Виктор Брюховецкий


Поэзия! Высочество...


Поэзия! Высочество... Величество...

Не переходит в качество количество.

Мне эта мысль — что в подполе сверчок.

Не переходит...

Ноет мозжечок.

Как будто кто, от радости дрожа,

Мне череп вскрыл и запустил ежа.

Вот... мучаюсь...

Да ладно б только это.

Не переходит... Ну — такой закон!

Но есть беда иная у поэта,

Когда он вдруг поймет, что лишний он.

Что трудно быть на сером фоне белым,

Да что там — белым, просто трудно быть.

Поэтов убивают между делом.

Поэт?

А почему бы не убить...

И, шаркая паркетными полами,

Предчувствуют красивую игру,

И пули досылают шомполами,

И порох проверяют на искру.

В партере шепот.

Письма в бельэтаже...

Ржут кони. Даль завешена грозой!

... Потом — гвоздики, мол, скорбят, а как же,

И плачут покаянною слезой.


Г-116


Цыганочка Галя


Все так со мною было

Тогда, когда мне было

Четырнадцать неполных... Веселый пистолет,

Дружил я, хали-гали,

С цыганочкою Галей,

Которой тоже было неполных... двадцать лет.

 

Платочек из батиста.

От бабушки монисто.

Ходила, как летала, не верила в судьбу.

Мне говорила: «Мальчик...»

Фонариком рукавчик.

И, словно у царевны, была звезда во лбу.

 

Ах, эти тёти-моти...

В быту и на работе

Они бранили Галю — мол, ведьма и змея.

Она ж меня учила

И от любви лечила, 

И с каждым днем сильнее в нее влюблялся я.

 

Из юности, что спета,

Я вспоминаю лето,

Табунные просторы с охапками росы,

Распахнутые ночи,

В которых было очень

То холодно, то жарко от Галиной красы.

 

А годы шли-летели...

Да что ж я, в самом деле!

Ей вон неполных сколько, а мне неполных сколь?

Она ушла в итоге,

А я настроил ноги

Туда, где проступает на гимнастерках соль...

 

Я Галю не обижу!

Когда цыганку вижу —

Я вижу наше небо, подобное шатру,

Кривой цыганский месяц,

Скирду у старых мельниц,

И юность, что горела, как факел на ветру.


Г-51


Николай


Теперь он, напиваясь, не поет

Как в юности.

Веселием не маясь,

Теперь буреет, в смысле устает.

Вчера упал в постель, не раздеваясь,

Позавчера на кухне пролил треть

Кастрюли щей, ударил телевизор.

Потом узнал, что пел любимый Визбор.

 — Вот то-то, пел, а мог бы и не петь...

 

Светает.

Утро.

Черный и худой,

Как проклятый, повенчанный с бедой,

Он шарится в шкафу. Осенний холод,

Скупой зарей до инея размолот,

Сочится в дверь... Да вот оно... винцо...

Потом, пытаясь в зеркале лицо

Свое признать, он видит не лицо,

А что-то страшное. В шерсти. Заподлицо.

Но снова пьет.

Считает, что мудреет.

И думает — споет.

А сам звереет.


ЛП-64


Меня убили не отравой...


Меня убили не отравой --

Литым свинцом.

В расстрельном рву…

Порылся я в груди кровавой,

И вынул пулю, и живу.

 

Хожу, свинец в руке катаю…

Не зарастает боль, жива.

Открою грудь и наблюдаю

Как с кровью капают слова.

 

Течет песок, седеют брови,

В глазах не свет стоит – печаль.

Не жалко слов, не жалко крови,

Добра нажитого не жаль,

 

Ни хомутов и ни постромок.

Все это прах, зола… Ничто…

Мне только жаль тебя, потомок,

За той рекой. Лет через сто…


БЛ-123


Лёха


Все тот же дом — стена в лохмотьях дранки,

В дому все тот же вечный ералаш —

И шаровары желтые из нанки,

И мерина потрепанный плюмаж —

Все вперемешку — потники, уздечки,

Подкованные дедом сапоги,

Башлык, портянки, горький запах печки...

 

А ведь имеет руки и мозги!

 

Но вот, поди ж ты, все ему до фени,

И стекол нет, и в печке не горит...

 

Зайду под вечер (лампочку бы в сени):

 — Здоров ли, што ль?..

 — Здоровый... — говорит.

И шахматною двигает доскою,

И «Беломором» пыхает, клубя.

Он в шахматы играет сам с собою,

Никак не обыграет сам себя.

С ним говорить — двух слов не допроситься,

С ним водку пить — не выдержат мозги...

 

А сапогам  лет сто  еще носиться.

Добротные такие сапоги!


ЛП-83


Шестистишия

1.

 

Солнце встало. Ало-ало!

Подошло к сосне густой,

Толстый сук облюбовало,

Самый-самый золотой,

И уселось на суку,

Подперев рукой щеку.

 

2.

 

Солнце встало. Ало-ало!

И в деревню зашагало,

Вдоль по улице прошло —

Стекла в избах подожгло,

И уселось в тополях —

Крылья красные в полях!

 

3.

 

Солнце встало. Ало-ало!

Конь заржал. Корова встала.

Петухи на все село

В разнобой орут: — Взошло!..

Ходят, шпорами звенят

И негромко кур бранят.

 

4.

 

Солнце встало. Ало-ало!

Кур с насеста поснимало.

Куры — важные тетери —

Вышли, стали возле двери —

То ль идти скрести песок,

То ль поспать еще часок?

 

5.

 

Солнце встало. Ало-ало!

Золотое покрывало

Уронило на стога.

И стога — в росе! искрятся,

Золотой парчой дымятся —

Серебро течет в луга.

 

6.

 

Солнце встало. Ало-ало!

В стекла звонко постучало:

 — Просыпайтесь!.. — И лучом

Лист кленовый шевельнуло,

Над трубою дым согнуло

И свернуло калачом!

 

7.

 

Солнце встало. Ало-ало!..

Я откину одеяло —

Желтый зайчик на стене! —

Теплый, бархатный, с ладошку!..

Подойду босой к окошку:

Солнце ходит по стерне!


Г-73



В саду в полуподвале, где...


                              За Паганини длиннопалым...

                                                   О.Мандельштам

 

В саду в полуподвале, где бильярд,

Играет бомж на однострунной скрипке.

Бичи молчат, погашены улыбки,

И только пальцы бомжа говорят,

Да конский волос вынимает голос

Из одинокой тоненькой струны.

Открыта дверь. Звезду роняет космос.

Ладони вытирает о штаны

Пацан-сержант...

Шары застряли в лузах,

Лежат кии, развернуты углом,

Напоминая циркуль в Сиракузах

В тот час, когда ворота шли на слом.

Кто рассчитает квадратуру круга?

Кто рассчитает оптику зеркал?..

Играет бомж, спина его упруга,

Глаза прикрыты и блестящ оскал.

Играет бомж и в этом зале темном

Нет никого — лишь пальцы да струна...

 

А в профиль он похож на горбуна

Из кадра, что мы видели и помним.


ЛП-10




Валун шевелится, и ветер доносит...


Валун шевелится, и ветер доносит

Капусты морской усыхающий запах.

Луна камыши осветила и косит,

Да так, что лосось в серебристых накрапах

Встает на волну и веселой губою

Снимает звезду и уносит с собою.

Снимает и снова! Одну за другою!

Он в лунном луче голубою дугою

Сверкает и брызжет! Вальяжно! Свежо!..

Губою — звезду!..

До чего ж хорошо!

И вкусно, наверно, и просто приятно,

Представьте — во рту и светло и прохладно,

И ветер соленый, и шорохи сосен...

Я помню его, я с ним бился в ту осень!

 

...Пятнистый, упругий, холодный, голодный,

Он звезды уносит в свой замок подводный,

Где — камень на камень, звезда на звезду

(Блесна моя там же блестит под камнями!)

Он строит гнездо, он кипит плавниками,

И ждет свою Ладу:

 — Придешь ли!?..

.....................................

 — Приду!


ЛП-18



Прибалтика


1.                                                                

 

Чужой костел. Чужое пенье.

Слова чужие. Бог чужой.

Чужие острые строенья

Над речкой с темною баржой,

Где, двух в пальто на полубаке,

Сигар мерцают огоньки...

И ни одной худой собаки.

И можно сдохнуть от тоски

На этой серенькой полоске,

Где ветра постоянный вой,

Где чаек злые отголоски

Как пьяный крик сторожевой

Над маяком, чей контур узкий,

Как дышло в каменном плаще...

И что здесь может делать русский?

И что здесь делать вообще.

 

2.                                                                

 

Автобус. Остановка. Чуваки.

На всех про все гитара и чувиха.

Внизу бегут машины, но гудки

Сюда не долетают. В парке тихо.

 

Июльская созревшая листва

Так тяжела, что шевелиться лень ей.

И чуваки точь-в-точь, как дерева,

Ни возгласа, ни радости, ни пенья.

 

Молчат. Желтоволосы. Высоки.

Воды балтийской с валунами помесь…

Шел ночью дождь. Теперь на шпиле Томас,

Расставив ноги, сушит сапоги,


Ни на мгновенье не смыкая ока,

Направленного в сторону Востока.


КЗ-106


Жизнь меряя ведром и метром...


Жизнь меряя ведром и метром,

Облитый золотом зарниц,

Я знаю как под легким ветром

Колышутся пласты пшениц,

 

Как бьются в ярой сшибке кони,

Как каторжно бредут стада

На комбинат, что с гулким стоном

Выталкивает поезда,

 

Набитые багровым мясом,

Трубящие и вширь, и ввысь,

И паром по колесам красным

Свистящие: «Какая жизнь!..»

 

А жизнь клубит, кипит и льется!

Что на току, что на меже…

Я в жизнь вхожу, и сердце бьется

Мое по взрослому уже,

 

И запуская кровь по кругу,

Прокалывает грудь слегка.

Я, принимая эту муку,

Запоминаю на века

 

Смиренья горькую рубаху,

Гнездо сорочье на суку,

И размалеванную птаху

С блестящей пуговкой в боку…


БЛ-186



Плесецк


За казармой черника и медвежья тропа.

Мы ракету поставим на «столе» «на попа».

 

Мы заправим ракету, отойдем, поглядим.

Ощущенье такое, что ты непобедим!

 

Улыбаемся… Дети!

Что старлей, что солдат…

Золотое столетье – век притянутых дат,

 

Революций, расстрелов, век ЧК и «зэка».

Достаю парабеллум, и палю в облака!..

 

И обрушатся стекла серебристым дождем,

И кровавые сопла плюнут в землю огнем!

 

Брызнут струями света, плит оплавят края.

Задымится планета подо мною моя.

 

Рухнет птица без крика, сосен выгорит медь,

Пожелтеет черника, и погибнет медведь…


СЛИП-51



Не изгой, не парвеню...


Не изгой, не парвеню,

Развернув стихов меню,

Я листаю эту стаю

И читаю, и взлетаю,

И как будто наяву

В чудном космосе живу.

 

Вот искусство!

Вроде просто…

К такту такт, строка к строке,

Мягко, плотно, как берёста

В новгородском туеске,

Что хранит в тени покоса

Влажный холод родника.

Поднесешь к губам – береза…

Родина…

Земля…

Века…


БЛ-134


Бабушка


Бабушка в сквере. В пальто и берете.

С бабушкой рядом вязанье в пакете.

В пальцах у бабушки тонкие спицы.

Смотрят на бабушку с ветки синицы,

Смотрят, гадают и не понимают:

Что это бабушка часто вздыхает!

Тонкие пальцы... Блестящие спицы...

Ну, до чего ж бестолковые птицы!

Бабушка вяжет для внуков. Заочно.

Бабушка носит посылки на почту.

Бабушка с почты посылок не носит...

Лето прошло и кончается осень,

В парках повяла, пожухла трава...

Внуку — девятый, а внученьке — два.

Рядом чужие играются дети,

Бабушке зябко в пальто и берете.

Солнце лучами сквозь листья играет,

Бабушка вяжет и думу гадает:

«Может, приедут, внучаток покажут...»

Может, приедут…

И вяжет, и вяжет.


ИННД-76



Ходит лето...


Ходит лето по Невскому в синей рубахе,

Светофоры мигают, цыгане шумят —

Золотые улыбки, узорные бляхи,

Разноцветные шали и юбки до пят.

 

Это Питер. Не юг. А представьте — на юге,

В Бессарабии или вблизи Ферганы —

Седла золотом шиты, в алмазах подпруги,

Анаша, и в глазищах осколки луны.

 

И качается небо, расшитое красным,

И колесные спицы, купаясь в реке,

Набухают водой, и, тоскуя о разном,

Бредят новым костром. И встают вдалеке

 

Сети пыльных дорог, и завязанным тропам

Ни конца и ни края. Курганы текут.

Дикошарые кони проходят галопом,

И нагайки со свистом татарник секут.

 

Волкодавы бегут. Под напевы гитары

Побелевших кибиток плывут паруса,

И хлебов золотых золотые пожары

Разжигают закат.

И горят небеса…

 

И горят небеса, августовское лето

Разрывая на ленты, на сорок заплат,

И трамвай по Литейному, словно карета,

Запряженная цугом, въезжает в закат!


КЗ-123


Когда ущербная луна...


Когда ущербная луна

Взойдет над черным пепелищем

И степь раздвинется, видна,

Я вижу ясно из окна,

Что кто-то бродит близ жилища.

 

Уже какую ночь подряд

Он под мое окно приходит,

Одетый в сумрачный наряд.

И завороженный мой взгляд

Следит за ним и не находит

 

Его следов... Что ищет он,

Мой гость загадочный и странный,

Когда над миром правит сон,

Когда с холмов со всех сторон

Ползут колючие туманы?

 

Что носит он в душе своей,

Какую тайную тревогу,

Какую боль прошедших дней,

И к тихой пристани моей

Кто указал ему дорогу?

 

Что общего меж ним и мной,

Что вместе нас соединило

В степи заснеженной ночной

Под этой острою луной —

Какая страсть, какая сила?

 

Зачем в минуту забытья

Мой дом покажется мне гробом:

Как будто жизнь прошла моя,

И за окном не он, а я

Брожу по голубым сугробам.


НОПС-36



И когда тракторист...


 

                                             Не дивитесь, братия мои,

                                             Если мир ненавидит вас.

                                                     Перв. посл. И. Богослова, гл. 3, п. 13

 

И когда тракторист сдернул купол тросами —

Закричала летучая мышь. Отродясь

Не бывало их здесь. Матерясь и крестясь,

Затворила деревня ворота и ставни.

 

Пять ночей выли волки на дальнем отроге,

Восемь дней старики не садились к столу.

И весь месяц июнь вдоль разбитой дороги,

Объедая бурьян, шлялся скот по селу.

 

А потом — ничего... Крест и купол сожгли.

Разобрали алтарь. Растащили иконы.

Свищет ветер в пазах...

Оскверненной земли

Не желает никто. Лишь под вечер вороны

 

В серых кофтах садятся на темный венец,

Чистят перья, негромко ведут перебранку,

Да порой удилищем на зорьке малец

Протрещит по ограде, идя на рыбалку.


ЯУНВ-94


Развернулась земля на юг...


Развернулась земля на юг.

Табуны идут, грохоча.

Глухо стонет иртышский луг

Под подковою басмача.

 

Не сраженье идет — страда!

Шелестит на ветру тростник.

В голубом Иртыше вода

Розовей, чем язя плавник.

 

Жирный блеск пулеметных лент.

У кентавра звезда во лбу.

Шитый золотом позумент

Освещает его судьбу.

 

Брызжет алое на песок.

Трубы медные пьют зарю.

Сабли чертят наискосок...

Я на бойню с небес смотрю.

 

И такая во всем тоска!

И такая печаль в душе...

Я еще не рожден пока,

Только жить не хочу уже.


КЗ-149



Только музыка и пена...


Только музыка и пена, только чаек долгий стон.

Полдень бьет… Студентка Лена… Эскимо. Кефир. Батон.

 

Эскимо. Кефир. Батон…

Шейки, твисты, вальс-бостон,

Литераторы, богема, звуки парные, «Сайгон».

 

Сессий дни еще далеки, еще лист на тополях

И дождей косые строки, как помарки на полях.

 

А помарки на полях —

Завитушки в кренделях,

Кружева, банты, манжеты, плечи в темных соболях!

 

Я тебя к дождям ревную, я тебя в кино вожу,

Я рисую ось кривую, чудный локон вывожу.

 

Чудный локон вывожу,

Цифры номера твержу,

О своей большой печали никому не расскажу.

 

У тебя повадка рысья, тонкий профиль, мягкий шаг…

Я, наверное, ошибся, что пошел не на филфак.

 

А пошел бы на филфак,

Не писал бы. Это факт.

Там не учат к слову слово брать из космоса «на так».

 

Ты была б со мною рядом, и тебя, в движеньях строг,

Я плечом касался б, взглядом, трогал бы за локоток.

 

Трогал бы за локоток,

Гладил каждый коготок,

Но в стихах тебя прославить никогда б уже не смог…


СЛИП-60


Сапёрное*


                                                        *Сапёрное - поселок (под Питером)

1.


В стороне от тропы

Под осиновый всхлип

Собираю грибы…

Белый груздь – это гриб!

 

Я иду по камням,

Я стою под сосной,

Я березовым пням

Бью поклон поясной.

 

Августовские дни!

Всё в росе, как в дыму!

Горькой кистью брусни-

чною жажду сниму, –

 

И хожу, и тружусь,

Полной грудью дышу!

До бровей надышусь!

До краев нагружу!

 

Под декабрьский скрип

Жду вас в гости, друзья!

Белый груздь – это гриб!

Не отметить нельзя.                                                     1760


2.


Грузди белые, как блюдца,

Подойдут, в сапог упрутся,

Дождевой росой полны.

Под любой такой холеный —

С луком, с маслицем, соленый! —

Забуреет полстраны.

 

Дышит лес туманом влажным.

Вдаль гляжу из-под руки —

В гамаках висят, вальяжны,

Золотые пауки.

 

Зубы скалят, пузы чешут,

Солнце ждут, а наверху

Две сороки ладно брешут,

Сочиняют чепуху.

 

«Вот идет медведь горбатый!

Злой медведь, большой, седой...»

Что — медведь, я сам сохатый,

В сапогах и с бородой!..

 

Бурый вереск, небо сине,

Пней нахмуренные лбы...

Я люблю тебя, Россия,

В том числе и за грибы!

 

Через павшую лесину

В гущу лезу, бью росу.

Грузди валятся в корзину:

 — Унесешь ли?

 — Унесу!


Г-86



Октябрьский триптих


1.

 

... И ворон, альфа и омега

Пустых небес, в преддверье снега,

Стальных когтей начистив медь,

Летит туда, где в чистом поле

Пасется солнце на приколе.

 

Стараясь цепью не греметь,

Оно — белесо, рыжебоко! —

Порой вздыхает так глубоко,

Что дышит, кажется, за двух...

До Покрова еще неделя.

Жирует щука, спит Емеля,

Грохочет шпорами петух.

 

И не понять — что значит это?

Крестьянки, провожая лето,

Ботву на огородах жгут,

Потом поют, потом смеются,

Пьют чай вприкуску, дуют в блюдца,

Мужей костят и снега ждут.

 

2.

 

Еще зима со всем добром,

Синея тучей, за бугром,

Команды ждет высокой свыше.

Но лес молчит, и даль молчит,

И птица-лебедь не кричит.

И солнце рыжее по крыше,

Подсвечивая облака,

Ползет и валится с конька...

 

И глянем — благодать-то Божья!

И выйдем, сена для коров

Снесем в загон, прихватим дров

И запалим в печи остожье.

 

...С холмов, с деревьев, по шоссе

Зима придет во всей красе

Под утро.

Белым новоселом!

Крылечко опушит, стреху.

«Горлань!» — прикажет петуху,

И зайца сделает веселым!

 

И мы проснемся — а в окне

Дома на белом полотне

Не серым светятся, но — синим.

И старый гусь, рассыпав смех,

Глядит через порог на снег,

И что-то говорит гусыням.

 

3.

 

Ну, вот, мой друг, и Покрова!

И ты глядишь в окно и бредишь,

Как будто с панталыком едешь

В село родное по слова.

 

Слова, слова... Тех слов запас

В любом селении не мерян,

Их знают и баран, и мерин,

И тот, кто эту пару пас.

 

И ты их помнишь. Не избыть!

Печаль не переплавить в шутку,

Как не возможно разлюбить

Езду в санях по первопутку

Хоть по слова, хоть по дрова...

 

Эх, лег бы снег на Покрова!


ЗС-118



Влюбленный в жизнь...


Влюбленный в жизнь, в широкий праздник лета,

Прожаренный на солнце и ветрах,

Опять пою тебя, моя планета,

В табунных травах, песнях и кострах.

 

Медовый дух. Озерный воздух. Воля!

Цветет калган, и далеко видна

Пасущаяся в поле на приколе,

Качающая волнами руна,

 

Овца. Пустышка. Блеющая кочка...

Шмели гудят, погода высока,

И журавлей кочующая строчка

По небу не плывет еще пока.

 

Еще в лугах лежат такие росы,

Что кровь немеет в жилах, и восток,

Обрызгав небо, падает в покосы,

Обшаривая каждый лепесток.

 

Как будто мягкий зверь на влажных лапах,

С особым тщаньем нюхая следы,

Он травы шевелит, и пьяный запах

Пронзает хмелем небо и кусты.

 

А далеко, за темною грядою,

Туман кругами ходит над водой,

И, удивленный тихою водою,

Покачивает белой бородой.

 

И это все от края и до края —

И черных туч воинственный разбег,

И солнца шар, что катится, сгорая, —

Не полюбить не может человек.


КЗ-147


Сосед


Он ставил шаг размашисто и длинно,

Плащом китайским кованным шурша.

Упругая стальная сердцевина.

Распахнутая мощная душа.

 

Желанный гость, он был как бог и выше.

Садясь за стол, он вынимал наган…

Кружился день над голубиной крышей,

Крошил сургуч, заглядывал в стакан.

 

Катилось к водке пиво на прицепе.

И под стакан сосед сквозь хмель и грусть

Читал мне стих, где кот ходил по цепи.

Не по листку читал, а наизусть.

 

Он тосковал – какие люди были!

Ведь погибали… почитай, за так.

Рассказывал, как Пушкина убили.

Убили – что… А хоронили как…

 

Гитару бы… Да где найдешь гитару?

Гармошку бы. И тоже негде взять…

Он от ствола прикуривал сигару

И разрешал наганом поиграть.

 

Сверкали камни, пламя шевелилось.

Солдатская поделка. Получок?..

Пока питье плескалось, пузырилось,

В тоннель ствола, в таинственный зрачок,

 

Я всматривался. И под горлом где-то

Рождался холод и сводил с ума…

Мне в том стволе, во тьме, судьба поэта

Мерещилась. В окне стояло лето,

А чудилось – морозная зима.


КЗ-144


Весна -- это просто


                                Я так хочу изобразить весну...

                                                           Ю.Левитанский

 

Весна — это просто.

Сугробы осядут,

И прядают стойла в потемки, и прядут

Высокие кони, воронки ноздрей

На юг развернув. И нахлынет с полей

Садами цветущими, талым Тянь-Шанем,

Свистящим крылом и болотом кабаньим.

 

Набухнут озера, распустятся реки,

На солнце свои слеповатые веки

Проснувшийся суслик откроет. Живой!

На пестрой меже, словно знак межевой.

 

Потянет кострами — с полей, луговыми —

И вынесет в поле рогатое вымя

Корова — с пятном, как с большим ярлыком —

И первую зелень смахнет языком.

 

А — птицы!

Грачи, и скворцы, и сороки,

И ворон, шныряющий гнезда в осоке...

Но каждая с песней, с веселою трелью!

И селезень, в белом кольце-ожерелье,

Зарю не проспит, и, приладившись сбоку

Зазнобушки серой, подрежет осоку

Крылом, и пойдет над полком егерей,

Хоть бей по нему из трехсот батарей!..

 

Все это — весна.

Так оно и бывает!

И, если кого-то заряд убивает —

Весна луговой собирает народ,

И чибисом плачет, и выпью орет.


 

ЯУНВ-38



Просыпаюсь. Умываюсь...


Просыпаюсь. Умываюсь.

Утро. Лето. Коростель.

Я в коровах разбираюсь:

Эта — нетель, эта — тель.

 

Это — мерин, в смысле лошадь,

Это — кнут, пастуший бич.

Я с бичом вхожу на площадь:

 — Пошевеливай, Фомич!

 

А Фомич — бугай, что надо!

Белый галстук, рыжий фрак.

Он обнюхивает стадо,

Потому что надо так.

 

Он обходит стадо справа.

Здоровущ! Едрит-кубыть…

У него такое право —

К дамам справа подходить.

 

Он в своих правах упрямый,

А дойдет до дела – крут,

Садку сделает – у дамы

Облака в глазах плывут.

 

У него на шее складки,

На хребте несет зарю,

Он вдыхает запах сладкий

Через левую ноздрю!

 

Не бодлив, кольцо не вдето,

Мыкнет — волны по воде!

И при нем шестое лето

Волки ходят черт те где...

 

Ну, пошли...

Телята, мамы...

Бык — вожатый, в голове!

Я иду последний самый,

Бич змеится по траве.

 

Бич змеится-серебрится.

Ладный бич.

И я не плох!

Улетай с дороги, птица!

Убегай, чертополох!

 

Дых здоровый!

Дух дворовый!

Мы идем, а через лес

Солнце красною коровой

К нам спешит наперерез.


Г-75




Перебираю свой архив...


Перебираю свой архив…

Ночь за окном.

Перебираю,

Как будто шляюсь по сараю

Средь паутины и старья.

 

Слежалось время, не разъять,

Все спутано, как в той колоде,

Где фокусник при всем народе

Не может нужное найти.

 

Я разгребаю этот хлам,

Стираю пыль веков с бумаги…

Где ты, душа, взяла отваги?

Как ты решилась в этот путь?

 

И кровью обдает виски…

Подняв перо, что я пытаю,

Зачем словами прорастаю,

Кого спасти мне предстоит?

 

Себя?

А, может быть, ее?

Как ей сегодня сладко спится!

…Вот и еще одна страница…

А почему бы не ее?

 

А почему бы не ее!

Мой Бог, какая мысль простая —

Ведь эту женщину спасая,

Быть может, и себя спасу?..


ИННД-101


Дома пусты...


Дома пусты, и улица пустынна,

Проносит ветер соль солончака,

Над крышей почерневшего овина

Отарой кучерявой облака,

Вскипая по краям, отходят к югу,

Теснятся, и, грузнея изнутри,

Роняют дождь...

Все движется по кругу...

Что, Господи, творишь, то и твори!

Плещи крылом в черемухах зеленых,

Верши зароды, бей копытом шлях,

Коси хлеба и охраняй влюбленных,

Звездой падучей грохочи в горах;

Детей расти! Сверкающую ленту

Гни в радугу, разрядами сверкай...

Что хочешь делай,

Но планету эту —

Прошу! — из рук своих не выпускай.


ЯУНВ-54



Импрессионизм

1.


Всё так же не до сна, всё те же корабли,

И Шуберт над водой на струнной вертикали…

Суровая земля. Шестая часть земли.

Цусимы голоса, стачкомы на Урале.

 

Поленницы, дрова… О речке о Второй

Не зная, сладко жить с ириской за щекою.

Ни первой нет войны, ни финской, ни второй,

И шапка в рукаве, и счастье под рукою…

 

Его слова и речь, что скажет он потом,

Теперь нашел и я. С печалью пилигрима

Я повторяю их уже бескровным ртом,

И привкус познаю несчастия и дыма

 

Затем, чтобы затем всё передать другим,

Бредущим за Можай, куда-то в свой воронеж,

Таким же, как и он, бездомным и нагим,

Которых не убьешь, не захоронишь.                                  БЛ-96


2.


 

                                               Угадывается качель...

                                                            И.Мандельштам

 

День за днем всё жестче и грубей.

Средь стропил чердачного бедлама

В Петербурге ловят голубей.

Повара...

И вспомнишь Мандельштама.

 

Крыльями и маслят, и метут,

Перьями с серебряным отливом...

Пахнет мясом, спиртом и заливом.

А — шмели?

Шмели пока живут.                                                               БЛ-73


3.


                                               Немного красного вина...

                                                                О.Мандельштам

 

Строкою дантовой привит,

Стих дышит небом итальянским.

 

Так белизна тончайших пальцев,

Легко ломающих бисквит,

Вдруг отразится в хрустале,

И влага темная бокала

Преломит свет — и станет ало

Вокруг бокала на столе.


Яунв-125







Осенние листья


Объятые пламенем клены и вязы.

Последние дни отшумевшего лета.

И солнечный шар, будто нитью привязан,

Все ниже скользит над остывшей планетой.

 

Опавшие листья — обрывки поверий,

Что где-то остались в анналах былого,

И каждый, входящий в багровые двери

Осенней поры, умолкает сурово.

 

В пустеющем парке, как в сумрачной зале,

Где каждый вошедший тоскует о воле,

Где, скверно играя, в тревожном финале

Мы вдруг забываем нам данные роли.

 

Мы помним — как нужно, и все же в итоге

Откроем свои сокровенные мысли,

Но ветер, сорвав с наших губ монологи,

Сомнет их и спрячет в опавшие листья.

 

Он все перекрутит в свистящем порыве,

Слова поломает, запутает фразы...

Ну, кто их найдет в этом жутком архиве,

Какой многорукий,

Какой многоглазый?..

 

А дворник весною, не зная об этом,

Граблями сгребет потемневшие листья,

И ночью сожжет,

И развеет по свету

Прекрасные наши крамольные мысли.


ИННД-93



Вечный бой. Покоя нету...


Вечный бой. Покоя нету.

Поманит и вновь — обман.

 

Вороных бы, да карету!

...Волчья изморозь... туман...

Синий морок, тьма без края,

Снег летящий, шум звезды...

 

Залезаю вглубь трамвая:

Здрасьте, бабушки-деды!

 

 — Здрасьте, бабушки-деды.

Далеко ли до беды?

 — До беды? Смотря, куды?

Если с нами — час езды.

 

Город вымер. Город выстыл.

Эрмитажное крыльцо

В инее. Грохочет выстрел —

Дым свивается в кольцо.

Пушкари в седых ушанках...

Присмотрюсь и разгляжу —

Люди, саночки... На санках...

Что на санках — не скажу.

Я не видел ту победу.

Я не знаю ту беду.

Я по Троицкому еду.

Я по Невскому иду.

Я стучу подковкой модной,

Я в глаза царю смотрю.

Ветер с Балтики холодной

Дует лошади в ноздрю,

Все живое выдувая,

Продувая синеву...

Как живу? Как выживаю?

Выжив, снова — как живу?

Как мирюсь, что счастья нету?  

Эх, фортуна!

Эх, мадам...

Вороных бы, да карету

С жаркой шубою!

А там...

Синий полог. Даль без края.

Пены клочья на узде...

Что-то холодно в трамвае...

Нынче холодно везде.


ЗС-21



Не пророк, не высочество...


Не пророк, не высочество,

Не шаман, не в бреду —

Кавалер одиночества,

Я по жизни иду:

 

Жизнью выбелен, вымучен,

Солнцем выжжен, как медь,

С детства накрепко выучив

Всё, о чем буду петь.

 

Я шагаю и вижу я

Жизнь, какую люблю…


Солнца золото рыжее,

Спелый хмель во хмелю,

Колокольные облаки,

Куполов перезвон,

Волчьи долгие волоки

Навевают мне сон,

 

Где, сражаясь за отчество,

За планиду свою,

Кавалер одиночества —

Я о жизни пою.


БЛ-117



Тюмень


Лучами фар просвечен лес —

Угрюм, задумчив, осторожен.

Красавец лось лучом стреножен,

В зрачках безумный интерес.

 

Космические блики глаз!

Казалось — зверь из бронзы вылит.

Его свинец пробил навылет.

Лось рухнул в снег и луч погас.

 

Ему и нам не повезло.

Нас четверо и каждый молод.

Теперь нам был не страшен голод.

Как жутко это ремесло!

 

Кровь пахла приторно, свежа.

Мы страшное вершили дело,

Кромсая неживое тело

В четыре острые ножа...

 

Нас увозил тягач домой,

Висело небо темной грудой

И окровавленное блюдо

Луны вставало за спиной.

 

Качался лес на вираже.

Мы не шумели, не кричали,

Мы зло курили и молчали,

И скверно было на душе.


ИННД-38


Июнь в Питере


Над Балтикой светлеют ночи...

В зеленой шапке из травы

Вчера июнь ворвался в Сочи,

Потом звонили из Москвы,

Что он и там, потом из Пскова,

Потом из Чудово,

Потом

Его веселого, хмельного,

Менты втащили в Серый дом,

Где усадили мимо стула,

Почетной стопкой обнесли...

 

А ночью холодом подуло,

И помидоры полегли!

 

И столько всякого побило,

Что люд опять залез в пальто.

А нужно-то всего лишь было –

Синопской водки грамм по сто

Плеснуть в граненые стаканы,

Сказать июню:

– Как хорош!..

 

Сирень бы расцвела, тюльпаны...

Менты...

Ну что ты с них возьмешь.


БЛ-68



Сейчас и здесь

1.


Где-то в детстве судьба отшатнулась, наверно,

И неспешно куда-то ушла по тропе…

Он потом вопрошал – отчего всё так скверно?

Но, однако, не верил, что дело в судьбе.

 

Ну, ушла и ушла… Что плохого такого?

Он не первый в житейском ряду, не второй…

Ни дымка, ни огня…

От Опочки до Пскова

Так метет, что возницу не видно порой.

 

Только звякает сталь… Надо б выпить с дороги.

Что там ворон кружил? Что, кружа, предвещал?

Отчего третий день столько в сердце тревоги?

Да и Пущин не едет…

И не обещал…

 

А судьба не ушла. Возвращалась, бродила.

В рукаве хоронила недобрую весть.

Не гадала, а знала – черту подводила.

Где случится?.. Когда…

– Не сейчас… и не здесь…


2.


Крылатка отброшена, холодом синим

Январское небо прошито. Снега

Скрипят под ногами. Высоким осинам

Не пуганая тишина дорога…

 

Сходились по знаку… Храни, провиденье!

Был звук — словно кучер ударил хлыстом,

Короткий и резкий. Застыло мгновенье.

Осыпался иней…

И в скорби потом

 

Толпились людишки в кафтанах и шкурах

У горьких дверей, не считая секунд,

Стелили рогожи, хлестали каурых,

Долбили пешней промороженый грунт…

 

Печальное дело.

Прикопано тело.

Ни строчки отныне, ни слова его.

Россия не плачет. Она не успела

Еще осознать — потеряла кого.


3.


Кровь хлынула на белизну сорочки

И на Россию эхом пролилась...

Метет февраль. Мне не хватает строчки

Той, что могла бы, но не родилась.

 

И вся печаль. Я думаю, не мало.

На Сороти голубоватый лед

Еще не вспух, а вот его не стало.

И предстоит нелегкий перелет

 

Его душе... Как все оледенело!

Ни бубенцов, ни голоса в ночи.

И лишь морозом скованное тело,

Да кони тяжелы и горячи...


НОПС-85


4.



                                   Никто из родных так на могиле и не был.

                                    Жена приехала только через два года, в 1839 году.

                                                                                          Е.И. Фок (1823-1908)

 

Прикопали, снежком присыпали.

Над Святыми Горами мгла.

До весны ему в той обители

Слушать молча колокола,

Волчий вой да пургу звенящую…

Лишь весною под крик ворон

Закопают по-настоящему

До скончания всех времен.


БЛ-100


5.

Ищет золото в золоте золотарь-скарабей.

Отражается в Сороти светлый край скобарей.

Колокольные радуги! Борщевик, лебеда...

Грозы Балтики-Ладоги не доходят сюда,

Жестью рваной, неровною громыхнув стороной...

Пахнет серыми бревнами. И волна за волной

Внуки ходят, наследники. В сени смотрят, в окно.

«...как ему в заповеднике?..»

Хоть бы слово одно!

Хруст бы сломанной веточки, терпкий запах седла,

Просто б ласточки-весточки тонкий посвист крыла.

Среди дня деревенского что рисует Поэт —

Кудри черные Ленского... Натали силуэт?..

Вспоминает ли, помнит ли, сколько дней и ночей

В занавешенной комнате не гасили свечей?

 

Но ни лист не колышется, ни цветы у оград.

Тишина. Только слышится — пчелы в липах гудят.


ЯУНВ-113

.


Предал друг


Предал друг.

Рассказать кому?

Что с обидой такой любое?

Я в глаза посмотрел ему —

Как в разведку сходил без боя.

 

Там, в зрачках, поселился стыд.

Каждый сам за себя в ответе,

Ведь живем мы на этом свете

Только так, как душа велит.

 

Значит, мелкой душа была,

В трудный час оказалась слабой...

Как живет он с такою бабой —

Поманят и уже пошла?

 

Как сидится ему в седле?..

Мы не моем друг другу кости

И не ходим друг к другу в гости,

Хоть живем на одной земле.

 

Лишь встречаемся иногда,

Улыбаемся для порядка

Будто все у нас в прошлом гладко...

Вот такая со мной беда.


ИННД-34


Весенняя мозаика


1.

 

Кувыркалась весна. Слякоть била под ноги.

Пахло прелой листвою в кустах и логах.

Рвался лед на реке, размесило дороги,

И угрюмо торчали грачи на стогах.

 

Голубая страна! Ни конца и ни края!

Даль подернута дымкою, утром — туман,

И тоскует земля о тепле каравая,

Свищет ветер над полем, ломает бурьян.

 

Я прищурю глаза — словно в прорезь винтовки

Среди всей чехарды я увижу свое...

Пусть кромсает река голубые обломки,

Пусть грачи продолжают свое бытие.

 

И река, и стога, и грачи — это нужно!

И под клекот весны, ничего не тая,

Оживает во мне боевое оружье —

Это память моя, это память моя...

 

2.

 

Засунутый в яловые сапоги,

Дед Лытнев с накидкой* стоит у реки.

Цыганская трубка...

Дед шамкает ртом:

 — А, ну-ка, здесь язь... — И с обрыва навскидку

В клубящийся омут бросает накидку

И топит ее, прижимая шестом...

 

Дед — память моя!

Я хожу рядом с ним.

Весна! Половодье — сестрица разрухи.

Я сумку ношу, в ней пузатый налим,

Сорога, подъязок, четок медовухи...

Оставлены улица, школа, друзья.

Язя бы поймать.

Жалко, нету язя.

———————————————

*накидка — рыболовная снасть в форме большого сачка (авт.)

 

3.

 

Стремниной проходит и кружится лед —

То чистый и белый, то с сенной трухою...

Чирки налетели, дед выстрелил влет —

Застыл свистунок и упал на сухое.

Я трогаю птицу, я вижу впервые

Прекрасные перья ее маховые.

Дед трубкою молча дымит в стороне...

И больно, и горько, и радостно мне:

Я чувствую жизнь, я ее принимаю,

Хотя и не все до конца понимаю.

А кровь, что сквозь перья сочится, сверкая,

Наверно, соленая, как и людская.

 

4.

 

Под гомон гусей, что летели стадами,

Шуршала река ноздреватыми льдами...

Плывем в челноке. Душегубка-челнок!

Я верую в деда, как в господа Бога.

На дне челнока шевелится сорога,

В руках у меня еще теплый чирок.

Дорога неблизкая. Через стремнину

Дед правит на мыс, на сухую осину,

И ловко, по самому краю беды,

Проводит челнок сквозь шуршащие льды...

Обветрены губы, обветрены лица...

Обидно за деда, обидно за птицу —

За то, что убили, за то, что — весною...

Зачем не пришлось ей лететь стороною,

За поймой, за лесом, за дальнею далью.

И первая радость покрыта печалью.

Ну, кто мне на это расскажет-ответит?

А солнце скаженное светит и светит.

 

5.

 

Мы на костре уху варили

И молча слушали вдвоем,

Как в небе гуси говорили

На диком языке своем.

То очень громко, то невнятно,

То так тревожно, хоть кричи.

И нам была она понятна,

Их речь гортанная в ночи.

Что Север!

Голоден, простужен,

Ветрами низкими продут.

Зачем им этот Север нужен

И как они его найдут?

 

6.

 

Мы сидим у костра. Мы огонь шевелим.

Стонет птица, полощет коренья ондатра.

Дед за жизнь говорит, что ни слово — то вкусно.

Он не скажет: посолим уху — посолим.

 

Прошлогодний тростник нам заменит постель.

Мы перины взобьем и тела успокоим,

И безрыбную речку не зло поругаем...

Пиренеи уже перешел коростель!

 

И по краешку Франции, прячась в траве,

Примеряя к лодыжке «сапог итальянский»,

Он бежит и бежит. Я читал это в книжке!

Сколько за ночь осилит — версту или две!

 

И не сплю я...

Прохлада мне веки смежит,

Потону в черном небе, как в омуте черном.

Дед потонет со мной, он меня не оставит.

Нам-то что, мы-то спим...

Коростель все бежит!

 

7.

 

Я за лугом слежу, я томиться устал.

Гибралтар — Пиренеи — Саратов — Алтай!..

 

И когда на лугу стали травы в колено,

Коростель разодрал над рекою полено!

 

Прибежал! Прилетел! Сумасшедшая птица!

Как же надо стремиться, чтоб с курса не сбиться!

 

Через тысячи рек, через сотни лугов.

Ах, как мало друзей! Ах, как много врагов!

 

И опять я не сплю! Мне опять не до сна.

Коростель за рекою — напротив окна!

 

И притом не один. Как сойдутся они,

Как потянут смычками — попробуй, усни.

 

8.

 

...Соль в горсти. Лук в лугу. Рви да в руку макай...

Стонет чибис и падает прямо под ноги.

Три пятнистых яйца возле самой дороги.

Востроносые! Просто хоть в землю втыкай!

 

Я беру их, смотрю, возвращаю гнезду —

Слыша чибиса, слушаю детскую душу —

Что ты плачешь, чудак, я гнездо не порушу,

Я пришел не за тем. Я за луком иду!

 

И идти — километров, наверное, семь...

В Панюшовском Кругу лук растет «пятаками».

И хожу я по Кругу, согнувшись, кругами,

Рву, макаю и ем... Охренею совсем! —

 

Станет горько во рту, станет горько в мозгах.

Сколько топать назад! а еще мне — уроки...

Я домой возвращаюсь, и слышат сороки,

Как болтаются ноги мои в сапогах.

 

От начала весны не бывали сухи —

Все вода и вода... А училка велела

Про Савраску учить. Вот бездарное дело!

Кто их пишет, проклятые эти стихи?

 

9. 

  

А я не помню, как я вырос...

Бывало, хлопнут по плечу:

 — Растешь?

 — Расту...

И шьют на вырост.

 

А я штанины засучу,

Махорочки сопру у бати,

Клочок газеты оторву...

 

Просторно поле, как полати!

 

Зароюсь в ковыли траву

И угощу шпану-братву!

 

И мы накуримся от воли...

 

Откуда, спросят бабы, дым?

А это мы в широком поле,

Как мужики, махрой чадим!

 

Махрой чадим,

Газетным словом,

Палим траву — трава горит.

И кто-то с облака — ужо вам! —

Лучом, как посохом, грозит.


Г-75


Памяти Павла Васильева

1


Чудес качая решето,

Крупицы выбираю.

Я знаю — Пушкина за что,

И Лермонтова — знаю.

 

И — Павла…

Павел! Боже мой…

Досады сколько, боли.

В Москве хана Москве самой,

А чужаку тем боле.

 

Твоя беда, твои слова

Со мной опять и снова…

Ах, Павел, Павел…

Степь мертва,

Ей не хватает слова.

 

Я эту грусть не залечу,

Пытаюсь вот, батрачу…

Все вижу, знаю и молчу.

Петь начинаю — плачу.


2

 

Прошлых тени от Павла Васильева.

Кто-то путает наши пути.

Не найти мне такого же сильного,

И трагичнее не найти.

 

В степь ли голую выйду, в пшеницы ли,

Заверну за ограду к кресту —

Вижу: люди с потухшими лицами,

Шарят взглядом пустым пустоту.

 

Ходит скот над речными запрудами,

Гуси падают в синий туман,

У дорог снегири красногрудые

Обивают созревший бурьян.

 

Черноземы пылят под копытами,

И сквозь травы табунные, вброд,

Сам убитый с другими убитыми

Мне навстречу мой прадед идет.


СЛИП-78,79



Тихая охота


Повстречал я его в лесу.

Мужичок, сразу вижу, крепкий!

Он смотрел из-под темной кепки,

Ловко пряча свою красу

За охапкою рыжих листьев –

Мол, попробуй, его возьми!

 

И достал я с веселым свистом

Нож, наточенный для резни.

 

Не дразнися красой своею!

Не скрывайся от глаз во мху!

Он не думал, что я сумею,

Он не верил, что я смогу.

 

А я левой рукою — в мох!

Да и правой еще помог…

 

Шоколадный был. Боровой!

Заплатил за всё головой.


БЛ-48



Мы эту жизнь прошли совсем не так...


                                Распустили слух, что палату №6

                                будто бы стал посещать доктор....

                                                                            А.П.Чехов

 

Мы эту жизнь прошли совсем не так

Как нам мечталось и когда-то пелось.

Здесь, интересно, разум или смелость

Определяют?

Если бы Спартак,

Решившись на «сапог», подумал о пороге,

О той черте, откуда сыновья

Пойдут за ним, то камни вдоль дороги

Не привлекли бы столько воронья.

 

Но это не оттуда.

Рим есть Рим.

Иные дни и опера другая,

И если речь не та у попугая,

То, значит, мы иначе говорим:

К примеру — биржа, частный магазин,

Истеблишмент и пятая колонна,

Хотя в известном зале возле трона

Всё те же подливают керосин,

Не ведая о том, что в сапоге

Российском, как всегда, возможны гвозди,

И он, возможно, им не по ноге,

Что на Дону еще белеют кости,

А на Алтае черная земля

Нет-нет, да прорастет разрыв-травою,

Что был уже с великой головою,

Который так перепахал поля,

Что воронье, жирея, вылуплялось

По два из яйца.

При Спартаке

Подобное, известно, не случалось.

Размах не тот! И мысль о кулаке

Там не водилась... Говорят, спросонок,

Однажды вождь, усохшею рукой

Расправив ус, подумал — за рекой

Сибирскою мороз, должно быть, звонок.

Неплохо бы... И вышел потому

Смотреть народ, который был так дорог,

Что сквозь ноябрь думалось ему:

Однако, в Туруханске минус сорок.

И помнились — не дале, как вчера —

Оптический прицел, отчет Бутырок...

Неужто получается дыра

В затылке, если выстрелить в затылок?

 

Спросить бы у Лаврентия... Осел!

И надо ж как пристрастен к разным дыркам!

Пророчество...

Лаврентий обо всем

Узнает сам. Поздней. И не затылком,

Но — лбом.

 

Ага!

Так смелость или разум?

Знал психиатр, подписывая лист,

Что Паганини смел и что безумен Лист,

И психиатр не смог циклопьим глазом

Увидеть дно и истину прочесть,

И оказалось проще и доходней,

Легко, пером, как волею Господней,

Определить простую цифру — шесть.


ЗС-65



Хлеб


 

Мы за хлебом занимали очередь с вечера,

Всё старухи да мы, дети малые.

Я узнал тогда, что звезды не вечные,

И еще узнал — какие зори алые.

Я прошел насквозь те ночи холодные,

Где луга в росе — гигантские простыни.

Если б не были в те дни мы голодные,

Эти ночи были просто бы проспаны.

 

У старух такие личики сморщенные.

Разговоры полушепотом, жуткие.

Как метались они в криках «смена очереди!»,

Обучали нас выносливости сутками.

Угощали нас заквашенной пахтою,

Обижались, что пахту не брали мы...

 

А мы окурки смолили украдкою,

И в пристенок играли медалями!

И... дрались.

Кулаками — не камнями.

В ранки сыпали глину целебную...

 

И росли мы нормальными парнями,

И влюблялись в Россию бесхлебную.


203


Не прокляну тот час...


Не прокляну тот час, когда меня не станет.

Но будет утро. Любо на заре

Седой старухе в черном сарафане

Бродить с косой на диком пустыре.

 

Коси, карга, но не сбивай до срока!

То должно умереть, что отцвело.

И пусть кричит встревоженно сорока,

И вскидывает бусое крыло...

 

Не задержусь над хладною постелью.

Я вновь вернусь для радости иной

Веселою сосной, иль сумеречной елью,

Хотелось бы, конечно же, сосной!

 

Взбежать на холм и к небу прислониться!

И не жалеть, когда народ в леса

Придет с ножами и моей живицей

Голодные наполнит туеса.


ВД-66



Рождество


Петух!..

И сразу две звезды

Упали в снег и зашипели,

И петли ставень заскрипели,

И зачерпнул журавль воды.

 

Все это было так на диво

Торжественно! И торжество,

Снежком хрустя, в дома входило

И превращалось в Рождество.

 

Оправленные в иней, ели

Прислушивались, высоки,

Как в темных избах дети пели,

И как молчали старики.

 

Скрипел мороз, и отзывалось!

Как будто некто в этот миг

Шагал околицей, казалось,

Незрим и светел, и велик.

 

И вместе с ним шагал рассвет,

Березам кланялся, осинам,

И заячий раскосый след

На белом становился синим.

 

А в небе ровная луна

За край валилась вдоль откоса,

И женщина, простоволоса,

На мир глядела из окна.


КЗ-136


 19.01                                                    

 

Заря легко светло и весело

Сумёты красным залила,

Просторы белым занавесила,

И стекла алым подожгла.

 

Свежо январское дыхание.

Полозья стонут и визжат.

Дерев незримо колыхание –

Верхи дрожат и не дрожат.

 

Лед под пешнею синим светится.

За речкой техника урчит.

Село встает, неспешно крестится,

И колокол уже звучит.

 

И медь его плывет, таинственна,

И отвечает высота,

Что Иордань уже очищена,

И, что вода в реке свята.


КЗ-137



Мне нравятся слова...


Мне нравятся слова, я ощущаю цимус,*

Их пробуя на вкус, и, глядя их на свет.

Моей любви к словам зашитый в генах вирус

Тоскует по ночам, и мне покоя нет.

 

Я роюсь в словарях, я Бабеля читаю,

И, Бродского ценя, немею над строкой, –

За что он был гоним, и отодвинут к краю

Завистником каким, недоброй чьей рукой?

 

Огромная страна... Река большой печали.

Не потому ль всегда, оглядывая даль,

Как будто наяву, я зрю иные дали,

Иные берега, иную магистраль.

 

Меня там нет нигде. Я там себя не вижу.

Там вечный карнавал. Там солнце. А пока

Груженые ЗИЛы расплескивают жижу

И черпают руду угрюмые зэка.

 

В распадках у костров я слышу их гитару,

Я погружаюсь в их библейские глаза.

Моя Россия, Русь, кто им назначил кару,

От воли отлучил, и отодвинул «за» –

 

На северо-восток, где ветры и туманы,

Где в страхе смотрит зверь на рельсовую сталь?..

Светло горят костры, и слушают урманы

Из музыки и слов великую печаль.

 

Моей любви к словам во мне живущий вирус

От этих слов болит больнее и больней,

Но боль моя за жизнь, где я взошел и вырос,

Не гаснет от того и с каждым днем сильней.


КЗ-153

*цимус,  цимес, цемус - хороший, качественный, настоящий, хорошо, приятно (Словарь ТЛБЖ, стр.275)


Звезда в Вифлееме


Свершилось.

И новая встала звезда.

Шепталась прислуга в царевых палатах,

И тайные люди в овчарнях и хатах

Искали Того, Кто пришел навсегда.

 

Округа на всё отвечала молчаньем.

В пещере под сенью хранительных сил

Марии был знак, и Мария с вниманьем

Смотрела на тех, кто дары подносил.

 

Младенец сопел и пеленки мочил,

Не знал о своей удивительной роли,

И, все-таки, словно в предчувствие боли

Сжимал кулачки и ногами сучил.


187



Осень -- это когда...


                                            В Европе холодно. В Италии темно.

                                            Власть отвратительна...

                                                                                О.Мандельштам

 

Осень — это когда загудят провода,

И листвою муругой покроются тропы,

И, Гольфстримом надутые ветры Европы,

Развернув над страною свои невода,

Полетят по холмам, ошалев от разбега,

До предела сжимая короткие дни,

И улов из дождей и тяжелого снега

На дома опрокинут из черной мотни.

 

Вот печаль, с чем сравнятся библейские муки.

Занавешу окно, плотно дверь затворю,

Запалю бересту и усталые руки

Над огнем отогрею и пир сотворю...

 

Две картошки в мундирах, селедка, сухое!

Стану пить, колдовать, боль свою ворошить,

И опять Мандельштам мне расскажет такое,

Что захочется жить...

Так захочется жить!

Что заноет нутро и в мозгах отзовется:

Ни ресниц не поднять, ни губой шевельнуть,

И центральная мышца рывками забьется,

И не хватит гортани свободы глотнуть.


НОПС-159


Ладога зимняя


1.

 

Ундины заморожены уста.

Ударь пешней, и голубое тело,

Гулявшее когда-то без предела,

Аукнется сильней, чем пустота.

 

И долгий звук потонет в небесах.

Ударь еще, и вьющиеся строчки

Пойдут канвой по голубой сорочке,

Ликуя и ныряя в волосах.

 

И желтый диск, рассеивая дым,

Покатится верстою золотою,

И далеко, за тоненькой чертою,

Сомкнется голубое с голубым.

 

2.                                                                   03.03.2007

 

Бутерброды с маслицем коровьим.

Лютый сивер холодит ноздрю.

Я здесь не за рыбой – за здоровьем!..

Сталью острой Ладогу бурю.

 

Черный ворон ходит по торосам,

Вековыми перьями шурша.

Чувствую, как гнется под морозом

Воронова черная душа.

 

Солнышко скитается по краю,

Рассыпает снежную зарю.

Я хожу, осколки собираю,

Я блесну зарею озаряю,

Я на «ты» с зарею говорю.

 

Жилы отворяю водяные,

И над током перевитых струй

Подставляю губы ледяные

Под ее багряный поцелуй.

 

3.

 

Мы пьем ее и тонем в ней.

Природа мстит за окуней!

Кому пожалуешься? Боже...

Но это красное перо!

И гнутых блесен серебро,

И скул обветренная кожа!

 

Встает заря. Идем в зарю.

Как сладко лед бурить! Бурю...

Блесна качнется и зависнет,

И опрометчиво берет

Ее горбатый окунь в рот...

В башке его какие мысли?!

 

Удар! Подсечка. Снасть — в дугу!..

Не подведи, тверская леса...

И, красноперого замеса,

Буянит хищник на снегу!


КЗ-134



 

 




Июнь (Еще тебя не трогала...)


1.

 

Еще тебя не трогала коса.

Еще ты кучерявый и пушистый,

И в час, когда с небес течет роса,

Ты кормишь нас душистою ушицей.

Корми, корми!

Нам силы набирать...

Еще дергач над сонною рекою

Успел не все поленья разодрать

И просушить под рыжею луною,

Которая осыпала трухой

Высоких сен метелки золотые

И высветила лезвия литые

Литовок, что таятся под стрехой.

Корми, корми...

Но, отходя ко сну,

Ты укажи нам, где перепелята

В густой траве бескрыло-виновато

Ночную караулят тишину.

 

2.

 

Июньское небо.

Распластаны крыши.

В дурмане сосновой хвои

Табунные травы все ниже и ниже

Метелки склоняют свои.

 

Высокие звезды синее и чище.

Теплей и длинней вечера...

Примерит хозяин к руке косовище

И коротко скажет: пора!..

 

Возы заскрипят и порушатся травы,

Смешаются ночи и дни.

Немереный труд!

Ни награды, ни славы —

Жара, пауты, да слепни.

 

Да солнца сверкающий белый осколок,

Упавший, как бич, на село...

Не жалко себя — только жаль перепелок,

Не ставших еще на крыло.


ЯУНВ-44



Натопим печь...


Натопим печь. Пусть легкое тепло,

Пройдя трубу, поведает, что двое

Льют кипяток в граненое стекло,

Прислушиваясь к сумрачному вою

В ночной трубе и в том пространстве, где

Косматые рождественские ели

Растут и приближаются к звезде,

Лучи которой так заледенели

И так остры, что протыкают сад,

Как вилы промороженное сено,

А заодно и чиркают фасад,

На что в ответ в снегах попеременно

Дары мерцают.

Мудро и хитро

Проходит ночь великая...

Под утро

Нахлынет звон серебряный, как будто

Волхвы не хлеб несут, а серебро.


ЯУНВ-97



Памяти Николая Шипилова


                                            Деревья!..

                                            Был смешон я и крова лишен …

                                            …………………………

                                            И несут меня двое…

                                                                                 Н.Шипилов

 

По шелку отав по сентябрьскому полю,

Где гаснут деревья в закатных лучах,

Дурак и Дурнушка Шипилова Колю

Уносят в бессмертье на скорбных плечах.

 

Я ключ поверну, и появится снова

Не демон, не ангел, а сквозь тишину

Несущий в губах потаенное слово,

Держащий в руках дорогую струну.

 

И день разгорится под небом высоким,

В святых родниках прозвенит серебро,

И лебедь ударит крылом по осокам,

И свежею кровью окрасит перо.

 

Не тем ли пером и допишется строчка,

Где рухнет поэт, не допев, на бегу?

Я думаю – тем. Не перечьте, и точка.

Представить иное я — нет! — не могу…

 

Я вижу беду, я не верить пытаюсь,

Бастую, но чертит упрямо рука

Пространство, где двое, земли не касаясь,

В бессмертье поэта несут сквозь века.


СЛИП-81


Зажжем огни...


                                     Безлюдный двор

                                     И елка на снегу…

                                                          Ю.Левитанский

 

Зажжем огни:

– Ну, где же ты, зима?..

Под Рождество у неба снегу выпросим.

Игрушки спрячем в ящик, елку выбросим,

Начнем строку, и не сойдем с ума.

 

Слова, слова…

Зачем я их пишу?

Ищу, шепчу и вглядываюсь пристально

Не для того ль, чтоб обнаружить истину —

Что я не только воздухом дышу.

 

Не им одним…

И в мире строчки есть,

Поставленные в столбики по правилам,

Где всё – чем неожиданней, тем правильней,

И хочется их вновь и вновь прочесть.

 

И я тебя читаю, мой Поэт.

Читаю, и строкой как чистой правдою

Дышу, иду над бездной,

В бездну падаю,

И понимаю, что спасенья нет.

 

И елке нет спасенья. Вот беда!

Поставлена, игрушками украшена.

Придуманный кусочек быта нашего.

Такая, понимаешь, ерунда.

 

Такое никакое бытие.

Конфеты, мишура, хлопушки гроздьями…

Да я за эту елку сек бы розгами,

За каждую хвоиночку ее.


СЛИП-98



Сплю и снится Ванька Жуков...


Сплю и снится Ванька Жуков.

Оборванец, нищий, бомж…

Нет, не Ванька…

Но на внука

Очень здорово похож.

 

Белобрысый, тощий, уши,

Лямка, цыпки на руках…

Ходит, стукает баклуши.

А повсюду лужи, лужи

И рекламы на домах.

 

Он слоняется без дела

Вкривь и вкось, туда-сюда.

Неприкаянное тело,

Окаянная беда.

 

Я спросить его пытаюсь.

Понимая — это сон,

Подойду и просыпаюсь,

Засыпаю — снова он…

 

На Фонтанке возле лестниц,

На Московском -  у Ворот…

И вот так который месяц,

И вот так который год.

 

Может, он деревней бредит,

Мол, в деревне хлеб и свет!..

Напишу, пускай приедет,

Здесь хотя бы грязи нет.

 

Здесь, у нас, житье! А как же…

Здесь порядки еще те!

Здесь скотину держат даже

И в тепле, и в чистоте.

 

Всё путем, не понарошку…

Как доехать — научу:

Помнят все тропу-дорожку

К Константин Макарычу.

 

Да и им не позабыта

В деревенской стороне

Хата дедова, корыто,

Ржавый бредень на плетне.


БЛ-19


Як, ящерка (стихи для Лизы и ее друзей)

Буква "Я"


Як

 

В горах, где засыпаны снегом овраги,

Пасутся быки, называются яки.

У яка-быка боевые рога,

Обросшие дикою шерстью бока!

Он сильным копытом снега разбивает,

Под снегом глубоким траву добывает,

И ходит, снегами шурша, не спеша,

Морозным туманом роскошно дыша!

 

 

 

 

Ящерка

 

Знают дети, что на свете

Все — и зайцы, и медведи,

И еноты, и кроты

Носят крепкие хвосты,

Лишь у ящерки зелёной

Хвостик слабо прикреплённый.

 

Если ящерку потуже

Взять,

Она свой хвостик тут же

Отстегнёт и вам оставит,

А сама короче станет.



Письмо


 

                                      Друг мой, Ванька, Ванька Жуков…

                                                                  Николай Шипилов

 

С кем сейчас ты, Ванька Жуков?

Я один живу, как перст,

Ни старухи нет, ни внуков,

Кто наедет, тот и ест.

 

Навести меня, Ванюша,

Я без шуток, я всерьез,

Успокой живую душу,

Ей осталось с гулькин нос.

 

Я не пью, не лезет в глотку,

Даже пива не могу…

То письмишко про селедку,

Я, Ванюша, берегу.

 

Всем даю, и все читают,

Ты писать-то был мастак…

Слышал — бабы не рожают,

Где-то — да, у нас не так.

 

Здесь у нас в семействе каждом

По десятку штук Ванят,

Все ядрены, все отважны,

Хнычут, бегают, вонят.

 

Лепота, а я скучаю,

Печку грею да лежу.

Никому не отвечаю,

А тебе вот напишу.

 

Как узнаешь где я, что я,

Не скупись, билет купи,

Мест не будет, ехай стоя,

Будет место, сядь и спи.

 

Мне бы двинуться до срока,

Я б нашел к тебе пути,

Но железка, Вань, далеко,

Мне, пожалуй, не дойти.

 

Сад не сгинул, на деревьях

Нынче добрый урожай...

Я живу в любой деревне.

В крайней хате. Приезжай.


КЗ-131


В детстве пророк...


В детстве пророк, а потом обалдуй,

Словно крапива, я рос на подворье,

Оспой болел ветряною и корью…

– Не заколдуешь – колдуй, не колдуй…

 

Так я шептал, угорая в бреду,

Черной холстиной от солнца укрытый.

Выжил и вышел, пошел и бреду,

Оспою меченый, битою битый.

 

Выжил и вышел, а солнце – в упор,

Чтоб не ослеп, чтобы видел любое –

В небе ли синем, в бездонном забое,

Или в душе, где под жаркий мотор

 

Боли насыпано, словно опилок,

Налито крови горячей густой…

Что мне для счастья?

Патрон золотой,

Тихую пристань и пулю в затылок,

 

Чтобы не бить понапрасну сапог,

Чтобы великой печали не видеть,

Чтоб никого не успел я обидеть,

Чтобы предать никого я не смог.


БЛ-10


Кто знает, может, мне...


 

           Кто знает? Может быть, не хватит мне свечи…

                                                                         О. Мандельштам

 

Кто знает, может, мне довольно и свечи,

И золотом ее повитые лучи,

Рассеяв мрак, раздвинут черный космос,

И яблоко земли качая на весах,

Поднимут снова гирьку на часах,

Теплом дохнут, и обрету я голос.

 

Вселенная! Позволь, я расскажу,

Как трудно равновесие держу,

Как нелегко стоять перед стеною,

И вынимать из точки на стене

То слово, что доступно только мне,

И так болит, что я от боли вою.

 

Но острые лучи оплавленной свечи

Меня спасают всякий раз в ночи,

Снимают боль и поднимают в космос,

Сплавляют по реке, ведут в поля,

Где звезды гаснут в море ковыля,

И тяжело молчит пшеничный колос…


СЛИП-126


Здесь полицейский не острит...


Здесь полицейский не острит.

Зевнешь, уже несут меню.

Здесь свет реклам с девятой стрит

На сорок третье авеню

Скользит, касаясь крыш авто,

Шуршащих шин, стоящих дам

В слегка распахнутых пальто

В том смысле, если хочешь – дам.

 

Глаза прищурь и не спеши.

Здесь, коль не видишь барыша,

То состояние души

Тебе не принесет гроша.

Зато ты можешь пить и есть,

Разбавив виски содовой,

И радоваться, что ты есть,

В том смысле, что еще живой.

 

А можешь просто поутру

Очнуться в аэропорту,

И, понимая всю муру,

Купить билет на Воркуту,

И в самолете, пистолет

Достав, сказать – на Магадан,

И там осесть на десять лет,

Где и привыкнуть к холодам.


БЛ-77


Юла (Стихи для Лизы и ее друзей)


буква "Ю"


На «ю» начинается слово юла.

Юлу раскручу и она из угла

Уже не уйдет, потому что в углу

Приятно юле танцевать на полу.

Приятно кружиться,

Приятно вращаться,

Негромко гудеть и тихонько качаться.



Шатаются ветры...


Шатаются ветры по рвам и пригоркам…

Не будем сегодня о мрачном и горьком,

А просто присядем, откроем и выпьем,

Послушаем песни на волчьем и выпьем.

Бутылка… вторая… И вот уже ясно —

Все грустно, и только Россия прекрасна.

Такая страна! Не измерить аршином…

Раздольно здесь было казацким старшинам,

Приезжим иудам, пришедшим вараввам,

Что бошки рубили и левым и правым,

Трубили призывно, свистели в манки,

Веселые ленты вплетая в венки

Усопшим тиранам, живым краснобаям…

Они заварили, а мы вот хлебаем!

До дна достаем, но баланда пуста…

Когда б не на юге распяли Христа,

Распяли б на севере, мы бы сумели.

Умение наше проверено в деле.

Смогли же в подвале, кубыть его язви,

Детей пострелять. Ну, не ироды разве?

 

И разве не больно, и разве не жалко

Увидеть в бурьяне, где старая свалка,

Как немо и страшно у кости людской

Пустые глазницы зияют тоской.


КЗ-157


В том нет, наверно, большого смысла...


В том нет, наверно, большого смысла,

Что от колодца в июньский зной,

Раскинув руки вдоль коромысла,

Я по тропинке иду домой?

 

В том нет, наверно, большого смысла,

Что возле ног через тропку ту

Мелькают ласточки тенью быстрой

И круто падают в высоту?

 

В том нет, наверно, большого смысла,

Что возле дома под шумы дня

Я из ведерка водою чистой

Пою натруженного коня?

 

Но почему же так странно вышло,

Что я в бессонных своих ночах

Ту тяжесть полного коромысла

Все чаще чувствую на плечах?

 

Как будто давней тропой пылящей

Иду и вижу – в конце пути

Стоит мой конь под лучом палящим

И я к нему не могу дойти.

 

Немеют плечи и руки сводит,

И круче в гору тропа идет…

Но равновесье тяжелых ведер

Мне помогает идти вперед.


ИННД-100



Да хранит меня Бог...


Да хранит меня Бог. (Может, и сохранит.)

Над Невою желты фонари.

Каждый первый слепой, в каждом третьем горит

Самодельная свечка внутри.

 

Да спасет меня Бог. (Может, и повезет.)

Подворотни глухи и темны.

И предателя нет, и бандит не идет,

И шаги у ворот не слышны.

 

Ни шаги не слышны, ни шуршание шин.

Столько яду в шипящих словах,

Словно в тайном чулане схоронен кувшин

Со змеей о семи головах.

 

Вскрой — и грохот, и тьма. Вот и чую страну,

Все суставы ее, позвонки,

И, у лиры тяжелой настроив струну,

Словно коршун сжимаю круги...

 

Да хранит меня Бог. Только бы сохранил!

Потому что имею права,

Как и всякий, кто есть, как и всякий, кто жил,

На идущие горлом слова.

 

Только бы сохранил! Только б выделил дней,

Как зерна из амбара — ведром!

На, мол, парень, живи! Ставь на рыжих коней,

Только рыжих куют серебром.


НОПС-54


К ним под вечер...


К ним под вечер с делянок мороз приходил,

И печные дымы устремлялись к звезде.

Бился повод, и капала пена с удил,

Превращаясь в слюду. И мерцало в слюде.

Опрокинется Ковш, колыхнутся Весы,

Млечный путь из белесого станет седым,

Загрохочут цепями тяжелые псы,

На ночлег разбираясь по будкам своим…

Это было в далеком суровом краю.

Там на крик «выходи!..» отвечали «стреляй…».

Там спустили убитых тела в полынью

Ушаковки реки: мол, храни, не теряй!..

Закрутила река в ледяную струю

Обнаженную страшную тайну сию,

Но сберечь не смогла, расплескала в камнях…

Я представлю тот ужас, конвой на конях, –

И, представив расстрельным себя, на ветру,

Я гнедому конвою «стреляйте!..» – ору.

Не стреляют. Их нет. Их зарыли уже.

Для чего же сходились на том рубеже?


КЗ-169



Умершая деревня


Подворья зверем взрытые,

Повсюду стекла битые,

И ни дымка, ни запаха, ни голоса, ни слез;

Работы наспех кинуты,

Ограды набок сдвинуты,

И, что ни ветер – с запада, что ни пурга – всерьез.

 

Такая вот идиллия.

Не плача от бессилия,

Проверю сани – ладны ли, подпругу подтяну.

Пилой кривою светится

Ломоть кривого месяца!

Всю осень сосны падали, разделаю одну.

 

Скрипи, рыдай, воротина!

Не погибать же, родина,

Под вихрями холодными, что ворожит зима!

Звенит кольцо, печалится,

В лесах январь кончается,

Набив снегами плотными России закрома.

 

Везёт лошадка дровенки,

Блестящие хреновинки

Из-под полозьев россыпью расцвечивают тьму…

Лежит сосна, повалена.

Вот каторга для каина!

А я не каин, Господи, но каторгу приму.

 

Пила моя певучая,

Рука моя могучая,

Я чурбаны корявые катаю, как хочу.

Поскрипывают дровешки.

Гуляют волны кровушки,

И пар восходит кольцами, и горе по плечу.


КЗ-158



Лебединое перо


1.

 

После странствий к тебе возвращаясь твоим паладином,

Привезу я с собой белоснежное чудо-крыло.

О любви написать можно только пером лебединым, —

Их все меньше теперь опадает на наше село.

 

Стороною летят, с каждым годом все дальше и выше.

Над селом — воронье, по ночам дикий хохот совы.

И кружат ястреба, и прищуренно смотрят на крыши,

На потресканный тес в бурых пятнах сопревшей травы.

 

Только клекот да грай... В этой музыке черные звуки!

И она — то грозой, то осенней крупой простучит.

У подружек твоих о работу изломаны руки,

У моих корешей в бронхах порох Бамута горчит.

 

Я от нашего дома отважу недобрую птицу.

Горечь стреляных ран и тяжелых обид залечу.

Лебединым пером нашей жизни допишем страницу!

Лебединым — и только...

Другим — не смогу, не хочу.

 

2.

 

 

Туман сошел. Луна сквозь листья сада

Роняет на тропинку серебро.

Со мною — ты, и ничего не надо...

Очиним лебединое перо!

Гусиным можно, можно ястребиным, —

Их, перьев этих, столько на лугу! —

Но о любви нельзя не лебединым:

Любым иным я просто не смогу.

Я напишу: «Как пахнут Ваши плечи!.."

Я прикоснусь губами к завитку,

И загорятся, засверкают свечи

В зрачках твоих, читающих строку.

 — Так просто все?..

Конечно, очень просто...

Ведь это лебедь...

                            Небо...

                                       Перелет...

По этому перу стекали звезды,

По этому крылу стреляли влет!

Оно стонало, билось и плескалось,

Кипело страстью, рвало небосвод,

Оно такой любовью пропиталось!


...И не заметим мы, как перейдет -

Под занавесок легких колыханье,

Под шум листвы — попробуй, улови! —

Поэзии неровное дыханье

В неровное дыхание любви.


ЯУНВ-84, ЛП-113



Эхо (Стихи для Лизы и ее друзей)

Буква "Э"


Эхо — это просто звук.

Не бывает эха вдруг.

 — Э-ге-ге! — Сказали мы.

Нам ответили холмы

Так же громко:

 — Э-ге-ге!..

 

Восемь дырок в сапоге!

-


Солонцы, солонцы...


Солонцы, солонцы...

Карагач да полынь!

Одинокая птица кружится высоко.

Солью преет земля. Ветер веет с востока

Настоявшимся духом порепанных дынь.

 

Нарисуй этот скудный пейзаж и владей

Тощим ханством своим, серой пылью курганов...

Одинокий калмык, да косяк лошадей,

Да курчавая пена текущих баранов —

Вот и все!

 

А — ковыль?

А — бегущий сайгак?

А — кочующий облак с востока на запад?

А — татарник, что змей о семи головах,

На колючих, коряво расставленных лапах?..

 

Вечер пахнет жарой.

Звезды ярче монет.

Луны ходят по кругу, и тоже — на запад.

Затеряется след, и отыщется след.

Век четвертый?.. шестой?..

Не узнаешь на запах!

 

Прошумит дикий гусь, прокричат журавли,

И опять сотни лет тишины и покоя...

Я стою, словно идол, и скулы мои

Каменеют от ветра, мороза и зноя.


Г-66



Девяностые


Вставала Нева в полный рост и ходила,

В глубинах топила обломки громов,

В полнеба гремела небесная сила,

И ветер ломился в провалы дворов.

 

Всё было как надо, и сумрачно было,

Горело давно не во всех фонарях,

Мосты задирали стальные стропила,

И крейсер фальшивый на злых якорях

 

Скулою блестел, наливаясь недобрым,

Стволы обнажал, чтобы жахнуть в упор,

И где-то визжали, прижатые СОБРом,

И сотни иных выползали на жор!

 

Откуда всё это? Какая эпоха?

Подобное было, да мхом поросло.

Но лопалось небо стручками гороха,

И вновь несказанно кому-то везло!

 

В мехах согревались доступные феи,

Суля неземное блаженство братве…

И – кольца на пальцах, и – жемчуг на шеях,

И снайпер на крыше, и крыша в Москве.


БЛ-74



Почернела душа...



Почернела душа — ни уйти, ни уснуть.

Тают льды, обнажая весь ужас пространства.

Кто меня обманул, наставляя на путь,

Обещая мне счастье с таким постоянством?

 

Я читал эту книгу и верил в нее.

Сколько правильных слов мудрецы и калики

Изрекли для меня, сколько мыслей великих

Я открыл и поверил, что это мое.

 

Верил каждому слову и каждой строке...

Сколько грязи плывет по весенней реке!

 

Я приветствую этот вселенский разбой...

Ни креста, ни отметки на тайном погосте.

Кто забытый еще к нам пожалует в гости,

Мы еще не скорбели над чьею судьбой?

 

Ой, ты, Родина-мама, слепые глаза!

Есть ли пятна печальней в прошедших эпохах?

Сколько лет бушевала над нами гроза,

Сколько правды погибло в беззвучных сполохах.

 

Открываю завесу, и стынет душа —

Как мы выжить смогли, всё дробя и круша?

 

От обиды и боли сходили с ума.

Безысходность страшнее, чем «высшая мера»,

И в печали Христос покидал их дома,

И с Христом уходила последняя вера,

 

И сочились минуты, как годы в плену,

Где ни капли надежды на каплю удачи.

Кто-то сильно молился за эту страну,

А иначе — ну, как? — не представлю иначе,

 

И дорогу, что мне указует Рука,

Я единственно правильной вижу пока.

 

А душа почернела? На то и душа,

Чтоб гореть от стыда и чернеть от обиды,

Может, чья и спокойна, видавшая виды,

А моя так болит, словно в час мятежа.

 

Словно в час урагана, как челн — по волнам,

Оторвалась от суши и молится Богу,

И предчувствует трудную нашу дорогу,

И трепещет — Христос возвращается к нам!

 

Почему же со всеми навстречу судьбе

Я шагаю не в ногу, а сам по себе?


ИННД-106


Карька


Я размазываю слезу:

Карьку сдали на колбасу.

Утешает отец меня,

Мол, другого найдем коня,

Завтра, мол, на базар пойду

И чубарого приведу...

 

Конь чубарый и впрямь хорош!

Разрешает мне все, что хошь.

Я горбушкой его кормлю

И на мысли себя ловлю:

«Хоть он шею и гнет дугой,

Но какой-то он не такой —

И глаза у него светлей...»

Вот у Карьки губа теплей.

Ой, теплее была губа,

Да и звездочка среди лба!

 

Конь чубарый высок. До звезд!

У чубарого белый хвост,

У чубарого жаркий пах.

А у Карьки не так он пах...

 

Я живу на земле сто лет.

Я объехал весь белый свет.

На торгах у барыг-менял

Я коней торговал-менял,

Я, случалось, и крал коней...

 

Только Карего нет родней.


ВД-38



Ъ, Ы, Ь (Стихи для Лизы и её друзей)


 

Говорила мЫшке мЫшка,

Что на полке, там, где пЫшка,

сЫр нарезан костромской

И охранЫ никакой!

 

Отвечала мЫшке мЫшЬ:

- Надо лезтЬ. Но толЬко – ч-ш-ш-шЬ

 

И полезли.

                 Влезли.

                             Сели.

СЪели сЫр и пЫшку сЪели!



Предчувствие


 

                                  И от Алтая до Оби

                                  Казачьи тянутся станицы...

                                                                  П.Васильев

 

Еще зима и вороных меняют

На трактах, уходящих на восток,

Еще грачи ворон не обгоняют,

И плотно льдом забитый водосток

Настолько глух, что снег, сползая с крыши,

Не слышит той чахоточной пальбы,

Что шла от Питера, споткнулась на Чумыше,

И в полный рост пошла по льдам Оби.

 

Еще клинки деревьев не отмякли,

Но воробьи, летя из-под стрехи,

Уже вовсю воруют клочья пакли,

И воздух бьют крылами петухи.

Еще зима, еще в сугробах села,

И далеко до той Оби-реки,

Но в темных избах проверяют седла,

И по чуланам вжикают бруски.

 

Еще зима!

Еще снега искрятся

Под розвальнями бликами полос,

А лошади никак не наедятся,

В завознях жадно хрупая овес,

И вкусно пахнут, и в ночи морозной

Вращают изумрудные зрачки.

Еще зима...

Но март уже венозной

Набух тяжелой кровью...

                                        Казаки

Еще молчат, но быт уже встревожен,

И церковь ждет лихого звонаря,

И по утрам, как сталь из черных ножен,

Над выселками светится заря.


ЛП-92


Ветер - шепотом - что-то...


Ветер шепотом — что-то... О встрече, о воле?

О звезде, что упала на дальнее поле?

                Или ряд


Легких звуков? Иль августа плач по осине,

На которой листвы, как свечей в Палестине?

                Все горят.


Опадут золотые розетки под ноги.

Сколько блюдец на каждой тропе и дороге!

                Все мое?


Не мое. Уже ночи холодными стали,

По утрам собирается в черные стаи

                Воронье...


Было время прилета, настало — отлета,

Каждый — штурман, и справится с ролью пилота,

                Благо, есть


Два крыла и землею начищенный вектор,

И под перья влетающий северный ветер,

                Словно месть


За измену, предательство, непостоянство...

Вот и я, дорогая, меняю пространство

                 На уют.


И станицы пернатых, готовых в дорогу,

Пусть кому-то кричат и вселяют тревогу.

                 Мне — поют.


ЛП-47


При свете луны


1.

 

Луна — что гунн — скуласта и желта,

И выпукла как щит — опять же — гунна.

Равна дневной ночная долгота,

И потому сентябрь, заполнив гумна,

Ссыпает золотишко в закрома.

 

У каждого крестьянина ума

В такие дни, конечно же, палата.

И потому скребет моя лопата

Янтарный холм с утра и до утра.

 

И ветру эта нравится игра!

И, набивая пазуху половой,

Он, с новой силой налететь готовый,

Вдруг затихает посреди двора,

 

Как будто предлагает мне: пора

Передохнуть! Мол, не убудет злата.

Оно, тобой добытое, твое!

 

И в золото воткнутая лопата

Торчит, как богатырское копье.

 

2.

 

Луна — анфас — скуласта и желта.

Она и в профиль желтая, наверно.

Зайду левее, гляну в небо — верно!

Пойду направо, гляну, снова — та!

 

И лоб, и нос, и стынущее око,

Пронзающее даль и времена...

Так Тамерлан смотрел на мир жестоко

С кургана, опершись о стремена.

 

Что видел он, похожий на луну?

Что зрит она в обличье Тамерлана?

Он видел битву, а она — войну,

И нас с тобою, пьющих из стакана,

 

Затерянных в стране такой большой,

Что всякий близкий стал недосягаем.

Нам нечего смотреть, мы это знаем,

И ощущаем шкурой и душой.

 

А потому и пьем, и стекла бьем,

Не дав секунд ни роздыху, ни вдоху,

И, вглядываясь в лунный окоем,

Предчувствуем грядущую эпоху,

 

Ползущую пылящей бечевой,

Как Тамерлана табор кочевой.

 

3.

 

И вновь луна скуласта и желта,

Как бронзовая стертая подкова,

Как хан Мамай, бегущий с Куликова

Под звон победный медного щита.

 

К чему приводит жалкая тщета!

Разгром... Побег... Изгнание сурово!

...Мой конь из камня высекает слово

Подковою, что стерта и желта.

 

И светятся они и в ночь стекают!

А конь уже другие высекает

Подковою, похожей на луну.

 

Я иноходью плавно управляю

И по словам легко определяю —

Эпоху, год, страну...


ЛП-55


Галка (из юности)

1.


Меж канав с густой крапивой,

Выбирая сушь и твердь,

Я иду такой красивый —

Можно просто умереть.

 

Подо мной сандальи с кантом

На подбитом каблуке,

Чуб волной и с бриллиантом

Перстень медный на руке.

 

Распашонка — бумазея!

Подпоясочка — змея!

Девки местные глазеют —

Кто такой?

А это я!

 

Пусть глазеют, мне не жалко.

Не испортят.

Все — вранье!..

Мне нужна подружка Галка,

Плечи круглые ее.

 

Мне ее движенья любы.

От нее жара в стогу.

У нее такие губы —

Я повеситься могу!

 

Мне Господь подобных Галок

В жизни больше не пошлет...

Как откинет полушалок

Да глазами поведет!

 

От калиточки — к сараю,

В травы пенные, в стога...

Галка! Галка... умираю...

Галка... жизнь не дорога!

 

2.

 

Роса отсвечивает розовым.

Коснусь рукою — горяча!

Встает заря над нашим озером

И ходит козырем с плеча.

 

И мы встаем. Не виноватые.

Хоть и трезвонят соловьи

Про все мои дела помятые

И все измятые твои.

 

И я разглаживаю складочки,

И, не решаясь глаз поднять,

Тебя целую в щечки-ямочки,

И в бездну падаю опять.


Г --89



Китаянка


Солонцы. Эта соль – не соль.

Не еда – трава лебеда…

Полюбить китаянку, что ль?

Да не просто, а навсегда!

 

Я монголку знал. Хороши,

Узкоглазые, все они.

Лето… Займище… Камыши…

Ураганные были дни!

 

Под стогами ли, на возах, –

Губы в губы и взгляд в упор.

Жемчуга плескались в глазах,

До сих пор слепят, до сих пор!

 

До сих пор храню эту боль.

Все скрипят, и скрипят возы…

Полюбить китаянку, что ль,

Что живет за рекой Янцзы?

 

Там в лугах круглый год трава

Мягче шелка, хоть где ложись.

Лишь представлю все – голова

Как хмельная, и жизнь не в жизнь.

 

Мы ходили б с ней по грибы,

И с любовью к труду, к земле,

Лук растили, чеснок, бобы

И картошку пекли в золе.

 

Я бы коз и драконов пас.

Китаянку любил до слез.

И родился б сынок у нас,

С русской примесью китаез.

 

Я б жалел его и учил,

Славил каждый его успех

И от грусти его лечил,

Потому как унынье – грех.

 

Я на подвиг решусь такой!

Улечу я к ним, убегу,

Пусть узнают они – какой

Я, и как я любить могу.


КЗ - 110



Щука (Стихи для Лизы и её друзей)

Буква "Щ"


А у щуки хвост лопатой

Черно-желто-полосатой!

Перья темные, бока

В серых пятнах, глаз янтарный,

Зуб во рту кривой, коварный, —

Он опаснее штыка!

 

Щука плавает на дне

В самой-самой глубине!

 

Не зовите щуку в гости!

Не ходите в гости к ней!

Щука злая, щуку бойтесь,

Щука маленьких сильней!

 

Если щука голодна,

То глотает всех она —

И ершей, и окуней...

Не дружите, дети, с ней!




Я травы собирал...

Х   Х   Х


Я травы собирал. Меня косило время.

Оно текло сквозь пальцы, леденя.

И солнце золотых лучей беремя

Несло в охапке, и они, звеня,

Качали травы. Семя осыпалось…

Вокруг меня огромная страна,

Что никому еще не поддавалась,

Трезва от воли, от беды хмельна,

Летела мощно на восток и запад,

Хоть и казалось: не летим – стоим.

Она, неправды чуя серный запах,

Чужим сшибала бошки и своим,

И, выправляя векторы усилья,

Родные побережья не качнув,

Над океаном раскрывала крылья,

На запад поворачивая клюв…

И в самом центре, собирая травы,

Я жил и понимал, как высока

Ее печаль…

Я наварю отравы

Из трав, понятных глазу степняка,

Ливонцам предложу и самураям,

Чтоб на века уразумели то:

Почто мы так красиво умираем,

И если убиваем, то за что.


1869



Три часа в Самарканде


 

                               — ...а на этой стене Регистана,

                               на самом верху, в течение пяти суток на пике

                               торчала мертвая голова убийцы Улугбека,

                               сына его — Абд аль-Латифа.

                                                                                 Слова экскурсовода

 

                               Связанного Улугбека привели на берег арыка

                                и поставили на колени...

                                      «Палачи и созидатели», Игорь Можейко

 

Нет, Улугбек не мог коснуться пыли

Коленями, поскольку был велик.

Он это знал, и он не прятал лик,

И видел, видел как его убили…

 

Арбуз упрямо лопнул по кривой.

Наверно, потому что нож кривой!

А, может, от того, что даль суха?

И, пламенея гребнем петуха,

Сидящего на древней городьбе,

Он семечками брызнул по губе,

Смахнув прохладой зной Узбекистана...

А нож все ниже полз по кожуре,

И лег арбуз на яростном ковре

Разрубленной башкою Темир-хана.

 

Мы поглощаем алое меню.

Мы говорим спасибо кетменю

И кланяемся доземи рукам,

Принадлежащим этим старикам,

И старикам — конечно! — старикам,

Идущим по тропе вослед векам,

Уже почти шагнувшим за черту...

 

Мой Самарканд!

Я верю в чистоту

Твоей базарной пестрой кутерьмы!

(Спаси, Аллах, от жажды и чумы!)

Спаси, Аллах, и не введи во грех:

Моя животрепещущая тема —

С раскосинкой глаза и этот смех!

 

И дышит площадь воздухом гарема!

И шелк волной — прелюдия игры!

И, главное, что ни одной чадры,

И кровь вскипает (вечная проблема!),

Я думаю, что это от жары.

 

...И я брожу между лотков и лиц.

Я, как ребенок, книгу раскрываю

И чуда жду, и запахи вдыхаю

Загадочных нечитанных страниц.

 

Я не встречал подобного костра!

Да не мираж ли это из тумана?

Но голубое пламя Регистана

И музыка, зовущая с утра,

Печальная, как поступь каравана,

Мне говорят, что это не игра...

 

У каждого, я знаю, свой Восток.

У Улугбека свой — высокий, звездный,

С таблицами углов и сталью грозной,

Срубившей позвонки наискосок.

 

А у меня Восток совсем не тот.

Арбуз, базар, глаза и лица, лица,

Да мертвая глава отцеубийцы,

Глядящая за желтый горизонт —

Туда, туда, где в маревой пыли

Седой старик летит на кобылице

К последнему пристанищу, к гробнице...

 

И сходит ночь, и падают зарницы,

И тонут в черных водах Са-Юли.

 

Отцеубийца...

Что его вело?

Какую нянчил он тоску воронью?

И как ему глаза не занесло

Песком, когда он снаряжал погоню?

И не метался по коврам дворца,

И не оплакал горький час таланта,

И не ослеп, когда душа отца

Взметнулась в небо по дуге секстанта...


ЗС-130


Урожай


С золотым тугим зерном

Поезда идут на запад.

Грай ворон над полотном.

Дыма шлейф.

Пшеничный запах!..

 

Понимая груз по звуку,

По скрипению осей,

Я внизу хожу по лугу,

Я пасу своих гусей.

 

Гарь летит,

Вода рябит,

Паровоз в трубу трубит,

Над закатом белый облак

Красным золотом подбит!

 

А когда, идти устав,

Остановится состав,

Сквозь бурьян наверх по склону

Подбегу с мешком к вагону,

Сыпану в мешок зерна —

Не ругай меня, страна!

 

Шито-крыто, нет погони…

Над водою, над ручьем

Гусь берет зерно с ладони

И гогочет ни о чем.

 

Он гогочет ни о чем,

Он не знает что почем,

Что из всех гусей окрест

Только он пшеницу ест.

Хорошо ему, гусю,

Что не знает правду всю…


СЛИП - 32



Ностальгия


В запущенном сквере на нескольких сотках

В дырявой помойной печи

Советские дети в советских колготках

Пекут из песка куличи.

 

Советские дети... Советские люди...

А я прохожу стороной,

И кто-то поет о свершившемся чуде,

Собою гордясь и страной.

 

Гудят провода, громыхает телега,

Хлебов золотится пурга,

И солнце с багровым лицом печенега

Коней выгоняет в луга.

 

Высокие зданья, красивые крыши,

За шторками теплый уют.

Залезу на крышу: «А что там, в Париже?..»

А там Марсельезу поют.

 

Великая песня... Великая слава!

Другой не добудешь такой...

На грядке подсолнух стоит златоглаво,

Согнувшись под ношей дугой.

 

А дети играют. В метровых колготках

Расцветок любых и сортов.

В советском детдоме. На нескольких сотках.

Я плакать от счастья готов.


МС-257



И пошел я направо...


Х   Х   Х

 

                      ...а направо пойдешь...

                             надпись на камне

 

И пошел я направо... Коня в поводу

За собою веду

И ногою звезду,

Что упала с небес, по тропинке качу.

Ни с того, ни с сего подыхать не хочу.

 

Гляну влево — темно, вправо — тоже ни зги.

Видно, камень солгал, или рано пока.

Кровь по жилам шипит, ударяет в мозги,

Бродит словно вино, и шатает слегка.

 

Ветер песню поет, о далеком грустит,

Леший в дудку медвежью кривую свистит,

Ходит месяц по кругу, мошною звеня,

Серебром осыпая коня и меня.

 

Птица-лебедь кричит, стрепет бьется в зарю.

Поправляю седло и коню говорю:

«Может, кто пошутил, и на камне — вранье?..»

«Не спеши, — отвечает. — Добудешь свое.

 

Вишь, садится туман, чуешь, птица кружит,

Слышишь, ветер скирду шевелит-ворошит.

Потерпи и добудешь погибель свою...»

Я целую коня и водою пою.

 

Подбираю уздечку, сажусь на ходу.

Конь, роняя слюну, переходит на рысь.

Я смотрю под копыта — не вижу звезду.

Поднимаю глаза... Сумасшедшая высь!

 

Провалился туман. Горизонта петля

Все светлее, все меньше и меньше земля.

Космос лижет виски, жизнь по капле берет...

Неужели я мертвый, и надпись не врет?


ЗС-78


Шиншилла... (Стихи для Лизы...)

Буква "Ш"



Шиншилла заботливая

 

Жила-поживала на свете шиншилла.

Шиншилла со всею округой дружила,

Косила сена, ворошила, сушила

И фартуки очень красивые шила.

 

На праздник все звери

Спешили к шиншилле!

 

На праздник шиншилла с рассветом вставала,

Глаза намывала, столы накрывала,

Потом доставала еду из подвала,

И фартуки всем, кто пришел, раздавала —

И зайцу, и белке, и рыжей лисе…

И счастливы были на празднике все!

 

Шмель

 

Шмель для всех цветов полезен.

Без шмеля цветы грустят.

Шмель в цветок по грудь залезет,

Только пяточки блестят.

 

Он с цветка нектар берет

И гудит, гудит-поет!

 

У него пыльца на бедрах!

С коромыслом золотым,

Он легко наполнит ведра,

Медом жарким и густым!

 

А когда он их наполнит,

Он включает задний ход,

А потом летит над полем,

Как тяжелый вертолет!





Болтали, сидели...


Х   Х   Х

 

Болтали, сидели, на небо глядели.

Ни словом, ни делом, а, вроде, при деле.

Петух на шесте засыпал, просыпался

И корм золотой по земле рассыпался,

И лист осыпался, и гуси летели,

И ветер сомнений хозяйничал в теле.

Такая эпоха.

Советы… палаты…

Сосед уезжает.

– Куда ты?.. Куда ты?..

Не скажет. Куда там! Плотней запахнется

И в небе чужом о звезду разобьется.

А перья кружатся. Гусиные перья!

И местные жители, веря в поверья,

Сажают озимый чеснок.

 

О, деревня…

 

С оглядкой на лист, что роняют деревья,

На белый туман, что на зорях клубится,

Крестьянин предчувствует холод. Как птица!

Он ходит неспешно, он чистит лопаты,

Меж рам наметает сугробы из ваты,

И в старом кисете из ткани посконной

Талоны на водку хранит за иконой.


1753


Рассыпанные кудри...


Рассыпанные кудри. Брызжет снег.

Морозным духом комната набита.

Я все в тебе люблю — и этот смех,

И платья шум, и тайною повитый

Хитрющий глаз.

Хитра! Ох, ты хитра!

Я сам такой и, коль крыла раскину,

Добуду столько белого пера,

Что хватит на подушки и перину.

Лукавая, ты это понимаешь,

И, предо мной по струнке становясь,

Ты каблучки от пола отрываешь,

И — достаешь!

И возникает связь,

Когда мозги, осыпанные хмелем,

Ломают руки, рвут одежды прочь...

И мы с тобой на половицах стелем

Медвежьей шкурой пахнущую ночь.

Звезда висит, луна течет в окошко,

Роняя на пол брызги серебра,

И, плавная, ты щуришься, как кошка,

Все распахнув...

Я ж говорю — хитра.


ЯУНВ-77


Домики


Густеет сумрак за окном,

Сгорел закат, умолкли птицы.

Мой сын за письменным столом

Карандашом рисует дом

Огромный, красный — в две страницы.

 

Здесь будут окна, здесь — труба,

Вот это двери, вот — крылечко,

Чуть косовато, не беда,

А вот ведро и в нем вода,

И клен, и тополь, словно свечка!

 

Все! Дом готов! Пора входить.

Довольный сын глядит счастливо...

«Сынок, а можно мне спросить:

Кто в этом доме будет жить,

В таком огромном и красивом?»

 

«Здесь будут семеро козлят, —

Остановился не надолго, —

Зайчата, трое поросят,

Здесь будет Гномик — друг ребят...»

«А где поселим злого волка?»

 

«А волка ... поместим вот здесь!»

И, карандаш сменив проворно,

Мой сын рисует черный лес —

Сплошною лентой до небес,

И в том лесу домишко черный...

 

Ах, как легко — карандашом! —

И в то же время очень властно

Дитя за письменным столом

Всё злое гонит в черный дом

И доброе вселяет в красный.


83


Спрятав клюв под крылом...


 

Спрятав клюв под крылом, словно сталь под плащом,

Старый ворон на старой высокой сосне

Пропустил меня в лес, не спросил ни о чем,

Даже глаз не открыл, так и пробыл во сне.

 

Эй ты, птица, проснись! А не хочешь спросить,

Подскажи мне сама, соломонова стать, —

Я-то знаю, что мне головы не сносить,

И для новой эпохи иной не достать, —

 

Подскажи мне — чай, видно с высокой сосны —

Где мне яма отрыта, в какой стороне,

Я бы плюнул за пазуху той стороны,

И до мхов поклонился тебе и сосне.

 

Но молчит окаянный, кинжальная тварь...

Ах, ты, Ваше святейшество, черт побери,

Не по мне ли читает подлесок тропарь,

Осыпая хвоею себя изнутри...

 

Я стою под сосной, прислонившись к сосне,

Дремлет ворон — оплечий поджаты края,

Сто тропинок из лесу стекает ко мне,

Сто судеб, сто смертей, и любая — моя.


НОПС-158


Я не знаю как пахнет детство...


1.

 

Я не знаю, как пахнет детство.

Да оно и не пахнет. Врут...

Детство — это такое действо:

Нарисуют, потом сотрут.

 

А потом еще нарисуют —

Женщин, карты, вино, тупик...

И колоду так подтасуют,

Что ты вытащишь даму пик.

 

И она тебе на базаре,

Рассыпая карт веера,

Нагадает, как набазарит,

Груды чистого серебра.

 

С серебром да не жить в Расее!

И пойдешь ты, звеня мошной,

В саддукеи ли, в фарисеи,

Той ли, этой ли стороной...

 

Но и в крупную жизнь играя,

Ты вернешься опять сюда...

Детство — это любовь такая,

Раз дается и — навсегда!

 

 

2.

 

...Словно кем-то потерянный,

Плотно к тачке подогнанный,

В гимнастерке прострелянной,

Аккуратно заштопанной,

Как отрывок из хроники

Сорок третьего года,

Он катался на роликах

В самой гуще народа,

Где шуршали сандалии,

Где чинарики с банками...

Крепко схваченный в талии,

С орденами и планками!

 

«Толкачи» с рукавицами,

Да гитара печальная...

Уважала милиция

И шпана привокзальная.

Мы сходились при случае

В тихом сквере сиреневом

На аккорды певучие

О бессмертном и временном.

Вечер — шапкою скомканной...

Звезды — лампами тусклыми...

Что он пел нам — не помню я,

Что-то доброе, русское...

 

 

3.

 

Побирушка. Голод. Ранец.

Рождество. Бурана вой.

Он стоит в оконной раме

С непокрытой головой.

 

Он глядит с тоской и верой,

Он сквозь стекла видит нас.

И отец от пайки серой

Отрезает серый пласт.

 

До костей промерз несчастный

Этот маленький старик.

Он к отцу приходит часто,

Я к нему уже привык.

 

Привыкая, проникаю

В эту боль и эту суть.

Проникая, постигаю

Жизнь большую... по чуть-чуть.

 

 

4.

 

Сонные двери открою и вроде

Ворот колодезный скрипнет вдали,

Ветер ботву шевельнет в огороде,

И далеко, словно из-под земли,

Светом повеет и ночь замигает

Дальней звездой, и ударит крыло,

Кованый конь пошевелит ногами,

Звякнет уздою, вздохнет тяжело.

Стукнет калитка, другая и снова...

Вот уже слышится дужка ведра,

И произносится первое слово:

 — Ну-ка, Фасолька, доиться пора...

Утро.

Околыш малиновый неба

Вызрел уже. И плывет по селу

Запах тепла и пшеничного хлеба

К речке куда-то, в белесую мглу.

 

 

5.

 

Под крылом родного крова,

Средь граблей-литовок-вил,

Я корове: — Будь здорова! —

Постоянно говорил.

 

Коль она здоровой будет,

Рассудить-то по уму,

В доме нашем не убудет,

А прибавится в дому.

 

Помню, утром — только встанешь,

А отец уже припас:

Ей, голубке, хлебный мякиш,

Мне горбушку, я — зубаст.

 

И несу я хлеб корове,

И, чтоб кушала, прошу,

А чтоб елось на здоровье —

Я ей за ухом чешу.

 

 

6

 

...И детство мое, загорелое детство,

Опять предо мною. Глаза притушу —

Цветные картины! Нельзя наглядеться.

 — Следи, успевай!

 — Успеваю, слежу...

 

Старый домик на карте.

Синь реки, а за ней

Я стреляю в азарте

Белоперых гусей.

Мне б не мяса, но хлеба!

Мне б стакан молока...

Гогот валится с неба

На коровьи рога,

На крутые, витые,

На подпаска — меня...

То ли пули кривые,

То ли ствол у ружья!

... А душа-то как хочет!

Ни крыла, ни пера —

Только небо гогочет:

 — Эх ты, Витя-дыра...

 

А мне и не жалко. Подумаешь, гуси!

А мне и не стыдно. Подумаешь, хохот.

И к дому пора. Вон, соседки Маруси

Корова объелась и начала охать.

И бык обожрался! Не стадо — одышка...

Бичом отсекаю репейника шишку

Так звонко, что слышно околице всей...

 

Напасся коров. Настрелялся гусей!

 

 

7.

                                Не знаю — черти как у вас?

                                              У нас давно повывелись.

                Коровы окоровились, кобылы окобылились.

 

Заря прошла зенит, и скот идет, рогат,

Туда, где луг звенит, что выпасом богат.

 

Я помню этот кров! Храню и не забыл

И окоров коров, и окобыл кобыл,

 

И выплеск поутру, и жадную игру

Глотающих икру, и мечущих икру.

 

И храм, на край села ушедший... за предел...

Что бил в колокола, и в небеса глядел.

 

Не трогайте меня! Оставьте это мне —

И детство близ коня, и юность на коне.

 

И трех смертей оскал, и небеса с орлом,

Что грозы высекал из черных туч крылом...

 

 

8.

 

Столько солнца, что неба застиранный ситец

Так просох и провис, что не вспомнить, о чем

Думал утром за чаем, в стакане лучом

Растворяя глюкозу. Был тополь, как витязь —

Это помню. В кольчуге из жесткой листвы,

Под высоким окном, горизонт озирая,

Он рукою придерживал дранку сарая

И шеломом поддерживал край синевы;

И слезилось окно, долгий взгляд напрягая,

И отец за столом, в ярком свете зари,

Говорил: «Хорошо-о...» — и пласт каравая

Мягко резал на части. На равные — три.


ЛП-94



Лиде (цикл стихов)


1.

 

Ходит ветер над Ленинградом,

Плещет парус, шумит прибой…

Вот идем мы с тобою рядом,

И завидует мне любой.

Я везением не шикую,

Понимаю уже давно,

Что красивую песнь такую

Петь не каждому суждено,

Что еще мне гореть от страсти,

Прятать крепко печаль свою,

И тебя у тебя на счастье

Отвоевывать,

Как в бою…

 

2.

 

… А ты не выходила – выплывала,

И вечер пах, перетекая в дым,

Медовым хмелем старого подвала

И августом созревшим золотым.

 

И я не помнил ни себя, ни это,

Дышащее нектаром и жарой,

Высокое отчаянное лето,

Что нам дарило позднею порой

 

Ольховых листьев груды и кленовых,

И прочих всяких блюдец золотых,

И столько слов подсказывало новых,

Таких хороших и таких простых,

 

Что было нам от них не отказаться,

И мы вдыхали их наперебой,

И выдыхали их, и, может статься,

Они и стали нашею судьбой.

 

3.

 

Влага льется по камням,

Струи светятся, дробятся,

И, стекая по ветвям,

Листья падают, кружатся.

 

То ли мягкие шажки,

То ли шорохи сквозные?

Это осень сапожки

Примеряет расписные.

 

Это птиц глухой галдеж,

Это небо в серой дымке…

На свиданье ты придешь

В новой шляпке-невидимке.

 

И такой туман падет!

И сады сомкнутся в арки,

И никто нас в старом парке

Не подсмотрит, не найдет.

 

4.

 

Губы, сложенные в трубку,

Выдыхают букву «ю».

Я тебя, мою голубку,

Несказанно как люблю!

 

Я тебя беру за плечи,

Я в глаза твои смотрю…

Переходит летний вечер

В полнокровную зарю.

 

Небо клонится к закату,

И заря стекает прочь…

И заходит в нашу хату

То ли полночь, то ли ночь.

 

5.

 

И не забудется, что было

Там, на холмах, у той реки –

Как ты смотрела, как любила,

Руки касалась и щеки.

 

Я помню все. И, вспоминая,

Прокручивая жизнь в уме,

Я думаю: случись иная,

У этой лодки на корме

 

Была бы надпись «Невезенье»,

И эту лодку быта я

Не по воде, а по каменьям

Волок сквозь ужас бытия

 

За шагом шаг, и с этой ношей

Я так и канул бы во тьму…

Но повезло с тобой,

С хорошей,

Как никому, как никому.

 

 

 

6.

 

И тогда ты поймешь, что я жил для тебя;

Голос мой, и слова, и перо, и бумага –

Что имел, я легко отдавал, не скорбя,

Все тебе, удивленье мое и отвага!

 

В свете каждого дня, в свете каждой зари

Ты ко мне приходила, и, нежно касаясь

Плеч моих, говорила: «А ты сотвори

Для меня о себе, чтобы было на зависть,

 

Чтоб читала я строчки, и плакала чтоб…»

И смотрела в тетрадь, и дышала духами…

Цепенела душа, шел по телу озноб,

Потому что ни красками и ни словами,

 

Из живущих на этой планете, никто

Так не смог написать…

Надвигается старость.

Я пишу и опять, понимая – не то,

Жгу страницы и снова стараюсь…

Стараюсь…

 

7.

 

…Я смотрел на тебя, на походку твою,

И все думал, что я эту песню спою.

Мне казалось, что стоит лишь только запеть,

Нам с тобой подпоет колокольная медь,

И с крестов золотых, со святых куполов

Встанет радуга в небе из красок и слов.

 

И когда ты пришла, дым волос разметав,

Понял я: не хватает для песни октав!

Голоса захлебнулись, просели баса,

На деревьях и травах остыла роса,

И в садах-палисадах ночные цветы

И глаза от волненья раскрыли, и рты.

 

Расплетались и вновь заплетались тела,

И звезда по окошку, смущаясь, текла,

И скуластым кочевником месяц смотрел

На костер, что все ярче и ярче горел,

Прожигая лучами летящую тьму,

В жарком пепле волос и горячем дыму…



8.

 

Косых дождей тугие струны.

Карельский ветер чист и свеж…

Слагались песни, саги, руны,

Звенела тетива у веж,

И пела сталь

Не для того ли,

Чтоб в двадцать первом веке я

С тобою через это поле

Сейчас шагал, судьба моя?..


9.


…а когда тебе букет принесут,

Не отринь его, но завянет если,

Лепестки цветов собери в сосуд,

Я по ним и найду тебя,

Моя прелесть,

Потому что эти цветы тебе

Я сорвал в долине, где всё иное.

Если что-то и было в моей судьбе,

То, конечно, связано всё с тобою.

И теперь, когда я букет творю,

И войти готовлюсь в ворота ада,

Я тебя, моя радость, об одном молю:

Не выбрасывай эти цветы. Не надо.



СЛИП-64, 2103



Цапля (Стихи для Лизы и ее друзей)

Буква "Ц"



По болоту ходит цапля.

На носу у цапли капля!

Это значит – на болоте

Нынче цапля на охоте.

 

Ходит цапля, носом водит,

Достаёт и там и здесь,

Червячка найдёт – проглотит,

И лягушку может съесть.



Вишня согнулась в медовой росе...


                              Страшны и свирепы подметные письма!..

                                                                            Сергей Поделков

 

Вишня согнулась в медовой росе.

Ночь застегнулась на запонки все.

Трудится поезд, поршнями звеня.

С юга на север увозят меня.

 

С юга на север, туда, где мороз

Ходит, шатаясь, меж белых берез,

Где по сугробам в конце января

Скатертью стелется волчья заря.

 

Будет мне там и легко, и светло,

Будет мне сниться родное село –

Ставни резные, тесовый порог,

Раннее утро и стрекот сорок.

 

Господи! В чем я, скажи, виноват?

Валенки эти и этот бушлат…

Серое небо с тоской до краев

И вертолета надсаженный рев.

 

Света сполохи и холод белков,

Синих белков вологодских стрелков,

Призванных из ярославских парней

Родину бдеть, и поющих о ней.

 

Бдеть и полоть, чтоб цветы не цвели,

Чтоб их ветрами с корнями рвало,

Чтобы поющие петь не могли,

И, не стило поднимая – кайло,

 

Правильно думали, дули в струю,

Ногу тянули в едином строю,

И восторгались – какая стезя! –

Левым и правым серпами грозя.


КЗ-151



Святки


Громыхая поутру

Коромыслом по ведру,

Я крещенскою порошей

Шел, вздыхая о хорошей.

 

А навстречу мне сорока,

Шустрая с любого бока,

По тропинке вдоль села,

Перстеньком играя, шла.

 

Шла, играла.

Где украла?

 

Птица перстень уронила,

Черным глазом поманила,

Полетела, стрекоча,

Подбери, мол...

 — Ча-ча-ча!

 

Я нагнулся, подобрал,

Дивным перстнем поиграл.

 

Перстень чудный, изумрудный,

От земли алтайской рудной,

Если глянуть сквозь кольцо –

Видно девичье лицо!

 

Знаю – чье!

С того и снится

В рыжем золоте лисица, –

Как привидится во сне,

До зари не спится мне!..

 

В полный дых дыша порошей,

Я иду, снежком шурша;

День хороший, я хороший,

И сорока хороша!


Избр. 287



Из детства

Из детства  (босиком...)


Босиком, в одной рубахе

Вышел из дверей…

Мне – что ямб, что амфибрахий –

Все одно – хорей.

 

Я шныряю в огороде,

Огурцы жую.

Между грядок дева бродит.

В сторону мою

 

Не глядит. Не замечает.

С дудочкой в руке –

То подсолнух покачает,

То шмеля в цветке.

 

Плети трогает руками.

Полет повитель…

Что за дива? Кто такая?

Для чего свирель?..


КЗ-3



Триптих ( С мукой ржаной...)


1.

 

С мукой ржаной мешая лебеду,

Меня кормила родина из соски.

Потом пахнула дымом папироски

И повела, как лошадь, в поводу.

Я шел и грыз проклятую узду,

И губы рвал, и желтой пеной с кровью

Кропил копыто на семи гвоздях...

И подходила мама к изголовью,

Зажав тревогу в маленьких горстях:

Все слушала, как вьюга завывает,

И ставила свечу под образа,

И плакала, меня не понимая,

И выплакала карие глаза.

 

В отметинах неладной катаракты,

Они тебе, родная, не к лицу,

Все слушают, как где-то в бронхах трактор

Журчит, журчит, а топливо к концу...

 

Я загрубел. Благодарю подковы!

Порвал узду и на шальном ветру

Я никому не верю — лишь перу,

Как черной книге старовер кондовый.

И ты, за ради Бога, не гневись.

Когда твои каракули читаю,

Я понимаю все, и понимаю,

Что у меня совсем другая жизнь:

Дремучая, как темень за костром.

Но присмотрюсь — из мрака проступает

Мой светлый рок. Он мне напоминает

Валета бубен с красным топором.

Картежник! Эта масть мне по нутру!

Когда ее вскрывали (под колоду),

Я кон сшибал в любую непогоду,

Да я и с пикой не бросал игру.

 

Ты мне пиши. Вот пронесет грозу,

Разгонит тучи, высушит планету,

Я все дела оставлю и приеду,

А ляжет масть — и денег привезу.

 

2.

 

Мама, мама, ложится масть!

Мне бы, главное, не упасть.

Здесь такие в ночах бураны,

И такая воля ветрам,

Что мне чудится по утрам —

Не сугробы текут — бараны:

Белоснежны и голубы!

Не хватает глаз да губы.

 

Не хватает губы да глаз.

А у вас этих губ! У вас

Этих глаз голубых стожары

На илбане любом, холме;

То и песня из слога «ме»,

Монотонная, близ кошары.

Говоришь — уже не текут.

Из чего ж тогда платья ткут?

 

Здесь недавно купил штаны —

Нидерланды из них видны!

Что за овцы там, баранухи,

Дорогая уж больно шерсть...

Каждым вечером ровно в шесть

Я сижу за столом в пивнухе:

Карт колода, туман пивной;

Николай Угодник со мной.

 

Все пока у меня в порядке.

Деньги прут, как редис на грядке,

Было б вёдро, да шли б дожди.

Вот еще подсниму колоду

В масть бубновую — на погоду —

И поеду к тебе, ты жди.

Поезд чистенький, голубой.

...Поменяться бы с кем судьбой.

 

3.

 

Нет, не стану ни с кем меняться.

Жить с одной и с другой остаться?

Мне ж не двадцать и не весна.

Был бы юный, еще сопливый,

Потянулся бы за счастливой,

А теперь мне зачем она.

 

Я и этой — вот так! — доволен.

Медью звонкою с колоколен

Упадаю в траву-росу.

Отраженье — паденья угол!

И башки моей светлый купол

Поправляю и вдаль несу.

 

Не пугают ни град, ни вьюга.

В детстве леченный от испуга

Бабкой Фросею при свечах

Воском плавленым в темной плошке...

Это ж, мам, не хухры-матрешки, —

Вера в свечку и свет в очах.

 

Знала бабка, видать, не мало,

Из заик меня вынимала,

Поправляла слова во рту,

Чтобы с губ они опадали

Двусторонние, как медали,

И прозрачные на свету.

 

Разве можно менять такую!

А по родине что тоскую —

Так ведь родина же одна.

А роса солона — так это

Отголоски шального лета,

И, воистину, не весна.


Изб.-131


Снова - детство (цикл стихов)


1.

 

Весну заждавшиеся люди

Копают грядки, травы жгут.

Заря в малиновой полуде

Речной туман, свивая в жгут,

Возносит к верху.

Будет вёдро!

Журавль от золота рудой!

Окованные медью ведра

С живой колодезной водой

Так тяжелы, что тело гнется,

И ты под ношею спешишь.

Остановись — земля качнется,

И на ногах не устоишь.

 

2.

 

Раскрытое небо, широкие степи,

Высокое солнце, как люстра в вертепе,

 

Играет огнями, знобит и печет,

И воздух, дрожа, миражами течет...

 

Отдельно счастливый в отдельной стране

Поскотиной еду на светлом коне.

 

Чеканное стремя звенит под ногой.

Копье не в крови, и колчан мой тугой.

 

Еще далеко боевые дела!

И кнут сыромятный по коже седла

 

Змеею стекает до самой земли...

Ни зверя в норе и ни гунна вдали!

 

Лишь стадо коровье мотает рогами,

Да травы шумят у коня под ногами,

 

Да ветер с полудня — в лицо. Суховей.

Да бабы на дойке — платки до бровей.

 

3.

 

Тихо... Ворота распахнуты внутрь.

Холодом пахнет от старой фуфайки.

 

Вышла пустая корова из стайки...

Сколько похожих мне выпало утр —

Меньше гвоздей у подбитых сапог,

Меньше стрижей под обрывом Алея...

Юный пастух на кобыле, как Бог!

Белая лошадь тумана белее.

Жжет мои ноги земля. Горяча!

Неба околыш не розовый — синий...

А надо всем этим посвист бича

По направленью к поскотине — дли-и-нный.

 

4.

 

                                    Тут проснулся Петя...

                                                            С.Есенин

 

Выспавшись в крапивах-лопухах

На крутом обрыве, над рекою,

В самотканых клетчатых штанах

С легкою есенинской строкою

Я корову шарю по кустам,

Ежевикой вызревшею тешусь.

Вот найду комолую — задам!

Не найду — в черемухах повешусь...

 

5.

 

День в прошлое спешил. Густели тени.

Стихала степь — готовилась ко сну.

По косогору — наискось — Савелий

На вороном копытил целину.

 

Пылил табун. Трехлетки присмирели.

Пугливо жались в гущу стригунки...

А после у излучины реки

Мы жгли костер.

Мы — я и дед Савелий.

 

Пеклась картошка. Съежившись, босой,

Я тыкал в угли тонкой хворостинкой.

А ночь, в расшитой звездами косынке,

Поила травы чистою росой.

 

Кемарил дед, свернувшись у седла,

Да кони порскали,

Видать, на непогоду,

И пили из реки парную воду,

И не давали спать перепела.

 

 

 

 

6.

 

...Измотанный за день, сижу и смотрю,

Как серая птица уходит в зарю,

Как длинные тени, скользя на бугор,

К костру подступают, и ярче костер,

И пламя все выше, и дым голубей,

И тише любовная речь голубей.

Умолкло на дальних березах «ку-ку»,

И каждый сучок на тропе начеку —

И нас охраняет, и ночь сторожит...

И батя на старой фуфайке лежит,

Все думает думу, глядит на огонь.

Звенит удилами стреноженный конь,

Да глухо шумит на порогах вода,

И сосны темнее, и ярче звезда...

 

7.

 

Я трогаю лошадь шершавой рукою...

Уставшие за день, понурые, мы

Неспешно бредем над вечерней рекою,

Где спят в камышах золотые сомы.

 

Пустынное поле.

Дорога пустынна.

Не видно свистящего в небе крыла,

Лишь теплая морда мне тычется в спину,

Да мягко и тихо звенят удила.

 

А ночь на подходе.

А мы все шагаем

По кромке обрыва. На самом краю...

И лошадь (я знаю) глядит, не мигая,

Зрачками огромными в спину мою.

 

8.

 

Ходит ветер по кругу,

Ситцы пьяно шуршат,

Карусельную вьюгу

Юбки бабьи кружат.

На селе новоселье!..

Пацаны, голышом

Самодельное зелье

Пьют из фляги ковшом!

Две гармошки рыдают,

С хрустом гнутся плетни,

А на солнце сверкают

Ордена да ремни...

Ходят взрослые игры

По кривой, по дуге!

Загорелые икры,

Мелкий пот на виске!

На плечах позолота...

Только виделось мне

Горемычное что-то

В этом радостном дне.

 

9.

 

В краю, где был холод и правил палач,

Где жали колосья серпом,

Где молот гремел по металлу, горяч, —

Все это считалось гербом.

И холод, и голод, и молот, и колос,

И все, что пахалось,

И все, что мололось, —

Гербом называлось, горбом добывалось...

Но это в ту пору меня не касалось.

 

Мне нравился герб, я цветное любил!

Я герб вырезал, и слюнил, и лепил

На стенку беленую...

Мама вздыхала.

Колосья шуршали.

Горела звезда...

Но — то ли тяжелые шли поезда,

Шатая избу, то ль слюна высыхала, —

Мой герб от стены отставал, не держался.

Я снова плевал и лепил. Я сражался

За шорох колосьев, за молот, за серп,

С саманной стеной, не приемлющей герб.


ЗС - 163



Козлик и др. (Стихи для Лизы...)

Буква "К"

 

Козлик

 

С каплей солнца на губе,

Как смеется козлик?

«Бе-е!»

 

У него прямые рожки.

Скоро закрутиться им!

У него четыре ножки

С острыми копытцами.

 

У него на ленточке

Звонкие бубенчики!

 

Он из речки воду пьет,

Комара копытцем бьет:

«Не кусайся, не кружи,

Возле уха не жужжи!»

 

Кузнечик

 

Зубки, ножки, два крыла,

Лоб прямой, как у лошадки.

Он живет у нас на грядке,

Где морковка и свекла.

 

У него при нем клинок,

Чтоб косить травинки мог!

 

Он сидит на стебельке,

Травку держит в кулаке!

 

Травка вкусная такая!

А когда он съест ее,

Станет петь, не умолкая,

Про хорошее свое!

 

Крокодил

 

У реки с названьем Нил

Крокодил огромный жил.

 

Он по ветру носом водит,

Хвост — пилой, корявый рот,

Он всегда бесшумно ходит

Только лежа и вперед,

Не спеша, как неживой.

У него зрачки немые!

Рот откроет — Боже мой! -

Сто зубов и все прямые,

Как блестящие штыки.

 

Не гуляйте у реки!


Кот

 

По базару взад-вперёд

Важно ходит рыжий кот,

То отведает сметаны,

То о ноги бок потрёт.

 

Ходит Рыжий, хвост трубой,

Весь довольный сам собой,

А за ним котята ходят

Разношерстною гурьбой.

 

На базаре красота —

Суета и пестрота…

Рыжий кот увидел мышку,

Только мышка не проста.

 

Ушки — веером! Хитра!

Кот глядит из-за ведра.

Прыг за мышкой! Мышка — в норку...

И глазаста, и шустра! 

 

Комар

 

Комариный тонкий голос

Тоньше, чем в косичке волос.

Вот комар вокруг летает,

Я сижу, за ним слежу.

Он меня предупреждает:

 — Если сяду, укушу!

 

И пищит:

 — У-у! О-о!

А я веточкой его! 

 

Кошка

 

Шерсть у кошки, словно бархат.

Глаз янтарный, хвост — дугой.

Называют кошку Мартой!

Нет нигде другой такой.

 

Ходит, хвостиком колышет.

Мышку серую следит.

Ляжет спать, а ушко слышит,

Глаз прикрытый, а глядит.

 

 — Тише, мышка. Не дыши!

Сухарями не шурши!..

 

 

Кот, крот и огород

 

Караулят огород

Серый кот и чёрный крот!

 

Роет крот, червей находит

Под землёй, где темнота.

Серый кот меж грядок ходит,

Охраняет кот крота

От сорок, от воронья,

От лихого коршунья!

 

Роет крот.

Гуляет кот.

Крот — в земле,

А кот — меж грядок

И кругом царит порядок,

Всё растёт и всё цветёт!

 

Коза

 

В огород зашла коза,

Думала, что там лоза.

Оказалось — там горох.

Для козы горох не плох.

 

Ест коза горох, молотит,

Топчет лук и сельдерей.

Ой, воровку поколотят!

Убегай коза, скорей!

 

Убегай к себе, коза,

Деревянные глаза!

 

 

Кот, сорока и воробьи

 

Рыжий кот среди репьёв

Караулит воробьёв.

Он в густой листве таится,

Морду высунуть боится —

Вдруг увидят воробьи

И не сядут на репьи!

 

Но глазастая сорока

Растрепала всё до срока,

Зашумела, стрекоча:

 — Вижу! Вижу!.. Ча-ча-ча!

Вижу, вижу у кота

Кончик рыжего хвоста!

 

Прилетели воробьи

И не сели на репьи.

На высокий тополь сели,

Затрещали-загалдели:

 — Видим, видим у кота

Кончик рыжего хвоста!

 

Кот промолвил:

 — Вот канальи,

Как пронюхали-узнали?

Ну, сорока! Ну, постой...

И пошёл домой пустой.

 

 

Кот

 

Просочилась заря под дверь.

Кот усатый — домашний зверь —

Осторожно к заре идет —

Лапкой трогает,

Бьет и пьет.

 

А заря все сильней, сильней.

Кот уже купается в ней!

До того напился зари,

Даже светится изнутри!

 

 

Конь

 

У меня красивый конь!

Настоящий конь!

Огонь!

 

Конь высок и я с плетня

Залезаю на коня!

 

Хорошо мне на коне,

На его большой спине!

 

Я сижу, вокруг гляжу,

Гриву черную держу!

 

Я с коня не упаду...

Конь у папы в поводу!

 

 

Корова Фасолька

 

У коровы, у Фасольки,

Как фасолевые дольки,

В чёрных пятнышках, бока!

 

День-деньской она на воле,

Где цветут ромашки в поле,

Где течёт-шумит река.

 

Светит солнце, дождь идёт,

А Фасолька, знай, жуёт,

И под вечер каждый вечер

Молока ведро даёт.

 

Вот несу я хлеб Фасольке,

Чтобы кушала — прошу,

А чтоб съела — хоть вот столько! —

Я ей за ухом чешу.

 

 

Кленовый лист

 

Под осенний птичий свист

С ветки вниз кленовый лист

Смотрит, вздрагивает нервно,

Бьет соседа по плечу:

 — Я сейчас сорвусь, наверно.

Я, наверно, улечу!

 

Ветер дунул — лист упал,

Но не сгинул, не пропал.

Он улегся на тропинку,

Он подставил солнцу спинку

И лежит себе, лежит,

Не трепещет, не дрожит,

Ярким солнцем налитой

Золотой-презолотой!

 

 

 

Козел

 

Это кто при всем народе

Ест капусту в огороде,

Бородищею трясёт?

Думает, что нам не видно...

 

Как тебе, козел, не стыдно!

 

А козел стоит, жует.

Понимает, что не шалость!

А чтоб палкой не досталось,

Листья щупая губой,

Глаз вращает голубой, —

Круглый глаз, насквозь синющий,

Не нахальный, но хитрющий,

Вот и думай — как тут быть,

Бить козла или не бить?

 

Мы с такой бедой поладим,

Подойдем, козла погладим,

Нос погладим, бок рябой,

Скажем — кушай, бог с тобой!

 

Кабан

 

Среди кочек, средь осоки,

Где растет камыш высокий

Ходит, хрюкает кабан.

 

Он тяжелый, но проворный,

Он оброс щетиной черной...

Любит утренний туман,

 

Чтоб в полях прохладно было,

Чтоб крестьянина знобило,

Чтобы крестьянин спал да спал,

 

А кабан бы в это время

(Хитрое какое племя!)

Репку сладкую копал.

 



Нет, Одиссей не знал о Енисее


                      ...со слабостью к тебе и к Одиссею.

                                                              К.Азадовский

 

Нет, Одиссей не знал о Енисее.

И никогда не смог бы Одиссей

Спустить свои фелюги в Енисей.

Но если б смог...

В блестящей «Одиссее»

Гомер открыл бы нам иную тьму —

Сибирь, тайгу, морозы, но не Трою,

И по сюжету выпало б герою

Переплывать на бревнах Колыму.

Подумать только...

Север и Гомер!

Представлю только...

Снежный саван, елки,

Зверей бесшумных ледяные холки,

Промоин пульс, дыхание пещер!

Ямские кони, шубы, кучера,

Луны летящей серебристый обод,

Руды мерцанье, потаенный ропот

И в жизнь длиной глухие вечера.

И в этот ад, в заснеженные дали:

«Нет, это не безумие, mon sher!..» —

Спешит она.

О, Господи!..

В вуали...

Останови перо свое, Гомер.


915



Ленинградской весною...


Х   Х   Х

 

Ленинградской весною омыт и опоен.

Потому что любой в своем выборе волен,

Выбираю опять эту прорву воды!

Не люблю этот город, он просто несносен.

Оживаю, когда появляется осень

И, в муругом плаще проходя сквозь сады,

 

И листом, и дождем в подоконники бьется.

И чем ночи темней, тем свободней поется,

И не хочется думать о том, что опять

Эти белые ночи нагрянут как пропасть,

И кипящего солнца кипящая лопасть

В небе станет кружить и меня догонять.

 

И однажды догонит! Загонит. Затопчет...

Петропавловский шпиль! Воцарился бы кочет

И командовал зорям: пора, не пора...

Я бы дружбу завел с этой огненной птицей,

Я кормил бы ее золотою пшеницей,

И поил бы шампанским, и спал до утра.

 

Потому что любой в своем выборе волен,

В этих белых ночах заблудившийся воин,

Все куда-то спешу, все кого-то ищу.

..Вот и снова июнь! Вот и снова, ей-богу,

Не желая того, собираюсь в дорогу,

Свою жизнь доверяя перу и плащу.

 

Ведь не думал ни в жизнь, что добуду мороки —

Жить на Западе и тосковать о Востоке,

Где далёко-давно под кривою луной

Ночь, неслышный шаман, к моему изголовью

(Ах ты, черная мгла, с азиатскою кровью!)

Подступала и, что-то шепча надо мной,

 

Предрекала судьбу...

Эти белые ночи!..

Этот медный чудак — по полтиннику очи!

И о чем он мечтал, продираясь тайгой!

...Были б ночи темны, не прельстился б гранитом,

Но светлы окаянные, тянут магнитом,

И тропу, что иду, загибают дугой.


ВД-63


Третий день!..


                                  Третий день беркута уплывают в туманы...

                                                                             П. Васильев

 

Третий день!..

Третий день, как нахлынувший стих,

На развернутых плахах широких своих

Кружит беркут под облаком черным костром,

И земля пахнет солнцем и птичьим пером.

Здравствуй, осень!

С крыльца выхожу на простор —

Отцвели иван-чаи, кукушка умолкла.

Скоро ветры, кружась, упадут с белых гор,

И поземкою чиркнут гусиные горла.

Будут бабы крылами пимы обметать,

Будут маслить крылами блины и пампушки,

И нагретой водой снеговой из кадушки

Будут живность поить и детей умывать.

Снеговеи!

Заблеют стада под кнутом...

Но еще не пора, и над степью ковыльной,

Обжигая мой глаз белоперым хвостом,

Кружит беркут.

Высокий.

Распахнутый.

Сильный.


ЯУНВ-55



В деревне


Я выхожу и слушаю простор.

Листва шумит, но ветер меж стволами

Так увлечен текущими делами —

Ну что ему зеленый этот вздор!

 

Он шарится, он догоняет, ищет,

Гремит калиткой, в поддувала свищет,

Качает шест на длинном журавле,

Подолы рвет, заглядывает в лица,

Дразнит собак — и, надо ж, не боится! —

Как дед Пахом, когда навеселе.

 

Я здесь живу четвертую неделю.

Пахома знаю, Настю и Емелю.

Мне сельская по нраву кутерьма.

Представьте: ночь, сова мышами бредит,

Емеля на печи куда-то едет,

И ветер дым относит за дома.

 

А, Господи, какая благодать —

Пить молоко, и бабу наблюдать,

Что два ведра несет на коромысле

На скотный двор,

А ночью за столом

Припомнить всё, что ты увидел днем,

И рифмой подпереть кривые мысли.


852



Осеннее


Что ты морочишь меня, окаянная,

Что ты мне спать не даешь?

Сердце, как рана, — тяжелая, рваная —

Ноет, и ты еще рвешь.

 

Утром белесая, вечером рыжая,

Ночью до звезд глубока.

Что ты пророчишь мне гибель, бесстыжая,

Мне еще нет сорока.

 

Но под осколками тонкого месяца,

Только прикрою глаза,

Все так отчетливо вдруг померещится,

Что оторваться нельзя.

 

Видится храм — купола золоченые,

Колокол без языка...

То ли сладка ты, морошка моченая,

То ли, как пропасть, горька?

 

Слышится — птицы кричат за деревнею,

Там, где холмы у пруда...

А на Руси эту ягоду древнюю

Впрок запасали всегда.

 

Может быть, там, за далекими звездами,

Сквозь непогоду и тьму

Так же бродить мне тропинками звездными

Как по Земле — одному...


ВД-122


Хавронья-Хрюшечка (Стихи для Лизы...)

Буква "Х"


Хавронья-Хрюшечка

 

У Хавроньи-Хрюшечки

Голубые рюшечки,

Пятачок, реснички, брови...

Спросят Хрюшечку грачи:

— Что Хавроньюшка готовишь?

— Жарю жёлуди в печи.

— Для кого?

— Для поросят,

Вон как резво голосят!

И копытцем — тук-тук-тук!

На веселый этот стук

Прибегают поросятки

И садятся у печи,

Жёлуди, конечно, сладки,

Но вкуснее калачи.

А откуда калачи?

Да оттуда ж,

Из печи!

 

 

 

 

 

 

Хвоинки

 

Под сосною на тропинке

Золотистые хвоинки.

 

Кем они, хорошие,

На тропинке брошены?

 

Эти тонкие иголки

По две штучки склеены.

Словно мамины заколки!..

 

Кем они потеряны?

 

 

 

 

 

Ходики

 

Гирька тянет, стрелки ходят,

Маятник — туда-сюда!

Серый кот глазами водит,

Он не дремлет никогда.

 

Кот не спит. Часы идут,

Счет прошедшим дням ведут.

 

 

 

Хомяк

 

У него не просто рот,

У него во рту, где щечки,

Распложены мешочки.

Он туда горох кладёт!

 

И с горохом за щекой

По тропинке над рекой

Он идёт и напевает:

— Посмотрите, я какой!

 

Шубка рыжая на нём

Голубым осенним днём

Под высоким южным солнцем

Золотым горит огнём!



И февралю придут кранты

 

И февралю придут кранты.

По радио пробьют куранты,

Поднимут выше свод атланты,

И закатает март порты.

 

И подмигнув последним стужам,

Он под сосулек перезвон

Покатит солнышко по лужам,

Сверкая белизной кальсон.

 

И следом, с дырками в подошвах,

Как тощий фриц, попавший в плен,

Пойду и я в больших калошах

С тесемочками до колен.

 

Весь перевязан, перемотан,

В перелицованном пальто,

Еще не ставший обормотом,

Но претендующий на то.


2063


Встречай меня, Батый!

Который год сюда не дуют злые ветры,

Сюда идут стада – не воинская рать.

От Бийска до степей монгольских километры,

От сердца моего – всего рукой подать.

 

Я в горы поднимусь, я опущусь в долину,

Костер поможет мне увидеть сотни лиц…

— Встречай меня, Батый! Я тоже ем конину,

И так же пью кумыс алтайских кобылиц!

 

Меж нами нет вражды, союз наш крепко смочен

Кровавою слезой близ русских берегов.

Мой узкий глаз остер, но ножик мой заточен

Для мирного труда, не более того.

 

Семь прожитых веков для вечности ничто ведь,

Они ушли за край, распались в темноте.

Нам нечего делить, нам незачем злословить,

Земля уже не та, и мы с тобой не те.

 

Отстроилась Рязань – не сдвинешь, не уронишь.

И, сидя у огня, где ем твое и пью,

Я знаю: коль усну – ты мой кадык не тронешь,

И если ты уснешь, тебя я не убью.


БЛ-157


Прошла молва...

*   *   *


Прошла молва, что в ссылке умер где-то

Какой-то Мандельштам. Ни клина, ни гвоздя

Он вбить не мог, но мог легко при этом,

На точки и тире переходя,

 

Войти к неправде, пиджаком гордился

От швей московских…

В рваных башмаках

Он у Кремля споткнулся и разбился,

И сам себя на собственных руках

 

Переволок через хребты Урала,

Того не зная, что его строка

Уже жила, и, силы набирая,

Шатала берега и облака.


1952


Глухарь

Передо мною словно леший

Он появился вдруг.

Высок!

Таежный царь…

Стоит и чешет

Стальные лапы о песок.

 

Чего-то склюнул и ни слова.

В железных перьях, как в броне,

Он на меня глядел сурово,

И неуютно стало мне.

 

Но я не вышел из машины,

Картечь в патронник не дослал…

Я знаю сталь, ходил сквозь мины,

Я на бинты рубахи рвал.

 

Зачем еще мне это горе?

И без того здесь жизнь горька…

Стоит сосна на косогоре,

Под ней глухарь – у родника!

 

Он крупный галечник катает,

Он мелкий галечник берет,

И влагу пьет.

Он просто знает:

Пока я здесь, он не умрет.


слип-120


Грачи

Всегда, когда я берусь писать новый рассказ, я вспоминаю строчки хорошего поэта Николая Старшинова: "...Возможно, об этом писать и не следует.// А может и следует. Я вот пишу.". А и действительно — ну кто может сказать: о чем писать следует, а о чем — нет? А коли так, коли никто не знает, то я пишу и — да спасут меня эти старшиновские строчки.

 

У каждого в детстве были свои грачи. У меня они были вот такие.

 

Давно это было, я еще совсем маленьким был, лет пяти-шести. Семи лет я в школу пошел, а в ту зиму, помню, отец меня и на улицу, пожалуй, ни разу не пустил. Трудное время было. Тяжело жили. Одни штаны и те разноцветные, как на клоуне. Ни сапог, ни катанок. Вот и сидел я всю суровую сибирскую зиму в глухой, заросшей тугими снегами саманной избушке. Прежним хозяином была поставлена эта избушка косо к ветрам, и заваливали бураны снегами наши окна и двери так, что приходилось моим родителям рыть в снегах целые тоннели, чтобы на простор выйти. Только откопаются, день-другой свежим воздухом подышим, а буран — сызнова. Весело было. Теперь таких буранов не стало, спокойнее зимы пошли. Мягче. Здесь хочу подметить, что самыми буранными у нас были ветры, которые дули с юга. Сейчас не знаю как, но в пятидесятых годах прошлого столетия, когда я только-только начинал познавать этот мир, эти южные ветры были всегда со снегами, с буранами, с грозами и дождями. А вот северные приносили только мороз. Я в те годы никак не мог понять стишок – «мороз десятиградусный // трещит в аллеях парка». Как это – десять градусов и трещит? У меня было представление, что по городскому парку идет дедушка Мороз и палкой трещит по забору. Балуется…

Отец мне тогда хорошее занятие придумал. Левое плечо у него пулей немецкой было поломано, не работал он нигде, пенсия грошовая, а жить нужно было, вот и вязал он сети, зимы напролет вязал. Вязал быстро, а меня научил нитки для него на челнок наматывать. В ходу было шесть челноков. За день он их спускал все. Сначала мне это занятие туго давалось, а потом ничего, обвыкся. Так зиму и жили. Мать — по хозяйству, отец — с сетями, и я при деле.

Но вот приходила весна. Перво-наперво отогревались окна. В хате светлело, бураны стихали, снег мокрел и оседал. Чем выше становилось небо, тем сильней мне на улицу охота было. И наступал день, когда батя разрешал мне в галошах, подвязанных веревочками, выйти в снеговую траншею.

Солнце с каждым днем все круче и круче забиралось на небо, за огородами появлялись первые проплешины черной земли. Утренники были еще крепкими, но держались недолго — солнце яро входило в силу и первыми лучами сбивало со снегового наста ломкую хрустящую корку. И вот, когда однажды в середине дня в первой весенней лужице начинали с громким чириканьем купаться отогревшиеся воробьи, отец откладывал на подоконник челнок и весело говорил:

— Все, мать! Перезимовали...

А через день, через два прилетали грачи.

За нашими огородами, на полого раскинувшейся гриве, словно огромный сад, располагался березовый колок. Березы были старые, высоченные. И каждый год на их вершинах гнездились грачи.

Они наваливались на колок черным распахнутым веером и все оживало.

Снеговая траншея становилась все мельче и мельче, плешины оттаявшей земли все шире и шире, и, когда на солонцах не оставалось снега, грачи прилетали к нашим огородам.

Наступала пора охоты. Нет, не на уток — на грачей.

Отец доставал из ларя ковш пшеницы, и однажды утром я рассыпал две-три горсти зерна на черной плешине как можно ближе к сараю.

Грачи, наверно, не знали, что они съедобные, и смело садились на приманку. Когда их набиралось достаточно, отец оставлял сеть и брал ружье. Старенькая тульская двустволка! Я смотрел на нее заворожённо и старался вобрать в себя каждое отцово движение. Вот он кладет ружье цевьем в левую ладонь и большим пальцем правой руки нажимает черную планку — стволы мягко ломаются. Затем он вкладывает в стволы позеленевшие латунные патроны, незаметное движение и — легкий щелчок — сломанные стволы становятся на место. Два латунных патрона, такие позеленевшие! и старенькое ружье, то самое, что висело всю зиму над кроватью, становится в руках отца чем-то таким торжественным и тревожным, что я слышу, как гулко и сильно стучит мое сердце.

Стрелял отец быстро, целился самую малость. Это я запомнил еще с тех пор и уже потом не раз отмечал батино умение мгновенно реагировать на летящую птицу. Первый весенний дуплет — и полтора десятка исковерканных дробью грачей оставалось лежать на земле.

Как мне завидовали соседские пацаны! Не все жили так, как мы, но были и такие, и победней. Мое счастье заключалось в том, что в нашем доме имелось ружье, а в их домах ружей не было, а у многих и отцов-то не было.

Наверно, не умерли бы мы в тот год с голоду и без грачей, была в доме и картошка, и лук был, а скоро и рыба на столе появилась бы. Но это я так рассуждаю с позиций мужчины, у которого на кухне стоит не пустой холодильник и жена которого просыпается утром без тяжелых мыслей — чем же я сегодня детей кормить буду?

Мне не было и семи лет, и не мог я так рассуждать, я просто жил очарованный весенним солнцем, батиной тульской двустволкой и где-то подсознательно ощущал собственную причастность к извечной мужской заботе о хлебе.

Я стоял около стола, на котором лежали убитые грачи. Были они сизые, с черными натруженными клювами и серыми узловатыми лапами, испачканными весенним сырым черноземом. И не было мне их жалко. Я еще совсем не знал жизни, чтобы пугаться чужой смерти. Я приоткрывал им веки, глаза у них были черные, бездонные, заглядывал в мертвые зрачки и видел в них свое отражение — изогнутое, как в начищенном самоваре.

 

 P.S. Много позднее этого рассказа я написал стихотворение, связанное с этими грачами. Я хочу показать его здесь же, в послесловии. Мне кажется это уместно, но у читателя может быть иное мнение.

 

Х   Х   Х

 

Я не был босяком, но бегал босиком...

Апрельская земля. Проталины черны.

Уже грачи в поля из южной стороны

Наволокли тепла. Забот невпроворот!

Вот сели край села. Вот сели в огород.

 

Вот батя взял ружье. Вот целится, вот бьет.

И все нутро мое ликует и поет!

 

И я бегом, босой — под звон апрельских труб —

Тащу грачей домой...

 

И мама варит суп.



Филин (Стихи для Лизы...)

(буква "Ф")



Филин

 

У филина Флинта глаза словно блюдца.

Он днем отдыхает, но к ночи проснуться

Обязан всегда, потому что ночами,

На дереве сидя, вращая очами,

 

Он видит прекрасно. И видит, и слышит.

От филина прячутся птицы и мыши,

Хорьки, хомяки и озерные крысы,

И серые зайцы, и рыжие лисы.



Бахча

Солнце тополи жжет. Перевитые жилы

Крутолобых корней роют дерн и песок.

Над вороньими гнездами гнезд старожилы

Зноем плещут и падают наискосок.

Сортирует бахча черноземные соки.

Лето стрепетом бьется над золотом дынь.

Осы чертят круги, и на листья осоки

Горький запах роняет седая полынь.

Дышит август расшитым степным дастарханом!

Тучи по небу к вечеру ходят гужом...

Я арбуз для тебя, внучка славного хана,

Рассекаю на части казацким ножом.

Брызжут семечки!

Ешь!

Наше лето созрело!

Твои руки нежны, твои губы влажны.

У меня есть к тебе неотложное дело

Прямо здесь и сейчас, посредине страны!

Рядом с этой полынью духмяной и горькой,

Возле этой тропы, что в бахчу завела...

Конь арбуз добирает, и, хрупая коркой,

Осторожно и мягко трясет удила.

Не стреножен, не спутан, стоит, не отходит,

И глазищами, полными света и тьмы,

Постригая ушами, внимательно смотрит,

Как пропаще и жадно целуемся мы.


1080



Кончался март


 

Кончался март. Сосульки вниз росли.

Коту на крыше кошечка шептала:

 — Ну, что, гусар? Зиме конец. Растли...

И на четыре лапки припадала.

 

А Серый боком терся о трубу,

И хвост пушистый задирал трубою,

И на карниз плевал через губу,

Прицелившись раздвоенной губою.

 

Он был высок и в холке, и в цене.

Он не спешил предаться грешной страсти,

И серебром светился при луне

Не хуже норки серебристой масти.

 

И вот пока он, наливаясь грузом,

Любовную очерчивал петлю,

Явился рыжий с креозотным пузом,

Покусанный, в грязи и во хмелю.

 

Ну, что с того, что кровь сочится с лапы?

Он потеснил соперника плечом...

Был Рыжий не гусар, и не растяпа.

А мех в любовном деле не при чем.


914



Ленька


 

Ленька лежал на сене и ртом ловил муху. Нос у Леньки короткий и плоский, губы толстые. Он только что пришел с пасеки и теперь лежал за домом на сене и тихо мечтал. Ленька всегда любил мечтать: он и в школе мечтал, и в армии, а теперь вот и дома. Мечтал он, мечтал, о чем попало мечтал, вот уже вроде и мечта в струнку выстроилась, красивой стала, и тут, на тебе, муха! И откуда вывернулась? Губы у Леньки медом пахнут, муха сядет на бороду, крылышками пострижет, хоботок почешет и — к губе. Забыл Ленька о чем мечтал, охотиться начал. Лежит, глаза прикрытые, а нервы начеку — муха по губе ползет, по самому краешку, но Ленька знает: пока она ползет — ловить ее бесполезно, внимательная. А вот когда остановится и хоботком щупать станет, то все ее внимание в мед уходит. Гам! — Ленька шлепнул губами, муха улетела. Проходит минута-другая, и муха садится снова на бороду... На шестой или седьмой попытке Ленька хитрость придумал: губы отворил, дырочку маленькую сделал. Вот если бы муха в Ленькин рот заглянула, тут бы ей и хана была, но муха в дырочку не заглядывала. Из дырочки медом не пахло, медом пахло на улице, на губе, по губе она и топталась. И все-таки Ленька муху гамкнул, резко так — гам! — и мухи не стало.

— Тьфу, зараза, — он даже сел от удивления. Только сел, только сплюнул, только глаза распахнул, про муху враз забыл. В конце огорода стояла корова и спокойно жевала молодые подсолнухи.

— Во дает, а? — Ленька присвистнул. Корова была черная с белыми плешинами, подсолнухи были зелеными, и ела она их очень аккуратно: не колготилась, не топталась, ровно стояла и только головой поворачивала: налево повернет — шляпки нету, направо — еще шляпки нету, а позади нее уже прокос образовался.

— От жисть, полежать не дадут, — Ленька встал и запустил в корову камнем. Екнул коровий бок, и животина, сминая подсолнухи, галопом перемахнула канаву и направилась в луг. Надо бы огород загородить, подумал Ленька и почесал затылок. Об этой изгороди он думал всегда, когда в огород залезала скотина, и всегда при этом чесал затылок. Почешет затылок, почешет, и рукой махнет. Махнул он рукой и на этот раз.

Лежать больше не хотелось, и Ленька направился в дом. На крыльце Ленькиного дома сидел Венька, соседский карапуз. Было Веньке четыре года, бегал он в одной рубашке, сверкал всякими деталями и был постоянно грязный и сопливый.

— Дядя Леня, исделай мне рогатку, — он держал в руках красный резиновый шланг.

— О, смотри какая резина хорошая, — Ленька взял шланг и растянул его. Венька смотрел, как хорошо растягивается шланг, и вопросительно ждал.

— Рогатку, говоришь? Рогатку можно, а почему — нет? Только давай вот чего сделаем, давай сначала в шланг подуемся, кто кого передует...

У Веньки заблестели глаза. Это же очень интересно — подуться в шланг. Щеки у Веньки толстые, Венька об этом знает, а вдруг да и передует он дядю Леню.

Ленька сел на крыльцо рядом с Венькой, вытер концы шланга о штаны и подал один из них Веньке. Венька с готовностью засунул конец шланга себе в рот и дуть приготовился. Ленька тоже конец шланга себе в рот засунул.

— Ну, дуй! — скомандовал он, а сам свой конец прикусил зубами и ждет.

Напыжился Венька и изо всех сил дуть начал. Дует карапуз в шланг, даже уши покраснели, а обмана не чует. Дул, дул, а дяде Лене хоть бы хны, как сидел спокойный, так и сидит, но тоже, вроде, старается. Устал Венька, дух перевел. Только снова дуть решил, только воздуху полный живот набрал, а дядя Леня его опередил, взял да и дунул в Веньку. Венькин организм этого не ожидал. Полезли пузыри из венькиного носа, а Ленька захохотал и на крыльцо повалился от собственного веселья. Венька — в рев, да к себе домой.

— Эй, стрелок, резину забери, — покатываясь со смеху, кричал вдогонку Ленька...

А было Леньке двадцать шесть лет, и не был он дурачком, а работал в селе пожарным. На шестидесяти рублях.



Опять спешу туда

Опять спешу туда

 

                 

                                                  Рыжие суслики!..


Опять спешу туда, где воздух пахнет жатвой,

Где утки на заре летят с полос гужом.

Я к родине пришит такой суровой дратвой, –

Не развязать рукой, не разрубить ножом.

Болит не память, нет, болит в костях, в суставах.

Порой такая боль, что только потревожь…

Как будто вновь мое

Зерно везут в составах,

Как будто вновь мои

Стада ведут под нож.

И я меж них иду с капканами по гривам,

По шелку ковылей сквозь утреннюю рань,

И, чувствуя зверька последний вздох тоскливый,

Я мех с него беру, как проклятую дань,

Которую потом снесу в заготпушнину,

Где накуплю крючков и лесок накуплю…

 

И жизни подводя вторую половину,

Я знаю: почему я эту жизнь люблю.


2089



Август


Август                              

 

Утро свечкой взошло. Воздух свеж и духмян.

Шмель — заречных просторов седой пилигрим —

Залетел в палисад, все цветы перемял.

Он не просто их лапал, он шлялся по ним.

Вытворял, что хотел!

Волосат и могуч,

В соболях словно князь, он гудел, он урчал!

Несказанно хорош, он светился, как луч,

И не просто светился — тепло излучал.

А за дальним курганом вставало оно —

В золотых обручах, всё в огнях и росе,

И на запад, спеша, уходило темно,

И уже подвывать начинало шоссе.

У соседского клена стекало с плеча,

Он плескался листвой, золотишком сорил,

И петух, острой шпорой о шпору бренча,

Выступал из сеней и за жизнь говорил.

Говорил, что в полях дозревают хлеба,

Что в хозяйских подвалах бушуют меды,

Что у старой коровы отвисла губа,

А колода суха — не напиться воды,

Говорил, что пора отворять ворота,

Говорил, что грядут суматошные дни,

Что с востока такая идет духота,

Что не будет спасения даже в тени.

Янтарями сверкал, громко крыльями бил!

И от этого шума, от крыльев, от шпор

Новый день, занимаясь, туманы клубил

И катил их к подножью синеющих гор.


БЛ-51



Утро... Стихи для Лизы... (буква "У")


Утро

 

Лиза, Лиза, Лизавета!

Посмотри, как ходит лето

Над рекою меж кустов

В белом платье из цветов.

 

Говорит в окошко лето:

«Просыпайся, Лизавета!

Просыпайся, Лизонька!

Умывайся, кисонька!

Зубки чисть, глаза и ушки,

А косичку на макушке

Вместе с мамой расчеши,

Расчеши и завяжи

Лентами красивыми,

Красными да синими!

 

А когда закончишь это,

Сядь за столик, Лизавета.

 

Умная, нарядная,

Очень аккуратная!

 

Ложка есть, и кружка есть,

Будешь ты на завтрак есть

Молочко с оладышком...

Вот спасибо бабушкам!»

 

 

 

 

Учимся писать

 

Столик, стул, тетрадка, ручка...

Что сегодня пишет внучка?

 

Внучка пишет: «Папа. Мама.»

Внучка пишет: «Лето. Рама.»

Пишет: «Солнышко. Москва...»

 

Очень добрые слова!

 

 

Утро

 

Солнце встало! Жарко стало!

Лиза из-под одеяла

Потянулась, улыбнулась.

Улыбнулась и проснулась!

Тут же встала и пошла

Мимо стула и стола

По ковровой по дорожке...

 

Умные какие ножки!

 

По дорожке сами шли,

Сами к маме привели!

 

 

 

 

 

 

 

 

Улитки

 

У захлопнутой калитки

Повстречались две улитки.

 

У калитки повстречались

И в калитку постучались.

 

Та калитка в сад вела.

В том саду еда была!

 

Там уже поспели груши,

Значит, груши можно кушать,

Сливы тоже хороши —

Рви да на зиму суши!

 

Осень — это ж благодать.

Главное, не опоздать!

 

 

 

 

 

Утка и утята

 

Между белых кур да рябых,

Возле самого крыльца,

Утка ходит, с боку на бок

Пе-ре-ва-ли-ва-ет-ся!

 

Вслед за уткой семь утят

Ходят, сеном шелестят,

Громко пикают и очень

Семь стрекоз поймать хотят!

 

А они не ловятся,

Да и не поймаются,

И утята смотрят в небо,

В сене кувыркаются!



Потом, когда я...

Х   Х   Х

 

Потом, когда я улыбнусь

Над этим опытом, над бытом

В последний раз

И отвернусь,

То надо мною, в Шар зарытым,

Дожди, свершая долгий путь,

Осыплют злак, метелью станут…

Через века, когда-нибудь,

Неужто мертвые восстанут?

Неужто все?

Единым разом!

Копыта… челюсти… рога…

Какое пиршество заразам:

Бациллам, вирусам, проказам,

Косящим друга и врага.

 

Такая радость – на фига?..

 

Я не хочу. Я спрячусь. Скроюсь.

Я глубже в этот Шар зароюсь…


Степь

Дине Шулаевой

Набухли травы благодатным соком.
Сосцы волчиц роскошно-тяжелы.
Обшарит коршун беспощадным оком
Поросшие дувалы и валы,
И поплывет над мелким редколесьем,
Над синею чертой береговой,
Над казанами, над гортанной песней,
Наполненной печалью кочевой.
Широкий край!
От края и до края
Стада, стада и выплески бичей
Качают небо, и ковыль, сгорая
В широких лентах солнечных лучей,
Кипит под ветром.
Задержи дыханье!
Смотри, смотри — запоминай на век! —
И это золотое колыханье,
И черных туч сверкающий разбег.
Как хороши косматые овчины,
Когда они шуршащею гурьбой
Взломают горизонт, замкнут лучины
Корявые и — загрохочет бой.
Огнем и влагой степь врачует раны!
Лицо подставь, подставь ладонь свою...
Ревут коровы. Мечутся бараны.
И кони ржут тревожно, как в бою.

1074



  © Все права защищены


Есть такая игра...



Есть такая игра в богов,
Где, себя назначая Богом,
Ты друзей своих и врагов,
На престоле своем высоком
Восседая, как дважды два
Различаешь — вот этот сука,
А вот этот тебя спасал,
А вот этот похож на друга,
Чей родитель в тридцать шестом,
Осеняя себя крестом,
Твоего на куски кромсал
В деревенском глухом застенке…
Ты легко бы его списал,
В том застенке поставив к стенке,
И небрежно спустив курок,
Но не смог,
Потому что — Бог!
А Творец никого не тронет
Ни за это и ни за то…

А иначе бы было что?
Как подумаю – сердце стонет.

2077


Я прикрою глаза...


Я прикрою глаза: ага! —
Речку вижу, луга, стога,
Поле вижу, три старых вяза,
Близ которых под хлюп росы
Волки серые сквозь овсы
Барануху ведут на мясо.

Я стою, на зверей смотрю,
Я от страху не говорю,
Замер, будто в «замри» играю.
Глянул волк: вот еще ягня...
Сжал петлю и повел меня...
И пошел я — куда — не знаю.

Долго шли. Уж не помню, где
Я очухался в борозде:
Крики, выстрелы, кони ржали...
Пена капала с жеребца.
Хохотала взахлеб овца.
И два зверя в крови лежали.

Я не плакал. Не понимал.
Из карманов грязь вынимал.
Мне казалось, что это — шутка...
Так судьба и легла моя —
Жизнь огромная... звери... я...
Но не страшно мне, хоть и жутко.

1255


Я ставил капканы...



...Я ставил капканы, я целился влет,
Я острой пешнею распарывал лед,
Я жег керосин, я читал по слогам,
Я слушал, как холод гулял по ногам,
Когда красный сеттер распахивал дверь
В избушку, где жил я, как маленький зверь,
Зажатый снегами, покинут судьбой,
С чадящею в небо кривою трубой.

Красивое время! Эпоха печали!
Ни целых сапог, ни крыла за плечами.

Зола поутру. Выгребаю золу.
Горящие угли стекают во мглу
По длинным сугробам, туда, где заря
Ползет на курган сквозь броню января.
Стекают, шипят, в темноте пропадая.
Над мертвой трубою луна молодая
Скуластой казашкою треплет косу,
И звезды, как деньги, звенят на весу...

А мне-то — до них! Я золу высыпаю,
И печку топлю, и в тепле досыпаю...

Красивое время! Такое начало,
Что каждая жилка струною звучала!

И если прикрою глаза, то видна
Под чистыми звездами та сторона,
Где славился труд, поощрялись проказы,
Где боль выплавлялась в такие алмазы,
Что их не продать, не оправить в металл...

Там я человеком, наверное, стал.

737


Тарантул (Стихи для Лизы и ее друзей)

Тарантул

(Буква "Т")

Он живет в степи, в норе,
Там, где сухо. На бугре.

У него угрюмый вид.
Он опасно-ядовит!
Он коричневый, пузатый,
Весь пушисто-волосатый.
Он мешочек с ядом носит
И когда его попросят,
Он мешочек достает —
Яд по капле раздает.

1444


Из лесу тяжелы ЗИЛы...



Из лесу тяжелы ЗИЛы
Вывозят хвойные стволы,
Отполированные зноем.
Рессоры стонут, свищет грязь…
Куда, Россия, собралась
С таким добром и жутким воем?

Не скрипнет сук, не порскнет мышь,
В безмолвье этом – ворон лишь,
Да леший смотрит сквозь деревья,
Как, чертыхаясь по углам,
Вслед свежесваленным стволам
Глядит чухонская деревня.

И вологодская следит
Как гать соляркою смердит,
И под Читою тот же запах.
Скрипят рессоры, хлещет грязь…
Чем толще лес, тем круче власть,
Без разницы – восток ли, запад.

И лишь брусника день за днем
В актив заносит пень за пнем,
И спелой кровью набухая,
Под прессом неуютных дней
Всё полновесней и темней
Склоняется, благоухая.

Бруснить устану, посижу,
На клин гусиный погляжу,
На узкий лист ракиты-вербы.
Всё реже сосны, даль видней…
И хорошо, что столько пней!
Когда б не пень, на чем сидел бы.

1689


Все, что здесь зарифмовано...



Все, что здесь зарифмовано, все от тоски,
От великой заботы, дарованной свыше.
Рвется темное небо, как холст, на куски,
И на землю срывается с толевой крыши.

На подворье Петровых солому гребут,
У Кольчугиных скоро, наверное, свадьба,
Надьку так разнесло, хоть накладывай жгут,
Не пришлось бы гулене до свадьбы рожать бы.

Над Прибалтикой синь, над Петрополем хмарь.
А на Невском, от Думы к Литейному, пробка…
Испеки колобок, с мясом луку нажарь.
Третий день моросит. Может, выручит стопка.

Русь без рюмки ничто. Ей без водки пропасть.
Многих прочих утех эта радость милее…
Таракан разевает багровую пасть,
Громко пьет, и на печку спешит. Там теплее.

Там за шторкою тьма. Там овчина душна.
Там уют и покой, там любые печали
Исчезают бесследно. Там лучше слышна
Песнь сверчка, что живет два столетья в подвале.

От стола по избе тянет хлебом густым.
Наливаю в стакан самогонное пойло.
Петушок не орет, и крылом золотым
Не шумит. Можно пить.
Все в округе спокойно.

КЗ-163


Паруса обещали...


Паруса обещали, створы,
А загнали куда-то в горы
На заставу, где автомат
И вручили, мол, на, сумеешь,
На плацу строевом попреешь,
Каблуки изрубишь до пят –

Все и сладится, утрясется…
Я пою в строю (и поется!),
Начиная с левой ноги.
Смотрит Родина – славный воин.
Сменной пары сапог достоин.
Шлет мне новые сапоги!

Метры меряя вдоль границы,
Азиатские вижу лицы,
Баб, запутанных в паранджу,
Кожей кирзовою сверкаю,
Автомат на горбу таскаю,
План покуриваю.
Служу.

Отслужу…
Никуда не денусь!..
Но придет пора – приоденусь
«По гражданке» и укачу…
А пока меня зной морочит,
Автомат по спине грохочет.
Я чучмеков бить не хочу.

Пусть живут, по ночам крадутся,
Животами о землю трутся,
Продают гашиш, предают,
Проклинают, грозятся скверно.
Зазеваюсь – убьют, наверно,
Только, думаю, не убьют.

Я обязан дожить до сотни!
А в активе моем сегодня
Двадцать три всего. Двадцать три!..
Это сколько ж еще шагать мне,
Пот соленый ронять на камни,
Звать надежду в поводыри?..

1669


Друзей своих, свои поступки

Х Х Х

...Друзей своих, свои поступки,
Свою огромную родню,
Пшеничный дух чугунной ступки,
Колосьев хруст — всё сохраню,
Всё донесу до той калитки,
Куда однажды всяк войдёт...

Там пятна лунные как слитки
На холмики луна кладёт,
Чтоб было и светло и тихо,
Чтоб всем досталось серебра,
Чтоб утром ранняя грачиха,
Как пламя чёрного костра,
Колеблясь на кресте высоком,
Задумчиво, как в старину,
Смотрела вдаль глубоким оком
И охраняла тишину;
А утро было бы туманно,
И столько б выпало росы,
Что солнца обруч, из тумана
Выкатываясь на овсы,
Шипел и жёлтым становился,
А над обрывом за рекой
Высокий кобчик насмерть бился
С обыкновенной пустельгой,
И столько б в воздухе носилось
В бою добытого пера...

Пишу и вижу — не забылось,
Как будто было всё вчера.

1552


Этот стих...

Х Х Х

Этот стих, словно серый бревенчатый дом,
Где и ставень кривой, и труба косовата,
Где лежит за стеклом прошлогодняя вата,
И к двери через грязь проберешься с трудом.

Вот беда. Неужели здесь кто-то живой?
Я читаю строку — открываются двери:
Желтый свет фитиля, сухари на фанере,
Вязка луку и сетка с целебной травой.

Сквознячок. В поддувале мерцает зола.
Занавески оборваны. Ржавые вилы...
Кто здесь жил? Кто дышал тленом этой могилы?..
Пустота…. Лишь за печкой колеблется мгла,

Да в окладе серебряном некто двоится,
Наблюдая откуда-то издалека
Как на окна крылатая живность садится,
Цепенея от взгляда креста-паука...

Прочно в матицу вбит черный зуб бороны,
На обрывке пеньки муравьи шевелятся.
В мире нету, конечно, угрюмей страны,
И подумалось: «Правильно, если боятся».

Потому как стоим на крылах да на лапах!
Омута будоража седьмым плавником,
Вон раскинулись как на восток и на запад,
Вдоль зубчатой стены грохоча каблуком!..

Выхожу… Сквозь высоких небес решето
Солнце золото льет — травы спелые гнутся.
Что мне стих?.. Но душа норовит оглянуться,
Видно, что-то ей там померещилось.
Что?

КЗ-129


Целина




                              Меж коротких рогов, перевитых вожжами,
                              Шло угрюмое действо, сверкая ножами,
                              Мясо боем светилось, и птицы, и смрад,
                              И никто не сказал: кто, и в чём виноват...
                                                                                                          2007

Их кололи, из них текло.
Пахло шкурами и распадом.
Коршун, падая на крыло,
Прикрывался мычащим стадом,
Поднимался и клекотал,
Наливался теплом добычи,
Рыскал ветер, и залетал,
Воя в ужасе, в глотки бычьи;
Требуха на кострах варилась,
До небес доставал огонь,
И по всей целине носилась
Сладковатая эта вонь.
Ржали кони, ругались тетки,
О мусаты скребли ножи,
Вынимая из каждой глотки
Сгустки бычьей большой души.
Пили белую за кильдымом.
И, голодные до тоски,
Пацаны, прикрываясь дымом,
Из котлов таскали куски.
Сами ели и псам кидали,
И смотрели, как от реки,
Желтой пылью марая дали,
Шли за мясом грузовики.
А под берег, насупив лица,
Голубой чередой шурша,
Шли бараны воды напиться,
Муть болотную вороша.
И напиться шли, и умыться,
Как столетья шли, как всегда.
И постукивали копытца,
И почавкивала вода…
Как запомнилось, так и было!
Солнце ярый катило вал,
И лучами наотмашь било
Все, что двигалось, наповал.

КЗ-66


Зажжем огни


Безлюдный двор
И елка на снегу…
Ю.Левитанский

Зажжем огни:
– Ну, где же ты, зима?..
Под Рождество у неба снегу выпросим.
Игрушки спрячем в ящик, елку выбросим,
Начнем строку, и не сойдем с ума.

Слова, слова…
Зачем я их пишу?
Ищу, шепчу и вглядываюсь пристально
Не для того ль, чтоб обнаружить истину —
Что я не только воздухом дышу.

Не им одним…
И в мире строчки есть,
Поставленные в столбики по правилам,
Где все – чем неожиданней, тем правильней,
И хочется их вновь и вновь прочесть.

И я тебя читаю, мой Поэт.
Читаю, и строкой как чистой правдою
Дышу, иду над бездной,
В бездну падаю,
И понимаю, что спасенья нет.

И елке нет спасенья. Вот беда!
Поставлена, игрушками украшена.
Придуманный кусочек быта нашего.
Такая, понимаешь, ерунда.

Такое никакое бытие.
Конфеты, мишура, хлопушки гроздьями…
Да я за эту елку сек бы розгами,
За каждую хвоиночку ее.

СЛиП


Суслик... (Стихи для Лизы и ее друзей)

буква "С"



Суслик

В чистом поле, на пригорке,
Встанет суслик возле норки,
Громко свистнет.
Никого!
Нет лисы, не видно птицу,
И направится в пшеницу —
Только видели его!

В пестрой шапке, в рыжей шубке,
Он о стебли точит зубки,
Подрезает васильки,
И пшеничку косит, косит,
А потом домой уносит
Золотые колоски!



Слон

Это кто? — высок, огромен,
Ноги толще толстых бревен,
Очень добрые глаза.

Самый сильный, самый смелый,
Хобот длинный, бивень белый,
Уши, словно паруса.

Он идет — дорога гнется!
Он бежит — земля трясется!
А названье носит он —
Слон.



Стрекоза

Где растёт густой горошек,
Стрекоза ловила мошек
От темна и до темна.

Целый день она летала
И нисколько не устала,
Потому что вся она –
Только хвостик да глаза.

Вот какая стрекоза!



Сороконожки

По лесной глухой дорожке
Две сестрицы многоножки
Шли к сестре сороконожке,
Что жила в траве у пня.

Были все они родня!

Потому что многоножки
То же, что сороконожки —
И с глазами, и с усами,
И с блестящими носами,
И у всех сороконожек
Аккурат по сорок ножек!



Сенокос

Мы за речкой сенокосим!
Мы на правом берегу
Травы косим, травы косим!
Травы сушим на лугу!

Хорошо траву сушить,
С боку на бок ворошить!
Хорошо лежать на сене,
Хорошо на свете жить!


Туча



Вскипая по краям, издалека,
Полнеба скрыв и застелив дорогу,
Она ползла, вдыхая облака,
И выдыхала сумрак и тревогу.
Поникли травы, замерли поля,
В густых ветвях ничто не щебетало,
Корсак, ныряя в складках ковыля,
Был золотым. Потом его не стало.
Все смазалось!
И вот когда уже
Тьма загустила свет, и потянуло
Кизячными дымами из аула,
Меж тьмой и светом, словно по меже,
Восстала радуга, как будто кто поставил
И темное от света отделил,
Но тьма не принимала этих правил,
И туча шла, и кто-то в шкуры бил.
А между тьмою той и светом этим
Плескалось так, что в яблоках глазных
Алмазы огранялись, и заметен
Был страха отблеск, полыхавший в них.
И в каждом плеске было все огромно,
И все неслось по плоскости кривой,
И только тополя стояли ровно,
Безумных стрел касаясь головой.

КЗ-160


Все тусклей...


Х Х Х

Все тусклей становилась небес бирюза,
Все печальней тревожные мысли,
И когда глаукома доела глаза,
Он купил себе краски и кисти.

Он садился к столу, он свечу выключал,
И на чистом четвертом формате
В правом верхнем углу звездный свет намечал
И светлело от звездного в хате.

И ложились мазки, и яснел его взор,
И по древним курганам и склонам
Краски жизни текли, заполняя простор
Голубым, золотым и зеленым…

1980


Однажды станет все видней...


Х Х Х

Однажды станет все видней...
Губя себя, служа отчизне,
Я столько разбросал камней,
Что их собрать — не хватит жизни.

За партой, в поле, на привале,
В дороге, на лихой версте,
Мне суету преподавали,
И я учился суете.

Она мне нравилась!
Я верил.
Я бегал, я сшибал рубли,
Я открывал такие двери
В такую тьму — хоть глаз коли.

Не к Богу шел — к земному раю...
Всему свой срок!
И медь трубы
Уже зовет. Вот... собираю...
Успею ли?
А надо бы.

1232


В белые ночи...



Х Х Х

В белые ночи рыбак без улова.
Небо чухонское близко и блекло.
Дождь не кончается. Снова и снова
Сыплет и сыплет. Округа промокла.
Крыши пробиты. Проселки раскисли.
В голову лезут не добрые мысли.
Водка закончилась. Ходики стали.
Тот, кого жду я, ошибся дорогой…
Здесь я!
Открыты и двери, и ставни,
И над коньком моей кельи убогой,
Серой от серых дождей, во весь дух
Крыльями бьет деревянный петух.
Бьет и орет от зари до зари,
Слышно, наверное, даже в Твери…
Где же ты шляешься, черт побери!
Ты, кого жду я?..

1686


Бьются боем...


Х Х Х

Бьются боем в берегу
Коршуны да вороны.
Травы стелются в лугу
На четыре стороны!
Всё моё здесь!
Это мой
Край, отцом дарованный.
Здесь являлся я домой
Детством замордованный,
Битый правильным кнутом,
Не дававший драпала,
Чтоб с ресниц, уже потом,
Хоть убей, не капало;
Греб сена, меды качал,
В жгут хвосты закручивал,
И смотрел и примечал,
Свесившись над кручею,
Как цедилось у реки
Молоко в подойники...

В прошлом веке казаки
В казаки-разбойники
Здесь рубились, и текло —
Вёдрами не вынести…
С той поры в тоске село
По кадык. Не вылезти.

1604


Рысь (Стихи для Лизы и ее друзей)



А у этой кисочки
На ушах две кисточки.

Хвост короткий,
Шерсть густая.
Киска это не простая!
Это рысь. Она живет
Среди топей и болот
За холмами, за деревней.
Ловко ходит меж деревьев,
А когда идет ко сну —
Залезает на сосну!


Плач по сливочному маслу



                                       А.Пинскеру, с грустью

1.

Вороне где-то Бог... А нам хотелось масла.
Чтоб — желтое, чтоб с капелькой росы!
Коровы снились, изгороди, прясла...
И хлеборез, смеющийся в усы,

Нам выдавал его, размером — в ноготь,
Немыслимой сусальной толщины.
Понюхать можно и губой потрогать,
А что — до вкуса... Подтянув штаны,

Мы — с песнями! — поротно и повзводно —
Шли править службу... Каждому свое!

Неужто было родине угодно,
Чтобы в тайге защитники ее,
Ракеты расчехлив, задрав буркалы в космос,
О масле меж собой грустили в полный голос?

2.
                   …Потом с тобой штыком от автомата
                   Сквозь форточку мы вытащили масло?..

В/ч спала, и двое со штыком,
Скрипя кирзой и напрягаясь лбами,
Так увлеклись домушными делами
На складе офицерском пайковом,

Что если б масло с острого штыка
Не падало обратно на подносы,
То нас поздней водили б на допросы
По знаку прокурорского звонка.

Но масло падало, кололось и крошилось...
(То воровство — открылось? не открылось?)

Мы шли назад. Казармы на пути!
Сверкали лампочки. Хотя б одна погасла!
В/ч спала, и сливочное масло
Дневальным снилось. Господи, прости.

3.

Ты помнишь — понаехало погон!
Какие звезды... А какие лица!
Я знаю, почему красна столица.
И как они пролазили в вагон?

Рога трубили — начинался гон!
Стояли мы, не смея шевелиться,
И понимали: пена отстоится
И спиртом захлебнется полигон.

Но это — между делом. А на деле
Мы ставили ракету и балдели!

Ревел огонь. Распахивалась мгла!
И, цепью не прикрученная к пряслу,
Ракета отрывалась от «стола»
И в космос уходила. Как по маслу.

4.

Я думаю: то масло было — то!
То самое, что мы не доедали...
Теперь хожу я в кожаном пальто,
Горжусь медалью, что за стрельбы дали.

Тебе медаль не дали. Я грущу...
Когда мне говорят: «Все было плохо...»
Я надуваю щеки и свищу:
— Да здравствует прекрасная эпоха!

В ней было все: нагайки и болты,
И мы с тобой, и прорезь автомата,
Ракеты, самолеты и мосты...
Вот, жалко, масла было маловато.

Но мы служили. Не за ордена.
Зато была страна. Была страна...

Г-54


Я люблю мой народ...



А я стою один меж них
В ревущем пламени и дыме...
М.Волошин

Я люблю мой народ, даже если он злой,
Даже если он в вены заходит иглой,
Даже если он пьет эту мерзость, вино,
Даже если бомжует, люблю все равно.

Оттого, что я сам из такой же толпы,
Мы однажды сойдемся у края тропы
И покатимся в пропасть, по влаге скользя,
Потому что России без крови нельзя,

Потому что она во вселенной одна;
Потому что не знает, какая вина
У нее за плечами и кто по ночам
Указует дорогу ее палачам...

Новый Дант, наклоняясь над новой строкой,
Пишет новое слово великой рукой,
Но молитва святая из слов дорогих
Не доходит до слуха ни тех, ни других.

Это было. Волошин молился уже,
Но сходился народ на крутом рубеже
И, оглохший, стоял. И тупились клинки.
И на четверть, на треть, поистерлись бруски.

Я вперед посмотрю — нет печальней страны,
Я назад оглянусь — нет за мною вины,
И не знаю, кто сможет меня научить,
Что мне делать — молиться иль саблю точить.

Но молюсь! И, склоняясь в ночи над столом,
Я сжимаю перо троеперстным узлом,
Подбираю слова, потому что люблю,
Потому что не выживу, если убью.

вд-152


Мне все кажется...


ХХХ

Мне все кажется — черти есть в озере этом.
И не то, чтобы много, но пара живет.
Я их высчитал просто, по явным приметам:
Камышовый нагрыз, и следы, и помет.

Сеть раскину, пожалуй, да выну обоих,
К живодерам снесу, а когда подсушу
Кучерявые шкуры, распну на обоях,
И тебя непременно сюда приглашу.

Расскажу о чертях — где нашел, как добыто,
О себе расскажу, улыбнусь над судьбой,
И ты хвост подожмешь, и прикроешь копыта,
И мне весело будет и грустно с тобой.

лп-52


В мире этом...


Х Х Х

В мире этом кривом и убогом
Мне отпущено Господом-Богом
Пять десятков, а может быть, шесть.
Я живу, причащаюсь словами,
На еду добываю делами,
Неподсуден, судим ли — Бог весть.

Я встаю до зари с петухами,
Закрываю тетрадь со стихами,
Чтобы вечером снова раскрыть.
Плащ набросив небрежно, как тогу,
Не спеша выхожу на дорогу,
Чтоб куда-то спешить и спешить.

Мимо окон и старого сквера,
Мимо бабушки с именем Вера,
Мимо деда с кликухой Кащей,
Мимо урны — от ветра? — упавшей,
Мимо площади, пивом пропахшей,
Мимо синих друзей-алкашей.

Не сужу. Да не буду судимым,
Потому что — не хлебом единым!
Пиво тоже кому-то еда.
Я иду и иду по дороге,
Устают и не слушают ноги,
И ведут неизвестно куда.

День за днем, год за годом, по кругу.
Я до мелочи знаю округу,
Я завод заучил наизусть.
Жизнь моя, моя боль и отрава!
Все едино — налево ль, направо:
Что ни клин, то библейская грусть.

Я вступаю в ненужные споры,
Я считаю, что выстрел «Авроры»
Не такая большая беда.
Ну, подумаешь, парни пальнули.
Почему б не пальнуть, коль гульнули,
Жаль, осколки летят сквозь года.

Видно, мне и досталось металла
От снаряда того, и устало
Сердце тикает службу свою,
Потому что подточено ржою.
С этой примесью горькой, чужою
Как высокую песнь пропою?

Вот не знаю. Пою и не знаю.
Каждые вечер тетрадь раскрываю.
Гляну в зеркало — радость в глазах.
Почему ж, до зари просыпаясь,
Оправляя постель, удивляюсь —
Отчего вся подушка в слезах...

вд-38


Читая Бабеля (цикл стихотворений)

1.
                          ...звезда полей над отчим домом,
                          и матери моей печальная рука...
                                                И.Э.Бабель, «Песня»

Две строки в строку написал,
А всю песню не показал...

И живу я, как бог, распятый,
Десять слов шевелю во рту, —
Над отчизной кружу, над хатой,
В пустоту гляжу, в темноту —

Нет родных, да и дома нету.
Мама — рядом. Коснусь руки...
Кружит ветер мою планету,
Носит горькие две строки.

Поле... поле... Земля сырая.
Богом данная благодать.
Ни звезды не видать, ни края,
И себя уже не видать...

2.

                          Предвестие истины коснулось меня.
                                  И.Э.Бабель, «Гюи де Мопассан»

Вот и песне конец.
Закрывается временный счет.
Открывается бездна,
Склоняюсь над бездной бездонной, —
Ничего не болит,
Только сердце скрипит и течет,
Да гусей табуны
Пролетают над Первою Конной.

А над Питером Шпиль
Так высок,
И такой золотой,
Что немеют зрачки
И соленой росою слезятся.
Ощущая губой
Теплой влаги полынный настой,
Понимаю — пора!
Да, конечно, пора расставаться.

Просто быть и — не стать,
В смысле кануть куда-то и... ша...
И окончится путь,
Что однажды тобою был начат.
Станет сладко душе
И легко.
Соглашайся, душа!
...И душа соглашается,
Жмется в комочек и плачет.

3.

                            Жажда покоя и счастья не утолялась
                            наяву, от этого снились мне сны...
                                                         И.Э Бабель, «Аргамак»

Тучи крутятся, вьется птица,
Ходит берегом синий мрак...
Снится Конная мне и снится
Тихомоловский Аргамак.

Революция!..
Прах и слава!..
Конь купается в той любви, —
И уздечка его кровава,
И подпруга его в крови.

В бурых лентах, от солнца рыжих,
Он проносит из боя в бой, —
Сабли звякают,
Наземь брызжет
Ливень розовый, голубой!

День в дождях, как в бинтах, замотан.
Закрутились пути в кольцо...
Где ты, конь мой?
А конь мой — вот он!
Ржет и дышит теплом в лицо.

Длинный контур его печален.
Губ измученные края.
Омут глаз тяжелей миндалин...
И рыдаю от горя я,

И лицо подставляю струям
Дождевым...
Ах ты, конь мой, конь!
И рукой по кровавым струпьям
Провожу, и горит ладонь.


4.

                      Обведенный нимбом заката, к нам скакал
                      Афонька Бида...
                                      И.Э.Бабель, «Смерть Долгушова»
 
Эх, Афонька...
Печаль с крылами...
Но идет Долгушов, идет
С голубыми, как ночь, губами
Прямо к пуле твоей и, рот
Разевая, надсадно свищет:
— Страть патрон по мне, херувим...
И руками под сердцем ищет
Точку нужную, а над ним
Клубы воздуха светлым светятся,
И уже впереди встает
Из прозрачного солнца лестница,
Упираясь в небесный свод.
И по лестнице, кроясь в облаке,
Разгребая лебяжий мех,
Сам Господь Долгушова под руки
Прибирает к себе наверх.
А поодаль, со свистом, с гиками,
Мчит Россия, ширяя пиками,
В седлах кованых, в образах,
С лентой черною на глазах.

5.

                          Веселое солнце Франции окружило рыдван...
                                                И.Э.Бабель, «Гюи де Мопассан»

У Селесты зрачки вприпрыжку,
Скачет солнце в глазах ее.

…Улыбнусь и захлопну книжку…

Степь Алтайская.
Коршунье.

…Дух молочный плывет и вянет.
Сидр потягивает Полит.
Он Селесту еще достанет,
Он печаль ее утолит...

Телеграфных столбов кружение.
Над курганами синь туман.
Я смотрю до изнеможения —
Ан, и впрямь, впереди рыдван.
Кляча белая еле движется.
Присмотрюсь плотней — пустота,
Но прислушаюсь — говор слышится,
Смех... и музыка.
Еще та...

Чуть скрипит колесо истории...
Не хватает мне старины.
Хорошо, что были, которые
В небо Франции влюблены,
В жизни нашей тоску щемящую,
В счастье наше, что не сбылось,
В бездну солнечную, манящую,
Прожигающую насквозь!


6.

                    — Чему учился еврей?
                    — Библии.
                    — Чего ищет еврей?
                    — Веселья...
                               И.Э.Бабель, «Рабби»

Над Волынью ходит вечер.
Под Буденным пляшет конь.
У веселья через плечи
Переброшена гармонь.
Пьяный чуб висит над бровью,
Ноги вбиты в стремена.
Земли пухнут черной кровью,
Просочившейся до дна.
Гармонист кадриль играет,
Рвет подошвы на кругу,
За деревней птица грает
Над побитыми в логу.
Командарм нагайкой тронет
Жеребца блестящий бок...
Он тебе, еврей, припомнит
Все, что ты увидеть смог, —
И жидков пархатых слезы,
И поганую «болесть»,
И побитые обозы,
И насилье, и... Бог весть...
И потом, когда потянет
Холодами над страной,
Он тебя спасать не станет
От юдоли неземной...


7.

                       ...в посадке Колесникова я увидел
                       властительное равнодушие татарского хана...
                                                            И.Э.Бабель, «Комбриг два»

Гибель гиблая в поле носится.
В зеркалах не туман, не свет.
Чей там профиль?
На сколько смотрится?
Пахнет вечностью или нет?
У комбрига щека дубленая.
Свой, мужицкий, в башке расчет.
Кровь его, от тоски соленая,
В синих жилах его течет.
Клюв орлиный,
В зрачках спокойствие,
Ветер западный лют и свеж,
На сто верст вокруг удовольствие, —
Хочешь — пулей бей,
Хочешь — режь,
Потому как народность дикая,
Непричесанная, в репьях...
И целуются пули, цвикают,
Застревают в сухих плетнях.
В паутинах висят подойники,
Дети впроголодь верещат.
Славен будь, комбриг!
Пляшут конники.
У солдаток пупки трещат.


8.

                    ...если о чем-нибудь стоит петь, —
                    то знайте — это солнце.
                                              И.Э.Бабель, «Одесса»

Закончился путь, но не кончено небо,
Синей и синей бирюза,
И мальчик, похожий на старого Лейба,
Твои закрывает глаза,
Чтоб видеть не мог как закатов пожары
На травы текут, на жнивье...
И кровь, остывая, сочится на нары,
Где, трогая пальцем ее,
Конвойный смеется — густая какая! —
Во весь белокаменный рот,
И солнце московское, ало сверкая,
Идет вдоль колючих ворот,
Проходит под своды, в решетки стучится,
Гремит на тюремном дворе,
И Конная Армия в радугах мчится
К рассветной январской заре
С последним поклоном,
Как высшая память
Певцу голубых синагог,
За то, что в великом походе был с нами,
За то, что себя не сберег.


9.

                           Солдату было двадцать лет...
                                      И.Э.Бабель, «Дезертир»

Мой маленький Божи, твой капитан Жемье
Настолько прав, насколько сам не прав ты.
Как плохо все... Теперь твоей семье
Пошлют бумажку. В ней не будет правды

И с ней позору…. Застрелись, Божи!
Пусть чаша треснет и вино прольется,
Пусть через год у старенькой межи
Клинок травы сквозь алое проткнется

И синим расцветет, как эти небеса,
Как Франции печальные глаза,

Той Франции, что жизнь твою итожит,
И, о тебе, потерянном, скорбя,
Рыдает, что несчастного тебя
Не может не любить, и не убить не может.



10.

                           …жаждущий ответа,
                            должен запастись терпением.
                                          И.Э.Бабель, «Как это делалось в Одессе»

С очками на носу и осенью в душе
Я раскрываю том и солнце Молдаванки
Меня слепит.
Еврейки и цыганки,
И лихачи на скользком вираже…

Да, полноте!
Откуда этот блеск?
Брусчатки прах… Величие порталов…
Биндюжников тяжелых буцефалов
Гнедой атлас
И голубиный треск.

Какой замес!
Здесь каждому сословью
Хватает вдоволь моря и тепла.
Все движется заботой и любовью,
Той самой, что сжигает нас дотла,
И создает…

Я закрываю книгу.
Одесса, Киев, Петербург, Волынь…
Буденовец о камень точит пику
И рубит шашкой тяжкую полынь.

Поет шрапнель, сшибая облака,
Метет ноябрь, и видятся во мраке –
Обозный скарб, побитые поляки
И женщины печальная рука.


11

                      В черном сплетении дубов
                      поднималось огнистое солнце... В это утро
                      наша бригада прошла бывшую государственную
                      границу Царства Польского.
                                                                    И.Э.Бабель, «Поцелуй»

Еврейский мальчик…
Русские слова…
Одесса. Молдаванка. Негодяи…
Жизнь крепко бьет, но жизнь всегда права.
Она, сбивая в косяки и стаи
Народ, учила пули и ножи
Вгонять прицельно, говорила песни.
Закладывали кони виражи
И выносили мертвых…
Там ли, здесь ли
Плескалась кровь. От крови той слова
Слагались в прокламации, в доносы,
Сочились желчью, и, точившим косы
На зорях у некошеного рва,
Указывали новую тропу,
И обещали сказку лучшим, первым…
Еврейский мальчик, это чуя нервом,
Сел на коня и угадал судьбу.
Галиция… Волынь…
Дожди и слякоть.
Звезда полей – закатная звезда…
Под той звездою не устанут плакать,
Поверившие в счастье, города.

кз-77


Перепелка... (Стихи для Лизы и ее друзей)

буква "П"


Перепелка

Знаем зайца, знаем волка,
А вот это — перепелка!

Перепелка — это птица.
Глаз на солнце золотится!

От жары не унывая,
Меж травинок по траве
Ходит, песню напевая.
Два крыла и лапки две!
Ходит птица, смотрит в небо,
Песню вьет из серебра:
«Рожь созрела!
Много хлеба
Будет в доме...
Спать пора!»


Птичка в клетке

Не хочу я птичку в клетке.
Птичке лучше жить на ветке!



Про травинки и про жуков

Ходит лето по полю,
Ест сухарики с солью,
Греет зайчикам спинки,
Бродит возле реки,
Где на каждой тропинке
Золотые травинки,
А на каждой травинке
Золотые жуки.



Про бычка-теленочка

У бычка-теленочка
Беленькая челочка!

Рожек нет, глаза, как блюдца,
Хвостик беленький поджат,
Ножки тоненькие гнутся
И дрожат, дрожат, дрожат.

Он с коровой рядом станет
И под маминым бочком
Молочко сосет и пахнет
Сам коровьим молочком.



Про мед

Косолапый медвежонок,
Лягушонок и мышонок
Ели мед, что шмель принес!
Ели, мучились до слез!

Долго ели, все же съели!
А потом под елку сели!
Отдохнуть присели в тень.
Медом пахли целый день!

Потому что сладкий мед
Проступает сквозь живот!


Петух-1

Гребень яркий, как малина.
Не боится никого.
Он красивее павлина
И воинственней его.

У него кривые шпоры,
Острый клюв, серьга красна,
Он леса, поля и горы
Утром будит ото сна.

Он кричит: «Ку-ка-реку!..»
Солнце ходит на лугу!
Кони вышли к водопою —
Пьют хрустальную реку!


Петух-2

Он кричит: «Кукареку!
Чёрный ворон на суку!
Прячь цыплят своих наседка,
Хоть в крапиве, хоть в стогу!»

Чёрный ворон глаз косит,
Петуха побить грозит,
А петух победно ходит,
Острой шпорою форсит!


Паук

В нашей чистой, белой ванной,
Между шкафом и стеной
Поселился кто-то странный —
Домовой, не домовой —
Круглая горошина
Серым припорошена.

Он пузатый, он с глазами,
Днем живет за плинтусами,
А ночами в тишине
Ловко ходит по стене,
По двери, по косякам...
Восемь ножек по бокам!


Пчела

С весенней вербы собирая пыльцу,
Решила пчела, что пыльца ей к лицу,
И, желтой пыльцою себя украшая,
Она зажужжала, подруг приглашая:
— Летите, подружки! Ко мне поспешайте,
И также пыльцою себя украшайте!

Подружки летели, гудели, жужжали
И в желтые шали себя наряжали!


Пять скворчат

На берёзе пять скворчат
Целый день поют-журчат
Меж собою:
- Скво? – да – скво?
Под берёзой каково?
- Кто там ходит по траве
С бантиком на голове?

И сидят они, теснятся,
С ветки вниз слететь боятся,
Целый день поют-журчат,
Перья в стороны торчат.


Попугай

Удивительной расцветки,
Он сидит на ветке в клетке.
На затылке перьев клок.
Хохолок!

Он по ветке ходит боком.
Он глядит раскосым оком.
Он весь вечер говорит,
Что на кухне свет горит.
— Свет горит!
— Свет горит!

Говорит и говорит...

зс-193


Пейзаж с вороненком


Х Х Х

Нет, мир не тесен, просто он в ином
Отрезке времени, где много ускоренья.
И если нас обманывает зренье,
То потому, что залито вином,
Которое теперь все реже видишь.
Кавказ не поставляет нынче вин,
О чем сказал советский армянин:
— Антик марэ...
Что в переводе с идиш
Теряет смысл.
Не веря армянину,
Я жгу табак и за окно гляжу,
И нового ничуть не нахожу, —
Все ту же вижу солнца половину,
Да «Вольво», припаркованной в тени,
Блестящие грохочущие дверцы,
Близ коих инородцы-иноверцы
В рубашках цвета мокрой простыни
Катают помидоры;
И галдит
На старой колокольне вражья стая,
И вороненок из гнезда глядит,
Вкруг темени пушистым обрастая.

лп-24


Куплю 0,5...

Х Х Х

Куплю 0,5, открою бездну,
Зловонной серой подышу.
Исчезнет все.
Я сам исчезну —
Как исполненье подпишу.

Просплюсь.
Приблудная солоха
Предложит мне свою любовь.
А мне и без любви так плохо!..
Куплю 0,5 — и бездна вновь.

И сера, и синдром похмелья.
И стыдно.
И душа болит.
Но тяжкий запах подземелья
Опять 0,5 открыть велит...

Куплю 0,5...

Г-23


По Невскому -- приятно...

Х Х Х

По Невскому — приятно — в октябре,
Когда дома еще не в серебре,
А в бронзе грив запутались потоки
Дождей и говор создает уют,
И сливки в шоколаде продают,
И быстро надвигаются потемки.

Приятно, черт возьми, в такие дни
Войти в тепло и, засветив огни,
Перелистать забытые бумаги;
Увидеть прошлое, как будто наяву,
Открыть балкон, и, глядя на Неву,
Вдруг удивиться этой черной влаге.

Мосты висят. Быки ушли во мрак.
Прохожий под зонтом... Одет во фрак?
Ну, кто во фраке ходит по граниту?
Никто. Но и никто не запретит.
Стучит каблук и шина шелестит...
Что еще нужно русскому пииту? —

Поставить чайник, запалить цветок,
Представить мир, где ты не одинок,
Допустим, Пулково, где все в тревожном гуле,
Где твой багаж должны распотрошить...
Но рейс отложен, можно снова жить,
У стойки сидя на высоком стуле.

Поэзия! мне стол не озарить
Твоей свечой, мне нужно говорить,
Поскольку свет не в пламени, но в слове,
И как бы ни была сильна свеча,
Она слабее этого луча,
Что скрыт еще, но вспыхнуть наготове.

Не потому ли, Невским проходя,
Я ощущаю в шорохе дождя
То слово, что придет ко мне во мраке,
И, как в ночи высокая звезда
(Вот только ждать мучительно — когда?)
Проявится в кириллицыном знаке.

И я смотрю на темную Неву,
Несущую ночную синеву
Под черный мост, изогнутый вопросом,
К балтийским шхерам, где на камне лось
Трубит зарю, а в глубине лосось
Становится и злым, и горбоносым.

856


Кот



Просочилась заря под дверь.
Кот усатый — домашний зверь —
Осторожно к заре идёт —
Лапкой трогает, бьет и пьет.

А заря все сильней, сильней.
Кот уже купается в ней!
До того напился зари,
Даже светится изнутри!

иннд-6


31 декабря 2... года




Он очень долго начинался, в калитки сонные стучался,
Короной солнечной венчался, и живность вел на водопой.
Он днем последним назывался, он на закат по насту мчался,
Туда, где маятник качался, и назревал кремлевский бой.

Пусть за окном бушует вьюга, я приготовлю стол для друга,
И помогу тебе, подруга, хрусталь расставить на столе...
Стекло закупорено туго, но пробка вылетит, упруга,
И влага солнечного юга уже вскипает в хрустале.

И грянет бой! и грянет эхо, но будет многим не до смеха,
И старый год — кривая веха — мелькнет и сгинет за спиной.
Мороз на стеклах — не помеха, а за окном — залог успеха? —
Снег горностаевого меха белей под каждою сосной.

Ну, что же, пусть гуляет ветер, я пью, не зная, кто в ответе
За то, что на большой планете в большой стране такой разлом.
Не потому ль в неярком свете всю ночь и даже на рассвете
Больной страны больные дети поют и плачут за столом.

лп-115


Ондатра (Стихи для Лизы и её друзей)

(буква "О")

Вот это — ондатра!
А это — вода.
А это — камыш,
Для ондатры еда!

Ондатра поплавает, выйдет на берег,
Прическу поправит и шубку проверит,
Привстанет на лапки, посмотрит окрест,
А после возьмёт камышинку и съест!


И снова наискось...

Х Х Х

И снова наискось и боком
Заря по лесенкам прошла,
И, полыхнув по стеклам окон,
Осинник желтым подожгла,
Позолотила струны сосен,
Берез веселые верхи.
И стало ясно – это осень…
И выпал шмель из-под стрехи.
И засопел, и завозился!.
Пытаясь выправить крыла,
Он головой о землю бился,
Гремел во все колокола!
И поплыла тоска над полем.
Плыви, басовая, плыви!..
А мы картошечку посолим,
И, разгоняя жар в крови,
Пойдем вперед, навстречу свету,
Рубить пласты, молоть зерно,
Вращать огромную планету,
И с ней вращаться заодно.

1641


Танин мяч



Светит солнце. Ветер стонет.
Танин мяч в реке не тонет,
И несет его река
Сквозь века.

Мяч плывет, а Таня плачет,
То на левой ножке скачет,
То на правой, то сидит,
Вдаль глядит.

Мяч упругий, мяч красивый,
С полосою красно-синей!
Но широкая река
Глубока.

Гусь гогочет. Утка крячет.
Грустно им, что Таня плачет.
Жалко Таню. Мячик жаль.
Вот печаль.

Вот печаль... Проходит лето.
И жалея Таню, где-то
Плачет Агния Барто,
Как никто.

1529


Вернисаж



Сквозь густую щетину сосновой хвои
Щурит солнце глаза поросячьи свои,
И, лучом на тропе поджигая труху,
Чешет розовый бок о кривую ольху.

А за дальней березой, на том берегу,
Бородатый сохатый застыл на бегу,
И тяжелый кабан, омывая клыки,
Пьет рассветную воду из теплой реки.

Возле края обрыва, у старого пня,
Я стою, но художник не видит меня,
Потому что есть то, что, конечно, главней.
А с маэстро не спорят. Маэстро видней!

Красота!
Ой, художник, и, впрямь, красота!
Слышен запах земли, виден трепет листа,
И туман, меж деревьев плывя на боку,
Шевелит паутину на рыжем суку...

А восток все сильней! Солнце рушится в зал,
Заливая огнями перрон и вокзал
На соседнем холсте, где художник другой
Пассажирский состав выгнул черной дугой!

Там толпа пассажиров стоит и молчит.
Там кричат денщики и носильщик кричит.
Там ключами гремят, там надраена медь,
И такая тревога, что больно смотреть...

1508


О, если бы...



Х Х Х

О, если бы однажды повезло!
Нет, не рубли, не клад и не алмазы,
И не вино, и не любви проказы,
А до конца освоить ремесло
Плетенья слов. Мне думается — это
Не просто привилегия поэта,
Но — ремесло! Когда берешь слова
Подряд, подряд — как будто сенокосишь,
И запах слышишь, и мгновенье просишь:
Продлись, продлись...
И рушится трава!
И к месту все — и кашка, и осока,
И утренние птичьи голоса,
И росный дух, и то, что день далеко,
И что остра безумная коса.

вд-127


Народила песен душа...

Х Х Х

«Народила песен душа»
И смутилась — а на шиша?
Ни богатства от песен тех,
Ни иных дорогих утех!

И пошла душа торговать,
Стала песни те продавать,
С болью их от себя рвала...

И осталась душа гола.
Ни на ней ничего, ни за ней,
Не богаче стала — бедней.

И опять смутилась душа:
«Торговала, а на шиша?..»

Повернула назад свой след,
Хочет песен, а песен нет.

иннд-73


Носорог и др. (Стихи для Лизы и её друзей)

буква "Н"

Носорог

Он рог свой огромный несёт на носу!
Видать за версту боевую красу!

Когда носорог вам встаёт на пути,
То лучше, ребята, его обойти!



Налим

В синей речке, в глубине,
Он живет на самом дне.

Под широким пнём корявым
Он лежит в тазу дырявом
И усами шевелит.
Смотрит глазом, жаброй дышит,
Плавником спинным колышет
И весь день всё спит и спит.



На речке

Как на правом берегу
Дремлет филин на стогу,
А на левом берегу
Скачут зайцы на лугу!

Зайцы песенку поют,
Из травы веревку вьют,
А потом веревку эту
На базаре продают.

Ой, веревка! Хороша!
Дам я зайцам два гроша,
Понесу домой веревку
С важным видом, не спеша!


Ну, цари в моей душе...

Х Х Х

Л.

Ну, цари в моей душе!
Распахни глаза пошире!
Я впервые в этом мире
Верю раю в шалаше!

Пусть лопочут тополя,
Что я грубый и нескромный…
От любви моей огромной
Пусть расколется земля!

Ты пои меня, пои!
Позови с собой в дорогу,
И не прячь ты, ради бога,
Губы грешные свои!

Не жалей живой воды,
Позабудь про осторожность,
И в глазах твоих безбожных
Пусть зажгутся две звезды!

Время выпадет в осадок,
Время сгрудится в века,
Но останутся на свете
Ты и я, и этот ветер,
И восторг, и облака!

иннд-42


Октябрь

Пожалуюсь коту на одиночество,
Достану из стола черновики,
И станет что-то тайное ворочаться
В душе моей, как в омуте реки.

На бакене огонь, как отражение
Больной звезды, пробившейся сквозь мглу,
И непременный дождь, как приложение,
И мотылек, прибившийся к стеклу, —

Все атрибуты камерной поэзии...
Кончается октябрь, в моем лесу
Сошли грибы, и десятью болезнями
Болеет дом на каменном мысу.

И ставни в нем, и двери заколочены,
Вверх дном ведро одето на трубу,
Калитка настежь и бурьян всклокоченный...
Я там пытал и не достал судьбу!

Я упустил жар-птицу. Все уехали.
Я опоздал, теперь себя кляну.
Октябрьский ветр кедровыми орехами
Швыряет в низкорослую сосну:

— Она вернется! — Верую в пророчество...
— Она вернется! — Я готов страдать,
Читать стихи коту про одиночество
И ждать весну. О, я умею ждать.

иннд-83


Пахнет грибами...

Х Х Х

Пахнет грибами, ольхою и вереском,
Падают звезды о камни и с дребезгом
Катятся. В руки возьму —

Космосом веют, хвоёю и супесью,
Нашей с тобой изумительной глупостью,
Той, что уводит во тьму.

Берег, да лес, да поляны не кошены,
Филина голос, ресницы встревожены...
Волосы хлынут волной!

И упаду я на травы холодные,
И обожгу свои губы голодные
Спелой твоей белизной.

Желтые кольца у желтого месяца,
Желтое небо и бронзово светятся
Сосны. Любая — струна.

Струны! Играем и трепетно слушаем,
И сотворенная нашими душами
Музыка эта нежна.

Что ж нам еще? целоваться да каяться,
Гладить росою помятое платьице,
Звездное небо смотреть,

И, возвращаясь в предутренней роздыми,
Греть свои руки упавшими звездами,
И ни о чем не жалеть.

лп-42


Не присягал ни волку...


Х Х Х

Не присягал ни волку, ни царевне,
Центральный гроб не оросил слезой.
Что мне Москва, когда в моей деревне
У деда Сашки дом сожгло грозой.

Что с этим горем съездовские страсти?
Мы знали и почище егерей?..
В моем краю все реже слышно «здрасьте»,
И нищих прогоняют от дверей.

А будущее... Все в одной примете:
В колодце воду достают вожжой! —
Коней свели, а цепь украли дети,
Обкуренные мертвой анашой.

Мне так их жаль.
Москву не жаль, заразу,
С ее Кремлем, похожим на печать,
Или перчатку, что таит проказу:
И мерзнет кисть, и страшно надевать.

нопс-40


Монголка


Я думал: у монголок — поперек.
Какая прелесть!..
Под высокой синью
С тобою нас Аллах не уберег
От тишины, напоенной полынью.
Раскинь же руки, милая княжна!
Мне в этих травах, посреди вселенной,
Твоих сосков воинственные шлемы
Напоминают прошлое…
Страна
В огне и дыме. Полнится гарем.
Степь задохнулась от копыт и крика...
Ну, что теперь ты скажешь?
Кто под кем!
И как тебе любовной страсти иго?
Смеешься?
Хохочи!
Тебе идет!
Полней, полней — и воздух между нами
Нагрелся так, что твой монгольский рот
Я зажимаю русскими губами!
И солнце, в небе кольцами клубя,
Накрыло нас лучами, как сетями,
И ты, в сетях запутавшись, ногтями
Рвешь спину мне, чтоб помнил я тебя;
Чтоб сохранил, чтоб на века сберег!
Храню, княжна!
И говорю: спасибо...
Я думал: у монголок — поперек,
Не поперек, но все равно красиво!

лп-43


Муравей и др... (Стихи для Лизы и её друзей)

Буква "М"

Муравей

Утомился муравей,
Утирает пот с бровей.

У него устали ножки,
Но, упорный, все равно
По извилистой дорожке
Мимо ягоды морошки
Он несет свое бревно!

Муравейник далеко.
Солнце в небе высоко!
Муравей бревно дотащит,
Хоть ему и нелегко.

И у речки, где сосна,
Он из этого бревна,
Что несет с таким трудом,

Будет строить новый дом!


Медведь

Там, где лес растет стеной,
Где ни тропки, ни дороги,
Под высокою сосной
Спит медведь в своей берлоге.

Ходит по лесу мороз,
А медведь запрятал нос
В шубу жаркую свою...
Баю - баюшки, баю!

Спит сластена-лежебока!
Снится Мишке сладкий мед...
Над заснеженной берлогой
Из трубы парок идет.


Муха

– Потому я и заразна,
Что летаю там, где грязно,
Где неряшливо живут,
Где размазано варенье,
Опрокинуто соленье,
Где не моют, не метут.


Мой дом

Дом высокий. Пол не ровен.
Стены толстые из бревен.
У калитки родничок,
А под печкою сверчок!

Здесь живу я. В этом доме
Сплю все лето на соломе,
Днем рыбачу карасей,
Пью компот, пасу гусей,
Выбираю сор из гречи,
Кур кормлю и каждый вечер
Я в тарелку для сверчка
Наливаю молочка,
Чтобы пил и не серчал,
Чтобы ночью не молчал.


Мышка и хвостик

А у мышки, у норушки
Носик есть, глаза и ушки!
Лапки, зубки, тонкий хвостик...
Мышка — в гости,
Хвостик — в гости!
Мышку позовут к столу —
Хвостик тут же, на полу!

Он не только с мышкой в гости
Ходит вместе, этот хвостик!
Он все время рядом с мышкой.
Мышка спит,
А хвост подмышкой.


1


Апрель


Благовещенье... Выгнуто слово мостом.
Щука льды у быков разбивает хвостом.
Обнажается бездна. Над прорвой живой
Вечность замерла, как вологодский конвой,
И любая душа, выходя из избы,
Не задержится здесь, где глухи и грубы.

Если бросить пятак (не в копилку метро),
Редкий случай, когда упадет на ребро,
На орла — никогда, потому что, в орла
Если долго палить, то есть, если крыла
Перебить ему дробью в октябрьской тьме,
То останется решка с нулями в уме.

Некто это не знал, потому и лежит
В хрусталях, и не слышит, как Время бежит, —
У железного Феликса из-под полы
Выдувая тепло, обнажая углы,
Мимо красной стены, где зубцы высоки,
Мимо имени, что подпирают штыки,

Завихряясь по кругу, и, как на смотру,
Сводит стрелки, и стрелки включают игру...
Я кручу свою решку, слагаю нули,
Ничего, говорю, мы б и хуже могли,
Хорошо, что, ломая уклад вековой,
Мы раздуть не сумели пожар мировой.

656


В кармане нету...


Х Х Х

В кармане нету ни рубля,
Ни двушки нет — для телефона.
В глуби трамвайного вагона
Живу.
— Ну, как ты там, Земля!
О чем печаль твоя, забота,
Легко ль болтаться на оси?
В окно смотрю — такси... такси...
И даже думать неохота.
Из города уеду в лес,
К реке уеду и бруснике,
Там каждый муравей — великий,
Как будто чудо из чудес!
В брусничник навзничь упаду,
В кармане — ни рубля, ни крошки!
Подставлю солнышку ладошки
И словно миллион найду.
И присмирею как-то сразу,
Замру, беззвучие храня,
И муравей огромным глазом
В упор посмотрит на меня.

иннд-86


Ах, какие покои!..


Х Х Х

Ах, какие покои!..
Ах, как пиво горчит...
Дед молчит на иконе,
Сколько знаю — молчит.

Наполняю стаканы
И ему, и себе:
— За туманы-обманы,
Что плывут по избе;

За бескрайнюю волю,
За подворье в грязи,
Да за хлебушек с солью,
Что любим на Руси...

Вот ведь сказка-поверье —
Дорогое житье!..
Все смотрю и не верю:
Неужели мое?

вд-105


Сварщик



Здесь пахнет железом, здесь пахнет тавотом,
Здесь воздух пропитан и гарью, и потом!
Здесь Славка Данилов, укрытый забралом,
Как Бог-громовержец, играет с металлом.
Шестым электродом в своем «держаке»
Он радугу держит в спокойной руке.
И швы боковые, и швы потолочные
Из-под электрода — красивые, точные...

Я в Славку влюблен, и тому ли виною,
Что голодом бит он и стрелян войною,
Что Славка — старик, что у Славки беда,
Что Славка меня понимает всегда...

Он маску отложит, такой угловатый,
Прикурит от шва, улыбнется щербато,
Мол, вот — проверяйте, все точно, как задано...
Лицо его клеено, штопано, латано!
И метки войны, кем-то сшитые в линии,
Как швы на металле — бугристые, синие...

иннд-27


Плюшевый медведь

Глаза враскос, на шее красный бант,
На грудке галстук, сам синей, чем небо.
Сидит передо мной, как будто франт,
Но я-то знаю, что таким он не был.

Он бурый был, с когтями и живой!
Умел легко ходить на задних лапах,
Ему понятен был малины запах
И щебетанье птиц над головой.

А как ревел! Шарахалось зверье.
Тайги хозяин, ярый и косматый!
От лап его не раз бежал сохатый,
Вдыхая ночь распахнутой ноздрей.

Вблизи селений в ранние часы
Он появлялся откровенно смело,
И, хлебным соком наливая тело,
Под корень мял медовые овсы...

Но там, где речка свой смиряет бег,
Где бьет малька таймень крутой волною,
В закатный час, в кустах, на водопое
Его поймал на мушку человек.

Поймал... Погоревал... Поговорил...
Снял выкройку с его могутной туши,
И, зная геометрию, из плюша
Подобье для забавы сотворил.

Детишки, знаю, влюблены в него.
Детишкам — что, детишкам интересно...
А мне вот жалко, я признаюсь честно,
Косматого и страшного — того.

иннд-32


Лось и др. (Стихи для Лизы и её друзей)


(Буква "Л")

Лось

Гнется лед, скрипят снега!
Лось идет!
Высокий, сильный!
У него и горб лосиный!
А лосиные рога
Как широкие лопаты!
Он в морозе, как в дыму.
Царь таежный! Бородатый!
Кто подступится к нему?
От него бежит лисица.
Волк боится с ним сразиться —
Как бы плакать не пришлось.

Вот какой могучий лось!


Лаечка

У лаечки хвостик закручен колечком,
Она не привыкла ни к шубам, ни к печкам.
Она на морозе, на синих сугробах
Живет и не мерзнет. Она из особых!
Такая веселая эта порода!
Она на крылечке лежит у порога
На белом пушистом январском снегу:
— Когда же хозяин покличет в тайгу!

Там волки и белки,
Там лисы и лоси,
Там лаечке очень тепло на морозе!


Лягушка

Целый день она в пруду
Достает себе еду.
Подошла я к той воде:
Где лягушка?
Нет нигде!
Может быть она в канавке?
Может быть, за мной следит?
А она в зеленой травке
Под травинкою сидит.
Вся в зеленом.
Королева!
Изумрудные глаза!
Листик справа, листик слева,
С листьев капает роса.


Лиса с сумочкой

К нам сегодня, Лизонька,
Приходила лисонька.
Приносила в сумочке
Пирожки да булочки.
Пирожки с калиною,
С ягодой малиною,
С вишенкой, с капустою —
Очень, очень вкусные.


Лето на даче

На лужайке возле дачи
Хорошо.
Кузнечик скачет.
Ходит лето бережком,
Травы чешет гребешком!

Ходит лето, все умеет —
Незаметно, сквозь забор,
Помидор лучом погреет,
Покраснеет помидор!

Пчел напустит в огурцы:
— Подрастайте, молодцы!

Или шелковой — меж комнат —
Занавеской шелестит...
Лето и о Лизе помнит,
Лизе ягоды растит.


Июньские травы


Июньские травы

А роса дрожит. То ли волк лежит.
То ли в той траве снится сон сове:

Приоткроет глаз — полыхнет алмаз.
Ан и впрямь, сова... Ой, густа трава!

Потяну косой — захлебнусь росой!
Не тупись, коса! Помогай, роса!

Я зарю на грудь разверну, как стяг:
Будет светлым путь, будет хруст в костях!

Никакой совы, никаких волков.
Я из той травы навалю валков.

Здесь и высушим. А уж , вывершим! —
Весь коровий род не сжует зарод!

А вокруг покой. А простор такой —
Не видать конца! Только пот с лица!

Только — вжик! да — вжик! Ой, какой мужик!
Сам себя хвалю, да траву валю.

Славно валится, тоже хвалится:
— Вон, какая я нынче сочная!

Прижимай плотней, да клади ровней,
К сентябрю стадам я отавы дам...

А заря светлей! За рекой Алей
Из домов-дворов слышен дух коров...

— Отдохни, — шепчу.
— Д-не хочу! — кричу.
Мне б еще чуть-чуть, мне б еще чуть-чуть.

Вот пройду низком, а за тем леском
В горизонт упрусь, вот тогда утрусь!

вд-115


Люблю смотреть, как косари...


Х Х Х

Люблю смотреть, как косари
Встречают первый луч зари,
Когда они, сойдясь в кругу,
Возьмут бруски и на лугу
Все зазвенит и запоет,
И каждый станет в свой черед,
И враз пойдет, и сладу нет,
И грудью, грудью на рассвет!
Люблю, когда спадет роса,
Поднять на вилы небеса,
Чтоб сенный пласт над головой,
Чтоб весь я был в трухе сенной,
Чтоб весь в пырейном зеленце,
Чтоб стог в березовом венце
Под вечер встал среди лугов
Красивей всех других стогов.
Люблю в конце большого дня
Достать картошку из огня,
Чтоб вся в золе, чтоб пальцы жгла,
Чтоб чай из общего котла...
И чтоб затем с усталых ног
Упасть пластом под свежий стог,
И, задыхаясь на копне,
Плыть до зари в медвяном сне.

иннд-16


А кто мы такие?..

Х Х Х

                    — А кто вы такие? — Спросила Мария...
                                                                           Б.Пастернак

А кто мы такие? Действительно, кто мы?..
Волхвы отозвались, а я промолчал...
Пылилась дорога, болтались котомки,
Труба заводская чадила в потемки,
И где-то на пахоте трактор урчал.

Гранитное зданье. Толпимся у входа.
Был слух, что откроют и впустят туда.
Ослы и автобусы. Уйма народу!
Идут и идут — не исправить породу —
Вперед бы да вместе, неважно куда.

Пробили куранты и двери открылись,
И Марк Крысобой нас построил в струну.
на утренней Площади камни дымились,
Накрапывал дождик и люди ломились
В открытые двери — одни на страну.

Шли глупый и хитрый, прямой и горбатый,
Дубинкой помахивал Марк Крысобой.
Все было, как надо. И крики: — Куда ты!..
И мат. Но волхвы показали мандаты
И боком прошли по над самой толпой.

Тот «спал весь сияющий в яслях из дуба»,
А этот лежал, каменея в веках.
Незрима стояла в молчанье Гекуба,
Шептались волхвы откровенно и грубо,
Сжимая мандаты, как свечи, в руках.

Зачем это все? — я себя вопрошаю.
Влекомый толпой подвигаюсь вперед,
К началу двадцатых вернуться решаю
И мысленно мертвую суть воскрешаю —
Пусть с нами сквозь это столетье пройдет.

Пусть выпьет из чаши, что нам подавали.
Тем крепким вином обделили кого?
Пусть вымокнет кровью в московском подвале,
Пусть рухнет в бурьян на иркутском привале...
Да что ему малая доля того!

Столетье — не год, и страна — не поселок.
Здесь тысячи тысяч обид и болей...
Глядит под ветрами седеющий колок
На долгий этап, на пылящий проселок,
А солнце победы все ярче и злей...

Светил куполами Блаженный Василий!
Волхвы шли на форум, а мы — по домам,
С пустыми котомками, чуть не босые,
Пылинки, песчинки советской России,
К заводам своим и своим тракторам.

К работам своим и пустым и бумажным,
Влезали в такси, в поезда, в корабли —
К родным берегам, перелескам и пашням,
Где завтрашний день Вавилонскою башней
С смешеньем наречий маячил вдали...

Так кто мы такие?
— Мы мертвое племя!
Нам жить, как живется, не больше того.
Чем дальше дорога, тем тягостней бремя,
И нас не исправит ни семя, ни время,
Ни форум волхвов, ни декреты его.

иннд-102


И тогда, устав от этой...


Х Х Х

И тогда, устав от этой боли
За тебя, моя больная Русь,
Я зажгу свечу и выйду в поле,
И на холм высокий поднимусь.

Будет небо чистым, звезды — близко,
Дух степной не колыхнет свечу,
И огонь, как отблеск обелиска,
Озарит меня, и прошепчу:

«Я готов к разлуке и расплате,
До оси сносил я колесо...
Я не просто русский, я — в квадрате.
Господи, как просто это все!

Нужно только верить и я верил.
И любить. Как сильно я любил!
И на свой аршин страну не мерил,
И не предал я, и не убил...»

Встрепенется птица на болоте,
И заря оплавит бок земли,
И мое дыханье на излете
Опадет росою в ковыли...

лп-116


Читали... Как же не читать...


Х Х Х
...иль...
«я помню чудное мгновенье»
мы не читали никогда...
А.Прокофьев



Читали... Как же не читать...
А вот теперь себе представьте:
Прошло полжизни — сколько ждать?
Являются, да все некстати...

А я ведь жду — придет Она!
Я по шагам ее услышу.
Звезда алмазная — о крышу! —
И легкий звон: «Встречай!.. Она...»

А я щетиною густой
Зарос, и ни жабо, ни фрака,
И холодильник пуст, собака!
И чай спитой, «тридцать шестой».
И можно со стыда сгореть:
Так долго ждать и осрамиться...

Но я успею все: побриться,
Найти жабо и фрак надеть!

И — кстати! Хоть едва-едва...

Войдет неслышными шагами,
Морозным соболем, духами
Пахнёт, и — кругом голова!
О Божество! О, эти муки!..
Боясь дыхание сорвать:
— Мадам, позвольте — нет, не руки! —
Позвольте пол поцеловать
У Ваших ног...

Мой добрый гений,
За что украсил бытие!
Какое чудное мгновенье —
Коснуться туфельки ее...

И я прошу свиданья снова!
И холодильник — странно — полн.
Бокалы пунша золотого,
И речи, и хрустальный звон...

...Карета. Кони ждать устали.
Горит заря. Прощайте, друг!..

Читали... Господи... Читали...
Но Ленинград — не Петербург.

нопс-102


Кузнечик... Козлик... и др. (Стихи для Лизы и её друзей)

Стихи для Лизы и её друзей

(Буква "К")

Кузнечик

Зубки, ножки, два крыла,
Лоб прямой, как у лошадки.
Он живет у нас на грядке,
Где морковка и свекла.

У него при нем клинок,
Чтоб косить травинки мог!

Он сидит на стебельке,
Травку держит в кулаке!

Травка вкусная такая!
А когда он съест ее,
Станет петь, не умолкая,
Про хорошее свое!


Козлик

С каплей солнца на губе,
Как смеется козлик?
«Бе-е!»

У него прямые рожки.
Скоро закрутиться им!
У него четыре ножки
С острыми копытцами.

У него на ленточке
Звонкие бубенчики!

Он из речки воду пьет,
Комара копытцем бьет:
«Не кусайся, не кружи,
Возле уха не жужжи!»



Кабан

Среди кочек, средь осоки,
Где растет камыш высокий
Ходит, хрюкает кабан.

Он тяжелый, но проворный,
Он оброс щетиной черной...
Любит утренний туман,

Чтоб в полях прохладно было,
Чтоб крестьянина знобило,
Чтобы крестьянин спал да спал,

А кабан бы в это время
(Хитрое какое племя!)
Репку сладкую копал.



Крокодил

У реки с названьем Нил
Крокодил огромный жил.

Он по ветру носом водит,
Хвост — пилой, корявый рот,
Он всегда бесшумно ходит
Только лежа и вперед,
Не спеша, как неживой.
У него зрачки немые!
Рот откроет — Боже мой! -
Сто зубов и все прямые,
Как блестящие штыки.

Не гуляйте у реки!



Кот

По базару взад-вперёд
Важно ходит рыжий кот,
То отведает сметанки,
То о ноги бок потрёт.

Ходит Рыжий, хвост трубой,
Весь довольный сам собой,
А за ним котята ходят
Разношерстною гурьбой.

На базаре красота —
Суета и пестрота…
Рыжий кот увидел мышку,
Только мышка не проста.

Ушки — веером! Хитра!
Кот глядит из-за ведра.
Прыг за мышкой! Мышка — в норку...
И глазаста, и шустра!



Комар

Комариный тонкий голос
Тоньше, чем в косичке волос.
Вот комар вокруг летает,
Я сижу, за ним слежу.
Он меня предупреждает:
— Если сяду, укушу!

И пищит:
— У-у! О-о!
А я веточкой его!


Кошка

Шерсть у кошки, словно бархат.
Глаз янтарный, хвост — дугой.
Называют кошку Мартой!
Нет нигде другой такой.

Ходит, хвостиком колышет.
Мышку серую следит.
Ляжет спать, а ушко слышит,
Глаз прикрытый, а глядит.

— Тише, мышка. Не дыши!
Сухарями не шурши!..



Кот, крот и огород

Караулят огород
Серый кот и чёрный крот!

Роет крот, червей находит
Под землёй, где темнота.
Серый кот меж грядок ходит,
Охраняет кот крота
От сорок, от воронья,
От лихого коршунья!

Роет крот.
Гуляет кот.
Крот — в земле,
А кот — меж грядок
И кругом царит порядок,
Всё растёт и всё цветёт!



Коза

В огород зашла коза,
Думала, что там лоза.
Оказалось — там горох.
Для козы горох не плох.

Ест коза горох, молотит,
Топчет лук и сельдерей.
Ой, воровку поколотят!
Убегай коза, скорей!

Убегай к себе, коза,
Деревянные глаза!



Кот, сорока и воробьи

Рыжий кот среди репьёв
Караулит воробьёв,
В лопухах густых таится,
Морду высунуть боится —
Вдруг увидят воробьи
И не сядут на репьи!

Но глазастая сорока
Растрепала всё до срока,
Зашумела, стрекоча:
— Вижу! Вижу!.. Ча-ча-ча!
Вижу, вижу у кота
Кончик рыжего хвоста!

Прилетели воробьи
И не сели на репьи!
На высокий тополь сели,
Затрещали-загалдели:
— Видим, видим у кота
Кончик рыжего хвоста!

Кот промолвил:
— Вот канальи,
Как пронюхали-узнали?
Ну, сорока! Ну, постой...
И пошёл домой пустой.



Корова Фасолька

У коровы, у Фасольки,
Как фасолевые дольки,
В чёрных пятнышках, бока!

День-деньской она на воле,
Где цветут ромашки в поле,
Где течёт-шумит река.

Светит солнце, дождь идёт,
А Фасолька, знай, жуёт,
И под вечер каждый вечер
Молока ведро даёт.

Вот несу я хлеб Фасольке,
Чтобы кушала — прошу,
А чтоб съела — хоть вот столько! —
Я ей за ухом чешу.



Кленовый лист

Под осенний птичий свист
С ветки вниз кленовый лист
Смотрит, вздрагивает нервно,
Бьет соседа по плечу:

— Я сейчас сорвусь, наверно.
Я, наверно, улечу!

Ветер дунул — лист упал,
Но не сгинул, не пропал.
Он улегся на тропинку,
Он подставил солнцу спинку
И лежит себе, лежит,
Не трепещет, не дрожит,
Яркий, жёлтый, золотой,
Жарким солнцем налитой


Над могилой моею...

Х Х Х

Над могилой моею, над русской моей
Незавидною долей, укрытой снегами,
Ни ямщик не споет, ни заезжий Орфей —
Лишь калина, облитыми кровью кистями,
Будет что-то шаманить на полном ветру,
Да зеленая церковь, сравнимая с елью,
Будет слушать ночами, как в темном бору
Бородатая птица грустит по апрелю.

Вот и все. Разве мало? О чем же печаль?
И глухарь, и калина, и церковь со Спасом...
Мне не жаль ничего, ничего мне не жаль —
Только русскую речь, да шибающий квасом
Старый дом, что, завешенный звездной пургой,
На рассвете окно на зарю открывает,
Да серебряный дым, изогнутый дугой...

От него и першит.

лп-88


Взять цветок...

Х Х Х

Взять цветок, на травах сочных
Лечь под небом голубым,
И пчела нектар цветочный
Станет пить с моей губы.
По цветку возьмется топать!
Слушать будет —
Как дышу...
Я ее без микроскопа
Всю до пяток разгляжу:
Как берет, над чем колдует,
Как танцует, что поет,
Перед тем как в кладовую
Отнести пыльцу и мед.
Пусть она меня научит
На лугу, средь бела дня,
Те слова найти, что мучат
Столько времени меня.

яунв-110


Я, конечно, умру...


Х Х Х

Я, конечно, умру.
Хорошо б — на миру.
Хорошо бы, чтоб речка и крест на юру!

Чтоб зимой чистота,
Чтоб весной пестрота,
Чтоб под осень калина в крови у креста.

Друг придет навестить,
Враг — прощенья просить,
Незнакомый зайдет постоять, погрустить.

Ни о чем не ропщу.
Всех приму и прощу...
Я с веселым — веселый, я с грустным — грущу.

На тропе межевой
Стану просто травой…
Положите меня на закат головой!

Пусть плывут сквозь века
Надо мной облака,
Удивляясь и плача — как жизнь коротка.

нопс-61


У Стикса

У Стикса

Вот здесь и сядем около куста,
Где есть ещё свободные места
И солнечных лучей не очень густо.
Пусть нам с тобой нальют вина в сосуд
И каждому по драхме принесут,
Чтобы во рту не оказалось пусто.

Покой и свет. Медвяный запах лип.
Издалека — уключин мерный скрип...
Поговорим. Мы не наговорились.
Мы просто были, хлопали дверьми,
И, хлопаньем довольные вельми,
В соку своем кипели и варились.

Оглянемся... — ах, эта колея!
Супонь, гужи, потертая шлея,
Возницы брань, и кто-то лает, лает.
Как будто ты не ради жизни жил,
А занят был вытягиваньем жил
Своих, а для чего — никто не знает.

Теперь им нас назад не заманить.
Слабее пульс, почти незрима нить...
Пора! пора... Старик все ближе, ближе.
Сейчас он нам засунет пальцы в рот,
И, ухмыляясь, драхмы заберет,
И мы увидим: не седой он — рыжий.

А это — солнце. Он седой. Седой.
Он столько лет работает с водой!
Тяжелая! на омутах играя,
Она несет. А мертвые идут.
Садятся здесь и переправы ждут.
Когда ж конец? Но ни конца, ни края.

г-121


Четыре недели сплошной канители...


Х Х Х

Четыре недели сплошной канители —
Гуляли, и пили, и пели, и ели,
А после сидели еще две недели,
Верней, не сидели, а так же гудели.

Когда же под ветром провяли луга
И лебедь перо уронил на стога,
И северной утки окончился лёт,
Мы вышли хлестать колотушками лёд.

Удар! — и подъязок вверх брюхом ложится,
Удар! — и налим... Нам налим пригодится!
Подъязок в сравнении с ним — чепуха,
Налим — это печень, и, значит, уха!

И снова балдеж и гудеж до рассвету.
И кто ж там так сильно качает планету,
Растряс тополя и на ветку-дугу
Подвесил над хатой луну за серьгу?

Ох, язва-луна, окаянные бедра!
Не ты ли мои перепутала ведра!
Пришел от колодца, поставил ведро —
Ходил за водою, принес серебро!

Был голый, как шило, и сразу богатый:
Хоть черпай ковшом, хоть совковой лопатой,
Хоть вылей свинье, хоть корове налей,
Не хватит колодца — под боком Алей.

Красивая речка... Я сени прикрою,
Я, может, восьмую бутылку открою,
И Катька — хорошая девка — на ять! —
Подсядет ко мне и начнет обнимать...

Под утро в угаре стерляжьем и винном
Под боки девчат разведут по овинам,
Закроют ворота, завяжут на нить,
И станут остатки снопов молотить.

Ой, Катька-Катюха! Скажи, Катерина,
Неужто снопы не заменит перина?..
Качнется луна, оборвется серьга,
И все серебро упадет за стога!

И с хохотом, звоном в плетеной кошёвке
Помчится луна вдоль реки Панюшовки
Рассказывать зайцам и рыжей лисе,
Какие сегодня мы пьяные все!

А мне наплювать! На илбане высоком
Забрызгано небо калиновым соком!
Катюха — что печка, я к мысли клонюсь:
Коню и уздечка... Наверно, женюсь.

Конечно, женюсь! Брошу пить, успокоюсь,
И стану в снегу обтираться по пояс,
Катюху любить и кружить по избе,
И лунною ночью грустить о себе.

вд-129


Индюк... Йота (Стихи для Лизы и её друзей)

(Буквы "И", "Й")

Индюк

Он важный-преважный, важней падишаха!
На нем голубая рябая рубаха.
Он ходит кругами, на солнце блестит,
Он звонко в цветную свистульку свистит, —
Детей охраняет, рябых индюшат,
Которые вырасти очень спешат.


Йота

Йота – маленькая долька,
И она мала настолько,
Что её ни дать, ни взять,
И друзьям не показать!


Мой дед - кулак...



Х Х Х

Мой дед — кулак, мой батя — подкулачник,
Я их наследник, выросший в стране,
Где сто задачек предлагал задачник,
И ни одной задачки обо мне.

Глухая полночь фитилем чадила,
Нашептывала детскому уму...
«Из труб лилось и в трубы уходило...»
Зачем лилось — неясно никому.

«Из точки А... и следом... и навстречу...»
А за окном катили на закат
Тяжелые составы лес и гречу,
И сигареты фабрики «Дукат».

Все мимо нас с каким-то диким гулом.
Легко считать и горестно смотреть,
Как будто столько ртов за Барнаулом,
Что их не накормить, не обогреть...

нопс-129


Сибирь



               Эти стаи привёл на Иртыш Ермак…
                                                                 П.Васильев

Ты кончилась с бандита Ермака.
Неужто тяжела была рука?
Неужто за Тоболом камыши
Тупее, чем казачьи бердыши?

Гудит комар в некошеных полях,
Выпь, шею выгнув, над протоком злится...
Считает прибыль жрущая столица,
Угретая в сибирских соболях.

И — егеря!
Повсюду егеря...
Моя Сибирь, зачем же так беспечно
Склонилась ты под русского царя,
Которому платить ты будешь вечно?

зс-47


Монолог волка


Я зверь и тем уже отличен от собак.
Во всей округе я один остался
Из тех, кто в этой жизни не боялся
С другой породою
Клыкасто желтых драк.
Мне смерть дано с рожденья презирать,
Я не обучен предавать породу,
И шею не могу другим в угоду
Смиренно под ошейник подставлять.
Поэтому повсюду я гоним
С остервенением, со злобой исступленной,
Но даже голодом и стужей опаленный,
Я становиться не хочу другим...
Когда ж облаивает псина запах мой
И по ушам полощет вой жакана,
В ответ оскалясь острыми клыками,
Я гордо ухожу своей тропой.
Я ухожу в звенящую пургу,
В морозный дым, в сосновый терпкий запах
С одной мечтой — в своих тяжелых лапах
Сломать хребет проклятому врагу.
О как я буду счастлив в этот миг!
И пес разбудит ночь предсмертным криком,
Когда ему с победным тихим рыком
Я в горло погружу горбатый клык...
Я никому не причиняю зла.
Люблю свободу.
Что же лает псина!
Пусть выйдет только сволочь из овина,
Из-под опеки сизого ствола...

иннд-68


В трёхпалых рукавицах и кирзах...


Х Х Х

В трехпалых рукавицах и кирзах,
С тушенкой и перловкою в желудке,
На северных ветрах и морозах
Я честно полигоню третьи сутки.

Я без команды дО свету встаю,
Тяжелый снег лопатой разгребаю,
Соляром дизель старенький пою,
По рации приказы принимаю...

И сдох бы я, наверное, с тоски
В дырявом чуме русского покроя,
Когда б не пёс со шкурою героя —
На ней волчара пробовал клыки!

Откуда он, тяжелый, без ушей,
Пришел и стал на службу, зол и чуток?..
Потом мне лейтенант сказал:
— Пришей...
А я сказал:
— Меняю на пять суток...

— Добро, сержант... Играй свой интерес,
Но только псина мне без интересу...
Я отбыл «на губу», а пес исчез,
Я отсидел, и пес пришел из лесу,

И кличку получил, и провиант,
И службу в карауле по нарядам...
Хранится фото: сосны, лейтенант,
Без лычек я и Пьер безухий рядом.

лп-13


Конь и цыган




Из какой нездешней воли —
Сплав огня и чистой боли
На стаканчиках копыт!
На отлете хвост, а — грива!
Кровь особого разлива!
Под ногами Шар скрипит!

Вот идет в припляс по кругу —
Вороной атлас по крупу!
Не жалей, цыган, деньгу!
А булАной — карат вО сто! —
ПолыхнУл звездою Остро:
Продавай, цыган, серьгу!

Золотую, высшей пробы!
За такую воронь-злобу —
Зубы — ряд жемчужных плит! —
Все отдай, из праха встанешь!
Ой, цыган, судьбу обманешь —
Тыщи звезд из-под копыт!..

Все отдал — серьгу и трубку...
А как вел свою покупку!
А как сахаром кормил!
А как ладил ногу в стремя!
(Вот же, блин, какое племя!)
Сел в седло, как будто влил.

...Это было на базаре —
В Барнауле, в Атбасаре,
В Джезказгане, на луне —
Не скажу, но знаю — было,
Потому что эта сила
Не дает покоя мне.

Глаз прикрою — вижу, вот он,
Черный зверь, а сверху ворон,
В золотой сафьян обут.
Что ему земля и небо!
Поднял плеть и словно не был...
До сих пор ковыль пригнут.

вд-74


Зима... и др. (Стихи для Лизы и её друзей)

(Буква "З")


Зима

Белый снег!
Белый снег!
На дворе веселый смех!
С неба падают снежинки,
Прекратятся и опять.
Очень скользкие ботинки —
На ногах не устоять!
Кто — на лыжах!
Кто — с коньками!
На деревьях бахрома!
Снег скрипит под каблуками:
— Зи-ма!..Зи-ма!..



Зима в деревне

1.

Ходит галка боком-скоком
По сугробу мимо окон,
А за галкою сорока,
Шустрая с любого бока,
Клюв точёный наклоня,
Ходит, смотрит на меня.

2.

На заборе сидя боком,
Воробей сквозь стёкла окон,
Смотрит в дом, а в нем темно
И не видно сквозь окно,
Как за шторкой я сижу,
За воробышком слежу.



Зайчик и лиса

Обрызганный солнцем!
Умытый росой!
Стоит на поляне зайчишка косой!
Он нюхает воздух, он водит усами,
Он знает, что где-то лиса за лесами
Тропинкой лесною
Меж елочек ходит,
И тоже усами, наверное, водит,
Идет вдоль деревни, минует сады,
Идет и хвостом заметает следы!



Зайчик и одуванчик

Шел опушкой серый зайчик
И увидел одуванчик.
Одуванчик белый ровный
С головой, как шар, огромной.
А на этой голове
Спелых зерен сотни две!
Постоял, подумал зайчик
И подул на одуванчик.
Только дунул — вот те, на!
Полетели семена!
Над рекою, над опушкой...

И остался средь травы
Стебель с голою макушкой
Вместо белой головы.


Бабье лето



1

Сухим и желтым туго наплывая,
Сентябрь поднимает на крыло
Касатых, и они, за стаей стая,
Косым углом уходят за село,

Где нынче столько золота взошло,
Что на токах от края и до края
Стоит работа славная такая,
Такое, понимаешь, ремесло,

Что зиму всю мне после будут сниться
Обветренные лица и пшеница
В курганах на расчищенном кругу,
Осколки неба синего, сухого,
Летающее золото половы
И золотые бабы на току.


2

И золотые бабы на току,
Подолы подоткнув, косынки туго
Стянув узлами, бедрами упруго
Раскачивают жаркую тоску,

Понятную любому мужику
Настолько, что сентябрьская округа —
От риги до сверкающего луга,
Где серый кобчик дремлет не стогу —

Притихла так, что слышно паутину.
Не потому ли бабам половину
Сентябрь отдал, что, пробуя на вес,
Они, слегка на икры приседая,
Подкидывают золото Алтая
Лопатами до выжженных небес.


3

Лопатами до выжженных небес
Подкидывая золото Алтая,
На загорелых икрах приседая,
Они сентябрь пробуют на вес:

Хорош! Хорош! А после под навес
Садятся в тень, ложбины проминая
В курганах золотых, и, распрямляя,
Обутые в сандалии и без,

Красивые, упругие, литые,
На золотом такие золотые,
Такие ноги, что прости, Господь,
Но, если верно – женщина святая,
То почему она живет, рыдая?..
Ты только дай мне робость побороть.


4

Ты только дай мне робость побороть,
И рядом сесть, и воздухом горячим
Омой глаза, и, если был незрячим,
Дай зренье мне, чтоб золотую плоть

Запомнить смог; вложи перо в щепоть,
Чтоб где-то после в поиске бродячем
Я этот день причислил к тем удачам,
Что только раз случаются, Господь;

Чтоб помнил, как они в какой-то муке,
В минутном сне заламывая руки,
Вбирают в грудь сентябрьский настой,
Как под телами их плывет пшеница,
И лица их, и кофточки из ситца,
Покрытые пыльцою золотой.


5

Покрытые пыльцою золотой,
Они в село спускаются под вечер,
И в темных избах зажигают свечи,
И кормят нас картошкою простой

Да варенцом; а он такой густой,
Что мы не видим, как они у печек
В тазах с водой, постанывая, лечат
Те золотые ноги... Боже мой,

Сентябрьская ночь так коротка,
Что не успеет занеметь рука,
Как вновь светло; ворота раскрывая,
Коровьим духом полнятся дворы,
И солнышко встает из-за горы,
Сухим и желтым туго наплывая.

вд-23


Камышовая заводь...


Х Х Х

Камышовая заводь. Осока желта.
Ежевичник упрямо ползет по обрыву.
Поднимается коршун с косого креста
И кругами уходит на дальнюю гриву.

Позабытые Богом и властью места —
Ни костров, ни коней и ни звона косилок,
И обрывком пеньковой веревки верста
Нас манит для расправы в соседний осинник.

Мне абстрактную песню не знать и не петь.
Я всей кожей к земле так сумел прикипеть,
Так влюбился в ее черноземы да глину,

Что, когда вдруг пойму: не могу воевать —
Упаду в ковыли, как в большую кровать,
И уйду в этот Шар с головой, как в перину.

вд-22


Всё при мне. Живу не плохо...


Х Х Х

Все при мне. Живу не плохо.
Не болит.
Достает меня эпоха.
Шевелит.

То налево, то направо
Развернет.
То накормит, то отравы
Подольет.

Принимаю. Понимаю.
Не хочу!
Поднимаю. Выпиваю.
И молчу.

Привкус яда. Воздух спертый.
Все в дыму...
Умираю? Или мертвый?
Не пойму.

яунв-91


Душа



Отгоревала, отлюбила?
Нет, нет! Она еще жива,
Она еще найдет слова
И вздрогнет в колоколе било!

Сегодня утром рано-рано,
Когда еще не рассвело,
Тяжелой дробью из тумана
Ей кто-то выстрелил в крыло.

Ну, что ж, подобное не редкость.
И я приветствую стрелков
За их настойчивость и меткость,
За хладнокровие курков.

Стреляйте! Пусть сочится кровью,
Пусть ноет рана и горит,
Душа вас отблагодарит
И состраданьем, и любовью.

Она обязана любить —
И тех, что словом окрыляют,
И тех, что по крылам стреляют...
Чур, люди! Только не убить...

иннд-35


Звезд вечерние тени...



Х Х Х

Звезд вечерние тени
На вечернем лугу.
Упаду на колени —
Припаду к роднику.

Я над ним, как над бездной,
наклонюсь на руках,
Отраженье вселенной
Изломаю в губах.

А вода, словно воздух,
Так и светится вся,
На корнях да на звездах
Настоявшаяся!

Я на травы откинусь,
К небесам прикоснусь...
Край мой, сколько ты вынес,
Сколько вынесла, Русь!

А ничуть не стареешь,
Молода-молода.
Родники все щедрее,
Все прозрачней вода.

иннд-15


Жеребеночек... Жираф... (Стихи для Лизы и её друзей)

(буква "Ж")

Жеребеночек

Красногривый жеребенок,
Он еще совсем ребенок,
Он еще совсем дитя.
Он по клеверу точеным
Бьет копытцем золоченым
Величаво и шутя.

Он играет сам с собою, —
Теплой бархатной губою
Ветер ловит, звонко ржет,
И по утреннему лугу,
Легкий, бегает по кругу,
Клевер ножками стрижет!

Клевер гнется, клевер вьется!
Жеребеночек зовется
Жеребенком-стригунком!
Хорошо ему на воле!
Рядом ходит мама в поле
И любуется сынком!



Жираф

У жирафа шея — во!
Не боится никого!

Потому что он высокий,
Он спокойно, с высока,
Видит льва в густой осоке,
Видит буйвола-быка,
Крокодила на реке,
Носорога вдалеке,
Даже видит черепашку
Возле речки на песке.
Озирая все окрест,
Он с куста листочки ест,
Он мешок зеленых листьев
Может съесть в один присест!


РС -- "Жук" был раньше. См. 2010-03-01.


Ходит классик по городу...

Х Х Х

Склонившись над строкой,
Словесный строю мост...
В. Шефнер

Ходит классик по городу,
Ходит в дождик и зной.
Носит светлую голову...
Возле бочки пивной
Воблой стукает по столу,
Сотворяет «ерша»,
Не похож на апостола,
Не похож на бомжа.

Входит в Лавку писателей,
В Доме книги торчит.
Он из рода Спасателей,
Он из тех, кто молчит
До поры и до времени,
Кто в ночах, среди снов,
Для грядущего племени
Строит мостик из слов.

Легкокрыл, как видение, —
Мотылек, естество...
Люди смотрят на гения
И не видят его.
А ему это по боку,
Он идет, не спеша,
По земле, как по облаку...
Золотая душа!

лп-9


Кавказский триптих

                       ...Чеченец посмотрел лукаво
                       И головою покачал.
                              М.Лермонтов."Валерик"

1.

Дорога траками размолота.
Воронки — там, окопы — здесь.
Седой сержант смеется молодо,
В тавоте и соляре весь.

И жаворонком даль встревожена,
Опутана, оглашена...
Броня еще не покорежена,
И не оплавлена она.

И ветер мечется и мается,
И что ни тополь — то свеча.
И смотрит воин, улыбается...
Судьба глядит из-за плеча.


2.

Холодец из говяжьих ног
Вместе с бабками. Видит Бог:
Не от радости он — от боли.
Пенье птиц, будто посвист пуль.
За окном не декабрь — июль.
Кто ж в июле скотину колет?

Нынче колют. Судьба — колоть.
Брагу ставить. Зерно молоть.
В небеса глядеть — не летят ли.
Ямы вскрытые... два креста...
На Аргуне листва густа.
Автоматы стучат — не дятлы.

А по телеку врут и врут.
Прославляется ратный труд.
Поле бранное с речью бранной...
И качает «тюльпан» крылом:
«Поделом, страна, поделом,
Так и надо тебе, поганой...»


3.

Парад дерев. Осенняя листва
Вся в серебре, вся в золоте, в багрянце.
У малышей — торжественные ранцы.
У воинов — пустые рукава.

И горькие слова, что жизнь права,
Что есть у нас свои протуберанцы,
Где плавятся в броне и новобранцы,
И те, что вертят эти жернова

И протрясают мир — смотрите, мол,
Какая плазма, и какой помол!..

Перрон в цветах. Вдова или жена?
Спартанским духом полнятся вагоны!
И небеса роняют на погоны
Звезд пригоршни и прах — на ордена.

г-15


По Невскому — приятно...

Х Х Х

По Невскому — приятно — в январе,
Когда дома в веселом серебре,
А с бронзы грив отсвечивает иней
Слюдой и под зеленый светофор
Толпа несет спокойный разговор,
И день стоит, на удивленье, синий.

В Фонтанке лед. Гостиный без лесов.
Часы на Думе... Этот бой часов!
Императрица в белом горностае
И свежем платье из пяти колец.
Суворов с новой шпагой. Молодец!
Как быстрый сокол в голубиной стае.

Художники! Им холод нипочем.
Помадою рисуют. Кирпичом!
У каждого по толстому карману.
(Друян сказал, что так не может быть,
Что на портреты очень трудно жить.)
Согласен, трудно, но менять не стану!

Матрешечники выстроились в ряд.
Товар блестит, пантографы искрят.
Тусуется шпана с травой сухою.
«Косяк» — пять тыщ, купи и повезет.
И кто-то сито снежное трясет,
Всё посыпая мелкой чепухою.

И если ты от города устал,
Найди подвал и опустись в подвал —
Ступеньки три, а, может, пять, не боле —
И поживи, на стол облокотясь,
И коньяком шампанское подкрась, —
Есть что-то доброе в недобром алкоголе.


Х Х Х

По Невскому приятно — хоть когда!
По Невскому приятно — хоть куда!
Особенно приятно, если — к Шпилю,
Которому стоять и вечно быть!
Эпоха — что ушла? А может быть,
Предтеча наступающему стилю?

Я не гадал, что в жизни повезет, —
Куда б ни шел, тропа к нему ведет,
Омытому балтийскими ветрами.
Остановись, прохожий, и смотри,
Как полнится он светом изнутри,
Подсвеченный в ночи прожекторами!

Он так высок и светел в миг зари,
Что с ним в сравненье блекнут фонари.
Людской поток, авто — к нему и только!
Чем гуще ночь и ярче блеск огней,
Он только выше и еще ясней,
И месяц, апельсиновою долькой

Висящий где-то слева, как всегда,
Не больше, чем обычная звезда
На финском небе, блеклом и пологом...
Распарывая в клочья облака,
Лети, мой Шпиль, нанизывай века,
Отмеченный поэтами и Богом!

г-117


Видение на Невском проспекте



О, не верьте этому Невскому проспекту!
Н.В.Гоголь

В театре шел спектакль. В ноль часов
Открыли двери (так вскрывают вены!)
И действа дух поверх голов, со сцены,
На Невский хлынул и заполнил всё
Пространство...
И высокая была
Луна, как знак в морзянке светофоров.
Императрица в сквере ожила,
И задранную юбку граф Суворов
На ней поправил шпагой...
В пять утра
Открылась дверь в писательскую Лавку.
Скрипит бортом и говорит: пора... —
В Фонтанке катер, взятый на удавку.
Гремит весло, заводится мотор.
Конь прядает ушами. У Пассажа
Мелькает тень. Я знаю — это вор,
Я с ним знаком по залам Эрмитажа.
На выставке голландских мастеров
Он снял «Ночной дозор» при всем народе,
Потом сидел в Крестах и вышел, вроде,
Из камеры ценителем ковров.
Дай Бог...

А от Московского вокзала
Красавица по главной осевой
С отрезанной шагала головой.
Она жила на полотне Шагала
Ногами вверх. Теперь живет, как все, —
Без головы, но с пластикою мима.

Замри, мгновенье, ты неповторимо,
Как двести спиц у ведьмы в колесе!

Часы бьют шесть. У Думы, на углу,
Такси вскипает и горящей птицей
Летит к Адмиралтейству. И садится
Луна холодным задом на иглу.
Какие сны приснятся ей сегодня?
Наркотики и в космосе в чести!..
Но первый дворник шаркнул в подворотне,
Большая стрелка двинулась к шести,
И в тот же миг оплавился восток
И желтым светофорам дал отставку.

И, странно, дверь в писательскую Лавку
Прикрыта плотно и висит замок.

лп-6


Утро пахнет созревшей...


Х Х Х

Утро пахнет созревшей апрельскою почкой.
Из подъездов собаки спешат на газон.
Старый дом с расфасованной свежею почтой.
Что нам пишут сегодня?
...в Колхиде Язон...
Это знаем.
...вернулся Улисс к Пенелопе...
Это тоже не ново. А что же еще?
На второй полосе — потепленье в Европе.
На шестой полосе — сдох Пол Пот.
Хорошо!
В Сумасшедшем Дому прокатили премьера...
В метрополии шмон...
Золотая Орда
Развалилась на ханства, не выдержав хамства.
И никто не повесился.
Эх, господа...

Голубь жестью гремит. Ветер лижет афишам
Все, что можно лизать. В заржавелый каблук
Грузит юный палаточник ящики с фишем
Скандинавским, бананы и репчатый лук.
Над рекою туман. Синий дым от излучин
Веет мягким и теплым, подобно руну,
И укрытый руном, мерным скрипом уключин
Нарушает Харон тишину...

яунв-10


Ёжик... Ёрш ... Два енота (Стихи для Лизы и её друзей)

(Буква "Е" и "Ё")

Ёжик

Меж тропинок и дорожек
По ночному саду ёжик
Ходит, листьями шуршит,
Смотрит — яблоко лежит!
Ёжик взял его за хвостик
И домой отнес, под мостик,
Где притихли и лежат
Трое маленьких ежат.


Ёрш

Если кто ерша речного
Вдруг захочет побороть,
Ёрш обидчика такого
Может сильно уколоть,
Потому что у ерша
Иглы, словно у ежа.

Все кричат, что он колючий.
Не колючий он — могучий!

И когда во весь свой рост
Грозно ёрш встает на хвост,
Даже щука на ерша
В страхе смотрит, не дыша.

.................

ПС -- "Два енота" -- см. ниже, 2010-04.18.


Проезжая Урал...



Х Х Х

Проезжая Урал, засмотрюсь на дома.
Я не знаю, как выглядит сбоку тюрьма,
Но, похоже, что так... Полустанок, тулуп.
Я люблю тебя, стрелочник, — вечный Колумб!
Дом — барак на версту. Дым — согнутый в дугу.
И сохатый, плывущий в глубоком снегу.

Проезжая Урал, прикипаю к стеклу.
Все меняю — пружину, пластинку, иглу...
Ярый камень на склонах. Ступенчатый лес.
И в тоннеле состав, как в штанине протез,
Прогрохочет и гарью наполнит вагон,
И опять на простор — за закатом вдогон.

Я не знаю, как выглядит сбоку тюрьма...
Серый цвет этих бревен, белья бахрома,
Нежилые огни слеповатых окон
Мнут пространство, как скатерть, и ставят на кон
Для игры с январем под вечерней звездой
Фонаря одинокого нимб золотой.

Но грохочет на стыках шальной подо мной
Малахитовый ящер на сцепке стальной.
Задержись на мгновенье! Дай глянуть игру!
Все равно мы успеем на место к утру,
Потому что любое — в такой белизне,
В этой нищей, богатой снегами стране —

Нам к лицу. Но летим по уральской зиме
Мимо изб, что притихли (себе на уме!),
Протопились, поди, ни дымка из трубы,
Занавесили окна, катают бобы,
И не знают, что рядом, под сипы колес,
Едет некто, который их любит до слез.

Потому что он сам из такой же избы,
Потому что в эпоху сопливой губы
Он в ночах подсмотрел сквозь кружочек в стекле,
Как видения бродят в заснеженной мгле
И луны азиатской осколок скулы
Крошит воздух и делает резче углы...

Здесь и брошу мой стих. Посредине стиха.
Посредине страны. Горностаем в снега...

Закружат, заморочат луга и стога
Голубые следы голубого зверька!
Утром выйдет парнишка из сонной избы —
Все крылечко в следах голубой ворожбы,
Весь присад-палисад, все дорожки-пути,
Ни «куда» отыскать, ни «откуда» найти.

вд-50


...И опять соловьи!


Х Х Х

...И опять соловьи! Жаль, что там, где я рос,
Не водились они... Беркута да вороны...
Там тяжелые кряквы, из россыпи рос
Поднимаясь с гнездовий, у красной короны
Обивали крылами тугие лучи
И летели куда-то далеко-далеко,
Где зови не зови, и кричи не кричи —
На сто верст никого, только скачет сорока,
Да хмельная черемуха свадебный цвет
Отрясает к ногам, да на взгорке волчица
Задирая башку, тычет синий рассвет,
И, ноздрею поймав жаркий дух кобылицы,
Языком, что огнем, зачеркнет желтый клык,
И загривок настроит, и выгнутся травы.
...В Петербурге июнь!
Хоть в ведро, хоть в башлык
Сколько хошь собирай соловьиной отравы!
Лета чаша полна. Закипает сирень.
У Невы белый гребень — буксирами взрыта.
Петропавловский шпиль!
Очень длинная тень!
Знать, и вправду высок, достает до зенита.
Выходи и дыши талым духом ветвей!
Неба светлого — прорва, и зелени — тоже.
И всю ночь, что на раннее утро похожа,
За узорной оградой гремит соловей.

яунв-6


В каком краю...


Х Х Х

" ...Сухая влажность черноземных га."
О.Мандельштам

В каком краю ущербный горожанин
Такую сумасшедшую строку
Сумел поднять?..
Я этого поэта
Не понимал и, значит, не любил...

Но иногда просматривая речь
Его витиеватую, его
Оксюмороны (тоже ведь словечко!)
Я кожей ощущаю всякий раз,
Сильнее ощущая раз от разу
Такую пропасть, что скользит нога,
И ногти — с мясом...
И ногой другою
Я шарю твердь и чувствую спасенье —
Сухую влажность черноземных га!

И новых строк взлетающую стаю
Тяжелый ветер ставит на крыло.
И я опять стихи его читаю.
И снова — пропасть...

вд-70


Косач


И тогда на болото сквозь лес,
Подшумев тишину в два крыла,
Он упал черной шапкой с небес
И затих. Только сумрак и мгла.

И смотрю я до боли в глазах,
На стволах цепенеет рука,
Ночь сошла, косач в трех шагах —
Ну, не более трех! — от скрадка.

Я таких убивать не могу...
Он крылом очертил в тишине
Поле битвы и замер в кругу
В боевой и веселой броне!

Тридцать два вороные пера!
О, индеец — Червонная Бровь!
Что нам пули и блеск топора,
Если вены взрывает любовь!

Что нам в тайной засидке палач,
Если в жилах клокочет — живи!
Я и сам – не такой ли косач,
Тоже брови бывают в крови.

Он окликнул округу: — Чу-фышшь?..
Звук шипящий, по травам скользя,
Пробежал и вернулся: — Бо-ишь?..
И послышалось мягкое: — ...ся?..

— Не боюсь! — И ударил крылом,
Развернул свои перья-штыки.
И взметнулась заря над селом,
И вдали зазвенели клинки.

Этот сможет любовь защищать,
Этот ляжет на поле костьми,
Будет бить, будут перья трещать,
Будет крови, что клюквы, горстьми!

— Ну, иди же скорей! — говорю.
Слышишь, свищут твои соловьи!
И пошел мой боец на зарю,
Где уже грохотали бои...

Отзвенели мечи. Рассвело.
И на кочках, где сбита роса,
Я поднял боевое перо,
Очинил и стихи написал.

вд-72


Не бандиты, не фраера...


Х Х Х

Не бандиты, не фраера —
Колчаковские унтера!

Звезды сбросив, стряхнув лампасы,
От грядущих недобрых дней
Уводили в тайгу, в пампасы —
Не коней гнедых — сыновей.

Не от тех ли и я кровей!

Мне все надо, чтоб ветер в кронах,
Чтоб трава в росе, как в дыму,
Чтобы злато в дедовских схронах
Мне досталось бы одному.

Чтобы жил я, как царь, богатый —
Карты, женщины, повара, —
Чтоб над хатой моей горбатой
Шастал месяц из серебра!

яунв-86


Дельфин... Дорога... (Стихи для Лизы и её друзей)

Буква "Д"


Дельфин

Если он поест селедки
И почистит плавники,
То с любой подводной лодкой
Сможет плыть вперегонки!


Дорога

На «д» начинается слово дорога.
Дорога уходит всегда от порога,
Верней, от двери,
А точней, от крыльца...
Идет и не видно дороге конца!


Дружба

Ходит Шунька — хвост трубой,
Кешку водит за собой...

Кешка — пудель, Шунька — котик.
Если Шунька ляжет в ботик
Что под вешалкой, в углу,
Кешка ляжет на полу
Рядом с ботиком, где котик.

Охраняет Кешка ботик!

Шунька спит, а он лежит,
Службу правит — сторожит, —
Чтобы рядом не ходили,
Чтобы Шуньку не будили.
Чтобы Шунечке спалось,
Сладко елось и пилось.

Так они живут и дружат.
Шунька спит, а Кешка служит!


Две сороки

На верху большой березы
Две сороки лили слезы.
Стрекотали, горевали —
Сороченка потеряли.
Потеряли и горюют;
Не летают, не воруют.
Не летают и не знают —
Сороченок сам летает.


Два ерша

Мы поймали двух ершей,
Двух роскошных малышей —
Девочку и мальчика,
Каждый меньше пальчика.
Есть ведро, и есть вода,
Мы запустим их туда,
Пусть немножко погостят
И плывут, куда хотят.


Динка

Динка – пудель.
Пуделиха…
Динка ходит тихо-тихо.
Лает звонко. Ест из плошки.
Спит в берёзовом лукошке.
По ночам – под одеялом,
Днём под белым покрывалом.


Динка и ботинки

У собаки Динки
Желтые ботинки!
Только Динка их не носит,
Но и выбросить не просит,
И ботинки, оба-два,
Ловко прячет под дрова
За собачьей конурой,
Где вечернею порой,
Когда скучно Динке
Динка о ботинки
Свои зубы точит,
Дом стеречь не хочет!


Дрема

Каждый вечер под окошком
По тропинкам и дорожкам,
Мягко листьями шурша,
Дрема ходит не спеша.

В сад идет, в дома заходит,
Сладкий сон на всех наводит.

Кошка спит, собака спит.
Клен заснул и не скрипит.
Наверху, среди ветвей
Спит задира-воробей.

Спит высокая луна,
Спит зеленая сосна.

Речка спит, а на горе
Спит барсук в своей норе.
Детям тоже спать пора.
Крепко-крепко. До утра.


Сибирь



Вновь на снегах, от бурь покатых...
П.Васильев

Набитые ветром, сугробы тверды,
Подковой ударь — не останется вмятин.
Мне этой природы характер понятен —
Сибирь отвергает насилья следы.

Она, принимая желающих в плен,
Лежит, развалившись, от края до края,
Как будто звериная шкура сырая —
Мездрою наружу, с потеками вен.

Осадит морозом, бураном нахлынет,
Взопреет под волчьей дохой золотой —
И стынут хрящи носовые, и стынет
Надбровная кость и гудит ломотой.

И если не дерзок, и если не ловок,
Зароет в снегах как в пуху лебедей,
Начертит звездой на кресте заголовок
И солью проступит на шляпках гвоздей.

И талой водою очистит скулу,
И выбелит кость и седьмою весною
Проколет глазницы хвоинкой-сосною,
И, ствол выгоняя, погонит смолу.

И кто-то, идущий тропою другою,
В таежном урмане, в брусничных кистях,
На лопнувший череп наступит ногою,
И вздрогнет, и тяжесть осядет в костях.

Надолго осядет, но, кровь будоража,
Упрямо и снова поманит туда,
Где синим костром над улогами кряжа
Мохнато сверкает медвежья звезда.

лп-79


Перед увольнением в запас



...И я смотрю с тревогой в зеркала...

Я вижу в их серебряном тумане
За далью лет, на самом заднем плане
Границу, за которой только мгла.
Она лежит, как горизонт вдали.
И в этой мгле, из мрака проступая,
Как будто вырастая из земли
И по земле неопытно ступая,
Идет дитя.
Как трепетны шаги
Начальные!
Еще неразличимы
Движенья губ и еле уловима
Тень на щеке от крошечной руки.
Видны под небом сполохи травы,
А небо у него над головою
Прозрачное, еще не грозовое,
Все в солнцах и осколках синевы…

Запоминая это наизусть,
В июльских росах силу набирая
И ощущая жизни терпкий вкус,
Он птицу бьет, он зверя обдирает,
И, круто набирая высоту,
Он очень быстро делается взрослым,
Спешит, и перешагивает весны,
И в сторону уходит. В темноту...

Ночная тень. И в сумраке ночном
Видна площадка. Танцы. Он танцует.
И женщину какую-то целует,
И водку с губ срывает рукавом.
И в миг зари, когда уже светает,
И небосвод просвеченный дрожит,
Он с женщиною в травах примеряет
К себе любовь...
И в ужасе бежит
Из этой тьмы вперед, к потокам света.
И — как венец исканий и погонь —
Солдатский плац, развернутое лето,
И марша дробь по линиям погон!..

А солнца прорва ярче и новей!
И сквозь потоков солнечных дрожанье —
Его лицо. И складка меж бровей,
Как пораженья знак и возмужанья...

Привычно гимнастерку оправляя,
Он смотрит на меня — глаза в глаза,
Он смотрит так, как будто представляет,
Какая обожжет его гроза.
Как будто знает...

Ничего не знает!

Вот он стоит на новом рубеже
В стекле зеркальном. Плечи расправляет.
Спокоен.

И тревожно на душе.

зс-10


Ленинградское

Ленинградское

Пора! Вставай, голубчик,
Уж налито по рубчик,
Уже трамвай грохочет и хлопает дверьми.
И дворники в жилетах
Оранжевого цвета
Шагнули в подворотни, счастливые вельми.

Задернув занавески,
Я выхожу на Невский —
Не здесь ли Достоевский на зверском холоду
Скитался в наказанье
За страсть, за написанье
Известного романа (что он имел в виду?)

Тех холодов не хуже
Фрагменты нашей стужи...
Я запалю мастырку, — храни меня, трава!
Шурша, гребет автобус,
На Доме книги глобус,
Как будто Дома книги больная голова.

В том Доме книги — книги...
Есть горше, чем вериги,
И просто неприличны, как темные дела,
А есть — прошиты светом...
Там продают поэтов,
Условие — чтоб в книгах Поэзия была!

Ну, как ее не будет,
Когда такие люди
По Невскому ходили и каждый говорил?..
Прислушаюсь и слышу,
Глаза прикрою — вижу:
В цилиндрах и крылатках, с крылами и без крыл.

Благодаря гашишу
Я все прекрасно вижу —
И Дельвига во фраке, и Гоголя в плаще,
И Царскую деревню,
И Анну-свет-Андревну,
И маленьких каких-то, бесцветных вообще.

зс-23


Ели стоят, словно...


Х Х Х

Ели стоят, словно церкви, высокие,
Гулко под куполом, входишь и ждешь —
Преет земля забродившими соками,
Тычется в небо кривыми осоками,
Острыми, будто наточенный нож.

Родина! шорохом каждым и трепетом,
Кистью брусничною, свистом крыла,
Старых осин созревающим лепетом,
Рыбою-стерлядью, птицею-стрепетом —
Ты для меня колыбелью была.

Песню качала... Полынною горечью
В душу входила, цветною дугой,
Дынной пластиной широкою, сочною,
Батиной сетью капроновой, прочною,
Криком орлиным и волчьей тоской.

Не потому ли, пришитому к прошлому
Дратвой суровой, собачьим ремнем,
Мне в этом граде с Невою роскошною,
Чайка парящая кажется коршуном,
Кони на Невском — степным табуном,

Церковь зеленая — елью высокою...
Смутно под куполом. Темень в суках!
Преет земля забродившими соками,
Тычется в небо кривыми осоками,
Гулом исходит и тонет в веках.

Вот и смотрю, тяжелею и думаю —
Сколько до срока еще, до поры...
Ворон ли вымолвит букву угрюмую,
Камень ли вздрогнет сократовой думою,
С хрустом ли в плаху войдут топоры —

Родина...

лп-27


Я люблю это всё...



Х Х Х

Я люблю это все вот как странно и горько —
И сиянье крестов, и ступеней гранит,
И далекую рощу на склоне пригорка,
Что усталого путника в полдень манит;

И шершавость колосьев (на слух и на ощупь),
И четверку, встающих свечою, коней,
И гнездо под стрехой, и Дворцовую площадь,
И снега, что скрипят под металлом саней,

Увозящих его от молвы Петербурга
К стенам храма, что знает сегодня любой,
Где широкой полою февральская вьюга
Обметает на Сороти лед голубой...

Мне любить это все, как бы ни было горько,
Потому не случаен печальный мотив
Этих строчек, возникших из памяти только,
Как всплывают из памяти строки молитв,

Что читают Пророки в часы откровений,
И слагают Поэты в полуночной мгле
Перед тем, как однажды упасть на колени
И прижаться к земле...

лп-5


Горошек... Гуси... и др. (Стихи для Лизы и её друзей)

Буква "Г"

Горошек

Мы посеяли горошек —
Двадцать пять прямых дорожек.
В каждой восемь горошин!

Посмотрели: всё на месте,
Посчитали — ровно двести...
Рос горох и стал большим.

Перекрученный, с усами,
Он смотрел на нас глазами
Белых выпуклых цветков.

И однажды звездной ночью
Выросло из тех цветочков
Много маленьких стручков.

После, через две недели,
Рвали мы горох и ели,
Говорили «ах!» да «ох!».

А стручки, что мы не рвали,
С треском раскрывались сами,
Чтоб осыпался горох!



Гуси

А вот и весна! Под окошком сосна!
Вверху над сосной золотая луна
Глядит, как на поле вечерние гуси
Кричат «га-га-га» и подходят к бабусе.
Бабуся их кормит, кроватку им ладит,
И каждого любит, и каждого гладит.



Гусеница

Сорок ножек, сорок рожек,
Платье синее, в горошек,
Вся в гармошку-складочку,
Заползает в ямочку.

То налево двинется,
То направо двинется,
То на солнышко посмотрит,
То подковкой выгнется.



Гусак

Он поклоны бьёт гусыне,
Он заботится о сыне,
И о сыне, и о дочке.

На большой зелёной кочке
Шею вытянет в длину:
— Кто тут смелый? Ну-ка, ну!

Кошку бьёт, собаку бьёт,
Из корыта воду пьёт,
Красный клюв о землю точит
И на все село гогочет!



Грач

Словно врач — за спину руки! —
Ходит грач.
Темней угля!

Хороша ли жизнь в округе!
Ладно ль вспахана земля!

Он шагает свежей пашней
По пластам земли сырой...
Для червей он самый страшный,
Для грачихи он — герой!

Он червя приносит в дом:
— Ешь, грачиха! Я — потом...




Гусь и речка

Гусь из речки воду пьет,
Гусь крылами речку бьет!
Волны плещут, волны блещут,
На песок прибрежный хлещут,
А гусиные крыла,
Как два чистых помела —
По воде! —
Сверху вниз!

Белое перо, не гнись!

Словно чудо из чудес,
Брызги влаги до небес
Выгибаются дугой,
Семицветной
Ра-ду-гой!




Осень




Осень — Маша Распутина!
Что ни платье — к лицу!..
На гнедой не заузданной подкатила к крыльцу.

Длинноногая, рыжая, напевая слова,
Обобрала бесстыжая под окном дерева.

И, сусальными листьями выстилая крыльцо,
Ягод алыми кистями прикрывала лицо.

А потом — огородами — босиком, босиком —
По земле, над народом, и над тесовым коньком!

Выше! Выше! И, гулкая, с понизовых полей
Поднимала, аукая, на крыло журавлей.

И шептала неслышная, по протокам неся
Желтый цвет: мол, не рыжая — я из золота вся!

И крутила оборками, что вились и лились,
И летела пригорками в тень октябрьских кулис:

Над дорогой проторенной, над остывшим гнездом,
Путь гнедой незашоренной указуя перстом.

лп-61


ГСВГ


ГСВГ *

1.

Прощайте! Мы вышли на дембель!
Застыл ослепительный взвод.
Ноябрь по-немецки — November.
Мой Бог по-немецки — mein Gott.

Я больше не знаю ни слова.
Я съел дармовые харчи.
И солнце с востока сурово
Ломает о бляхи лучи.

И лайнер крыла выправляет.
И ротный приказ отдает.
И свой своего проверяет.
И свой своего продает.

2.

Нас шмонают перед посадкой.
Ротный ходит, жует мундштук.
Мне достался ничуть не сладкий
Самородок-сержант-урюк.

А соседа шмонает рыжий,
Из-под Вологды, молодой...
По груди, по карманам, ниже,
Даже там, где «ключ золотой».

Перекручены чемоданы.
Смотрят в форточки стукачи.
Заправляем свои карманы.
Проверяем свои «ключи».

И торчат на плацу тоскливо,
Славной Родине не грозя,
Три «Плейбоя», десяток пива
И коньяк... Почему нельзя?

Но оправлены снова талии.
Гордость нации и гроза!
Первой свежести гениталии.
Не целованные глаза.
————————————
* ГСВГ — Группа Советских Войск в Германии

г-57


О чём шушукалась вода...


Х Х Х

О чем шушукалась вода
В ту ночь весеннюю, не знаю...
Я переплыл ее тогда.
И вот теперь припоминаю
Здесь, над рекой, на высоте
Мгновенья памятные те.

Была сначала, помню, мель,
Потом все глубже, глубже, глубже
И тишина давила в уши,
И, помню, месяц был апрель,
И, помню, льдина шелестела,
И тихо коченело тело,
И были средь ночной реки
Мои саженки коротки...
Все помню. Все...
И не с того ли
Я всякий раз иду сюда,
Как только полая вода
Затопит и луга, и поле,
Сомнет прибрежные кусты
В своем безудержном порыве.
А я на каменном обрыве
Средь этой дикой красоты
Готов до вечера весь день
Стоять, смотреть,
Грустить немного
О том, что санная дорога
Средь переполненной реки
Распалась тихо на куски;
Грустить о том, что ветер свищет,
Что чей-то след — плывет — на льду,
Что я ни за какие тыщи
Как прежде в воду не войду...

архив - №72


Эта прошлая жизнь...


Х Х Х

Эта прошлая жизнь, как магнит на стальной полосе.
Если все в этом мире так призрачно, зыбко и шатко,
Интересно, к чему Мономаху тяжелая шапка,
Ведь хранящий алмаз так же беден и слеп, как и все.

Я всегда вопрошал: неужели одни только деньги?
Из-за них свою шпагу в ночи вынимал гугенот?
Эта прошлая жизнь... Продавщица в «комке» плавит зенки
И гидролизный спирт предлагает за пачку банкнот.

О, бесстыжая Русь! Сплав сармата с тунгусо-эвенком.
Вскрою вену, смотрю — вроде красная жидкость течет.
Кто же бьет меня палкой по пяткам, рукам и коленкам,
Загоняет в толпу, открывая грехам моим счет?

Я достал миллион, разложил на столе эти пачки,
И, свечу запалив, я замаливал долго грехи,
После пил, матерился и плакал, и делал заначки,
И тянулся к перу, чтобы выстроить это в стихи...

Говорят, Ленин выл, перед тем как отправиться в космос.
Может, некто и прав, может, просто лукавил, смеясь.
Столько лет из Кремля правит Родиной северный полюс:
Волчий вой — лютый холод... Попробуй, порви эту связь.

Так зачем я пришел, неужели затем, чтобы грабить?
Сам ограблен: иглою протянут сквозь серые дни —
От Курильской гряды за Урал до степей бессарабий –
По кривой, с каждым годом все ниже, и ниже, и ни...

нопс-41


Я шкет-суслолов...


Х Х Х

Я шкет-суслолов. Я сусланов ловлю!
Пастух меня учит настроить петлю
Среди ковылей и кипящего зноя.
Он пахнет седлом, кизяками, костром.
Потом мы сидим в полынках под бугром
И курим, и смотрим, как овцы гурьбою
Стекают к воде, потрясая руна...
Налево страна и направо страна...
Вершины курганов неровной грядою
Отходят к Алтаю. Как пахнет полынь!
И беркут, пластая тяжелую синь,
Висит в два крыла над округой своею.
Тень птицы — то вниз, то спешит на холмы,
И суслик на свет вылезает из тьмы,
Свистит, и петлю надевает на шею...

Запомнилось: курево, беркут и это,
Сквозь тело прошедшее острое лето,
Шкварчащие тушки, чугунный казан,
До боли молчащие овцы в загоне,
Тяжелые росы, луна в капюшоне,
И грозы, что нам присылал Казахстан.

вд-42


Верблюд... Волки... и др. (Стихи для Лизы и её друзей)

(Буква "В")

Верблюд

У верблюда два горба,
Оттопырена губа,
И бубенчики на лапах...

Он воды услышит запах
И бредет на водопой,
Воздух щупая губой.

Пьет из бочек,
Пьет из речек,
Пьет, губами шевеля,
И бубенчику — бубенчик:
— Дзинь-ля-ля!…
Дзинь-ля-ля!..



Волки

Там, где сосны, там, где ёлки,
По сугробам ходят волки!
На плечах у них остры
Боевые топоры,
Сабли звонкие кривые
Тоже очень боевые.
И у каждого клыки!
И на каждом сапоги!
Ходят волки, волки рыщут.
Шубы жаркие — до пят!
Ходят волки, зайца ищут,
Ходят, снегом не скрипят,
Потому что у волков
Сапоги без каблуков!



Волк и зайчик

Скачет зайчик долго-долго,
Зайчик путает пути,
Зайчик прячется от волка.
Волку зайца не найти!

Под высокою сосной
Зайчик спрячется в домишке…
Волк посмотрит — нет зайчишки!..
И промчится стороной.



В огороде

В огороде тёти Тани
Ходит солнце в сарафане!

Ходит солнце по картошке,
Между грядок и кустов,
По крылечку, по дорожке
Вдоль цветов семи сортов.

Ходит солнце, греет грядки,
И на грядках все в порядке:
И морковка, и лучок...

Ешьте, внучка и внучок!


Я молодой поэт...


Х Х Х

Я молодой поэт. Мне пятьдесят.
Пью молоко и сплю на сеновале.
Держу корову, пару поросят
И ульи прячу на зиму в подвале.

А – что?
А почему бы и не жить!
Ходить в кирзе, промасленной фуфайке,
Рубить венцы, налимов потрошить,
По вечерам играть на балалайке,

Смотреть звезду, внимать иным мирам,
Грызть семечки не хуже маслобойки,
И квасом похмеляться по утрам
После веселой дружеской попойки.

А иногда чинить карандаши,
Сдувать с тетради слой тяжелой пыли,
Чтоб мысли о бессмертии души
Мою, еще живую, не томили.

нопс-67


Ной


Очнулся Ной, а на дворе Россия.
Лицо расплюснув о стекло окна,
В дом смотрит Хам, глаза его косые
Еще хмельны от блуда и вина.
Тревожно гоготнула птица в клети,
Рассвет во двор скатился по крыльцу,
И Ной подумал — ох, уж эти дети,
С друзьями пьют, а жрать идут к отцу...
Телега прогремела под окошком,
Прошли крестьяне в поле — на свеклу.
Ной птицу накормил зерном. Картошку
Хам разогрел и сел один к столу.
Потом он спал.
А Ной, хрустя артрозом,
Носил в сарай дрова, травил жуков,
Потом кусты подкармливал навозом,
Потом смотрел на пьяных мужиков,
Что шли, шатаясь, по домам с работы.
Потом проснулся Хам и снова ел.
Поев, ушел — и никакой заботы...
А Ной трудился, думал и смотрел...
Созрело яблоко!
В селе заготконтора
Не принимает фрукты — нет нужды.
И Ной подумал — сколько же вражды!
И усмехнулся — яблочки раздора.
Растим, гноим...
Шмурыгая резиной,
Крестьянки возвращались ввечеру.
Пришел сосед за фруктами с корзиной:
— Снесу свинье... Не пропадать добру...
Так день прошел.
Под лампою лучистой
Ной грел суставы, Библию листал.
Он думал, что он жить уже устал.
А жить ему вот так еще лет триста.

иннд-40


И покрытые пылью...

Х Х Х

...И покрытые пылью в архиве остынут слова.
Вот удел непонятный, но, если понять, — не печальный.
Что нам в слове, друзья?!.. И богему отбор естества
Не гнетет. Потому в жирном дыме прокуренной чайной, —
Где входящий найдет себе место за длинным столом,
Где разбавят вино, обнесут, оскорбят и обвесят —
На газетном клочке, на веселых манжетах, стилом
Ищет слово Поэт о себе и для будущих песен...
И в бессонной ночи, принимая из космоса звуки,
Наливаясь тревогой, как пуля убойным свинцом,
Он запишет строку, как на мраморе вырежет буквы,
Сопрягая зрачок с мертвым камнем и жарким резцом.
Он забудет ее...
Столько яду вокруг, столько лести!
Но однажды в архив, доверяя чутью и глазам,
Забредет юный скиф, и найдет и возьмет эти песни,
И настроит струну, и расскажет о нас небесам.

лп-86


Обтрепали края России...

Х Х Х

Обтрепали края России,
Но не стало в ней меньше силы.
Вот стою на холме большом:
Хлеб усат — не хватает взора,
А раскиданные озера
Так опутаны камышом,
Что не видно дорожку узкую;
Слышен перепел и звенит
Птичка серая, очень русская,
Понимающая зенит.

Что ей, маленькой, это поле?
За горами есть то же воля,
Те же солнце и солонцы,
Ветер тот же, дожди и росы,
И, валящие навзничь грозы,
И летящие сорванцы,
Словно гунны в звериных шкурах,
На соловых да на каурых —
Ан, Россию ей подавай!
И звенит, истекает песней
Колокольчик мой поднебесный,
Переполненный через край.

яунв-37



Батина школа




Говорят, что была та война тяжела...

Я не знаю войны, я рожден в тишине.
Среди той тишины я мечтал о войне.

Я читал и смотрел, я в кино забывал
Сам себя — я горел, я мосты подрывал.

Под звездою ночной я над минами полз...
И отменной шпаной я на улице рос.

...Я в обшивку стены нож трофейный метал.
А у бати с войны жил под сердцем металл.

Помню батин вопрос. Помню ясный ответ:
— Я готовлюсь к войне. Той, что будет еще!..

Крепок батин кулак. Болью губы свело.
Помню слово: «дурак...»
До сих пор тяжело.

иннд-7


Ночью


Борису Друяну


Ударил разряд и застыл на весу,
И хлынуло небо, смывая дорогу.
Ликует природа! В такую грозу
Пророки идут на свидание к Богу.

Я чувствую дрожь от коленей к рукам,
И стыдно, и больно трусливому глазу.
Но слышу их посохи, сквозь ураган
Негромко стучащие по диабазу.

Стучат, и стучат, и уходят во мглу,
В промокших одеждах, с седыми власами.
Нездешними ветер поет голосами,
Толкает их в спину и рвет за полу.

Стучат, и стучат, и стихают вдали...
Пора петушиная — ночь на исходе.
И гром затихает. Наверно, подходят.
И дождь прекратился. Наверно, пришли.

лп-38


Барсуки...Белочка... и др. (Стихи для Лизы и её друзей)

Буква "Б"




Барсук-1

У деревни Карасук
Под сосною у дороги
Жил в норе большой барсук.
Жил барсук в большой тревоге
С постоянной горькой думой:
Что поесть? Когда поспать?
На луну смотрел и думал —
Вот бы на луну попасть!

На луне, конечно, тишь!
Где приткнешься, там и спишь,
Ни собак и ни коров,
Спи себе и будь здоров!

18.02.2004



Барсук-2

Возле речки Карасук
Жил да был большой барсук.
Был он жирный,
Толстый-толстый,
С хитрой мордочкою острой.

Он любил покой и волю,
Долго спал и сладко ел,
Он любил гулять по полю,
А трудиться не хотел.

Жил, не думал ни о ком...
Вот и звался барсуком!

19.02.2004



Беленькие овечки

На лужайке возле речки
Ходят белые овечки,
Рядом с ними с посошком
Ходит ветер с гребешком.
Он им кудри поправляет
И травинки выпрямляет:
— Кушайте, овечки,
Травку возле речки.

03.01.2003



Белочка

Вот сосна, а в ней — дупло!
Белочке в дупле тепло.
Белочка сидит и слышит,
Как сосна растет и дышит.
Подошла я к той сосне,
Белочка махнула мне
Мягким-мягким, чистым-чистым
Рыжим хвостиком пушистым.

07.01.2003



Бабка, репка и сурепка

Ой, беда, беда, беда!
Уродилась лебеда!
Уродилась лебеда,
Желтая сурепка!
На капусте ни листа,
И завяла репка!

Засыхает репка,
Что бывает редко.
Кто повинен в той беде —
Бабка или дедка?

Виновата бабка!
Долго спит и сладко!
Заросла сурепкой репка
И с капустой грядка!

Вся в сурепке грядка.
Сколько беспорядка!
Я смотрю на огород:
Где ты, моя тяпка!

16.01.2003



Бабочка

Вся в солнечном свете
С цветными крылами,
Она, словно ветер,
Порхает над нами!
То дальше, то ближе,
То ниже, то выше,
То сядет на крышу,
То сядет на вишню,
То к речке летит,
То над кромкою луга...

Она прилетела,
Наверное, с юга!

Там солнце и горы,
Там песни и птицы,
Там синее море
О скалы стучится
Волною высокой,
Шумящей о воле.
Там парус далекий,
Как бабочка в поле!

02.04.0203



Барашек

Шерсть на нем — кольцо к колечку,
Рог, закрученный в кольцо!
Он глядит с обрыва в речку:
Это чье в воде лицо?
Бакенбарды из кудряшек,
В них травинки и репьё?..

Не признал в воде барашек
Отражение своё!

Он стоит, реки боится.
Как ему теперь напиться?

28.02.2003



Бурундук

Под сосной стоит сундук.
Кто хозяин?
Бурундук!

Он сидит на сундуке
С шишкой спелой в кулаке,
И кедровые, без спешки,
Достает из этой шишки
Золотистые орешки —
И для белки, и для мышки,
И для мышкиной родни.

Зимние суровы дни!

Бурундук об этом помнит,
И когда сундук наполнит,
Крепкий вешает замок,
Чтоб медведь открыть не мог.

Всех проказливей медведь,
Он, медведь, обжора ведь!

04.10.2003



Белый медведь

В жаркой шубе, светло розов,
В бликах северной звезды,
Он живет в краю морозов,
Там, где вьюга, там, где льды.

Под седым ночным покровом
Ходит Мишка. Средь зверей
Он на севере суровом
Больше всех и всех сильней.

Ходит, мускулы катает!
Рыкнет Мишка и лиса
Через тундру убегает
За дремучие леса.

26.09.2003



Бегемот

У него большие губы,
У него кривые зубы,
Рот большой,
Большой живот.
Он на озере живет!
Он весь день на дно ныряет —
Он, ныряя, проверяет:
Есть ли водоросли там.

Любит их гиппопотам!

Он по дну вразвалку ходит,
А когда еду находит,
Он её жует, жует,
Он её в живот сует,
А когда живот наполнит —
На всё озеро ревет!

25.08.2003



Бобр

Бобр хвостом по речке бьет,
Возвещает, что плывет...

С высоты смотрела белка,
Как вдоль речки бобр ходил,
Как он речку там, где мелко,
Взял и перегородил.

Сделал хатку и живет,
Ветки ест, водичку пьет.
А на празднике гуляя,
Он по бревнам над рекой
Ходит важно, щеголяя
Жаркой шубой дорогой!

25.10.2003



Бумажный змей

В стороне от птичьей стаи
И высок, и одинок,
Он на ниточке летает —
Хвост из маминых чулок!

К пальцу нитку привяжу,
В травы лягу и лежу.
Солнце светит.
Ветер дует.
Змей летает.
Я гляжу.

18.11.2003


Блоха

У тропинки, где ольха,
Под кустом живёт блоха,
Всех кусает и боится
Воробья да петуха.

Как завидит воробья,
Причитает:
— Я — не я!

Как завидит петуха,
В травы скачет от греха!

03.01.2004



Болото

Вот болото так болото!
В нём живёт, наверно, кто-то?
Бегемот, не бегемот,
Я не знаю, но... живёт, —
Грузно ходит, тяжко дышит,
Грязью чавкает, сопит,
Камыши весь день колышет,
Хрипло кашляет, сипит,
Словно сыч всю ночь хохочет,
И до утренней зари
Из воды меж рыжих кочек
Выпускает пузыри.

14.01.2004


В эту майскую слякоть...

Х Х Х

В эту майскую слякоть печально сидеть у окна,
Потому что весна черноземы вокруг замесила
Безобразно легко, и, сшибая клинком семена,
Пробралась на курган и грачей на крестах рассадила.

По-каковски болтают? На фене блатной или как —
На крестах, как на мачтах плывущих куда-то ковчегов?
Их черны паруса, и тревожны, и сумрачны так,
Словно души ушедших моих земляков-печенегов,

Что далёко-давно забрели под началом старшин
В этот край, подивились тяжелому беркуту в небе,
И, к размерам чужим прикладая российский аршин,
Затворили саман, и заботиться стали о хлебе.

Я их — нет — не виню, только кажется мне — почему? —
Что юртА здесь была бы намного уместней самана,
И казах-скотовод, продираясь по гребню кургана,
Пел бы лучше, чем мы, и просторнее было б ему

Узким глазом смотреть, как свободно отары плывут,
И грачи стороной пролетели бы дальше на север,
Где ковыль не растет, где растут иван-чаи да клевер,
И живут самоеды, а, может, и гунны живут...


Внесла в квартиру...


Х Х Х

Внесла в квартиру запах дачи,
Сирень поставила в стекло —
И позабылись неудачи,
Уютно стало и светло.

За окнами скупые будни,
Дождями смятые цветы.
А у меня в квартире людно,
А у меня в квартире — ты!

Так просто!
Так неповторимо!
Увидел, замер и стою.
И время — около и мимо,
И сам себя не узнаю.


Фрагмент (он шел в атаку...)



...Он шел в атаку, зная лишь о том,
Что пуля из ствола идет винтом,
Нарезами закрученная вправо,
Колеблясь от плеча и до плеча,
Как в пальцах поминальная свеча
Под сводом переполненного храма.

А храм был полн!
И свечи колебались.
И люди их гасили, выгибались.
Хватая воздух безнадежным ртом,
Они кричали, исходили рвотой,
И полк, редея, становился ротой
Обугленной, не ведая о том.

Кричал и он, и автомат дрожал
В его руках. И он был горд: не струсил!..
И в трех шагах дымился вражий бруствер,
Когда он понял, что не добежал…

И сталь еще по стали грохотала,
И ночь роняла звезды и глотала
Их на лету, на вышнем рубеже,
Который он перешагнул уже...


Мой белый ангел



Когда восток торжественно и чисто
Омоет стекла и отступит мгла,
Я слышу, просыпаясь, как со свистом
Мой ангел расправляет два крыла!

Не знаю, как у вас, а я не скрою —
Где б ни был я, верша свои дела,
Я слышу — шелестят над головою
Моей два белых ангельских крыла.

Мой белый ангел... Сколько нужно воли
Следить за мною в сутолоке дня
Лишь для того, чтоб защитить от боли
Крылом незащищенного меня?

Мой бедный ангел... Сколько же терпенья
Тебе природа высшая дала,
Коль стрелы все, все острые каменья
Ты принимаешь на свои крыла?..

А по ночам, когда в полях туманы,
И звездный мир справляет торжество,
Я преданно зализываю раны
На крыльях окровавленных его.


Это было давно...

Х Х Х

Это было давно. Я не помню — когда.
Только помню — в реке отстоялась вода
От разгула весны, и в осколок пруда
Волоокой коровой смотрела звезда.

Ей-то что этот пруд? Не пойму, не пойму…
И зачем это мне?.. Я накинул суму,
И с порога — в овраг, а, вернее, во тьму,
И — в огромную жизнь, как в большую тюрьму.

— Принимай, вертухай, да позорче следи!
Вишь, с сумой, значит, хочет далеко идти...
— Никуда не уйдет! Жуткий мрак впереди!
— Но ведь прямо идет! Может, свечка в груди?..

И скрутили меня. Я хриплю и мычу.
Отворили ребро и забрали свечу.
Но... явилась звезда! Я иду по лучу
И над тем вертухаем не зло хохочу.

Он-то думает: я — без свечи, как с бедой.
Он-то думает: я — за питьем и едой.
И не знает чудак, что иду за звездой
В ту страну, где есть реки с живою водой.


Бурундук (Стихи для Лизы и ее друзей)

(буква "Б")


Под сосной стоит сундук.
Кто хозяин?
Бурундук!

Он сидит на сундучке
С шишкой спелой в кулачке,
И кедровые, без спешки,
Достает из этой шишки
Золотистые орешки —
И для белки, и для мышки,
И для мышкиной родни.

Зимние суровы дни!

Бурундук об этом помнит,
И когда сундук заполнит,
Крепкий вешает замок,
Чтоб медведь открыть не смог.

Всех проказливей медведь,
Он, медведь, обжора ведь!


Откровенье - это если свыше...

Х Х Х

Откровенье — это если свыше.
Если свыше — это хорошо...

Гул затих, мой срок еще не вышел,
А верней сказать, не подошел.
Я сижу, раскидываю карты.
— ДорогА ли жизнь?
Недорога...
За окном поскрипывают нарты.
У оленей светятся рога,
Инеем серебряным повиты,
Полыханьем северных широт.
Зона для невинных и бандитов,
То есть, для народа.
А народ
Хорошо бараки строит, прочно.
Обживая краешек земли,
Ловит сёмгу и полярной ночью
Режет автогеном корабли,
Да следит — жива ли еще рота
С черными овчарками и без...
Туз бубновый...
Пиковое что-то...
Чей-то непонятный интерес.


Лесоповал



Раскурю «косяк» — часовой нам свой! —
Подопру косяк, подышу травой.

Поплывет барак (весела трава!)
Хорошо-то как!.. И пойдут слова.

То хвоей горчат, то крапивой жгут,
То щепой торчат, то совьются в жгут.

Перекроют дых, собирай-сгребай,
Голой правды в них непочатый край.

Я беру слова, подношу к губам...
Подтянули план к сорока кубам!

Мы берем его не осиною —
Корабельной сосною красивою!..

Пью из чайника. Брага спелая!
У начальника женка белая,

Ликом чистая, зубом частая,
Голосистая да сисястая.

Над брусникою нагибается,
Во весь сладкий рот улыбается.

Из-под темных век два огня плывут:
Не тебе, мол, зэк, гулеванить тут.

Ой, пророчица! Мне ж без надобы,
Мне ж не хочется... А ведь рада бы!..

У начальника нету чайника! —
Есть пять тысяч душ и лихих к тому ж.

Он в заботах весь, не горазд любить...
Корабельный лес!
Век не вырубить!


ИТУ 261/3



А, ну-ка, вертухай, поберегись!..
На мне клеймо? Так это моя жизнь.
Вот на тебе ни меток, ни клейма,
Как, скажем, ни креста и ни ума.

Неправда — говоришь? Все это есть?
А если есть, то почему ты здесь,
И почему не валишь с нами лес,
И штык примкнут, и ствол наперевес?

Чтоб не убег? Куда ж я побегу?
У вас про нас скрадки на берегу,
Я поплыву, и ты под взмах руки
Моей меня замочишь средь реки.

И премию получишь, сукин сын,
Как я баланду за кубы осин
Да пайку хлеба с тощего стола...
А ну, поберегись, сосна пошла!..

Каков чудак! Куда ж я побегу?
Река, тайга — я не люблю тайгу.
Тайга, страна — я не люблю страну.
Вот и валю осину да сосну.

И пять кубов, и сорок пять кубов...
Из этих бревен выйдет сто гробов.
Отличные смолистые гробы!
И для меня, и для твоей судьбы.

А, ну-ка, отойди, поберегись!
Ударит хлыст — и черепушка вдрызг,
И ствол винтом, и не виновен в том,
А вот, поди, доказывай потом...

Но ходит рядом и не отстает,
А в перекурах в сторону зовет,
И просит, понимая, что устал,
Чтоб я стихи ему о нем читал.

И я читаю. Я люблю читать.
Стихи читать, что топором тесать, —
Здесь видно все, что на душе ношу...
— Эй, человек, проси еще, — прошу...


Холодный март




Когда в барак пришло известье,
Сосед по нарам, Колька Штырь,
Кричал, гремя совком из жести:
— Опился кровушки упырь!

— Опи-ился!.. — И гулял вприсядку.
Барак смотрел и замирал.
А он, блажной: — Даешь трехрядку! —
Орал и так перебирал

Святых, что иней стыл на звездах,
А за распадком Саюн Цы
Колы качнулись на погостах —
Зашевелились мертвецы.

Видать, и мертвецам хотелось
Коснуться радости такой,
И Кольку похвалить за смелость:
«Ай, парень, молодец какой!..»

Но был мороз, хоть пахло мартом,
И волчьи свадьбы на бегу
Отметки ставили с азартом
У тех колов и шли в тайгу.

А из тайги слетались души
К местам своим, со всех концов...
Земля, проколотая стужей,
Не отпустила мертвецов.

А утром Штырь и не умылся.
Вошел конвой во всей красе...
А мы-то думали — опился.
А там ее хлебали все!

А там, в Кремле, под звон капели
Справляли тризну егеря...
Как пахла порохом заря!
Кто заложил тогда Штыря,
Мы не узнали. Не сумели.


Знакомая гарь августовского пала...



Х Х Х

Знакомая гарь августовского пала,
Пронизана даль высотой,
И ворон судьбою Васильева Павла
Садится на стог золотой.

Какая печаль! Как легко и устало
Катится верста за верстой...
Огромное солнце огромного вала
И воздух от солнца густой

Таким сокровенным и яростным пахнут,
И больно подумать о том,
Что мир для меня стал манящ и распахнут,
Когда я на спуске крутом.

И все-таки, жизнь, я тебя обыграю!
Старинную вспомню игру —
В апрельские бабки —
Ударю по краю,
И все серебро заберу!


Тучи над Машуком

Тучи над Машуком

Памяти К. Паустовского

Угрюмы першпективы Петербурга...
Над павшим телом ярая гроза
И, горцами простреленною, буркой
Укрыты от дождя его глаза...
А еще утром, рано на рассвете,
С подножья голубого Машука
Дул, пахнущий бессмертниками, ветер
И зарождалась новая строка,
Широкая по замыслу и сути,
И было наплевать на всех врагов.
И в то же утро где-то рядом люди
Осматривали пулю для него.
А он — крылат! В распахнутой сорочке,
С предчувствием, у жизни на краю,
Отыскивал единственную строчку,
Ту самую, последнюю свою!
И рядом с ним, под легким покрывалом,
Не видимая боле никому
Прекрасная Щербатова стояла
И улыбалась, грустная, ему,
Вся в ярком свете.
И ему казалось —
Спасибо за мгновение, судьба! —
Как будто дева пальцами касалась
Прохладными горячечного лба.
И взор его был безмятежно светел —
Все найдено, все ясно, решено...
И, пахнущий бессмертниками, ветер
Влетал в его открытое окно.


Два енота (Стихи для Лизы и её друзей)

(буква "Е")


Енот и рыбаки

У енота чуткий слух,
Острый глаз и тонкий нюх!
Он в потёмках озорует,
Он у спящих рыбаков
Рыбу сонную ворует
Из рыбацких рюкзаков.

Ох, воришка! Ох, енот!
Ох, еноту попадет!




Енот и речка

Подошел к реке енот,
Смотрит в воду — где же брод?
Он туда глядит, сюда,
Нету броду.
Вот беда!

Вот беда,
Не видно броду.
И енот не лезет в воду!


Фотография

Мы идем на базар — Колька, Юрка и я...
Нам на долгую жизнь от базара осталась,
Словно высшая милость, великая малость —
Фотоснимок. Эпоха! Кусок бытия.

...Мы стоим на подмостках средь белых холстов,
Три осколка войны, три песчинки России.
И фотограф прикрыл наши ноги босые
Самодельным венком из бумажных цветов.

А за стенами солнце и крики детей,
И тяжелая ругань, и воздух сопревший,
И пустые штанины — теперь их все меньше —
И тележные скрипы, и дух лошадей.

Здесь, на этом базаре, сапожник-карел,
Наш сосед, посылая проклятия Богу,
Продал три сапога. Все на правую ногу!
Он в то лето под осень от водки сгорел...

Мы бродили меж тощей и сытой возни,
Мы смотрели, как пьют, как воруют цыганки.
Вся огромная жизнь! И с лица, и с изнанки...
Кто там думал о нас в те нелегкие дни?

Да никто! Но остался кусок бытия,
И остался фотограф, дарующий милость,
И стена из холстов, за которой дымилась,
Как на сцене огромной, планета моя.

И случится — когда подступает покой,
Я беру это фото, как пропуск в те годы,
Где на шумных базарах сходились народы,
И холсты, словно полог, срывая рукой,

Я вхожу на базар. Я иду и смотрю...


Когда Поэзия -- от Бога...

Х Х Х

В белом плаще с кровавым подбоем...
М.Булгаков

Когда Поэзия — от Бога,
И — Божьей милостью — Поэт,
Не пробуйте раскрыть секрет,
Не суесловьте, ради Бога.
Нам эта тьма не по глазам,
И сколько б мы не удивлялись,
И в эту дверь войти пытались —
Нам не откроется Сезам.

Давайте вспомним белый плащ
С кровавым, огненным подбоем...
Пять строчек... Прочитай и плачь...
А под плащом — судья, палач...
Но мы не властны над собою.
Они нас тайной озарят,
И глубь откроют — утоните!
И мы поверим Маргарите,
И дьявольскому — «...не горят».

И не сгорят! Они от Бога.
Им Богом не дано сгореть.
А нужно-то совсем немного —
Строку дыханием согреть!

И он, Поэт, в глуши, в ночи,
Берет слова, перебирает,
И дышит, и подогревает
Над острым пламенем свечи.
И так поставит — хоть кричи!
Хоть головой о камни бейся!
И двери отворить рискни.
Но не надейся, не надейся —
Нам не откроются они.


Дед

Дед


Я смотрю на портрет...
"Портрет"

Нет, не выдумал я тебя...
Вот идешь ты, играя кровью,
И подбритый ус теребя,
Баб смущаешь орлиной бровью,
И, касаясь запретных тем,
Дышишь ты табаком осьмушным,
Чтоб казался им, бабам тем,
Час ночной грозовым и душным...

Но однажды, когда пора
Отворила дверь нараспашку,
Ты от женского серебра
Отвернулся и вынул шашку.

Переправа!
— Держись, босяк!..
Табуны воронья на кленах...

Золоченых улан косяк
С сотней солнц на клинках каленых
Шел размашисто, на рысях,
Трав копытами не касаясь,
И кипела кровь, испаряясь,
Облака крутя в небесах!

Кто король здесь и кто валет,
Где тут бубны и где тут червы?..
Брызжет золото и на свет
Выползают не змеи – черви.

…Звонко пела сталь над рекой,
Солнца падали и сгорали...
И с разрубленною рукой
Ты решился уйти от стали.
Грива конская — до виска!
Дегтем пахшей казачьей плетью
Ты Гнедой достал до соска,
Уходя от игры со смертью.
Ой, широкая степь, казак!
Травы плотные в кошмы сбиты.
И хлестал ты гнедую так,
Как ее никогда не бил ты.
А вослед за тобой, в пыли,
Горбоносые и горбаты,
Двое, к шеям припав, несли
Сталь высокую для расплаты.
И пока ты — с одной рукой! —
Метил шашкой масть золотую,
Расплатился с тобой другой,
И кобылу забрал гнедую.

...не ушел...

Не с твоих ли губ
Крови жаркой напились травы!..
Огнецвет...
Горицвет...
Жизнелюб...
Это в честь твоей переправы!


Портрет

Портрет

Я смотрю на портрет. На портрете мой дед.
Замечательный дед. Молодой, тридцать лет.

Он сидит на бревне с кобурой на ремне.
Прислонился к сосне. Улыбается мне.

Молодой-молодой! В кольца чуб завитой!
Ни морщинки на лбу. Разгадаю судьбу...

В трех верстах от села банда Харченко шла.
Банда сабли несла, раскалив добела.

Банда шла на конях в чужеземных ремнях.
В золотых галунах. Коршуньем — в стременах!

Дед заметил беду, чуб откинул со лба —
Крепко верил в звезду, да, видать, не судьба:

Он за веру свою был разрублен в бою
До ремня от плеча. Вот как сталь горяча!

Банда лихо прошла: от села — полсела,
За погостом — погост, на три тысячи верст.

...Председатель-чужак на коне прискакал.
Он про банду не знал и про деда не знал.

Он в конторе сидел, над бумагами сох.
Он погост приказал распахать под горох.

Уродился горох в человеческий рост!
Председатель косился на дальний погост,

Норовил запахать. Мол, родят хорошо.
Да на Пасху его прокололи ножом.

Схоронили в селе, на скрещенье дорог.
Председателю памятник, деду — горох...

Бабка ходит в поля. Бабка ходит едва.
Ни креста, ни холма. Только память жива.

Ей всё кажется: дед где-то рядом живет,
А вот где это место, никак не найдет.


Хорошо, когда родина...


Х Х Х

Хорошо, когда родина...
Звездной ночью такой
Пахнет влажной смородиной,
Пахнет теплой рекой.

Свет луны облепиховый,
Дым костра — до звезды,
Пахнет деревом-пихтою,
Ощущеньем беды,

Что скрывается бережно
В темной гуще хвои...
Губы жаркие грешные
И твои, и мои.

О, глаза полуночные!
Нам природа — не суд.
Все свидетели очные
Нас поймут и спасут —

И река говорящая,
И луна, и ветла,
И сова, шелестящая
В два мохнатых крыла.


Два арбуза (Стихи для Лизы и ее друзей)

(буква "А")


Арбуз-1

Арбуз — это ягода, только большая!
Арбуз, созревая в канун урожая,
В траве, на бахче,под высокой горой
Сверкает на солнце рябою корой —
Зеленый-зеленый, пузатый-пузатый,
До звона веселый и весь полосатый!

Арбуз-2

Арбуз — это ягода, только большая!
Сверкая на солнце веселой корой,
Она, созревая в канун урожая,
Краснеет внутри. И осенней порой
На поезде катится, под парусами,
И где-то в далеком-далеком селе
Её разрезают на части ножами
И нету вкусней ничего на столе.



Слава крику дневального...

Х Х Х

Слава крику дневального и трубачу,
Что из меди своей выдувает сережки!
Маршируют братишки, и я грохочу
Плоскостопной ногой по бетонной дорожке.

Мы подошвы сапог протираем до дыр.
Плац набит солдатней, как посылочный ящик.
Мимо красной трибуны, где стал командир,
На которого мы свои зенки таращим!

О-го-го! — говорим, и удар! и удар!
Развернули сажень, подбородки задрали!
И в Финляндии небо ощупал радар,
И в далекой Норвегии бельма продрали.

Да и те, кто был бит у Полтавских шатров,
Зашептались: «Не Русь ли полки проверяет?..»
Проверяем, друзья! И полки — будь здоров!
Русь себя стережет, Русь себя охраняет!

...Это было давно, я не помню когда...
На Финляндском вокзале подходит солдатик:
— Дядь, оставь покурить... — А глаза, как слюда.
— Дядя, дай на батон...
Я горю от стыда.

Из каких же вы, воины, нищих галактик?

1991 год(?)


Когда смотрю лицо тирана...


Х Х Х

Когда смотрю лицо тирана,
Я вспоминаю кровь барана...
Однажды в детстве в кишлаке
Я видел, как она хлестала
Вожжой с косого пьедестала,
И пламенела на песке.

Обутый в кирзовую кожу,
Он на пирата был похожий,
Тот человек, тугим платком
Повязанный. И мне казалось,
Что, пряча нож в овечью алость,
В хрящах за белым кадыком,

Он думает, что я не вижу
И эту смерть, и эту жижу.
Я видел все! — и глаз разрез,
И то, как сгрудилась отара,
И как клубились кольца пара,
И коршуна в глуби небес.

Я это все увидел чохом
С единым выдохом и вдохом, —
Прошла заноза до спины,
И долго в глубине держала
Напитанное ядом жало
(Увидеть бы со стороны!)

Меня не это поразило.
Конечно, нож, конечно, сила.
Меня иное потрясло:
Овец покорное молчанье,
Ни ропота и ни отчаянья;
Зрачки, и в каждом — пронесло.

Не пронесло. Я это знаю.
И хоть стояли хаты с краю,
Сгонялись жертвы к алтарю
Больной страны. Вершилось действо.
Знать, потому, наверно, с детства
Я очень чувствую зарю...

Моя страна, я сед, в морщинах,
Я сорок лет живу в мужчинах,
С тираном лично не знаком.
Когда ж смотрю усы и щеки,
Я вижу кровь на кровостоке,
И боль стоит под кадыком.

Стоит и никуда не деться.
Как ты выдерживаешь, сердце?
Соединив с душою плоть,
Ты это нарекло судьбою.
Какой судьбой! Господь с тобою.
Конечно, если есть Господь.

Какой судьбой... Ведь это мука —
Читать, смотреть и думать: сука.
Что с ним в сравненье сатана!
Ведь это надо умудриться —
Такой страной не подавиться!

...Лью самогон и пью до дна.


А Бог мой жил...

Х Х Х
В деревне Бог живёт не по углам…
И.Бродский



А Бог мой жил в селе, в чулане.
Размачивая хлеб в стакане,
Он — удивительный старик! —
По вечерам, при желтом свете,
Учил меня добру на свете,
И я к тем вечерам привык.

Я помню это время смутно,
Но помню — было мне уютно,
Когда, забравшись на сундук,
Сидел я с грязными ногами,
А он неспешными руками —
Я не встречал подобных рук —

Раскрыв листы тяжелой книги,
Читал мне о монгольском иге,
И я монгола представлял
Похожим на Джамала-деда,
Казаха, нашего соседа,
Что стекла в деревнях вставлял...

Такая штука бытовая...
Но дули ветры, завывая.
Чужие люди по селу
Прошли и постучали к Богу...
Я выйду, гляну на дорогу —
Столетье падает во мглу.

Ни деда, ни села, ни Бога...
Какая странная эпоха!
Под гребень всех подобрала,
Примерила этап к котомкам,
И в назидание потомкам
Вперед лет на сто наврала.


Луг росистый...


Х Х Х

Луг росистый, луг белесый,
Солнце брызжет под колеса —
Впереди двенадцать верст!
Не спеша, везет корова.
Подо мной мешок с половой.
Ни обиды и ни слез.

Я привык два раза на день
(Что поделаешь, коль надо)
Совершать вот этот путь —
Через мост над речкой синей
Посреди страны России.
Мне бы только не заснуть.

Грай ворон над росным лугом —
Друг за другом, круг за кругом
Облетает воронье,
И кричит, не умолкая...
Песня верная какая
Про мое житье-бытье.

Как! да — как! — висит над полем.
А — никак! Совсем не больно,
Даже больше — красота!
Вон — корова, шаг отменный,
И рога, как две антенны,
Жалко — музыка не та...

Я корову не ругаю,
Я корову понимаю,
Разговор с коровой прост:
Я вздохну — она вздыхает,
И шагает, и шагает
На зарю... Двенадцать верст.

...Выйдет батя на дорогу:
— Ну, поспели, слава Богу...
И, не ближний путь кляня,
Он меня с телеги ссадит,
Улыбнется и погладит
И корову, и меня.


Табуны Батыя



Я путаю слова Батый и бытие
С тех пор, когда мою пра-пра-прабабку,
Визжа, скуластый воин сгреб в охапку
На всем скаку и в степь умчал ее.

Висело небо в сполохах багровых,
В ночи металось ржание коня...
И с той поры струя монгольской крови
Из рода в род преследует меня.

Как взрыв, она живет в крови моей!
Своим кипеньем вены заполняя,
И, горизонты по ночам вскрывая,
Она приводит пламенных коней!

Они идут ко мне издалека,
Напоминая огненные точки, —
Красивые! —
Ломая оболочку
Земного шара и круша века!

И ночь дрожит от цокота подков...
И — кони, кони! Масти — золотые!
Как табуны далекого Батыя,
Но только без скуластых седоков.

Они идут, стройны и высоки,
Позванивая мягко удилами,
И, плавные, как будто бы с крылами,
Косят свои жемчужные зрачки.

И я беру, какого захочу!
И, удила стальные заправляя,
Я руки обжигаю и молчу,
И падаю в седло!
И, замирая,

Как будто по звенящему лучу,
Над пропастью, по узенькому краю,
С конем, объятый пламенем лечу,
И, как звезда, сгораю...


Три осы (Стихи для Лизы и её друзей)

(буква "О")


Оса-1

В тельняшке, одетой на голое тело,
Оса через форточку в дом залетела.

Над блюдцем летала,
Над медом жужжала,
Хвостом потрясала,
Смотрите, мол, жало!

Осиная талия, лапки, усы...
Наелась медку. Посмотрев на часы,
Сказала: — Пора...
И, жужжа, сквозь окошко
Туда полетела, где кошка в лукошко
Залезла, свернулась клубочком и спит,
Где звонко калитка под ветром скрипит,
Где ветер качает листочки осинам, —
К гнезду своему, что зовется осиным.

01.02.2003



Оса-2

Лиза, Лиза! К нам оса
Через форточку влетела!
В желтую полоску тело,
Словно бусинки, глаза!
Крылья, будто из слюды...
В блюдечко нальем воды!

Мед пахучий да вода —
Очень славная еда!

Скажем: — Угощайся, гостья,
Если к нам явилась в гости!

Сядет в блюдечко оса,
Два огромные уса!

Мед поест, воды попьет
И запляшет, запоет:
— Жу-жу-жу, шу-шу-шу!
Никого не укушу!

02.02.2003



Оса-3

Что за горе-чудеса!
Между рам жужжит оса!

Не жужжит она, а тУжит.
Ах, как ей не повезло!
И кружИт она и крУжит,
Головой стучит в стекло.

Очень жалко мне осу,
Я осу сейчас спасу!

Отворю я в сад окошко:
— Улетай скорее, крошка!
Улетай к себе, оса,
Разноцветные глаза!

08.11.2003


Шампанское, как Спасская...


Х Х Х

Шампанское, как Спасская. Ворота!
Откуда это все у обормота —
Ведь бомж, изгой, оглобля без саней.
Но — две мадам. Которая Евтерпа?
Похоже, левая, ей ближе дух вертепа,
А правой ближе то, что ближе к ней.

Пьет правая, Евтерпа приглашает.
Изгой молчит, он молча разрешает,
Ногою подвигая ящик-стул.
Отличный стул! В нем были апельсины.
Беру — на вес: конечно, из осины,
Как, впрочем, все; не я ли гвозди гнул.

Прекрасны эти фрукты из Марокко.
Цветут, растут, а нам от них морока:
Осина, гвозди... Это, как смотреть.
Не будь вот этих импортных поставок,
В притонах не хватало бы подставок,
И просто было б не на чем сидеть...

Шипит вино и пенится в стакане.
Шесть рыжих труб в обмотках стеклоткани.
Маховики тяжелые в углу.
Журчащий звук, что не известен в селах,
Жар-птица в сорок ватт и два веселых
Измызганных бушлата на полу.

Мне это все приятно тем, что это
Советский быт российского поэта,
Что я сюда свободно прихожу,
Что двух мадам я не увижу больше,
Что мы с изгоем равные (не в Польше),
А слово не подвластно дележу;

Что яды «Бонда» не помеха цедре,
Что мы найдем чего поставить в центре,
Когда увидим: Спасская пуста;
Что мне сияет радость в этой бездне,
Что где-то там, на уровне созвездий,
Осталась за спиною суета...

И мы легко спровадим эту пару,
Прикроем вход и посидим на пару,
Десяток строк очистим добела;
Мы будем пить шампанское в притоне
И думать: что ж его не пили кони?
И понимать: мешали удила.


Сергей

1.


Когда я был брюнет, а ты кадет
С лампасами, в отпаренных штанинах,
Ты мне сказал, что места войнам нет
Ни здесь у нас, ни в чуждых палестинах,
Что мир уже сближает полюса,
Что шар земной — огромная квартира,
Где нас объединит не порох — лира...

О, Господи, какие словеса!

Потом я слесарил, а ты орал,
И чистил сталь от тухлого нагара.
О чем сейчас ты скажешь, генерал,
Отхаркиваясь пылью Кандагара?



2.


Портвейн — дерьмо. Но, вдвинув пробки внутрь,
Мы гадость пьем по-русски... по стакану!..
Сгорает день. Закатный перламутр,
Не замочив ступней, по океану
Выходит к молу, где баклан, что голь,
Сидит большой нахохлившейся глыбой.
Его стрелять нельзя — он пахнет рыбой,
И нас нельзя — в нас бродит алкоголь.
Мы жадно пьем, как будто скрытно копим,
Надеясь, что спасемся как-нибудь,
Потом посуду в океане топим,
Потом — себя...
Но нам не утонуть.



3. Сергей


У Сергея над крышей до неба труба,
У Сергея разорвана пулей губа,
Перебито крыло — молоток не поднять.
Но зато от плеча до плеча — не объять.

Он в здоровую руку подкову берет
И подкову не видно. Дивится народ,
Видя гнутый металл: ну, Серега, каков!..
Только жизнь не подкова, хоть вся из подков.

Он медаль, что его наградила страна,
В козью ножку свернул (жидковата цена),
Вставил в ботало. Звук — не сравниться любой.
Хорошо с этим звуком корове рябой!

Ходит в стаде она, а как будто одна.
Мелодична, пестра и слышна, и видна.
И любовно ее деревенский народ
Не Пеструхой, как раньше, — Афганкой зовет.

А Сергей улыбается битой губой,
Без руки человек, а доволен судьбой.
Вот и стрелян, и взорван, ползет, но везет,
И за бабу свою семерых загрызет.

На здоровой руке, прижимая к плечу,
Он несет ее в горницу, словно свечу!
Смотрят с завистью жены, кряхтят старики...
Тридцать лет мужику.
Десять лет без руки.


Кончался март

Х Х Х

Кончался март. Сосульки вниз росли.
Коту на крыше кошечка шептала:
— Ну, что, гусар? Зиме конец. Растли...
И на четыре лапки припадала.

А Серый боком терся о трубу,
И хвост пушистый задирал трубою,
И на карниз плевал через губу,
Прицелившись раздвоенной губою.

Он был высок и в холке, и в цене.
Он не спешил предаться грешной страсти,
И серебром светился при луне
Не хуже норки серебристой масти.

И вот пока он, наливаясь грузом,
Любовную очерчивал петлю,
Явился Рыжий с креозотным пузом,
Покусанный, в грязи и во хмелю.

Ну, что с того, что кровь сочится с лапы?
Он потеснил соперника плечом...
Был Рыжий не гусар, и не растяпа.
А мех в любовном деле ни при чем.


И, предавший тебя...


Х Х Х

И, предавший тебя в горьких пьянках, в гульбе,
Я ползу, как собака на брюхе, к тебе.

Как на Страшном суде ты предъявишь мне счет.
Но повинную голову меч не сечет.

Не сечет… Это ж кем и когда решено?
Уходил на рассвете, вернулся – темно.

Вот стою пред тобою, как вор пред людьми.
Что ж не рубишь, ведь снова сорвусь, черт возьми...


Первый патрон



День встает, по стеклам полыхая.
Мне отец дает один патрон:
«Бить моги лишь уток и ворон,
Остальную дичь не принимаю...»

Вот и все. И я весь день брожу.
Мужичище…
Десять лет отроду.
Сапогами впитываю воду,
Мну камыш и все же нахожу —

В теплой ряске дремлет касатня...
Тяжелела кровь от той науки.
Что ж, пацан, так цепенеют руки
И гуляет мушка у ружья!

Целюсь я и в мыслях представляю,
Как пройду с касатым* по селу.
Я не понимал, что убиваю,
Просто я учился ремеслу.

Я кладу свинцовую струю
На воду и ряска оживает,
И заря в полнеба освещает
Жизнь полуголодную мою.


…………………………
*касатый – кряковый селезень (авт)


Друган, давай поураганим...

Х Х Х

Друган, давай поураганим:
Вина попьем, похулиганим,
Раскинем новую игру
Колодой старой. Слышал, будто
Был в Азии правитель Бхутто —
Вот, говорят, играл в буру!

В парче, алмазах и при власти,
Он выезжал на черной масти:
В покои призовет господ —
Есть игроки и в ихней вере —
Проверит пули в револьвере,
А после золото гребет.

Плесни винца, друган, разложим
Пасьянс, о счастье поворожим,
Нам карта с детства не врала,
И выручала — с кона, статься,
Не золото — откуда взяться! —
Но медь советскую брала.

В кино водила... Геловани,
Брижит Бардо, портвейн в стакане,
И танцы, и опять игра.
К чему нам формулы ньютонов,
Коль нас морочил дух притонов,
Хрущевок хруст и масть — бура!

А счастья нет. Давно известно,
Поскольку в мире очень тесно,
Оно прошибло небосвод,
Как нечто легкое. От веку,
Когда идешь зимой на реку,
Что видишь в проруби? Так вот —

Пасьянс не может разложиться,
Хоть мы и учимся божиться,
Прикапывая мед в елей...
За картой карта, стычка, драка,
Как много королей, однако,
Пасьянс не любит королей.

Плесни винца. А что? Обидно —
Искали счастья и... не видно.
Стара колода, может быть.
А, может быть, мы сами стары...
Куда-то вбок ушли Стожары,
И из Ковша уже не пить.

Он опрокинут. Сыплет звезды.
Куда? Конечно, на погосты.
Достоин каждый на Руси
Своих отметин — вышних, горних.
Так много ныне беспризорных
Крестов, что — Господи, спаси,

И сохрани седых и малых...
Налей полней, сведем бокалы.
Пасьянс, дружище, не в чести.
Но выход есть: в хмельном тумане
Раскрутим пулю в барабане —
Должно ж кому-то повезти.


На конюшне




Жеребца превращали в мерина.
Он лежал, тяжело дыша,
И сознанье его не верило,
И не чувствовала душа,
Что уже мужики не балуют —
Сталь отточена и крепка! —
Что к другому уходит чалая,
Хоть и рядом стоит пока...
Он не верил, что мы жестокие,
Он в ремнях сыромятных вяз,
И глазами, как ночь, глубокими,
Шею выгнув, смотрел на нас...

До чего ж эта правда грустная!
Как забрел я в неё, пострел?
Сколько лет прошло — всё кляну себя,
Всё жалею — зачем смотрел...


На сеновале сука...

Х Х Х

На сеновале сука ощенилась.
Приблудная. Щенки слепые. Шесть.
И на загривке у нее светилась
Стальная шерсть.

Она смотрела злым недобрым взглядом,
Лежала туго согнутой дугой...
День кончился тяжелым снегопадом,
А ночь — пургой.

И снегом завалило всю округу.
Где был сарай— гора. Белым-бела...
Потом она мою лизала руку
И хлеб брала.

И всех щенят позволила потрогать,
И даже вынуть одного на свет.
А после шла до самого порога
За мною вслед.

И я, пацан, в том воздухе морозном,
Затерянный в заснеженных лесах,
Впервые понял, что бывает звездно
И в злых глазах.


Баллада о коксе



Я сам ворую кокс и сам его вожу.
Он легкий и мешок я довезти могу.
Я просыпаюсь в пять и сонный ухожу
К товарным поездам, идущим сквозь пургу.

Охранники меня приметили давно,
И как-то раз, поймав, один из них сказал:
— Ты приходи, малыш, когда еще темно,
И черный не бери. — И кокс мне показал.

И указал тупик с вагонами в снегу,
И показал вагон, горбатый от угля...
Я приходил к нему завернутый в пургу
В тот час, когда в зарю вот-вот влетит земля.

В морозном январе тот маленький мешок
Нам поставлял тепла на три-четыре дня.
Хороший человек придумал этот кокс,
Придумал и не знал — как выручил меня!

И вижу как сейчас: плита раскалена,
И я учу букварь в уютной тишине,
И мысль моя чиста, и жизнь моя ясна,
И Главный Прокурор не знает обо мне.


Вот и снова пурга...


Х Х Х

Вот и снова пурга завела карусель,
Развернула под окнами белую скуку.
Это Павел Васильев стреляет гусей,
Сквозь решетку просунув двуствольную штуку.

И валит белый пух, над страной гогоча,
А в подвалах Лубянки ни капельки света.
И озноб сотрясает плечо палача.
И оглохла Москва от казачьих дуплетов.

Ой, земляк, сколько выбил из птицы пера!
Ой, земляк, так стреляют лишь перед бедою...
Наберу полный чан голубого добра,
Растоплю и омоюсь небесной водою:

Отомрут все печали, пахнёт полынем,
И на гнутых ногах казаны возле стаек
Развернут животы над кизячным огнем,
И татарской луною сестренка босая

Станет дуть на угли, на колени припав,
И забулькает варево — пшенка с картошкой.
Ах, как вкусен кулеш с горьким запахом трав
И печеной на углях пшеничной лепешкой.

И добротной овчиной туман от реки
Наползет, и в ночное отправятся кони,
И в посконных рубахах замрут мужики,
Уронив на колени большие ладони...

Где ты, эта страна? Затерялась в веках.
Саманы, таганы, запах пала и каши,
И тяжелая доля в тяжелых руках,
И побитые холками задницы наши...

Бей, Павлуха! Пали! Пусть валит белый пух!
Коль не дали допеть, дайте здесь насладиться...
Пролетит над страной красноклювая птица,
Но напрасно замрет в ожидании слух.

Не допел... Вороной у далекой юртЫ
Не дождется хозяина. Вымерло поле.
Горькой солью, проклятою горькою солью,
Забивали не только кайсацкие рты.

Я смотрю за окно. Я живу сам не свой.
Эх, Россия-кошовка, ну, что ж ты, ей-богу,
Вновь летишь над обрывом... убит ездовой...
Вороной без вожжей не осилит дорогу.


Черепашка (Стихи для Лизы и её друзей)

(буква "Ч")


Как живется черепашке
В черепашкиной рубашке?

Отвечает черепашка:
"Это дом, а не рубашка.

В этом доме, на песке,
Я лежу как в рюкзаке!

В нем гуляю по лугам,
В нем хожу по берегу,
В нем легко за океан
Плаваю в Америку.

В нем я прячу от врагов
Хвостик, лапки, голову,
И меня никто-никто
Не увидит голую!"


Санный след -- две четких линии

Х Х Х

Санный след — две четких линии.
Жеребец, обросший инеем.
Снега хруст из-под копыт...
Я еще никем не бит.
Я еще сопля и небыль,
Я совсем не знаю неба,
Для меня весь мир — вожжа!
Для меня весь мир — в Буланом,
Да в отце, от горя пьяном...
Хлеба в доме — ни шиша!
Ни дровинки... Мерзнут ноги.
По обочинам дороги
Сбитый косами бурьян.
Рваный Лог. В логу туман.
В небе солнце со столбами –
Глаз воловий в желтой раме!–
В поволоке, глядя вниз,
Греет так, что весь я сиз.
Греет так, что над губою
Воздух шапкой голубою
Застывает на лету...
Шарю глазом пустоту.
Степь мертва. Как гроб. Немая.
Я еще не понимаю
В это утро, что меня
Жизнь лупцует в два ремня,
Что меня уже кружило,
Что во мне хрипела жила,
Что поможет это мне
Где-то там, в грядущем дне.


И постучишься в дверь...


Х Х Х

... И постучишься в дверь. И не спеша
Войдешь в мой дом и грустно улыбнешься,
Рукою бережно волос моих коснешься,
И нежностью наполнится душа.

И спросишь, словно о своем скорбя:
«Ну, как ты жил один все эти годы?»
«А я не жил. Я просто ждал тебя,
Как вечный пленник ждет глоток свободы».


Заботливая шиншилла (Стихи для Лизы и её друзей)

(буква "Ш")


Жила-поживала на свете шиншилла.
Шиншилла со всею округой дружила,
Косила траву, шевелила, сушила
И фартуки очень красивые шила.

На праздник все звери
Спешили
К шиншилле!

На праздник шиншилла с рассветом вставала,
Глаза промывала, столы накрывала,
Потом доставала еду из подвала,
И фартуки всем, кто пришел, раздавала —
И зайцу, и белке, и рыжей лисе…
И счастливы были на празднике все!


Сказочка о пне


1.

День глубок. И в дне на дне
Человек сидит на пне.
Он не курит, он не пишет,
Просто слушает и слышит
Что-то нужное ему.
Подойду-ка я к нему.

День глубок, и в дне на дне
Двое рядышком — на пне.
Мы не курим, мы не пишем,
Просто слушаем и слышим:
Он — свое, а я свое.
Хорошо-то, ё-моё!

2.

День глубок, и в этом дне
Дед сидит на дне на пне.
Пень во мху и дед во мху...
Муравей несет труху
По колену, по коре.
Заблудился при дворе!

Двор большой — хвоя, тайга,
Пень да дедова нога!
Муравей устанет, взмокнет.
Дед возьмет его, причмокнет:
— Бедолага... как и я...
И погладит муравья.

3.

День мелеет, и на дне
Никого на старом пне.
Но лишь выползет рогатый
Месяц, тут же полосатый
Прибегает бурундук,
Отпирает свой сундук.

Он в сундук под пень ныряет —
Золотишко проверяет! —
И орешки — пять иль шесть —
Вынимает, чтобы съесть
Их на воле, при луне,
Как на столике, на пне.

4.

Если вы в лесу под осень
Среди елей или сосен
Пень увидите, друзья, —
Поищите муравья.
Есть?
И рядом есть хвоя?
Значит, здесь бывал и я.

Ну, и как бы там ни вышло,
На пенек присядьте.
Слышно?
Вот!
А это потому,
Что с небес на это место
Тишина течет отвесно
По незримому стволу.


Мышка и хвостик (Стихи для Лизы и её друзей)

(буква "М")


А у мышки, у норушки
Носик есть, глаза и ушки!
Лапки, зубки, тонкий хвостик...
Мышка — в гости,
Хвостик — в гости!
Мышку позовут к столу —
Хвостик тут же, на полу!

Он не только с мышкой в гости
Ходит вместе, этот хвостик!
Он все время рядом с мышкой.
Мышка спит,
А хвост подмышкой.


Калина

И когда я уйду неожиданно просто
(Я уйду как живу — на ходу, на бегу),
Посади в мою память у края погоста
Не рябину, что гнется под ветром в дугу,
Но — калиновый куст!
Чтоб на склоне пригорка
Он разлаписто рос, как на воле растут,
Чтобы осенью было и терпко и горько
Налетевшим дроздам и лежащему тут,
Кто душою врастал в эту бурую глину,
Где устроил навечно жилище свое...
Пусть крылами дрозды обивают калину,
И, речною водой запивая ее,
Улетают к теплу, помня зрелую мякоть,
Эту горечь и сладость, и холод зари.
А когда отбушует осенняя слякоть,
Кисти ягод оставшихся в гроздь собери,
И суровой зимою, заботясь о сыне,
Добывай горький сок и давай пригубить,
Чтобы он с детских лет, привыкая к калине,
Ненавидеть учился, страдать и любить.

лп-75


Жук (Стихи для Лизы и её друзей)

(буква "Ж")


Это кто такой бедовый
Черноусый, чернобровый,
В красной шляпке золотой
Из травы ползет густой?
Это жук!
Это жук!

Жук издал блестящий звук,
Захрустел и из чехла
Вынул два больших крыла,
Развернул,
Зажужжал,
На педаль свою нажал,
Оттолкнулся от земли —
Хорошо-то, ай-люли! —
Закружился, загудел,
Загудел и полетел
Круг за кругом,
Дальше, выше,
Выше клена,
Выше крыши,
Выше медного конька...
Только видели жука!


И широкие скулы...



Х Х Х

... И широкие скулы неровной гряды,
И кочующий беркут, и перепел в поле,
И ярлык золотой из далекой Орды —
Это все моя родина.
В крапинах соли
Ночь привязана прочно к Полярной звезде:
Тяжко дышит, стекая тяжелой росою,
И зари полушалок полощет в воде,
Раскрывая ворота идущему зною.
И восходит восток!..

Ничего не забыл.
Мне хранить это все до последнего часа.
Я всю юность мою красотой облучался —
Черноземы пахал и стропила рубил,
И за злаком ходил, набирающим колос.
Но веселую ноту превыше любя,
Я стрелял, отгоняя печаль от себя,
В журавлей за глубокий рыдающий голос.
Может, это как раз и дает столько боли!
А иначе, зачем каждой ночью в строке
Вызревает роса с легким привкусом соли
И, с ресниц опадая, плывет по щеке.

нопс-7


Какие теплые глаза...

Х Х Х

Какие теплые глаза...
Какие горестные руки...
Смотрел задумчивый вокзал
На скромный ритуал разлуки.
Она и он.
Банально?
Да.
И неуютно, как в ненастье.
Но вот поделена беда
На две, примерно, равных части.

...Она вошла в вагон. Присела.
Какое крохотное тело.
Затем она сняла кольцо,
В ладони спрятала лицо,
И все. Ни вздоха и ни стона,
Ни капли лжи, ни капли зла...
И долго жители вагона
Смотрели, как она везла
Свою беду, свою вину
В ладонях через всю страну.

иннд-77


Клодтовские кони - 2

Клодтовские кони

1.

Пропахший камышами и туманом,
С батоном в сумке и пустым карманом,
Счастливый, как Колумб, открывший Новый свет,
Покинув мир скрипучего вагона,
И, примеряя зыбкий свет перрона
К своим плечам, я вышел на проспект.

На всех домах сверкало и блестело!
(Наш председатель за такое дело
Электрика уволил бы давно).
Но Невский был раскрашен и расцвечен,
И каблучки стучали в этот вечер,
Как тысячи костяшек домино.

Я шел — не знал куда, но знал — откуда,
И верил я — должно свершиться чудо,
Оно меня нашло на мостовой —
Какой-то парень с мышцами атлета
Держал коня, а тот в потоках света,
Подняв копыта, замер надо мной!

Как будто бы в ночном, в степи Алтая,
На задние копыта приседая,
Не ощущая тяжести узды,
Он пляшет у костра в туманном дыме,
Огромный!
И передними своими
Копытами касается звезды!

Был этот конь так хорошо сработан,
(Наверно, скульптор конюхом работал!)
И я надолго замер у коня,
Дивясь его забронзовевшей силе.
А люди воздух рвали и месили,
Толкались и ворчали на меня.

Но я не замечал их недовольства.
В моей породе есть такое свойство —
Стоять и удивляться на виду...
И думал я, стирая пот с ладоней,
Коль в городе живут такие кони,
То я, наверно, здесь не пропаду.


2.


Все несутся! Шальное отродье!
С опаленною зноем губой.
Я запутался в ваших поводьях
Всей своей непонятной судьбой.

Голубые гривастые звери!
Мост Аничков — родное село!
Подойду, засмотрюсь и поверю,
И услышу, как скрипнет седло.

Только скрипнет и — все! И — погнали!
Берегитесь подков, «жигули»!
Вы такое видали едва ли,
Да и где бы увидеть могли?

На Дворцовой? Так это не кони,
Их, покорных, ведут в поводу,
На таких не умчишь от погони,
И подковой не выбьешь звезду.

А для этих — все звезды под ноги!
Унесут, растворятся во мгле,
Даже, если не будет дороги,
Даже, если я мертвый в седле.

Унесутся! Хоть к Господу-Богу!
На кровавых губах унесут!
Потому что иначе не могут,
Потому что я знаю — спасут…

вд-53

3.

А лето было — Боже мой! Стоял в лесах звериный вой,
Леса горели, как костры, и город, серый от жары,
В полубреду ли, наяву, пил газировку и Неву.

Воскреснет день и зазвенит, и солнце упадет в зенит,
Вагоны полные людей умчат за город поезда,
И только клодтовских коней никто не замечал тогда.

Я приходил к ним в эти дни. О, как измучились они!
Как ждали — где же облака?.. Их потемневшие бока,
Лоснясь на солнце, как в огне, казались бронзовыми мне.

А в это время Ленинград пил родниковый лимонад,
Шипело бархатное пиво краснобаварского разлива,
А им бы в час жары-беды хотя бы по ведру воды!

И я решил, что в эту ночь я должен их беде помочь —
Ведь в детстве приходилось мне на водопой водить коней,
Я знаю, как в такие дни из речки воду пьют они...

И вот, когда взошла луна, и город был в объятьях сна,
Когда затих машинный вой и не был виден постовой,
Я по рекламной синеве всех четверых увел к Неве.

И кони пили из реки! Качались мерно кадыки,
Нева дышала, как во сне, и видно было в тишине,
Как в такт размеренным глоткам вздымались конские бока...

Когда сквозь улиц пустоту я их привел назад к мосту,
То перед тем как встать на камни, сомкнулись кони в полукруг,
И теплыми, как хлеб, губами коснулись плеч моих и рук.

А днем опять жара была. По Невскому толпа плыла.
Толпа устраивала быт — и волновалась, и молчала,
Спешила и не замечала следов шестнадцати копыт.

иннд-81


А Муза в декабре...

А Муза в декабре не то, что в сентябре!
А Муза в декабре уже метелью пахнет.
Однажды забежит, и — в черновик, и ахнет:
— Да ты о чем, чудак? Декабрь — на дворе...

И сядет на диван, и вытащит свирель,
И туфли подожмет, и платьице оправит,
И звуки извлечет, и душу мне отравит,
Я распахну окно и удивлюсь — метель!

И удивлюсь — бело!
И кружит, и метет...
Когда же все прошло?.. И жалобно, и тонко
Вдогонку мне любимая девчонка
Последнюю печаль мою поет...

вд-6


Опять кочевая судьба...

        * * *


       Айда, голубарь, пошевеливай, трогай...
                                                          Б.Корнилов



Опять кочевая судьба на колесах —
Цигарка да холод вожжей,
Стога вдоль дороги, лысухи на плесах
И желтая зыбь камышей.

Которую осень живу на телеге —
Все еду куда-то туда.
С рожденья в погоне, с рожденья в побеге —
Ни компаса и ни следа.

Манит и манит ястребиная воля,
Зовет к горизонту стерня.
Овца одинокой копной на приколе
Молчит и глядит на меня.

О чем ты, созданье! Еще приторочен
Сентябрь к луговине сырой,
Брусок не намочен и нож не наточен,
И снег за Белухой-горой!

Гуляй, кучерявая! Солнце высоко.
Плывет паутина, плывет.
Дыши полынками, речною осокой,
И гибель тебя обойдет.

Не верю, что все мы игрушки в конверте,
Где каждому номер нашит,
Что строчкой косою посланье о смерти
За нами спешит и спешит.

вд-11


Догнивает ковчег...

Догнивает ковчег, а ведь скоро потоп,
Нужен плотник рукастый — подладить, подштопать.
Подошел человек, в киле дырку проскреб:
— Стройте новый, а этот оставьте — утопит...

Сход собрался, на сходе собрали деньгу,
По талону в лесхозе сто елей срубили,
А когда вывозили — штук тридцать пропили:
— Тут и семьдесят хватит, — решили в кругу.

А потом пилорама, горбыль, то да се,
И пол-литры, и стружки, и горы опилок —
В общем, все, что всегда в суете лесопилок.
А когда разгляделись, то поняли — все!..

И опять мужики собирались окрест,
И сказал самый дошлый разумное слово:
— Не печальсь, мужики, забабахаем крест,
Крест, он все-таки — крест, может, выживем снова...

вд-4