cht ich sie bei irgendwas
Verlorenem im Dunkel unterbringen
an einer fremden stillen Stelle, die
nicht weiterschwingt, wenn deine Tiefen schwingen.
Doch alles, was uns anru'hrt, dich und mich,
nimmt uns zusammen wie ein Bogenstrich,
der aus zwei Saiten eine Stimme zieht.
Auf welches Instrument sind wir gespannt?
Und welcher Geiger hat uns in der Hand?
O su'S'es Lied.


перевал

Стразы в травах
заблестели,
облетели дерева.
Прилетели
свиристели.
Перевал.
Кучевые, кочевые…
Под ногами
– трын-трава.
Каждый шаг
– в туман, впервые.
Вверх? в провал?
И ползком, ползком…
решись, - не в караван,
ни - в карнавал.
Где-то на
вершине жизни
– Сон-трава.
А пока
– часы, недели;
жив? – переживай.
И вернутся
свиристели,
на привал.


Райнер Мария Рильке Осень

из "Книги образов"



Листы летят, летят издалека,
из вянущих садов небесных словно;
и падают, с последним взмахом, сонно.

И по ночам из звёзд уединённо
летит Земля, темна и нелегка.

Мы падаем. Ладони гаснет взмах.
И видишь, - так во всём. И тем не менее.

Есть Тот, кто это долгое падение
так нежно держит на своих руках.

Rainer Maria Rilke Herbst

Die Bla'tter fallen, fallen wie von weit,
als welkten in den Himmeln ferne Ga'rten;
sie fallen mit verneinender Geba'rde.

Und in den Na'chten fa'llt die schwere Erde
aus allen Sternen in die Einsamkeit.

Wir alle fallen. Diese Hand da fa'llt.
Und sieh dir andre an: es ist in allen.

Und doch ist Einer, welcher dieses Fallen
unendlich sanft in seinen Ha'nden ha'lt.


и как бы ни

Моё льняное озеро
на заливных лугах;
на солнце лето бросило
шальные облака.

Шальные, белоствольные,
летят, глядят в упор.
Ох, песни твои вольные
я помню до сих пор.

Твоё хмельное зодчество
у неба на краю…
Дождливые пророчества
на радуги крою.

Прошью по дну наколкою
в синеющей глуши.
На осень. Осень долгую.
Зима - не заглушит.

И как бы ни морозило,
бьёт ключ по бе'регу.
Моё льняное озеро
я берегу.


Райнер Мария Рильке Осенний день

из "Книги образов"



Прекрасно лето. Господи, пора.
Как солнечные стрелки прихотливы,
дай тень твою, на нивы брось ветра.

Плодам последним в жаркой тишине
день, два ещё дозреть, позволь; дай, летней
и совершенной сладостью последней
исполниться в насыщенном вине.

Кто одинок, тот свой не ищет кров.
Но так и будет он неугомонно
читать и письма длинные бессонно
писать, бродить и возвращаться вновь
в аллеи, где алеют листья клёна.

Rainer Maria Rilke Herbsttag

Herr: es ist Zeit. Der Sommer war sehr groS'.
Leg deinen Schatten auf die Sonnenuhren,
und auf den Fluren laS' die Winde los.

Befiehl den letzten Fru'chten voll zu sein;
gieb ihnen noch zwei su'dlichere Tage,
dra'nge sie zur Vollendung hin und jage
die letzte Su'S'e in den schweren Wein.

Wer jetzt kein Haus hat, baut sich keines mehr.
Wer jetzt allein ist, wird es lange bleiben,
wird wachen, lesen, lange Briefe schreiben
und wird in den Alleen hin und her
unruhig wandern, wenn die Bla'tter treiben.


варианттретьейстрофы:

Бездомен кто, теперь - не строит дом,
один - пребудет одинок, безмолвно
он будет письма длинные бессонно
писать, бродить туда-сюда потом
в аллеях, где алеют листья клёна.


не глядя

И не звони.
Пожалуйста.
Уйду
скитаться
в лабиринте скользких улиц,
в густом и диком
каменном саду,
где мы однажды
небом захлебнулись…
Уйду, не глядя.
Навзничь.
Наугад.
Не замечая ангелов парящих.
Мне не сказали, вроде,
- что искать.
Но обещали точно,
мол, - обрящешь.
Ищу.
Кариатиды
смотрят вслед
и сфинксы медленно
отводят взгляды.
А я уже не вспомню
и примет,
отбросив звёзд рисунок,
ветром смятый.
Метаться
в прочных прутьях колоннад
и ждать суда
Сената и Синода,
и принимать у неба
снегопад…
Чтобы в твою вернуться
несвободу.


и утешенье

Слетела шалая листва,
легла литьём,
не шелохнётся.
Вздрогнет разве.
Лежит на дне клок солнца.
Сонный водоём.
А в коридорах туч погас свет.
И загорится пульс огня внутри,
– не без неугасимого сиянья.
И поплывёт земля
в объятиях небес
в ночное полное слиянье…
Стемнеет.
Стихнет и застынет небосвод
в уединенности кромешной,
лишь зимородок звёздный
свой уют совьёт
в заречной млечности безгрешной.
Где согреваются извечностью ветра
и быстрокрылые теченья…
И так на землю вечно падает искра,
и снежный свет, и утешенье.


Странный странник

Не сердце, - просто постоялый двор,
харчевня (а что делать?). Здесь очаг
ворчит во мраке. Жарко угольки
подмигивают: есть, мол, разговор,
хлебни чего, покамест не зачах.
Скамьи, столы, понятно, при свечах.
Укромные, известно, уголки.

Сюда вползают… змеи? – не совсем…
и брови ни при чём, но целят в глаз,
две милых гостьи: грусть, и с ней тоска;
являются во всей своей красе,
и дхаммапада с дзен – им не указ;
пьют, зеркала с посудой бьют, за раз…
ещё и ухмыльнутся свысока.

Тут ввалится кручина, и за ней
отчаянье, а там и вовсе сброд
какой-то, безобразия чинить.
Наступит ночь, длиннее летних дней;
Клеймом калёным – время обожжёт
и поведёт его на эшафот…
В очаг вольётся солнечная нить.

Зал пуст. И только где-то в глубине,
едва ли, вспыхнет прежнее тепло.
На лавке дремлет маленький зверёк
и ушками поводит в полусне.
Он сердобольный, мало, что трепло,
мурлычет, жмётся к каждому (от блох),
оближет, словно вешний ветерок.

И радость у порога бьёт хвостом, -
волной прохожей выброшен к дверям
ободранный приблудный старый пёс;
доверием неведомым ведом,
он одиноко бродит по дворам,
где ждёт его смешная детвора
и, всё у них взаправду, всё всерьёз.

Заглянет радость в опустелый дом.
Усталый странник здесь нашёл приют.
Он приласкает пса, зажжёт огонь,
откроет окна. Тихо. О своём
пичуги в ветках весело поют…
Мелькнёт мгновенье, - будто бы в раю
и кажется, Он жил здесь испокон.


пригрел бы

Последняя антоновка.
Октябрь
с утра туманом
голову морочит.
Пригрел бы что ль,
хвостом вильнул, хотя б,
иль порычал бы,
глядя в women очи.
Молчишь. Точу я когти.
Нежно, чай?
Не я ль тебе
все листья оборвала
в томленье безнадежном,
невзначай,
твоею милостью
жива не мало.
Прошелести,
впитаются слова,
тяну к тебе
открытые ладони,
лечу, уже
кружится голова;
тряхнём, брат, стариной,
нас не догонят.
О, предвкушая твой
ядрёный хруст,
в твоих ветвях плутаю,
словно зяблик…
И падает мне прямо
в руки грусть
антоновских, октябрьских,
крепких яблок.


Райнер Мария Рильке "Ручья чарующий мотив"

из "Ранних стихотворений"

Ручья чарующий мотив,
и, град и грязь вдали.
Деревья, взмахами смутив,
меня сюда вели.

Бор буйный, ветреный простор,
свет, ширь моей души.
В уединенье, тонет взор
в таинственной глуши.

Rainer Maria Rilke

Der Bach hat leise Melodien,
und fern ist Staub und Stadt.
Die Wipfel winken her und hin
und machen mich so matt.

Der Wald ist wild, die Welt ist weit,
mein Herz ist hell und groS'.
Es hа'lt die blasse Einsamkeit
mein Haupt in ihrem SchooS'.


Убогие, в быту им свет неведом,
невзрачные, мне дороги слова.
С моих небес я одарю их цветом,
поднимутся, - примятая трава.

И прорывая бытия оковы,
чтобы войти в невиданную стать,
увидит каждый, - вновь они готовы
в мелодии моей затрепетать.

Rainer Maria Rilke

Die armen Worte, die im Alltag darben,
die unscheinbaren Worte, lieb ich so.
Aus meinen Festen schenk ich ihnen Farben,
da lа'cheln sie und werden langsam froh.

Ihr Wesen, das sie band in sich bezwangen,
erneut sich deutlich, daS' es jeder sieht;
sie sind noch niemals im Gesang gegangen
und schauernd schreiten sie in meinem Lied.


Боюсь я, - если люди говорят,
всё очевидным делая при том.
И это скажут – пёс, а это, скажут, – дом,
а здесь, понятно, – рай, вот тут же – ад.

Меня страшат их мнения, смешок;
что будет, было – им известно с давних пор;
не увлекут их чудеса далёких гор;
добро и огород их – там, где Бог.

Я им хотел бы крикнуть: руки прочь.
Все вещи – вещие оракулы, точь-в-точь.
Коснитесь, и застынут, смолкнут, как во сне.
Оставьте, слушать, эти вещи мне.

Rainer Maria Rilke

Ich fu'rchte mich so vor der Menschen Wort.
Sie sprechen alles so deutlich aus:
Und dieses heiS't Hund und jenes heiS't Haus,
und hier ist Beginn und das Ende ist dort.

Mich bangt auch ihr Sinn, ihr Spiel mit dem Spott,
sie wissen alles, was wird und war;
kein Berg ist ihnen mehr wunderbar;
ihr Garten und Gut grenzt grade an Gott.

Ich will immer warnen und wehren: Bleibt fern.
Die Dinge singen hцr ich so gern.
Ihr ru'hrt sie an: sie sind starr und stumm.
Ihr bringt mir alle die Dinge um.


Эпиграф

Это стремление: жить на просторах
и не искать во времени приют.
И эти страсти: в тихих разговорах
взыскующих к векам дневных минут.

Жизнь: до минуты той высокой,
из прошлого, с улыбкой не такой,
как у сестёр, безумно одинокой,
всходящей в вечный свой покой.


Rainer Maria Rilke

Motto

Das ist die Sehnsucht: wohnen im Gewoge
und keine Heimat haben in der Zeit.
Und das sind Wu'nsche: leise Dialoge
ta'glicher Stunden mit der Ewigkeit.

Und das ist Leben. Bis aus einem Gestern
die einsamste Stunde steigt,
die, anders la'chelnd als die andern Schwestern,
dem Ewigen entgegenschweigt.


Мой ангел, я нуждался в нём всерьёз,
он у меня в руках стал нищим
и незаметным, я всё больше рос:
до состраданья, не его ль мы ищем
в мольбе дрожащих рос.

Так я вернул ему небес хмельную синь, -
и он исчез из близкого мне круга;
и он парил, и познавал я жизнь,
и мы узнали медленно друг друга...

Rainer Maria Rilke

Ich lieS' meinen Engel lange nicht los,
und er verarmte mir in den Armen
und wurde klein, und ich wurde groS':
und auf einmal war ich das Erbarmen,
und er eine zitternde Bitte bloS'.

Da hab ich ihm seine Himmel gegeben, -
und er lieS' mir das Nahe, daraus er entschwand;
er lernte das Schweben, ich lernte das Leben,
und wir haben langsam einander erkannt...


Мой лес, меж горестными холодами
как дерзко полон ты весенних сил,
всё серебро твоё истает льдами,
увижу я, как страстью ты ожил.

И как твои пути откроют дали, -
в нигде из ниоткуда – твой ответ.
А было: двери – дебри открывали.
Теперь их нет.

Rainer Maria Rilke

Du wacher Wald, inmitten wehen Wintern
hast du ein Fru'hlingsfu'hlen dir erku'hnt,
und leise la'ssest du dein Silber sintern,
damit ich seh, wie deine Sehnsucht gru'nt.

Und wie mich weiter deine Wege fu'hren,
erkenn ich kein Wohin und kein Woher
und weiS': vor deinen Tiefen waren Tu'ren-
und sind nicht mehr.


из "Часослова"

Тебя я вижу в каждом из событий
добра, которым я так рад, причём
являя в малом семена наитий,
величие своё таишь в большом.

И преисполнив чудеса в весеннем
потоке дел течением в крови
и от корней к вершинам вознесеньем,
всю силу воскресением яви.

Rainer Maria Rilke

Ich finde dich in allen diesen Dingen,
denen ich gut und wie ein Bruder bin;
als Samen sonnst du dich in den geringen
und in den groS'en giebst du groS' dich hin.

Das ist das wundersame Spiel der Kra'fte,
daS' sie so dienend durch die Dinge gehn:
in Wurzeln wachsend, schwindend in die Scha'fte
und in den Wipfeln wie ein Auferstehn.


из «сонетов, примыкающих к
«Сонетам к Орфею»»


VII

Извечно вслушиваться в родники.
Подобно времени они поют.
Но слышатся за пением шаги
И вечности бредущей неуют.

Вода свободна и вода близка,
земная, здешняя, - вода небес.
И ты, что камень - в струях родника,
В тебе все вещи отразятся здесь.

Твоё всё исключительно, и всё ж
Загадку эту вновь ты познаёшь, -
Дно чувства, снова высота.

Не ведая, любовь ломает лёд.
И это страсть дарёную влечёт
С собой в иное, но куда?

Rainer Maria Rilke VII
Aus den Sonetten aus dem umkreis
der Sonette an Orpheus


Wir horen seit lange die Brunnen mit.
Sie klingen uns beinah wie Zeit.
Aber sie halten viel eher Schritt
mit der wandelnden Ewigkeit.

Das Wasser ist fremd und das Wasser ist dein,
von hier und doch nicht von hier.
Eine Weile bist du der Brunnenstein,
und es spiegelt die Dinge in dir.

Wie ist das alles entfern und verwandt
und lange entra'tselt und unerkannt,
sinnlos und wieder voll Sinn.

Dein ist, zu lieben, was du nicht weiS't.
Es nimmt dein geschenktes Gefuhl und reiS't
es mit sich hinuber. Wohin?



из «Стихотворений,
не включенных в сборники»


Уходит всё, вдаль, в памяти поток.
Мы в изумленьи говорим: всё верно.
И с этим мы живём обыкновенно.
Невидимо, - что вызовет восторг.

Не думай, даже если одинок.
Объемлет сердце все земные вёрсты.
Взлетит, услышишь, голос свой, высок,
Так мир поёт, твои звенят так звёзды.

Rainer Maria Rilke

Wie ist doch alles weit ins Bild geru'ckt.
Wir Staunens an und nennen es: das Wahre.
Und wandeln an uns mit ihm im Gang der Jahre.
Und doch ist unsichtbar, was uns entzu'ckt.

Drum sorge nicht, ob du etwa verlo'st.
Das Herz reicht weiter als die letzte Ferne.
Wenn du die eigne Stimme steigen ho'rst,
so singt die Welt, so klingen deine Sterne.


Мы лишь уста. Кто воспоёт юдоль
горнего Сердца – сути всех вещей?
И нет его биения сильней.
Частицы – в нас. Его большая боль
и ликование нам велики.
И вновь, и вновь, мы рвёмся на куски,
и – лишь уста. Но Сердце вдруг собой
наполнит и биением большим,
и мы кричим, -
являясь, ликом, сутью и судьбой.

Rainer Maria Rilke

Wir sind nur Mund. Wer singt das ferne Herz,
das heil inmitten aller Dinge weilt?
Sein groS'er Schlag ist in uns eingeteilt
in kleine Schla'ge. Und sein groSer Schmerz
ist, wie sein groS'er Jubel, uns zu groS'.
So reiS'en wir uns immer wieder los
und sind nur Mund. Aber auf einmal bricht
der groS'e Herzschlag heimlich in uns ein,
so das wir schrein, -
und sind dann Wesen, Wandlung und Gesicht.


Прогулка

Мой взор был на предгорьях озарённых
долины, где пути мои вились.
Так проникает в нас, непросветлённых,
явления исполненная высь

и мы, - едва предвидя, незаметно,
уже иные, хоть и зрим из тьмы;
предвестие здесь веет нам ответно…
Лишь ветер встречный ощущаем мы.


Rainer Maria Rilke Spaziergang

Sсhon ist mein Blick am Hu'gel, dem besonnten,
dem Wege, den ich kaum begann, voran.
So faS't uns das, was wir nicht fassen konnten,
voller Erscheinung, aus der Ferne an –

und wandelt uns, auch wenn wirs nicht erreichen,
in jenes, das wir, kaum es ahnend, sind;
ein Zeichen weht, erwidernd unserm Zeichen...
Wir aber spu'ren nur den Gegenwind.


Предвестие весны

Твёрдость тает. И с её уходом
вдруг ложится на луга туман,
интонацию меняя водам.
Нежность, это ли обман,

льнёт и льётся в воздухе густом,
где-то по земле сочится тайно,
и возникнет, - видно то, нежданно,
в дереве едва пустом.

Rainer Maria Rilke Vorfru'hling

Ha'rte schwand. Auf einmal legt sich Schonung
an der Wiesen aufgedecktes Grau.
Kleine Wasser a'ndern die Betonung.
Za'rtlichkeiten, ungenau,

greifen nach der Erde aus dem Raum.
Wege gehen weit ins Land und zeigens.
Unvermutet siehst du seines Steigens
Ausdruck in dem leeren Baum.





Роберт Фрост Октябрь

Октябрь. Кроткая пора.
Пора листве срываться с крон.
Нахлынут буйные ветра,
Считай урон.
Вороны не услышат стон,
Взлетят, и прочь, на пустыри.
Октябрь, кроткая пора,
Замедли тление зари,
Ну хоть обманом день продли.
Воображения игра –
По сердцу, что ни говори.
С утра пусти кленовый лист,
А в полдень выпусти другой,
Здесь, рядом, а потом вдали.
Туманом нежным упокой,
Укутай в сумрак-аметист,
В закат – замри.
О, ради винограда! Он,
Чьи листья уж мороз ожёг,
Чьи гроздья ждёт иной итог,
Пускай он будет сохранен.

Robert Frost October

O hushed October morning mild,
Thy leaves have ripened to the fall;
Tomorrow's wind, if it be wild,
Should waste them all.
The crows above the forest call;
Tomorrow they may form and go.
O hushed October morning mild,
Begin the hours of this day slow.
Make the day seem to us less brief.
Hearts not averse to being beguiled,
Beguile us in the way you know.
Release one leaf at break of day;
At noon release another leaf;
one from our trees, one far away.
Retard the sun with gentle mist;
Enchant the land with amethyst.
Slow, slow!
For the grapes' sake, if they were all,
Whose leaves already are burnt with frost,
Whose clustered fruit must else be lost--
For the grapes' sake along the wall.



очертя

Когда затеплится
закатная лампада
и листья клёна
колокольцами взлетят,
меня под своды примет
сосен колоннада
и я приникну храму,
сердце очертя.
И облака зарозовеют
словно лики
за серебристой дымкой,
сумрак оживят
паломницы-зарянки,
кулики-калики,
и будет свят закат и
свет закатом свят.
Благословение
опустится туманом,
за горизонт нырнёт
преосвященства шлейф,
преображая даром
даром небом данным
земную суетность и
страсть лесов-полей.
Замрёт волнение,
утихнет перезвон,
теченьем млечным
уплывёт ковчег-амвон
и, от причастия
бредущие к запою,
мы будем здесь,
мой милый друг, близки,
с тобою


Роберт Фрост Время Поговорить

Когда зовёт меня мой друг,
В пути коня замедлив шаг,
Я не стою, окинув взглядом
Всё, что не вскопано вокруг,
«В чём дело?» - крикнув с важным видом,
Мол, некогда мне. Нет, не так.
Воткнув лопату в землю, рядом,
Вглубь; роста футов пять во мне,
Хромаю к каменной стене,
Я с дружеским визитом.


Robert Frost A Time to Talk

When a friend calls to me from the road
And slows his horse to a meaning walk,
I don't stand still and look around
On all the hills I haven't hoed,
And shout from where I am, 'What is it?'
No, not as there is a time talk.
I thrust my hoe in the mellow ground,
Blade-end up and five feet tall,
And plod: I go up to the stone wall
For a friendly visit.


Роберт Фрост В Поиске Птицы Заката Зимой

Тонуло солнце в золоте,
И ветер замер в холоде,
Лес, поле, было всё бело.
Мелькнуло ли в ветвях крыло.

Однажды летом, здесь, меня
Остановил певец, звеня
Сладчайшей трелью, осиян,
Дар ангельский был птице дан.

Всё, что теперь я видеть мог, -
Единственный сухой листок,
Вокруг я дважды обошёл.
И тишиной был полон дол.

И показалось мне с холма,
Что зря старается зима,
Всё вымораживая льдом.
Что позолота на златом?

Своим путём извилистым
Слетело, облако ли, дым,
На юг, по сини, наискось.
Пронзила звёздочка. Насквозь.


LOOKING FOR A SUNSET BIRD IN WINTER

The west was getting out of gold,
The breath of air had died of cold,
When shoeing home across the white,
I thought I saw a bird alight.

In summer when I passed the place
I had to stop and lift my face;
A bird with an angelic gift
Was singing in it sweet and swift.

No bird was singing in it now.
A single leaf was on a bough,
And that was all there was to see
In going twice around the tree.

From my advantage on a hill
I judged that such a crystal chill
Was only adding frost to snow
As gilt to gold that wouldn't show.

A brush had left a crooked stroke
Of what was either cloud or smoke
From north to south across the blue;
A piercing little star was through.


Роберт Фрост Бук

Где грань по линии легла,
Взошла железная игла
Где режут дебри клин поляне,
И грудой – скалы, валуны,
Здесь были вместе сведены.
Здесь бук с иглой в глубокой ране.
То Дерево – Свидетель, мне
Напоминать всего верней:
Предел есть у любых владений.
Так истину не побороть,
Хоть и во тьме, в тумане, хоть
Весь этот мир – в сетях сомнений.


Robert Frost Beech

Where my imaginary line
Bends square in woods an iron spine
And pile of real rocks have been founded
And off this corner in the wild
Where these are driven in and piled
One tree, by being deeply wounded
Has been impressed as Witness Tree
And made commit to memory
My proof of being not unbounded
Thus truth's established and bourne out
Though circumstanced with dark and doubt
Though by a world of doubt surrounded.


Роберт Фрост Когда Открылась Ночь

Когда открылась ночь передо мной,
Я шёл за город, прочь, за свет огней.
Я вышел в дождь и дождь был за спиной.

И были переулки всё темней.
И, опустив глаза, без лишних слов,
Я миновал и сторожа теней.

Я встал, стих звук моих шагов,
Когда донёсся чей-то крик, причём
Метался он над крышами домов, -

Ни зов, ни «до свиданья». И потом
Всё стихло где-то в выси неземной,
Отмерив час, ни правдой, и ни злом,

Светилось время истиной одной,
Когда открылась ночь передо мной.


Robert Frost Acquainted With the Night

I have been one acquainted with the night.
I have walked out in rain --and back in rain.
I have outwalked the furthest city light.

I have looked down the saddest city lane.
I have passed by the watchman on his beat
And dropped my eyes, unwilling to explain.

I have stood still and stopped the sound of feet
When far away an interrupted cry
Came over houses from another street,

But not to call me back or say good-bye;
And further still at an unearthly height
One luminary clock against the sky

Proclaimed the time was neither wrong nor right.
I have been one acquainted with the night.



Роберт Фрост Оставленные во тьме

Из разговоров с детьми

Мы закрываемся в ночи
В домах, закрыв цветы во тьме,
Мы гасим в окнах свет свечи.
Тогда за дверью, мнится мне,
Шуршат и пробуют запоры.
Снаружи там цветы и воры.
Но нет, не тронуты цветы.
Лишь лепестки настурции
Увидишь на ступеньках ты.
Возможно, я виновен в том:
В задумчивости, я, слепец,
В вечерней мгле, играл с цветком,
Луну встречая, на крыльце.

Robert Frost Locked Out

As told to a child


When we locked up the house at night,
We always locked the flowers outside
And cut them off from window light.
The time I dreamed the door was tried
And brushed with buttons upon sleeves,
The flowers were out there with the thieves.
Yet nobody molested them!
We did find one nasturtium
Upon the steps with bitten stem.
I may have been to blame for that:
I always thought it must have been
Some Hower I played with as I sat
At dusk to watch the moon down early.


Тени на песке

Канкан танцуют ивы на реке
и шарик крутится и сыплет блики.
А день заваливается в пике
и тьма ноябрьская скалит пики.

Теченье смолкло. Тени на песке
растаяли. И голуби вернулись
на диски, на круги своя дискет.
И так Итака ждёт, и ложе – пули.

Улисс, скрипи веслом и тетивой.
Волна солёная поймёт, догонит,
домчит, дотянется и, упадёт в прибой,
на переправе взмыленные кони.

Но здесь мой край, мой берег, мой покой.
Здесь долгие дожди по барабану.
Утешусь полустертою строкой,
во тьму ноябрьскую кану.


вариации (для папарацци)

Играет осень
вариации на темы
Дождей и солнца.
Отзвук, словно мёд тягуч.
Бросает небо
облак белых хризантемы
И фиолетовые астры
пышных туч.
И рукоплещут дерева,
шуршат шелками.
Браво партера,
крик галёрки – птичий гвалт.
И всходит соло
в оркестровой амальгаме, -
Вновь солнце и..
аплодисментов гаснет вал…

***

И в солнечной мажорной гамме
Всё перевоплощается.
И мхами расцветает камень
И золотыми ручейками
Листва на небо возвращается,
Будь ты навек благословенно,
Цельное сыплется зерно,
Плевелы ветрами развеяны;
И мы с тобою вместе сверены,
Что, в общем-то, не мудрено.


за чертой

А там, где истончается черта
черновика, за ней – ошибки прячу.
Узорная царит там темнота,
там, не таясь, на глупости я трачусь.

И плачусь, на превратности, на бред
(зачёркнуто), мотивы непогоды,
на этот (заштриховано) инет;
печалюсь и впечатываю оды.

И ближнего люблю, что так далёк…
Ну, в общем, отрываюсь, лист осенний,
так у окошка бьётся мотылёк,
мятущийся среди ветвей плетений.

И с той узорной темнотой сливаюсь.
Я от себя с тобою там скрываюсь.


предисловие осени

Предисловие осени.
Мягкий раздумчивый флейм.
Стрекоза зависает.
И парашютисты – пушинки
занимают плацдармы полян
и траншеи полей.
По озёрам камыш загибается,
тонут кувшинки.

Облака - словно беженцы.
Хмурятся, тучи мрачней.
Взгляд, отсутствующий,
проникающий, медленно - в души…
А когда в них взорвутся,
взыграют сполохи огней,
кто пожар тот ревущий и
рвущийся дерзко потушит?

Всё поставит на карту
и царство отдаст за коней,
и рубашку последнюю;
путь исчерпает до капли?
А дожди всё прицельней,
дожди всё синей и сильней,
и «дождись», как наколка
(по глупости, точно?), май дарлин.

Развернётся стихия
под раненый стон журавлей…
Мы с тобою очнёмся,
свечением млечности живы
и поймём, что в театре
нет выхода, нет в нём ролей.
Но играют спектакль:
проверка на щедрость и живость.


несказанное

Я верю в большеглазую ромашку
и подорожник, мудрый и простой,
чьи стрелки поворачивают в сказку
на час, не на постой.

Так сто тропинок поле рассекают,
тебя же ищет сумеречный лес.
И вот ты здесь. Рождение стихает,
как жар в золе.

И познаёшь закрытыми глазами
и клеточкою каждой существа
себя ты не самим собой, но нами
в объятьях божества.

И царство раскрывается лесное,
звенит на все земные голоса
чарующей прелюдией в иное,
на вечность в полчаса…

Один, ты, в поле, помнишь только ласку,
один на век в пустыне ледяной…
Я верю в подорожник и ромашку.
И ты – со мной.


Раскраска (из серии: рисую)

Выйду за калитку,
Обгоню улитку.

У неё рюкзак крутой,
Но и я не лыком шит.
Мой рюкзак-то – не пустой,
В нём лежат карандаши.

Красный цвет для яблока,
Синий – красит облака.

Наполняет их водой
Для полей, где спеет рожь,
Колос будет золотой.
А горох и так хорош.

Радугу свою открыл я!
Нам бы в небо,
нам бы крылья.

Мы бы вместе полетели,
Красить мир
на самом деле.


Ни бабочка, ни птица

«Роскошь
крошёной ромашки в росе»
Б. П.


Ни бабочка, ни птица,
ни виденье,
Легка, слетаю
на твою ладонь.
Неведенье прости,
и неведенье.
В паденье –
искупленье испокон.
Огонь. Очаг.
В очах вскипает синим
И разворачивается,
ворчит
Гроза отчаянным
осенним ливнем.
Сверкает и смеркается.
Горчит.
Горит и чахнет.
*И погаснет небо,
Всё звёздами ярчайшими
черно.
И выпрямится,
колос в поле, крепок.
И хлеб, и зрелище.
Твоё зерно.
*И я, полна сомненья
и смятенья,
клюю, целую
целую ладонь.
Ни бабочка, ни птица,
ни виденье,
Взлетаю
в синь и сон.


Башмачки

Черевички-башмачки,
Невелички-каблучки,
Заплясали у дверей.

– Обувайтесь поскорей.
Вместе мы гулять пойдём,
Пусть увидит нас весь дом.

Но, скажите, почему,
Захотелось одному
Башмачку пойти во двор,
А другой глядит на сад?

Как решить мне этот спор?
Поверну-ка я назад.

Поменяю башмачки.
Левый – слева, правый – справа,
Пятки вместе и носки…

– Босиком пойду, по травам.


Орешник

Лес цедит солнечные струйки.
Август. Немотствует листва
И птицы кружат по округе,
Где птах весенний заливал.

В тени, тончайшие тенёта,
Сверкнув, мгновенно, ловят взор;
Но притяжение полёта
В иной влечёт его узор.

Орешник. Бирюза листочков
В зелено-нежных небесах
Из млечных возросла истоков.
Орешки зреют? чудеса?

В них исполнение желаний?
– Склони мне солнечную ветвь:
Я прикоснусь к небесной тайне…
Найду' ответ?


Осень звала

Сеанс окончен.
Сумерки зажглись.
Мы «на зелёный»
вышли в ночь и слякоть.
Осень с экрана
возлетела ввысь…

Осень звала смеяться нас
и плакать,
когда, закрой глаза, -
стереожизнь,
как не старайся, не сотрёшь.
Ворвётся
крик рвущейся листвы.
Ну, так решись,
раскройся.
Жар огня в тебя вольётся.
Реализуйся в буйстве цвета,
что творит
земли насквозь живые акварели!

Но кончен фильм.
И вот слепые фонари,
как мы во тьме,
совсем офанарели,
бредут. И мы с тобой
шагнём за грань,
полны тем светом,
тем осенним ярким светом,
за фонарями вслед.
Морозную откроем рань
за разговором медленным,
иль за окном кафе там…


Ещё вчера

В твоём саду мимозы, маргаритки
и георгины, и чертополох,
неспешное скольжение улитки
и озарения сполох.

В твоём саду легчайшие свирели,
литавры замирающей грозы…
Ещё вчера в нём откровенья зрели, -
сверкают стразами росы

И рассыпаются, теряясь в травах
ручью прозрачно-солнечному вслед,
чьё пение – сладчайшая отрава,
отведаешь, увидишь свет…

Зачем же я вчера спала так чутко,
в твоем саду - чудная незабудка?


фонтаны Московской пл.

Мне тополя паломники навстречу шелестят.
Какие ... (стёрто) дворники? Из памяти – назад

Лечу под двести, мысленно, в сегодня и сейчас…
С утра, с нутра мы вышли на фигуру Ильича.

По Сталинско-Московскому. В высотках здесь парил
Почти по-маяковскому свет утренней зари.

Направо, только прямо вёл пр. Славы (Кэпэсэс),
Рабочих же уламывал по разнарядке (бес).

Но парками Победами дышали мы сквозь смог,
Мглу, тучи, - небом, белыми ночами, видит Бог.

В лесах стояли, крёстными нам, спасы на крови
И куполами звёздными мерцали о любви.

В трущобах междуречия лип царственных вблизи
Извечные наречия листвы, - о mon plaisir!

Шумели просторечные на Мойке тополя.
Казалось, старцы вечные… И вот теперь – болят.

Всё повторится - вспомню я, и расцветут сады,
Когда звучит симфония серебряной воды.

Я, чайкою пророщена, вернусь на свой причал,
На зов, на звук. И, проще, – на фигу.ru Ильича.

А тополя поклонятся святым. На поводу
У них пойду паломницей, да в небо упаду.


Пушистый

Досталась доля – маленький, зелёный,
пупырчатый, плюс, кактус, ко всему!
Создатель упражнялся изощрённо…
Налей-ка, лейка, капель пять, приму.

Не приласкают, эх, не приголубят,
не выслушают крик моей души!
Здесь только долговязый фикус любят, -
отполирован, что хоть свет туши!

А вон бонсай, смотри-ка, сколь внимания!
По обрезанью - просто чемпион!
Великий, ха, да у него же мания!
Стоит, будто один на поле он.

Бегония вот, тоже королева,
Раскинулась (льют лесть ей), хороша!
Направо дарит взгляды и налево…
Зимой-то будет, чем воображать?

И я, в душе, почти что хлорофитум!
Мир окружающий готов менять
одним своим роскошно-щедрым видом!
Пусть и колючки лезут из меня.

Совсем забыли! Сдамся, заморённый?
Эй, лейка, вздрогнем? Десять! Наливай!
Скажу, от всей души своей зелёной,
пушистые, плюс, белые слова!


На семи ветрах

Зверобой, колокольчик, камыш
К стенам города в лето поспели.
Эти земли – не в цвет Хохломы,
Только небо расписано в Гжели.

Золотые мои купола,
Колоколенки, тонкие шпили,
Вам досталось в рассветах пылать,
Чашу белых ночей вы испили.

Ваши Ангелы вас берегли,
На семи ветрах вольно парили
Чайки – благословенья земли,
Вод балтийских – соцветия лилий...

Над притихшими толпами крыш
Небо переливается в море.
Зверобой, колокольчик, камыш,
Вашим пошептам город мой вторит.


Моё окно

Извечный прибой

Моему сердцу четырнадцать лет…
Б. Г.



Холодит, сквозь сон, заката –
золотой стилет.
Сердцу моему –
восемьдесят лет.
Звон тревожит. Бьётся сердце.
Солнечный прибой.
Снится этот сон, когда то,
девочке рябой.
И летят, летят в ночи
рябины лепестки
(Из семи небес,,
все тебе близки).
Зреет горестная сладость,
будто бы впервой.
Душу бередит извечный
солнечный прибой.
Волны ржи бережно бьются
о прибрежный лес
и зовёт, зовёт тропинка,
словно волнорез.
Осень озаряет память…
Растревожит звон,
и приснится мне когда-то,
знаю, тот же сон:
На краю последней жизни
будет путь светлеть
(Сердцу моему,
я вспомню, - восемьдесят лет).
И любовь в нём, гроздь рябины,
будет тихо тлеть.

***

Светились ивы золотистым
и вились узкие листы…
Тогда мой май почти что выстыл
под шелест пепла бересты.

Черёмуховая позёмка
золой кропила всё вокруг,
и зяблик, монотонно, звонко,
ворчал, что сторож на ветру.

И я любой ловила отблеск…
Но тлели яблонь лепестки,
когда заря сменила облик
земли, приметам вопреки.

Погасли золотые искры,
дым ив стелился серебристый.

***

Да полно вам кружить, снежинки!
Весна уже обречена.

Смотрю на небо, без запинки
перебирая Отче наш.

Смотрю, а мимо проплывают
и оплывают облака.

Берёзка тянется кривая
за ними: - как не расплескать

на коромысле веток дымку
из глубины холодных снов.

А ветер теребит косынку.
И вовсе не исключено,

что небо что-то говорит нам,
о нас летит его молитва?

***

Моё окно распахнуто во мглу,
где на лугах заречных зреют росы;
луна горит у леса на углу
и звёздный свет растерянно разбросан.

В безветрии угрюма и нема,
река угадывается, и только,
как будто крутит время синема,
прошедшего высвечивая дольки.

И чудится, - иллюзия? обман? –
минувшее – куда сочней и слаще;
и подоконник будто бы корма,
видения чудесные всё дальше.

А утром завершается вираж.
Как равнодушно заступают будни.
И склянки повседневность бьёт на судне.
И, светится в душе моей витраж.

***

Гуляет вяз,
бросая в воздух денежки,
летят целковые, – лови, лови!
Помилуй, Троица!
Ох, будут венички!
Да отпоют по рани соловьи.
Июль взобьёт перину тополиную,
Жасминным диким зельем опоит,
Что в ночь Купала бесконечно длинную
ВпОру искать Ивана – на пари.
Цветок зари, отполыхает, сладостный,
На солнечной, твоей, земной оси.
И пусть совсем потом тебе не снятся сны.
Нальётся колос и заголосит...
О, Спас, прости!
Мой незабвенный визави!
Гуляет вяз, лови целковые любви.

***

Бредут корабли по небесной пустыне,
И, кажется, воздух, уже, не остынет.

Там на горизонте – тьма, или оазис?..
И вот уже ветер несётся в экстазе.

Рвёт листья, сгоревшие в пекле июля
И мечет, и прячет в рукав, словно шулер.

Дождь!
Брызги источника! Сладкая манна!
Как вдох долгожданный, –
за что свыше дан нам?..

И яблони слёзы роняют сквозь кроны.
Лягушки в тени их блаженствуют сонно.

И тишь наползает, как зноя барханы.
Оазис исчез. Облаков караваны…

Тебе отнесут эти капельки сини
На край нас связавшей небесной пустыни.

В озёрном храме

По длинным иглам, колким шишкам,
По раскалённому песку
И чутким водам
путь изыскан…
И клевер клонится к виску.

И чайка, непременно чайка
Самозабвенно здесь парит;
Не то, что ласточка-весталка
Близкая к солнцу исстари.

Но чайка, преданная волнам
И верящая истово
Целует, падает с поклоном…
Не так ли верим мы с тобой?

Зовут нас сосны гулким звоном
Под свод и, в солнечном бреду,
По иглам, до воды амвона…
К тебе, или с тобой бреду?

***

Забродила осень в сердце лета.
Блики в липах. Сладкий свет.
И летит листва вдоль парапета…
Безмятежный блюз пропет.

Отзвучали благостные ноты.
Лепет лепестков. Полёт.
Поцелуев ветреных длинноты
Время не вернёт.

Ах, саксофонист, стареешь!
Только
Не для нас скрипучий док!
На волне холодного потока
Ты пронзительный игрок…

И когда созреет в липах осень,
Полон серебристых рос,
– Мистер Блюз,
на брошенном покосе –
Прошенный мой гость!

Средь особ

Преломлённый в берёзовой роще,
Льётся свет в вены тонких ветвей.
Всё же видится легче и проще
Средь особ бирюзовых кровей.

И как дышится жадно-невинно.
Здесь ты ищешь не груз правоты.
Из колодца тебе «журавлиный»
Дар - небесной напиться воды.

Здесь не плавится лава асфальта,
Не от-ка-зы-ва-ют тормоза.
Здесь не смотришь в туманную даль ты,
И блестят не алмазы – роса…

Только, мятными дышится снами
Так легко, будто бы не всерьёз;
Хлеб и свет преломляются нами
Среди простоволосых берёз.

Нищий дождь

Мама, мы все тяжело больны...
В. Цой



В городе холодно. Как по льду –
По асфальту. По асфальту

Вместе с дождём я лечу? бреду?
Небо – тучи? Или фатум?

Мчатся машины и грязь – в лицо.
Или наше – то паденье?

Жив? Так утрись. Греет кровь – винцо.
Душу? Душу греет пенье.

Эти машины хотят войны.
И взорвётся камень болью.

Мама, мы, все, тяжело больны,
Нелюбовью. Нелюбовью.

Медленный, ты почему не бьёшь?
Не жалей, лей! нищий, пуще!

Землю целуешь? зачем? поёшь
Всё о небе? Всё о сущем.


Мне чудятся

Мне чудятся задумчивые лики…
Но в это место Ты меня привил,
за что, о Боже, горькие вериги
гордости, жажды, голода… любви?!

Заботы о насущном – это ладно,
висят на шее, пусть себе висят.
Но их утяжелят и многократно
амбиции, спесь, чванство…
свят, свят, свят!

А эта, прости, Господи, «святая»,
да, - простота, - что каменный венец?!
– Возьмите, все печали вмиг растают!..
Хотя б примерьте, на худой конец!..

А глупости пудовые оковы?!
Кто говорит «как пробка» – сам такой.
Легко ль, когда любой твой шаг, как новый
и даже не привидится покой?!

Как вынести груз гулкой глухоты
от самопогружения? В пучине
ни смех, ни плач волны не слышишь ты
и не заметишь, как она застынет.

Вслепую, беззаконно, наугад
шагать под ношей собственного счастья,
пути не разбирая, - в рай ли, в ад,
и путая удачи и напасти.

Под бременем желаний и страстей
извечно неизбывных, - мне то надо?!
Ну, вам, понятно, делать бы детей…
Любовь ли жизни бренной детонатор?!

Во власянице дней, минут, мгновений
мучительней лишь только обречённость
брить ноги, дергать брови, красить тени
и сдерживать при всём при этом стоны!!

И кто, от этой тяжести земной
избавившись, – мгновенно б не взлетел?!

– Слышь, тело, а тебе легко со мной?..
Да, и ты, скажу, не худшее из тел!


Мы совпадём

Мы совпадём на это солнце, полчаса,
полвека или половину словаря
И, в кружевах, весь,
обнажится, молча, сад,
Застынет месяц, небеса благодаря.

Мы совпадём, столь безнадёжно, не скорбя
Ни о скончавшихся в закатах долгих днях,
Ни о зачатых…
И мудрёный свой скарб я
Оставлю позабытым где-то у плетня.

Дорога станет нам молитвой.
Пусть молвой
Обдаст,
иссушит равнодушием, введёт
В трактир, заманит коркой хлеба даровой;
И покаянье будет, как по крови – лёд.

Мы совпадём с тобой на солнце, полчаса,
Взлёт и падение, траву и небеса.


Не довелось

Мы вымораживались
стужами
И обледеневали
душами,
Вцеплялись в землю
детской хваткою;
И пусть на нас вороны
каркали,
Мы ввысь тянулись,
да не плакали.
Воспоминания –
не плата ли,
Хвосты оторваны,
отброшены,
И с каждой бурей-дурой –
проще мы.
Не довелось гулять
нам рощами,
Мы на своём стоим,
не склонимся,
Упрямые, прямые –
донельзя;
И, одиноки,
обездолены,
Обласканы ветрами,
зорями;
И нищие,
да небу – верные…
- Спаси Бо,
сосны корабельные.


Росы на травах

Росы на травах на двоих, -
На брудершафт, из горла… песню,
Да не кумира, сотвори,
В ней вновь воскреснет
Новорождённый летний мир
И свет, и жаворонок рьяный,
И земляничная поляна,
Хоть упади и обними;
Нанизывай мгновенья неги
На луч; не в ноевом ковчеге,
А словно в лодке на мели,
Земля склонит зелёный лик,
Волною ветра укачает,
Я заплутаю в снах твоих,
Печали счастия не чая…
Росы на травах – на двоих.


Свидания с вечностью

Горячим блеском волны
ранят взор и нежат
и, вдруг, ложатся, тропкой,
прямо на Иглу;
а то взовьются, словно
кони у Манежа.
Их усмирит гранит ли,
Кастор и Поллукс?
Но, между прочим, скажем,
Близнецы, конечно,
как плагиат, ну, Римский,
да! но, ни к селу,
но к Городу, который
в рифму – вечность.
Так вот, я жду её, на
круглом, но углу.
Пусть Пётр мается здесь,
рядом, по соседству.
Пусть проплывает мимо
Её Светлость Ночь.
Но что мне Ночь? – роскошна,
– что же, Ей по средствам,
хоть на три дня ты эту
местность обесточь.
Эх, мне бы вечность,
пусть является всё реже.
Издалека увижу,
нет, найду на слух,
вдохну её всегда
изысканную свежесть
с соленовато-мудрым
привкусом разлук.


Моросит

Моросит. Эх, не забыть зонтик,
да пойти упиться свободой;
впрочем, вы меня урезоньте,
неба доводы, либо своды.
То ли жалюзи, то ли шторы;
и в глаза летящие тюлем
сети, - нет, не снега, которым
пичкала Зима нас, - чистюля.
Попадусь, как глупая птаха
на весенние песнопенья;
суета захватит, хоть ахай,
всю ощиплет, то есть разденет.
А и к лучшему, что здесь думать,
и с зонтом бы сердце промокло.
Разница – важнее, чем сумма.
Моросит апрель. Моет стёкла.


Роберт Фрост Закройте окна

Закройте окна, пусть молчат поля,
Деревья немо выкажут печаль;
Не слышно пенья, птицы говорят,
Но я их потерял.

Как долго до разлива талых вод,
Как долго до весенней песни птиц:
Закройте окна, ветер не поёт,
Листву бросая ниц.


Robert Frost Now close the windows

Now close the windows and hush all the fields:
If the trees must, let them silently toss;
No bird is singing now, and if there is,
Be it my loss.

It will be long ere the marshes resume,
It will be long ere the earliest bird:
So close the windows and not hear the wind,
But see all wind-stirred.



Роберт Фрост (1874–1963)

из книги: "A Boy’s Will" 1913:

В Себя

Зовут меня другие дерева,
Их ветер лёгкий покачнёт едва;
Они, как маска мрака, будто бы
Ведущего на самый край судьбы.

Не скрою, я б хотел когда-нибудь
В ту необъятность тихо ускользнуть.
Заманчива нехоженость дорог,
Где колесо неспешно льёт песок.

Я должен возвращаться или нет,
А может быть пойдёт за мною вслед
Кто без меня здесь будет одинок,
Чтобы понять в сплетениях дорог -

Мне так же ль дорог? И увидит он,
Что в выборе я твёрдо убеждён.

Robert Frost Into My Own

One of my wishes is that those dark trees,
So old and firm they scarcely show the breeze,
Were not, as 'twere, the merest mask of gloom,
But stretched away unto the edge of doom.

I should not be withheld but that some day
into their vastness I should steal away,
Fearless of ever finding open land,
or highway where the slow wheel pours the sand.

I do not see why I should e'er turn back,
Or those should not set forth upon my track
To overtake me, who should miss me here
And long to know if still I held them dear.

They would not find me changed from him the knew--
Only more sure of all I thought was true.

Откровение

Мы затаимся за словами,
Намёком лёгким, между строк
И, ох как беспокойно, сами
Ждём, - кто бы отыскать нас мог.

И вот, как это ни печально,
(Не для того ли говорим)
Мы другу раскрываем тайну,
И откровенье делим с ним.

Но в прятки так играют дети,
В сердцах у нас таится Бог.
Скрывающийся, кто на свете
В молчании прожить бы мог.

Robert Frost Revelation

We make ourselves a place apart
Behind light words that tease and flout,
But oh, the agitated heart
Till someone really find us out.

'Tis pity if the case require
(Or so we say) that in the end
We speak the literal to inspire
The understanding of a friend.

But so with all, from babes that play
At hid-and-seek to God afar,
So all who hide too well away
Must speak and tell us where they are.

Моя Ноябрьская Гостья

Моя печаль, когда мы с ней
Осенней хмурою порой,
Не ведает красы верней
Деревьев голых, тёмных дней;
И бродит мокрою тропой.

На пастбище. Отрадно ей.
И говорит, - я повторю:
Что рада тишине полей,
Что серебрит туманный шлейф
Вид, посеревший к ноябрю.

Пустынны сонные леса,
И небо мрачно и земля,
Она считает, - их краса
Видна лишь ей. Мои глаза
Другие. Дразнит: «Как!?..» И зря.

Уже не помню я, когда
Познал любовь к ноябрьским дням, -
Пустым. Но только холода
Куда как безнадёжней. Да,
О том не стоит думать нам.

Robert Frost My November Guest

My Sorrow, when she's here with me,
Thinks these dark days of autumn rain
Are beautiful as days can be;
She loves the bare, the withered tree;
She walks the sodden pasture lane.

Her pleasure will not let me stay.
She talks and I am fain to list:
She's glad the birds are gone away,
She's glad her simple worsted gray
Is silver now with clinging mist.

The desolate, deserted trees,
The faded earth, the heavy sky,
The beauties she so truly sees,
She thinks I have no eye for these,
And vexes me for reason why.

Not yesterday I learned to know
The love of bare November days
Before the coming of the snow,
But it were vain to tell he so,
And they are better for her praise.

Ропот

Через долины и леса,
Вдаль, за ограды шли дороги;
Я брёл и поднимался вверх,
Смотрел на мир с холмов высоких;
Спускался, путь мой вёл домой.
И вот, я здесь, в итоге.

Мертвы, все листья на земле,
И только на дубах остались.
Когда срываясь на ветру,
Метались, отметались… пали
На корку снега, то под ним
Другие листья спали.

И так покойны листья те,
Что были перекати-поле;
Орешник ведьмин сбросил цвет;
Нет астры одинокой боле;
Стремленья сердцу не унять,
Да ноют ноги лишь: «Доколе?»

Ах, сердце, сердце! Для него
Не меньше, чем измена – сонно
Плыть по течению на дно,
Сдаваться милости резона,
И покоряясь, принимать
Конец любви ль, сезона?

Robert Frost Reluctance

Out through the fields and the woods
And over the walls I have wended;
I have climbed the hills of view
And looked at the world, and descended;
I have come by the highway home,
And lo, it is ended.

The leaves are all dead on the ground,
Save those that the oak is keeping
To ravel them one by one
And let them go scraping and creeping
Out over the crusted snow,
When others are sleeping.

And the dead leaves lie huddled and still,
No longer blown hither and thither;
The last lone aster is gone;
The flowers of the witch-hazel wither;
The heart is still aching to seek,
But the feet question 'Whither?'

Ah, when to the heart of man
Was it ever less than a treason
To go with the drift of things,
To yield with a grace to reason,
And bow and accept the end
Of a love or a season?

Закройте Окна

Закройте окна, пусть молчат поля,
Деревья немо выкажут печаль;
Не слышно пенья, птицы говорят,
Но я их потерял.

Как долго до разлива талых вод,
Как долго до весенней песни птиц:
Закройте окна, ветер не поёт,
Листву бросая ниц.


Robert Frost Now close the windows

Now close the windows and hush all the fields:
If the trees must, let them silently toss;
No bird is singing now, and if there is,
Be it my loss.

It will be long ere the marshes resume,
It will be long ere the earliest bird:
So close the windows and not hear the wind,
But see all wind-stirred.

К Тающему Ветру

Южный ветер, приходи!
Певчих птиц зови, дожди;
Чтобы воспарил сугроб
И воскрес подснежник чтоб;
Бурый цвет освободи;
Будешь вечером в пути, -
Пусть дождя поток пройдёт
И стекла растопит лёд;
Моего окошка крест –
Страннику пустынных мест;
В келью тесную ворвись,
Раскачай картину; ввысь
Брось, страницы пролистав,
Расшвыряй стихи; отправь
За порог поэта, в явь.

Robert Frost To the Thawing Wind

Come with rain. O loud Southwester!
Bring the singer, bring the nester;
Give the buried flower a dream;
make the settled snowbank steam;
Find the brown beneath the white;
But whate'er you do tonight,
bath my window, make it flow,
Melt it as the ice will go;
Melt the glass and leave the sticks
Like a hermit's crucifix;
Burst into my narrow stall;
Swing the picture on the wall;
Run the rattling pages o'er;
Scatter poems on the floor;
Turn the poet out of door.

Весенняя молитва

О, дай нам, Боже, радости в весне;
О завтрашнем, позволь, не думать дне,
О жатве будущей; и так все дни
Нас в этом простодушии храни.
Дай радости в цветении садов,
Их снежности для яви и для снов;
Дай счастье пчёл счастливых. Вьётся рой
Среди деревьев вешнею порой;
Дай счастье птицы, что над ним поёт,
Когда прервёт стремительный полёт;
Так метеор, пронзивший высь небес,
Вдруг расцветает, освещая лес.
Поскольку, не иначе, то – любовь,
Которую нам заповедал Бог,
Чтоб уходящее всё освятить,
И мы нужны, любовь осуществить.

Robert Frost A PRAYER IN SPRING

Oh, give us pleasure in the flowers to-day;
And give us not to think so far away
As the uncertain harvest; keep us here
All simply in the springing of the year.
Oh, give us pleasure in the orchard white,
Like nothing else by day, like ghosts by night;
And make us happy in the happy bees,
The swarm dilating round the perfect trees.
And make us happy in the darting bird
That suddenly above the bees is heard,
The meteor that thrusts in with needle bill,
And off a blossom in mid air stands still.
For this is love and nothing else is love,
The which it is reserved for God above
To sanctify to what far ends He will,
But which it only needs that we fulfill.


из книги: "North of Boston" 1914

Пастбище

Я выхожу весной убрать листву
В источнике чистейшем на лугу
(И над водой задуматься могу):
Надолго не уйду. – Ты приходи.

Я выхожу телёнка привести.
Он мал. Его мать кормит молоком
И, шаткого, оближет языком.
Надолго не уйду. – Ты приходи.

Robert Frost The pasture

I'm going out to clean the pasture spring;
I'll only stop to rake the leaves away
(And wait to watch the water clear, I may):
I sha'n't he gone long.-You come too.

I'm going out to fetch the little calf
That's standing by the mother. It's so young,
It totters when she licks it with her tongue.
I sha'n't be gone long.-You come too.



Роберт Фрост

из книги: "Mountain Interval" 1916:

Лягушачий Ручей

Меняется в июне буйный нрав
Ручья, весной журчащего, и вот
Он под землёй крадётся, будто крот
(Весь лягушачий род с собой забрав,
Чей крик в тумане месяц лишь назад
Звучал, как колокольцы в снегопад) –
Иль вдруг пробьётся средь поникших трав,
И чтобы цвет и свежесть им вернуть
Всего себя отдаст, продолжив путь.
И вот, уже иссохшейся листвой
Засыпанный, ручей, едва живой –
Не о таком поэт когда-то пел;
Но только и совсем иной, в тени,
Для тех, кто помнит, звонок он и смел.
Любимых любим, ибо есть они.

Robert Frost Hyla Brook

By June our brook’s run out of song and speed.
Sought for much after that, it will be found
Either to have gone groping underground
(And taken with it all the Hyla breed
That shouted in the mist a month ago,
Like ghost of sleigh-bells in a ghost of snow) —
Or flourished and come up in jewel-weed,
Weak foliage that is blown upon and bent
Even against the way its waters went.
Its bed is left a faded paper sheet
Of dead leaves stuck together by the heat —
A brook to none but who remember long.
This as it will be seen is other far
Than with brooks taken otherwhere in song.
We love the things we love for what they are.

Певун-печник

Гуляя в роще, слышать мог любой
Певца, который летнею порой
Из крон густых звучит то здесь, то там.
Он говорит, - листва совсем темна,
И лето не потворствует цветам,
Что майских груш и вишен кончен бал.
Когда спадала лепестков волна,
И ясный день как будто угасал;
И листопад, попробуй-ка, продли.
Он говорит, что всё, увы, в пыли,
Молчал бы, как молчат певцы. Но то,
Что понимает в пенье он, - не cпеть.
Вопрос его витает, как листок:
Что сделаешь, всё убывает ведь.

Robert Frost The Oven Bird

There is a singer everyone has heard,
Loud, a mid-summer and a mid-wood bird,
Who makes the solid tree trunks sound again.
He says that leaves are old and that for flowers
Mid-summer is to spring as one to ten.
he says the early petal-fall is past
When pear and cherry bloom went down in showers
On sunny days a moment overcast;
And comes that other fall we name the fall.
He says the highway dust is over all.
The bird would cease and be as other birds
But that he knows in singing not to sing.
The question that he frames in all but words
Is what to make of a diminished thing.

из книги: "New Hampshire" 1923:

Чтоб Песней Жить

Однажды ветерок лихой,
В полях гуляя, зазвучал,
И вот теперь он день-деньской
Грохочет, позабыв печаль.

Но человек сказал: - Спешить
Не надо. Это не пустяк.
Послушай, чтобы песней жить,
Звучать должно примерно так.

И он вдохнул, чуть-чуть, потом,
Довольно долго, помолчал,
Чтоб холод, верно, стал теплом,
Подул, - не дрогнула б свеча.

Медленно. Слово выдохнуть,
Воздух, дыханье -- что из них
Касалось горла, губ, чуть-чуть,
Чтоб песней жить. И ветер стих.

Robert Frost The Aim was Song

Before man came to blow it right
The wind once blew itself untaught,
And did its loudest day and night
In any rough place where it caught.

Man came to tell it what was wrong:
I hadn't found the place to blow;
It blew too hard--the aim was song.
And listen--how it ought to go!

He took a little in his mouth,
And held it long enough for north
To be converted into south,
And then by measure blew it forth.

By measure. It was word and note,
The wind the wind had meant to be--
A little through the lips and throat.
The aim was song--the wind could see.

Не Вечно Злато

Пленяет красотой
Не зелень, - золотой
Природы первый цвет;
Но час, и его уж нет.
Пройдёт и листопад.
Так цвёл Эдемский сад,
Так день сотрёт рассвет.
Не злато вечно, нет.

Robert Frost Nothing gold can stay

Nature's first green is gold,
Her hardest hue to hold.
Her early leaf's a flower;
But only so an hour.
Then leaf subsides to leaf.
So Eden sank to grief,
So dawn goes down to day.
Nothing gold can stay.

Начало

Всё повторится, в роковую ночь
Когда накопленного будет не возмочь
Нести, с небес опустятся снега,
Такие белые во тьме лесов. Пурга
В полях неповторимо будет петь.
Вверх посмотрю, я, словно пойман в сеть,
Как тот, застигнутый в конце пути,
Кто бросив труд и руки опустив,
Ждёт смерть, и белый свет ему не мил,
И злу сопротивляться нету сил;
Как будто бы и вовсе он не жил.

Но опыт на моей всё ж стороне:
Зима жестока, да известно мне,
Снегами не похоронить земли.
Сколько бы вьюги их не намели,
Только не выше клёнов и дубов,
И кваканье весной раздастся вновь;
Увижу я, сугробы сгоряча
Снесёт вода апрельского ручья;
И тот по склонам промелькнёт хвостом
Сквозь прошлогодний травостой, потом
Среди берёз исчезнет снега след;
Да будут церковь и дома белеть.

Robert Lee Frost The Onset

Always the same, when on a fated night
At last the gathered snow lets down as white
As may be in dark woods, and with a song
It shall not make again all winter long
Of hissing on the yet uncovered ground,
I almost stumble looking up and round,
As one who overtaken by the end
Gives up his errand, and lets death descend
Upon him where he is, with nothing done
To evil, no important triumph won,
More than if life had never been begun.

Yet all the precedent is on my side:
I know that winter death has never tried
The earth but it has failed: the snow may heap
In long storms an undrifted four feet deep
As measured again maple, birch, and oak,
It cannot check the peeper's silver croak;
And I shall see the snow all go down hill
In water of a slender April rill
That flashes tail through last year's withered brake
And dead weeds, like a disappearing snake.
Nothing will be left white but here a birch,
And there a clump of houses with a church.

По Направлению К Земле

Любви сладчайший дар
Пил столько, сколько мог.
Но пресыщал нектар,
И влёк поток,
Где, видно, виноград
В тени на склонах рос,
Мускатный аромат
Весенних лоз?
До боли и до слёз
Кружилась голова
От жимолости рос, -
Задень едва.
Лишь в молодости сок
По сладости, как мёд;
И розы лепесток
Бывает, жжёт.
Совсем не то теперь.
Я к терпкости привык
Усталости, потерь;
Разлуки крик –
Свидетельство любви.
И горечь нам сладка;
Жжёт губы и живит
Вкус чеснока.
Остры края камней
И трав. Нет слаще мук.
Пусть руку ранят мне,
Не отниму,
И это – счастья часть:
В движении живом
Мне б землю ощущать
Всем существом.

Robert Frost TO EARTHWARD

Love at the lips was touch
As sweet as I could bear;
And once that seemed too much;
I lived on air
That crossed me from sweet things,
The flow of- was it musk
From hidden grapevine springs
Down hill at dusk?
I had the swirl and ache
From sprays of honeysuckle
That when they're gathered shake
Dew on the knuckle.
I craved strong sweets, but those
Seemed strong when I was young;
The petal of the rose
It was that stung.
Now no joy but lacks salt
That is not dashed with pain
And weariness and fault;
I crave the stain
Of tears, the aftermark
Of almost too much love,
The sweet of bitter bark
And burning clove.
When stiff and sore and scarred
I take away my hand
From leaning on it hard
In grass and sand,
The hurt is not enough:
I long for weight and strength
To feel the earth as rough
To all my length.

На Дерево, Упавшее Поперёк Дороги

Пусть Слышит
Бросила буря древо поперёк
Проезда, вынуждая нас свернуть,
Её барьер нам помешать не мог
И нас она спросила, - что нам путь,

Кто мы, что так упорствуем в своём.
Ей нравится рвать лёгкий санный бег,
Заставить думать, как нам быть, причём
Без топора; и гнать в глубокий снег.

И знает ведь, - её напрасен труд.
Чья цель сокрыта в сердце, не вдали,
Те всё равно с дороги не свернут,
Нет, и возьмутся сдвинуть ось земли.

Крушит, на месте кружит буря, пусть,
Ждёт космос нас, туда мы правим путь.


Robert Lee Frost
On a Tree Fallen Across the Road

(To hear us talk)


The tree the tempest with a crash of wood
Throws down in front of us is not bar
Our passage to our journey's end for good,
But just to ask us who we think we are

Insisting always on our own way so.
She likes to halt us in our runner tracks,
And make us get down in a foot of snow
Debating what to do without an ax.

And yet she knows obstruction is in vain:
We will not be put off the final goal
We have it hidden in us to attain,
Not though we have to seize earth by the pole

And, tired of aimless circling in one place,
Steer straight off after something into space.

из книги: "West-Running Brook" 1928:

Светлячки В Саду

Здесь прибывают звёзды, в вышине,
И на земле - подобные вполне,
Хоть не сравнить их по величине
(И звёзды им, конечно, не чета), -
Как звёзды вспыхивают иногда.
Им не доступна только высота.

Robert Frost Fireflies in the Garden

Here come real stars to fill the upper skies,
And here on earth come emulating flies,
That though they never equal stars in size,
(And they were never really stars at heart)
Achieve at times a very star-like start.
Only, of course, they can't sustain the part.

Дерево В Моём Окне

Ты здесь, в моей оконной раме.
Лишь на ночь затворю окно.
Но занавеса всё равно
Нет между нами.
Расплёскивает грёзы крона
И опускается туман.
Язык с тобой нам общий дан, -
Шептать бессонно.
Я знаю, власть ветров жестоких
Тебе знакома. Видел ты
Меня во власти темноты.
Нас одиноких
Судьба в тот день соединила
Случайной прихотью своей:
Из вешних, внутренних дождей
Нам черпать силы.

Robert Frost Tree at my window

Tree at my window, window tree,
My sash is lowered when night comes on;
But let there never be curtain drawn
Between you and me.
Vague dream-head lifted out of the ground,
And thing next most diffuse to cloud,
Not all your light tongues talking aloud
Could be profound.
But tree, I have seen you taken and tossed,
And if you have seen me when I slept,
You have seen me when I was taken and swept
And all but lost.
That day she put our heads together,
Fate had her imagination about her,
Your head so much concerned with outer,
Mine with inner, weather.

Весенние Лужи

Незамутнённой, синь небес, весной,
Сверкает в лужах в тишине лесной.
Трепещут воды, словно первоцветы, -
И первоцветы ждёт небесный сад;
Ни в речке, ни в ручье, исчезнут где-то
В корнях они и... листья воскресят.
В набухших почках затаится плеск,
Чтобы затмить природу; летний лес, –
Помедли, прежде чем свою победу
Торжествовать, допив, повергнув в прах,
Синь вод весенних, капли-первоцветы,
Из снега таявшего лишь вчера.

Robert Frost Spring Pools

These pools that, though in forests, still reflect
The total sky almost without defect,
And like the flowers beside them, chill and shiver,
Will like the flowers beside them soon be gone,
And yet not out by any brook or river,
But up by roots to bring dark foliage on.
The trees that have it in their pent-up buds
To darken nature and be summer woods --
Let them think twice before they use their powers
To blot out and drink up and sweep away
These flowery waters and these watery flowers
From snow that melted yesterday.

Грустный птах

Неутомим, хотя и мал,
Певец покоя не давал;

Я хлопнул, выйдя на порог,
Когда перенести не мог,

Казалось мне, его тона.
Была ли здесь моя вина,

Ошибка, в глубине души,
Желание побыть в тиши.

Robert Lee Frost A Minor Bird

I have wished a bird would fly away,
And not sing by my house all day;

Have clapped my hands at him from the door
When it seemed as if I could bear no more.

The fault must partly have been in me.
The bird was not to blame for his key.

And of course there must be something wrong
In wanting to silence any song.


Приятие

Когда цепляя облако лучом,
Пылая, солнце падает во тьму,
Никто в природе не вопит о том,
Что стало. Птица знает, почему,
Мрак застилает к ночи небеса.
Щебечет что-то про себя, когда
Устало закрываются глаза;
Иль окажись далёко от гнезда,
Летит, листвы касаются крыла,
Вниз к ветке, что её как будто ждёт.
И только тихо напоёт: «Цела!
Пусть тьмой ночною прерван мой полёт,
Пусть тьмой ночной мне не смотреть вперёд,
Что завтра будет, пусть произойдёт.»

Robert Lee Frost Acceptance

When the spent sun throws up its rays on cloud
And goes down burning into the gulf below,
No voice in nature is heard to cry aloud
At what has happened. Birds, at least must know
It is the change to darkness in the sky.
Murmuring something quiet in her breast,
One bird begins to close a faded eye;
Or overtaken too far from his nest,
Hurrying low above the grove, some waif
Swoops just in time to his remembered tree.
At most he thinks or twitters softly, 'Safe!
Now let the night be dark for all of me.
Let the night be too dark for me to see
Into the future. Let what will be, be.'

из книги: "A FURTHER RANGE" 1936:

Потерянный на Небесах

Ох, облака, предтечи бурных гроз,
Вы росами усыплете рассвет;
Жду этой ночи, к небу взгляд прирос,
Ориентир ищу я в синеве.

Но редки звёзды в этой стороне,
Знакомых не найду не то, что двух -
И ни одной, чтоб подмигнула мне;
Я благодарен им за мой испуг,

Потерян, справедливо, вижу сам,
«Где, где я? Но молчите, облака!
Не открывайте путь по небесам.
Так пребывать позвольте мне пока.»

Robert Lee Frost Lost in Heaven

The clouds,the source of rain, one stormy night
Offered an opening to the source of dew;
Which I accepted with impatient sight,
Looking for my old skymarks in the blue.

But stars were scarce in that part of the sky,
And no two were of the same constellation -
No one was bright enough to identify;
So 'twas with not ungrateful consternation,

Seeing myself well lost once more, I sighted,
'Where, where in Heaven am I? But don't tell me!
Oh, opening clouds, by opening on me wide.
Let's let my heavenly lostness overwhelm me.'

из книги: "A WITNESS TREE" 1942:

Шёлковистый тент

День летний высушит росу в момент.
Так трепетна на солнечном ветру
Палатка в поле, шелковистый тент,
Вольна в растяжках, как душа в миру,
Она вершиной ввысь устремлена,
Опорой стержень, как кедровый шест,
Что придаёт уверенность, она
Не знает, что другие узы есть,
Но всё же прямо держится за счёт
Любви свободных шелковистых пут
И мыслей обо всём вокруг – тенёт
И, только в воле ветреных причуд
Взлетая, понимает, что она
На плен легчайших уз обречена.

Robert Frost The Silken Tent

Shi is as in a field a silken tent
At midday when a sunny summer breeze
Has dried the dew and all its ropes relent,
So that in guys it gently sways at ease,
And its supporting central cedar pole,
That is its pinnacle to heavenward
And signifies the sureness of the soul,
Seems to owe naught to any single cord,
But strictly held by none, is loosely bound
By countless silken ties of love and thought
To everything on earth the compass round,
And only by ones going slightly taut
In the capriciousness of summer air
Is of the slightest bondage made aware.

из книги: "STEEPLE BUSH" 1947:

Астрометафизика

Я, признаюсь, любил, всегда,
Твои, Господи, небеса,
Будь то ясная высота,
Мрачная гроза.

До круженья, до слёз из глаз
Ввысь смотрел я, что было сил.
Спотыкаясь, падал, не раз
С костылём ходил.

Семь небес, любое, зане
Бесконечный, вечный Твой край,
Я люблю. За это Ты мне,
Господи, воздай.

Это, видимо, не даёт
Мне надежды, уйду когда,
Что украсит небесный свод
Скальп мой, как звезда.

С моей склонностью мне легко ль?
Ты на жизнь мою обернись,
Срок придёт, мне уйти позволь
Все же вверх, не вниз.

Robert Frost Astrometaphysical

Lord, I have loved your sky,
Be it said against or for me,
Have loved it clear and high,
Or low and stormy.

Till I have reeled and stumbled
From looking up too much,
And fallen and been humbled
To wear a crutch.

My love for every Heaven
O'er which you, Lord, have lorded,
From number One to Seven
Should be rewarded.

It may not give me hope
That when I am translated
My scalp will in the cope
Be constellated.

But if that seems to tend
To my undue renown,
At least it ought to send
Me up, not down.

На Пути

Вела дороги полоса
Наверх, на холм, и вот
Словно взлетела в небеса.
Так дальний поворот,
Вдруг кажется, остановил
Её в лесной тиши
И упокоил пыль и пыл.
Но что бы ты, скажи,
Вообразил под шорох шин
В машине, что бежит,
Сжигая мили и бензин;
Дорога – весь твой вид.
И зелень не видна, почти, и
Безбрежный голубой,
Что навевают на пути
Полёты и покой.

Robert Lee Frost
The Middleness of the Road

The road at the top of the rise
Seems to come to an end
And take off into the skies.
So at the distant bend
It seems to go into a wood,
The place of standing still
As long the trees have stood.
But say what Fancy will,
The mineral drops that explode
To drive my ton of car
Are limited to the road.
They deal with near and far,
But have almost nothing to do
With the absolute flight and rest
The universal blue
And local green suggest.






из У.Х. Одена

Однажды вечером

Как-то вечером я вышел
Погулять на Бристоль-стрит,
Где толпа по тротуарам,
Словно ржи волна бежит.

В берега река плескалась.
У моста была слышна
Песня, что влюблённый пел там:
«У любви не видно дна.

Буду я любить, покуда
Не сойдёт земная ось,
Не сорвутся реки в горы
И не запоёт лосось.

Буду я любить, покуда,
Как гусиный клин паря,
Звёзды не растают в небе,
И не высохнут моря.

Годы убегут, как зайцы,
А цветок всех возрастов,
У меня в руках раскроет
Лепестки свои – любовь.»

Вдруг на башнях зазвенели
Все часы, почти что рать:
«Это всё обман, не верьте,
Время не завоевать.

В темноте ночных кошмаров
Справедливость суд чинит.
Сколько б вы не целовались,
Время кашляет в тени.

И в заботах и в волненьях
Жизнь всего лишь горсть песка.
Завтра или же сегодня -
Всё у Времени в руках.

И зелёные долины
Страшный снег берёт в полон.
Время рвёт объятья танца,
Радуги земной поклон.

Зачерпни руками воду,
Сколько можешь, зачерпни,
И смотри, смотри в ладони:
Всё, что ты имеешь – в них.

Пустота в твоём буфете
И кровать – пустынный край.
Чашка с трещиной откроет
Узкую тропинку в рай.

Где удача любит нищих,
Великан ужасно мил.
Десять негритят живут там,
И не плачут Джек и Джилл.

О, смотри на отраженье,
О, смотри на нищету.
Жизнь благословенье, хоть и
Прославлять невмоготу.

Стой, держись, когда ударит
Горе, обожжёт тебя, -
Всё же брата по несчастью
Сердцем раненым любя».

Длился поздний-поздний вечер.
Смех влюблённых смолк вдали,
Прекратился бой часов и,
Воды сонные текли.


W.H. Auden As I walked out one evening

As I walked out one evening,
Walking down Bristol Street,
The crowds upon the pavement
Were fields of harvest wheat.

And down by the brimming river
I heard a lover sing
Under an arch of the railway:
"Love has no ending.

"I'll love you, dear, I'll love you
Till China and Africa meet,
And the river jumps over the mountain
And the salmon sing in the street,

"I'll love you till the ocean
Is folded and hung up to dry
And the seven stars go squawking
Like geese about the sky.

"The years shall run like rabbits,
For in my arms I hold
The Flower of the Ages,
And the first love of the world."

But all the clocks in the city
Began to whirr and chime:
"O let not Time deceive you,
You cannot conquer Time.

"In the burrows of the Nightmare
Where Justice naked is,
Time watches from the shadow
And coughs when you would kiss.

"In headaches and in worry
Vaguely life leaks away,
And Time will have his fancy
To-morrow or to-day.

"Into many a green valley
Drifts the appalling snow;
Time breaks the threaded dances
And the diver's brilliant bow.

"O plunge your hands in water,
Plunge them in up to the wrist;
Stare, stare in the basin
And wonder what you've missed.

"The glacier knocks in the cupboard,
The desert sighs in the bed,
And the crack in the tea-cup opens
A lane to the land of the dead.

"Where the beggars raffle the banknotes
And the Giant is enchanting to Jack,
And the Lily-white Boy is a Roarer,
And Jill goes down on her back.

"O look, look in the mirror,
O look in your distress;
Life remains a blessing
Although you cannot bless.

"O stand, stand at the window
As the tears scald and start;
You shall love your crooked nelghbour
With your crooked heart."

It was late, late in the evening,
The lovers they were gone;
The clocks had ceased their chiming,
And the deep river ran on.

Одиноким

Когда сидел у сада я в тени,
Шум голосов его – меня пленил.
Естественным мне показалось, что
Слов лишены и птица, и листок.
И серый дрозд без имени без слов,
Исполнит Аллилуйя всех дроздов.
Бутон расскажет через третьи лица,
Что парам суждено соединиться.
И не солгут ни те, ни эти, верьте,
Кто никогда не думает о смерти.
Никто во власти ритма или рифм
Из них не сочиняет апокриф.
Словарь они оставят – одиноким,
Кто писем ждёт и лобызает строки.
Ты плачь и смейся в голос, от души.
А слово тем, кто словом этим жив


W.H. Auden Their Lonely Betters

As I listened from a beach-chair in the shade
To all the noises that my garden made,
It seemed to me only proper that words
Should be withheld from vegetables and birds.
A robin with no Christian name ran through
The Robin-Anthem which was all it knew,
And rustling flowers for some third party waited
To say which pairs, if any, should get mated.
Not one of them was capable of lying,
There was not one which knew that it was dying
Or could have with a rhythm or a rhyme
Assumed responsibility for time.
Let them leave language to their lonely betters
Who count some days and long for certain letters;
We, too, make noises when we laugh or weep:
Words are for those with promises to keep.

Блюз Римской Стены

Ветер вьётся по вереску, бьёт в висок.
Вши в одежде.... Насморк. Я весь продрог.

И долдонят, долдонят дожди с небес.
Я солдат на Стене. Но зачем я здесь?

Серый камень, туман, - куда взгляд ни кинь.
Моя девушка в Тангрии, сплю один.

Авл, собака, у дома её торчит.
И манеры противны его, и вид.

Пизон, христианин, рыбе бьёт поклон;
Волю дай, целоваться не дал бы он.

Где кольцо её? эх, проигрался! чёрт!
Я хочу мою девушку, и расчёт!

Ветеранский достался бы мне удел,
Одноглазый, плевать, в небеса б смотрел.


W.H. Auden ROMAN WALL BLUES

Over the heather the wet wind blows,
I've lice in my tunic and a cold in my nose.

The rain comes pattering out of the sky,
I'm a Wall soldier, I don't know why.

The mist creeps over the hard grey stone,
My girl's in Tungria; I sleep alone.

Aulus goes hanging around her place,
I don't like his manners, I don't like his face.

Piso's a Christian, he worships a fish;
There'd be no kissing if he had his wish.

She gave me a ring but I diced it away;
I want my girl and I want my pay.

When I'm a veteran with only one eye
I shall do nothing but look at the sky.




Хилэр Беллок (1870 - 1953)

Ночь

О Ночь, мне двери отвори
В свои покои до зари,
Приди, я жду, я утомлён,
Даруй мне сон.

Смогу ли я теперь уснуть.
Пусть день уйдёт в последний путь.
Плачь, колыбельной прозвучи
В моей Ночи.

И ты, прекрасная луна,
Воспоминаниям верна,
Мечты навей мне и благой
Верни покой.

Пусть длится отдых мой и сон.
Рассвет ветрами занесён.
Их ложь сумеет мне помочь,
Святая Ночь.

Дикобраз

Что! Драка – дело по плечу?
Стой! Это – дикобраз!
Да ты, наверное, драчун,
Дружок мой, вот те раз.

Тех, кто слабей, наверняка,
Грех – обижать, причём,
Гораздо хуже – бить зверька
С колючками на нём.

Большой Бабуин

Большой и наглый Бабуин
(Всё нипочём ему)
Гуляет, видишь, без штанин,
Скажи мне, почему?

Но если он наденет фрак
И отрастит усы,
То станет сэром Так-и-так,
И всем утрёт носы!

Вопрос

Когда мы, Дейвс, отправимся к чертям,
Писаки, богачи, все будем там,
Где будто продолжается вояж;
Возьмём большой, но разный мы багаж.
Не тяжело ли будет Вам, мой друг?
Там, где очередной прервётся круг
Пройдёте Вы по рангу в первый класс!
На переправе Стикса встретит нас,
Изрядно вежлив и почти что мил,
Харон (я помню тесть Ваш говорил, -
Они в аду там соблюдают этикет):
Милорд! - Вам скажет
(чем не высший свет?!), -
Оставьте Ваш большой багаж! И вот,
Несчастный друг мой, полетят за борт:
Пятнадцать пар ботинок выходных,
Для встречи с чёртом – шляпа, и простых
Но дорогих уд.. галстуков, штук пять;
Шампанское, часы, кольцо – под стать,
Для Вельзевула взятка и бисквит
Для пса; гарантия, что не горит
В огне податель сих бумаг, и что
Воскреснет обязательно; пальто,
Специальное, чтоб пересечь Кацит…
Всё это, друг мой, в воду полетит.
Добро своё оставив позади,
Таким же нищим Вы войдёте в ад,
Каким и дед Ваш был лет сто назад,
Когда копал чужой прекрасный сад!
Потом настанет очередь моя.
Посмотрит перевозчик как змея
На всё, что я с собою захватил:
Воспоминания и смех, и стиль;
Немного чести, но полно долгов,
Сомнений куча, вера и любовь,
И (что, быть может, удивит его),
Мой список предков, всех до одного,
Кто верой жил отнюдь не напоказ…
Харон, который двадцать тысяч раз
Поэтов провожал до бездны, вниз,
Оценит ношу и воскликнет: Please!
Дружище (как известно, он и сам
пристрастьем отличается к стихам;
Поэмы даже сочинял, пиит,
Почти Вергилий)! Не отяготит
Нас малость эта (взвесив всё в уме)!
– И кто из нас окажется во тьме,
В аду ужасный претерпев урон!
Скажите, Дейвс, - я? Вы? или Харон?

Эпиграммы

О своих книгах

Услышу ли, когда уйду в иные дали:
«Грехи его считали, а стихи читали».

О жилищах

Кто во дворцах живёт, кто в загородках,
А кто-то – в ожиданьях. Мудро, кротко.

Розе для Розы

Скажи красотке, что прелестней нет цветов,
Я у возлюбленной как ты стоять готов

Разговор о стихах

Вильям, отличные, брат, у тебя стихи.
Совсем не плохи эти, те – совсем плохи.

Пример таких стихов

Как много удовольствий от вина.
От многого вина – печаль одна.

Жираф

Известно вам, само собой,
Жираф всегда стоит.
Кровать под рост высокий свой
Найти не может и не спит.
Упёрся в небо головой,
Рогами, - индивид.

Но он же всё-таки живой!
Пусть вас не удивит!
Я раздобуду дельтаплан
И буду рядом с ним кружить,
С оружием, кричать: – Пора!
Чтоб эту крепость сокрушить,
Готов пойти я на таран:
– Ляг, неразумный, полежи!

Крокодил

А чтоб не стала жизнь твоя кошмаром,
ты на любой удар ответь ударом,
так выслушай, дружок мой, до конца:
великий и солидный, - ставший старым,
так мал он, выходящий из яйца.
От пирамид неподалеку
покушать сел служитель Бога,
там, где струился Нил:
он хоть и был лукав немного,
сутаной все покрыл.
Но вот нахмурился он строго,
улыбку смыла вдруг тревога
(а прежде был так мил).
Зачем вскочил без разговора,
пустыню одолел так скоро,
как тот, кто убежал за скорым,
иль тот, кто борется с затором?..
– А он лишь вскрыл яйцо, в котором
сидел с голодным диким взором –
малютка-крокодил.


Hilaire Belloc The Crocodile

Whatever our faults, we can always engage
That no fancy or fable shall sully our page,
So take note of what follows, I beg.
This creature so grand and august in its age,
In its youth is hatched out of an egg.
And oft in some far Coptic town
The Missionary sits him down
To breakfast by the Nile:
The heart beneath his priestly gown
Is innocent of guile;
When suddenly the rigid frown
Of Panic is observed to drown
His customary smile.
Why does he start and leap amain,
And scour the sandy Libyan plain
Like one that wants to catch a train
Or wrestles with internal pain?
Because he finds his egg contain—
Green, hungry, horrible and plain—
An Infant Crocodile.



Hilaire Belloc The Camelopard

The Camelopard, it is said
By travellers (who never lie),
He cannot stretch out straight in bed
Because he is so high.
The clouds surround his lofty head,
His hornlets touch the sky.

How shall I hunt this quadrupled?
I cannot tell! Not I!
I'll buy a little parachute
(A common parachute with wings),
I'll fill it full of arrowroot
And other necessary things,
And I will slay this feafull brute
With stones and sticks and guns and slings.

Hilaire Belloc Epigrams

On his books

When I am dead, I hope it may be said:
“His sins were scarlet, but his books were read”.

Habitations

Kings live in Palaces, and Pigs in sties,
And Youth in Expectation. Youth is wise.

On a rose for her Rosom

Go, lovely rose, and tell the lovelier fair
That he which loved her most was never there.

Talking of bad verse

William, you vary greatly in your verse;
Some s none too good, but all the rest is worse.

An example of the same

Wine excercises a peculiar charm;
But, taken in excess, does grievous harm.

Hilaire Belloc To Dives

"Dives, when you and I go down to Hell
Where scribblers end and millionaires as well,
We shall be carrying on our separate backs
Two very large but very different packs;
And as you stagger under yours, my friend,
Down the dull shore where all our journeys end
And go before me (as your rank demands)
Toward the infinite flat underlands,
And that dear river of forgetfulness--
Charon, a man of exquisite address
(For as your wife's progenitors could tell,
They're very strict on etiquette in Hell),
Will, since you are a Lord, observe, "My Lord,
We cannot take these weighty things aboard!"
Then down they go, my wretched Dives, down--
The fifteen sorts of boots you kept for town,
The hat to meet the Devil in; the plain
But costly ties; the cases of champagne;
The solid watch, the seal, and chain, and charm;
The working model of a Burning Farm
To give the little Belials; all the three
Biscuits for Cerberus; the guarantee
From Lambeth that the rich can never burn,
And even promising a safe return;
The admirable overcoat, designed
To cross Cocytus – very warmly lined:
Sweet Dives, you will leave them all behind
And enter Hell as tattered and as bare
As was your father when he took the air
Behind a barrow-load in Leicester Square.
Then turned to me, and nosing one that brings
With careless step a mist of shadowy things:
Laughter and memories, and a few regrets,
Some honour, and a quantity of debts,
A doubt or two of sorts, a trust in God,
And (what will seem to you extremely odd)
His fathers granfers fathers fathers name,
Unspoilt, untitled, even spelt the same;
Charon, who twenty thousand times before
Has ferried Poets to the ulterior shore,
Will estimate the weight I bear, and cry –
“Comrade!” (He has himself been known to try
His hand at Latin and Italian verse,
Much in the style of virgil – only worse)
“We let such vain imaginaries pass!”
Then tell me, Dives, which will look the ass--
You or myself? -- Or Charon? Who can tell?
They order things so damnably in Hell.”

Hilaire Belloc The Big Baboon

The Big Baboon is found upon
The plains of Cariboo:
He goes about with nothing on
(A shocking thing to do).

But if hi dressed respectably
And let his whiskers grow,
How like this Big Baboon would be
To Mister So-and-so!

Hilaire Belloc The Porcupine

What! would you slap the Porcupine?
Unhappy child – desist!
Alas! that any friend of mine
Should be Tupto-philist.

To strike the meanest and the least
Of creatures is a sin,
How much more bad to beat a beast
With prickles on its skin.



Hilaire Belloc The Night

Most holy Night, that still dost keep
The keys of all the doors of sleep,
To me when my tired eyelids close
Give thou repose.

And let the far lament of them
That chaunt the dead days requiem
Make in my ears, who wakeful lie,
Soft lullaby.

Let them that guard the horned moon
By my bedside their memories croon.
So shall I have new dreams and blest
In my brief rest.

Fold your great winds about my face,
Hide dawning from my resting-place,
And cheat me with your false delight,
Most holy Night.



из Роберта Бернса

Заздравный тост
(Burns grace at Kirkudbright)


Один не ест, хотя всё есть,
Другой – корову съел бы:
Ты можешь всё, что хочешь съесть,
Благодари же небо.

Песня (Contented Wi' Little..)

Всем тем, что имею, доволен вполне,
А если невзгоды приходят ко мне,
Даю им пинка, чтоб не лезли вперёд,
Пускай лучше виски в стакане поёт.

Я мрачные мысли хватаю за хвост;
Родился – сражайся, ведь жизнь – не погост:
Храню свою радость я, - с ней веселей,
Никто не коснётся СВОБОДЫ моей.

Бывает, напасти толкают весь год,
Ночь дружеской встречи, глядишь, - всё пройдёт;
Когда с разговорами время летит,
Кто помнит минувшие беды пути.

Мой случай слепой, плох ты или хорош,
Ко мне ли стремишься, иль мимо идёшь:
Работа ли, Отдых; Разлука, Любовь;
– «Входите!» - я им говорю вновь и вновь.

Сонет о песне дрозда
на утренней прогулке в январе


Пой, птица, пой, сладкоголосый дрозд,
Я слышу вызов в нищенстве ветвей;
Зиме суровой трель свою излей,
Смирит она жесткий нрав-мороз.

Ведь в одиноких, брошенных сердцах
Спокойствие и кроткий свет живут,
Они приветствуют течение минут,
А с ними и надежду или страх.

Благодарю, Творец рассвета дня
За золото сияющих небес.
Неизмерим его богатства вес,
а благость – не купить и не отнять!

Пребудь ребёнком бедности, забот,
Разделим всё, что небо нам пошлёт.

Падение листа

Струится туман у оврага с плеча,
Скрывая лениво извивы ручья;
От осени после решительных сцен
Зиме достаются и бледность, и тлен.

Печальны безлистые виды земли.
Беспечное лето исчезло вдали.
Брожу одиноко я, всеми забыт,
И время навстречу, и стрелы судьбы!

Как долго живу я, ошибок – не счесть,
А сколько от жизни осталось, - Бог весть,
Что ценного прошлое мне принесло, -
Что - рок разорвёт или выявит зло.

Как глупо к вершинам успеха ползти, -
Беспомощна боль на обратном пути!
Не стоит жить ради всего, что даст жизнь,
Но ради иного – живи и держись.

Моя милая Мэри

Скорей налейте мне вина,
Пью из серебряного кубка;
Война зовёт. И ждёт меня
Моя прекрасная голубка.
Пусть бьются о причал волна
И ветер, - раненные звери;
Но в срок уйдёт корабль, разняв
Мои объятья с милой Мэри.

Знамёна вьются на ветру
И копья ставятся рядами;
Несётся дикий крик войны,
В сраженье кровь бежит ручьями.
Но как не бьются, не уймут
Наш пыл и страсть, по крайней мере
Ни крик войны, ни вой волны,
Моя возлюбленная Мэри!

My Bonie Mary R. Burns

Go, fetch to me a pint o' wine,
And fill it in a silver tassie;
That I may drink before I go,
A service to my bonie lassie.
The boat rocks at the pier o' Leith;
Fu' loud the wind blaws frae the Ferry;
The ship rides by the Berwick-law,
And I maun leave my bonie Mary.

The trumpets sound, the banners fly,
The glittering spears are ranked ready:
The shouts o' war are heard afar,
The battle closes deep and bloody;
It's not the roar o' sea or shore,
Wad mak me langer wish to tarry!
Nor shouts o' war that's heard afar-
It's leaving thee, my bonie Mary!

The Fall Of The Leaf

The lazy mist hangs from the brow of the hill,
Concealing the course of the dark-winding rill;
How languid the scenes, late so sprightly, appear!
As Autumn to Winter resigns the pale year.

The forests are leafless, the meadows are brown,
And all the gay foppery of summer is flown:
Apart let me wander, apart let me muse,
How quick Time is flying, how keen Fate pursues!


How long I have liv'd-but how much liv'd in vain,
How little of life's scanty span may remain,
What aspects old Time in his progress has worn,
What ties cruel Fate, in my bosom has torn.

How foolish, or worse, till our summit is gain'd!
And downward, how weaken'd, how darken'd, how pain'd!
Life is not worth having with all it can give-
For something beyond it poor man sure must live.



Sonnet - On hearing a Thrush sing on a Morning Walk in January.

Sing on, sweet thrush, upon the leafless bough,
Sing on, sweet bird, I listen to thy strain,
See aged Winter, 'mid his surly reign,
At thy blythe carol, clears his furrowed brow.

So in lone Poverty's dominion drear,
Sits meek Content with light, unanxious heart;
Welcomes the rapid moments, bids them part,
Nor asks if they bring ought to hope or fear.

I thank thee, Author of this opening day!
Thou whose bright sun now gilds yon orient skies!
Riches denied, thy boon was purer joys-
What wealth could never give nor take away!

Yet come, thou child of poverty and care,
The mite high heav'n bestow'd, that mite with thee I'll share.

Song

Contented wi' little, and cantie wi' mair,
Whene'er I forgather wi' Sorrow and Care,
I gie them a skelp as they're creeping alang,
Wi' a cog o' gude swats and an auld Scottish sang.

I whiles claw the elbow o' troublesome thought;
But Man is a soger, and Life is a faught;
My mirth and gude humour are coin in my pouch,
And my FREEDOM's my Lairdship nae monarch dare touch.

A townmond o' trouble, should that be may fa',
A night o' gude fellowship sowthers it a':
When at the blythe end o' our journey at last,
Wha the deil ever thinks o' the road he has past?

Blind Chance, let her snapper and stoyte on her way;
Be't to me, be't frae me, e'en let the jade gae:
Come Ease, or come Travail, come Pleasure or Pain,
My warst word is: "Welcome, and welcome again!"


Burns grace at Kirkudbright

Some have meat and cannot eat,
Some can not eat that want it:
But we have meat and we can eat,
Sae let the Lord be thankit.



Злато жатвы

Одаривает жатва златом.
Полей молчание слащаво,
а белых рощ не речь – услада,
вид – величавый!

Ещё подсолнухов печати
пророчат призрачное счастье
и пигалице бледнолицей, -
поёт синица.

Но в раже будоражит стаи.
Ждут птицы взмаха дирижёра…
И журавли взлетают хором,
кружится аист.

Солист большого поднебесья
вершит прощальный круг почёта
и, невесом, несёт по весям
печаль полёта.

В озёра смотрится, не плачет,
седые нити дождь не прячет;
со снегом мимолётны встречи
и кратки речи.

К подмосткам мы всё ближе, чаще…
И снег, как занавес снисходит.
Густых, медлительных мелодий
мотив привязчив!


Напряжение

Ну, нет! довольно,
хватит, всё, уволь!
терпеть твои насмешки?!
сколько можно!
Любовь ли?!
Напряженье 300 вольт!
сто молний внутривенно
и подкожно!

То лепестком бросаешь
в небеса,
то ласково и нежно
сносишь в бездну!
А мне бы в сад
зимой – переписать
евангелие от весны,
совместно…

П