Арон Липовецкий


"Во мне сидит житейская усталость..."

* * *

Во мне сидит житейская усталость.
На корточки присела и палочкой
выводит на песке слова.
И бугорки песка вдоль этих стройных линий
так усложняют жизнь бегущим муравьям.
Но даже ради них нет сил остановить
на полуслове руку, и встать, и жить.


1982


Яйцо

 

Белое
матовое
холодноватое
благородство яйца –
это не обман.
Я сам видел,
как они
безропотно,
не спеша,
не толкаясь,
катились из разорванного мешка
по своим изысканным траекториям
к краю стола,
чтобы упасть.

 



"Басе приделал крылья..."

* * *

Басе приделал крылья
стручку перца
и красная стрекоза
выпорхнула на луг.

А я лишь
положил в траву
счетчик Гейгера
и он ожил цикадой,
холодом печали,
поднял стрекот над клевером.


Грех творения


Подкидыш-мир сотворен Словом.
И было насилие в начале,
и было слово Беглец
и несло гены
беспризорной свободы.
Хромосомами повторяется
фрактальная аксиоматика
страсти и проникновения.
Снова и снова
слово творения
утверждает
пенетральное превосходство
сотворения света и звука
над хаосом и умолчанием,
которые утратили
девственные имена
бездны и безмолвия.
Тварное и Умолчанное,
которое хранит в памяти
в слабых токах силовых полей
вибрации, названные унижением.
Голос и исчезающее эхо,
свет и тени рельефа,
тяжесть и холод,
касание и дрожь,
удушье и горечь.


Удел

 

Земледелец, тот, кто поделил землю,
сказал – это мое и всё, что на этом, моё,
ведь это дело рук моего я.
Первый земледелец орал твердь земли,
и назвал своим кусок земли,
политой потом лица своего.
Возложил аграрий на жертвенник Тому
плоды возделанного,
которые сторожил он,
пока земля растила их.
Но не принял Тот жертву:
со своего надела она,
со своего отдельного, убереженного.
И звался первый арий-пахарь Каином,
тем, кто брату своему не сторож.
А был он первым плодом
с древа человеческого от Адама и Хавы
И растворилось дело каиново в людях,
возделывают и оберегают своё,
пашут и сеют, сторожат и собирают
свое. И нет сил сторожить ближнего.
А что его сторожить? Сам такой.
Каиновым ариевым уделом и живы,
трудами рук своих сыты,
из рода в род, из века в век
наследуют и множат  
по образу Того и подобию.



"И вдруг оказываешься..."

* * *


1.

И вдруг оказываешься в чужом дому,

с чужою женщиной,
среди чужих вещей
и с памятью о годах,
что прожиты вне смыслов, вне значений.
Тогда не быть и быть – все ни к чему,
тогда свобода не нужна уму,
и весь словарь становится ничей –
ненужным правилом беспомощных общений.
Не хочется ни говорить, ни действовать.
Игра обнажена
и прежней веры ей уже не будет.
Становится так холодно и ясно:
так вот взамен чего...

2.

Но медленно стечет оцепененье,
и взгляд наполнят прежние предметы,
и прежних мыслей строй меня займет,
оставив гаснуть память как прощенье.
А горечь сотворит свои приметы
и прежний путь вокруг меня замкнет.



«Кто знает, это, быть может, мой день последний»

* * *

«Кто знает, это, быть может, мой день последний»*.
И надо спокойно приветить его начало,
Напоследок подробности радостно созерцая:
Свой двор в тишайшем снегу и суету раздраженных граждан
С поденной тревогой о хлебе своем насущном.
И надо бы это простить, отпустить на волю,
Ведь это день последней исповеди и прощенья.
Но сердце упруго пульсирует в сильном теле
И мысли о завтра во мне убивают радость.

______________________________________________
* Фернандо Пессоа, пер. с португальского Ю. Левитанского


"Я знать не знал умершего соседа..."

* * *


Я знать не знал умершего соседа,
но смерть еще не старого мужчины
коснулась и расстроила меня.
А вот, когда бы знал его всю жизнь,
все, что замалчивают или пропускают,
быть может, сообщение о смерти
меня не огорчило бы совсем.


Но о тебе я помню, добрый друг.
Тебе оставлю два десятка строк,
должно хватить, чтоб не забыть меня.



"Здесь, в старом шапито..."

* * *

Здесь, в старом шапито
в знакомом провинциальном захолустье,
три дня скрываемся семьею
у циркачей заезжих.
В теплой шали жена
испугана, забита.
Сын беззаботен, как обычно.
А я насторожен и взвинчен,
при лошадях с охапкой сена.
За поворотом коридора
тяжелый занавес арены.
Проходит мимо клоун с рожей.
Ни подозренья, ни укора
не выражает он, похоже,
а все ж тревога нарастает.


"У соседей я изредка, но бываю..."

* * *


У соседей я изредка, но бываю.
Докучать боюсь им, но захожу вот
Поглядеть, как прислуживает им нежность.
Собирались соседи мои к отъезду,
Сын их младший у бабушки оставался,
Хорошо им с бабушкой было вместе.
Только вдруг заболел их мальчик некстати,
Простудился и кашель в груди проснулся,
Лоб горячий и потемнели подглазья.
День отъезда все ближе, болезнь все пуще.
Впрочем, врач утешил – недуг не страшен.
Есть лекарства, и заговоры, и травы,
Будет мальчик здоровым через неделю.
– Поезжайте, и с бабушкою он встанет.
День отъезда проходит, но нет ни хлопот, ни спешки,
Нет отъезда, а мать при своем мальчишке,
Варит снадобья, делает растирания.
И в отце нет и тени неудовольствий,
Так же ровен, спокоен и чуть насмешлив.
Врач был точен, вскоре выздоровел мальчик.
Но поездки давно миновали сроки.
Да, конечно, я также пожму плечами:
Ну и что, и зачем это было нужно?
Да ведь в том-то и дело,
Ведь в этом-то все и дело:
Не решали они и не сомневались.
В этом доме не узнанной служит нежность.
Там, где нежность, там нету пустых сомнений.



С особенной любовью


Ей исполнялось в августе сто лет,
наполнили ее квартиру гости,
теперь ей стало трудно выезжать.
И весь мой путь к ней угасало солнце
над морем. Лишь из почтенья
я пришел сюда, по родственному долгу.
Но в том неписанном и скучном ритуале
со мною шли непрошеные тени.
Они на крыльях принесли другую встречу.


С немолодым почтенным господином
тогда свою родню мы навестили
в большом далеком городе холодном.
И вдруг о ней, не о хозяйке дома,
о ней сказал мой седовласый спутник:
«мать его жены, пожалуй, интересней самой жены».
Так он сказал о бабушке при внуках.
Он словно видел судьбы поверх времен,
людей ценил он в их вершинном свете.
Таков был мой отец. Он обратился лишь ко мне,
как будто заповедал к ней отнестись
с особенной любовью.


И вот я здесь один и что сейчас сказать?
Спасут меня обрядовые фразы,
как всех гостей, собравшихся сегодня.



Давиду Фогелю


                      «Мир ловил меня, но не поймал»
                                                Григорий Сковорода


Птичка-птичка
Фогель*-фогель
кому поёшь среди
сирийской мовы
кто ловит тебя
зяблик
в целом мире
на приманку
стрекоз ассирийских
в лесах баварских
кому пел ты
в зимнем бараке
кто слышал тебя
среди лязга
маршей и стонов
со щеглом
пересвист
сквозь скрежет
канкана
кто волну
твою ищет
на дудочке
птицелова
с настройкой
радио своего
ловит и ловит
и не поймал тебя
на той стороне
______________________
* Давид Фогель (1891-1944), еврейский поэт, язык иврит



Последняя правка

 

Его сын сразу после похорон
улетел обратно к себе.
Богадельне он ответил по мылу:
— Можете выбросить все это.


Даже не спросил, что осталось:
сгнивший крой на яловые сапоги,
пиджаки с дырками для орденов
распавшейся страны,
не стоптанные выходные туфли,
набор инструментов в шкафу.


Ну и откровенный хлам:
белье, одежда, посуда,
авторучки, письма,
поблекшие фотографии,
полдюжины книг, испорченных
автографами и пометками,
на столе неразборчивая рукопись
воспоминаний,
страниц двести.
Последняя правка
сделана накануне.



«В житейских шахматах…»

***
                  Для иных есть час, когда надобно без фальши
                  сказать во всем величье Да иль Нет...
                                    Константинос Кавафис, пер. А. Величанского


В житейских шахматах
позиция, ты знаешь, переменчива.
И, делая свой ход,
забудь о предыстории,
в ней ни вины, ни правды не ищи.

Перед тобой фигуры на доске.
Твой ход. Не слишком медли,
не сожалей, что в прошлом
не взорвался, не хлопнул дверью,
что негодяя ты не осадил,
родителей утешить не успел.

Ведь, сожалея, вновь поймешь,
что так же поступил бы снова,
так логика позиции решала.

А прошлое само тебя догонит:
нетвердо сказанное Нет,
и покровителя не снятая рука.


Раскопки некрополя


Погребальные обряды
— первый признак оседлости
хурритской культуры.

Обеспечить умершему
комфортное кочевье
освобожденной души.

В гробнице найдены следы
пепла скрученных трав,
на стелах венки из листьев
в барельефах поминального пира.


Люди как люди:
троллили и утешали друг друга,
забивали косяки в перерывах,
спешили на ужин домой,
гадали по звездам
об урожае, о будущем.
А некоторые, доблестные,
и о том, какими будем мы.



"Потырен мой пушкин"

***


Потырен мой пушкин,
и все, что в нем было, украли.
Ту сумку свою, в которой держу документы,
кредитки, права и деньги, и деньги, конечно,
зову по старинке – мой пушкин.
Удобно, она же и есть «наше всё».


В каком-то нескладном кафе,
зачем я там был и не вспомнить,
и кто там был с кем непонятно.
На все уговоры сначала ответил отказом,
потом согласился, присел,
ждал чашку душистого чая.
И, надо же, пушкина сперли.
Такую вот каверзу мне
поднафрейдил мой сон.


Я долго не мог отойти,
и как теперь быть мне с правами,
мне ехать же надо работать.
А тут наяву еще это письмо из Канады
в вотсапе: племянник пропал,
но все обошлось, слава Богу,
с ним был уикендный запой.
Нашли его, вроде здоров.


Мой пушкин, мой маленький мальчик,
с которым на речку ходил я купаться,
малыш, в котором души я не чаял,
что стало с тобою, что стало?
Ведь не был ты сроду пропащим,
ты вырос, толковый ты стал реставратор.
Что стало с обоими вами,
мой пушкин, мой мальчик?



Незыблемая скала

                                                          

                              Не наполнишь собою дом, не мелькнешь в зеркале

                                                                   У.-Ц. Гринберг, перевод А.Л.


встречал эти лица и я, и больше не встречу никого из них.
на светофоре не попросит проехать прямо из правой полосы,
на пикнике не сварит кофе на моем остывающем мангале,
ни в парках, ни в магазинах, ни в банке, ни на пляже…
везде там, где мы будем спокойно беспокоиться за детей,
допоздна работать, планировать отдых, торговаться на рынке,
спешить и опаздывать, выздоравливать и отчаиваться…
под надежным куполом, в тени неодолимой скалы
из резервистов и срочников,
которые и впредь будут накрывать нас крылом своего мужества.
— Эй, дедок, ты где? Это шоссе, это тебе не забор сторожить, —
с ухмылкой отмахивается он, подрезав меня на своем мотоцикле.



Всего лишь


Мне показалось в трапезной сегодня
был чем-то огорчен мой друг Менаше.
Не мог же козий сыр ему наскучить?
И тот пустяк не мог его расстроить.
В разборах ли в ешиве или в праздник
мы вместе рядом, как всегда бывало.
Мы можем друг на друга полагаться,
ничей навет не мог нам навредить.
Но знает он, во мнении своем я тверд
и с ним я совершенно не согласен.



И возвращается ветер


И было это осенью,
в лучшее время года для такого.
      — Ицхак, — сказал Авраам, —
  укрепи эти сучья на ослах
  и захвати еду в дорогу.
Пошел дождь, из первых, редкий недолгий.
      — Набрось капюшон, Ицик, — сказал он, —
  и иди к машине.
Был первый день
и были дороги тесны от автомобилей.
Они ехали в потоке и останавливались
на каждом светофоре.
Через несколько дней пути Авраам сказал:
      — Вот это место. Привяжи ослов и развьючь их.
  Захвати дрова с собой.
Он поправил армейскую сумку на плече сына,
помог ему надеть винтовку,
которая стянула плечи и грудь.
      — Удачи, сынок. Звони.
И было, не мог он оторвать взгляда
от сильной спины сына,
от легких его шагов к воротам базы.

      — Сара, не умирай, Сарале.
Ангел успеет.



"Зима — это кофе, лимон..."

* * *


Зима — это кофе, лимон,
В подъезде растаявший снег
Да шарфик из козьего пуха.
А осень — арбузный звон,
Упругие линии бронзовых тел,
И о зиме — ни слуха.



Стихи, записанные утром (1982)

1

Продлить бы чтение на протяженность дня 

от утренней прохлады до вечерней –
вот маленькая тайна бытия.
Когда и я, как царский виночерпий,
мог пригубить до пира, до начала
скрепленья символов и до перемещенья
теней по циферблату. Слишком мало
и так не к месту мое прошенье. 


Сместилось солнце вверх, определилась тень,
но я, я буду к этому стремиться,
под спудом ясности хранить преддверья лень.
А там, там как мой царь распорядится.

 
2

Ни камышей, ни тьмы, ни тишины, 

ни прочих верных атрибутов
вдохновенья. Какие-то дела
весь день, издерганные сны –
гипербола досад, долгов кому-то,
придуманных усталостью со зла,
рефлексий пытки, компромиссов путы,
глазное яблоко с больною желтизной…
И в некую внезапную минуту,
как формула освобожденья,
обманывающая новизной,
записывается стихотворенье.


3

По черной лестнице добра и зла, 

когда все спят, и нет стесненья воле,
и кофеин подхлестывает мозг,
так двигаться легко, она сама несла
очередным витком. Не все равно ли
вверх, вниз – уже ни зги, уже растаял воск.

С одним привыкшим к логике умом
там, в темной бездне или на вершине,
наощупь двигаться за эхом троекратным,
разочаровываться всякий раз в прямом,
и путать шаг от следствия к причине.
И нет ступеней, что ведут обратно.


4

То в линиях ладони, 

то, как обманный заячий прыжок.
Не верь ему, не торопись по следу
в отдушину петли. Все лжет погоня
и манит в глушь охотничий рожок,
ведь лишь обида оставляет мету.
Корми сырым открытое пространство
и заговоренной водой из глубины.
И сам придешь по линии пунктира
к науке о печалях тайных странствий,
там прав был только поводырь вины,
и из обид не сотворишь кумира.


5

С наемной тревогой, с вещами, 

с пареньем над твердью,
с остатками тесного звука
горчайшее утро – нищанье
по формуле смерти
короткой и ясной: разлука.
Как ни репетируй на меди
гравюру секунды,
лишь множится список реляций.
Осталось: «Над краем помедли,
прощанье, покуда
я с жизнью не смог разобраться»

 
6

Я последний ученик,
по нерадивости не вписываю строк
в свою тетрадь и камнем преткновенья
кирпичик дня, в который я проник.
А в классе смерть преподает урок
небытия последнего мгновенья.
Ей невдомек, что времени и нет
в подвалах памяти, где выживает то,
чем краткий миг для вечности отворен.
Я вызубрил давно ее предмет,
но снова здесь, чтоб тронуть камертон,
сбив челку на клеймо «memento mori».

 
7

За вольною прогулкой в феврале
(экзамены сданы, а снег не стаял),
за угольком, сгорающим в золе,
который все тепло уже оставил,
за каждым жестом мысли, за рукой,
что от и до вычерчивает слово,
стоит неведомый бестрепетный покой.
Как хочется его почуять снова.
Как хочется принять его тепло,
когда ни уголька в моем огне,
и дом мятежным снегом занесло,
где он всегда дарил дыханье мне.

 
8

Что было прежде, чем забрезжил свет
в щели от приоткрытой двери? Путал
я зеркало с окном, часы поставил
в книги и двигался, не ведая примет,
чтобы наткнуться на стену, на угол,
и в темноте не знал, когда лукавил:
оправдываясь, плача иль переча.
И, изнутри точимый беспокойством,
не мог остановиться. Перепет
был каждый слог из смутно слышной речи
на языке моем присохшем косном…
А после просочился в двери свет.

 
9

…какой-нибудь маленький знак,
нитку в руке, свет на стертом пороге
или особый лица поворот.
Я бы сберег, как последний пятак
за щеку прячет калика в дороге:
вспомнит и судорогой кривится рот.
И соглашусь, и любой из ролей
буду привержен, усвою рисунок,
мысли и речь, как судьбу, затвержу
и предаваться ей буду смелей.
Ну подскажи еще довод, рассудок.
Только-то нитку в кулак и прошу…
 

10

Ни бросить взгляд, ни фразу обронить…
И круг забот, и все, что только снится,
уйдет штрихом с волосяную нить,
оставит след на чистовой странице.
На краткий миг, что к жизни ты привит,
когда все смысла ищешь в ней иного,
допущен ты узнать свой алфавит
и выписать своей судьбою слово.
Что ж, каллиграф, ты с делом не знаком?
Да скрой свой вздох: восторги и печали
отметит иероглиф узелком
и непрочитанным останется в скрижали.

 
11

Тропинкою над пропастью весь путь,
размеренный, недолгий и открытый.
Туда, найти беспечность, окунуть
свой взгляд и с ужасом забытым
наедине остаться. Перебрать
ключи, стекляшки, шестеренки, гирьки,
обломок маятника, патину монет…
Знать до царапин, вмятин и плутать:
замок, цепочка, рукоять, пробирки…
И только эхо муке всей в ответ,
как если бы во мне казнящий ожил.
Но лишь поэтому мой путь возможен.

 
12

От идолищ гнилых, от рынка и от книг,
от терпких вечеров, от скорби мировой,
от ветреных пиров, от стягов, от резни
мне чашка белая с полоской золотой.
Мне легкое вино, настой земных цикут,
мне ключевой воды на полный свой глоток.
Закрыть глаза и пить, взахлеб, как дети пьют:
со всеми заодно. За дальний свой итог,
за роскошь запятой, за крик неслышный: бис,
за безоглядный бег, за цены на постой,
за корчи на снегу… О только не сорвись
над чашкой белою с полоской золотой.

 
13

Отворена фортка прохладе, а там
на стол, под тетрадку, в кофейник.
Всю кухню обшарю за ней по пятам
глазами, отпущенный пленник.
Меж ночью и днем, меж кошмаром и явью
такая свобода – строки не составить.
Как в детстве, я свой карандаш послюнявлю,
каракулем чистое поле разбавить.
Здесь кубики в россыпь – мечты о грядущем,
в пыли под диваном заброшенный сонник
и сохнет на донце кофейная гуща,
запискам из мира открыт подоконник.



Иерусалим в снегу

Машины сползают c холма, подняться мешает занос. 

На обочинах мокрые следы от колес
там как раз, где белизна разлита,
прямо по краю накрывшего Город талита.


Видел он, видывал Иерушалаим всякого.
В снегах смирения взгляд проникает за окоем,
руку вижу, руку Эсава, след ее в каждых вратах на нем.
А голос слышу домашний, голос отцовский Якова.


— Магазины закрыты. Ужинай без меня. Остальное потом.
— вдоль притихшей дороги разноголосица-метроном
и вторящий Якову шепот в мокром снегу из-под шин:
— Изя, послушай, один Он у нас. Один.



ветер по морю

***


ветер по морю гуляет
он свою катрину гонит
безымянную маруху
никаких преград не метит
непутевый и беспутный
бестолково норовистый
вышел в море погулять
в рубашонке красной нагло
на раскатистый рассвет
молчаливый и простой
может быть ему на плаху
как шекспир прямым и грубым
быть сегодня предстоит
или попросту не быть
пенный жребий свой бросает
развеселую катрину
в набежавшую волну
и трепещет и клокочет
и боится угадать


«Вчера»



Вчера — это мы услышали.
Это все, что мы поняли
в настоящей английской речи.
Мы слышали ее впервые в жизни.
Вчера мы ничего не понимали,
но слышали этого парня Пола
с магнитной пленки,
которую принесла в наш класс
практикантка из педа.
— Английский существует, — сказала она.
— Давайте переведем его вместе! —
и обманула нас, создав иллюзию,
будто мы перевели песню сами.


Там, в иллюзорном мире, было
теплое солнце весны и учительница,
которая может быть веселой и легкой.
Там бьет по ноздрям
острая терпкость «Yesterday»
в красиво распавшейся
на понятные слова
английской речи.
Пашка Маккартни
поет про девочку вчера,
без которой нельзя
ни сегодня, ни завтра, никогда.
Сладкое узнавание настоящего,
его голоса, его руки на плече.
Поэзия существует,
«Я так верю в то, что случилось вчера»



"Помнишь, как она на тебя смотрела..."

***
                   Так мы и лечим посмертным плачем прижизненную любовь
                                                Проперций, пер. с лат. Гр. Дашевского


Помнишь, как она на тебя смотрела,
та, которую ты меж подруг приметил,
чьи слова умны хоть по-детски наивны,
и в движениях своих совсем ребенок.
И скромна она и улыбчива была с тобою,
увидев тебя в шалаше и вчера на рынке,
и глаза большие темные отвести не сумела.


Но не пошлешь ты в дом ее отца подарки,
пусть в родительском доме дождется счастья.
Ты не молод, вдовец, и детей у тебя трое,
разве будет ей в радость судьба такая?
Пролетит неделя-другая, молитвы, праздник…
и она о тебе навсегда с другим забудет.
Ты мужик что надо и хозяин крепкий,
та вдова бездетная из Моава в твоем доме
на своем будет месте, войдет хозяйкой.


А о снах своих, где ты с ней играешь,
помни молча, знать о том никому не надо.
Никому не надо знать, как сердце ноет,
собирает по капле тайной страсти муки.
Пусть посмертными стонами разразится,
как уверяют в элегиях поэты Эдома.




"Знал я одного..."

***


Знал я одного старого большевика.
Он понятия не имел о
«Столовой старых большевиков».


— Гегемоны совсем оборзели,
работают только по субботам
за двойную оплату,
— говорил я ему неизвестно зачем.
— Не открывай пасть на рабочий класс!
— срывался он в ответ.
— В деревне народа совсем не осталось,
кто не сбежал, спился или помер,
— продолжал я.
— Опять «голосов» наслушался?
— Нет, были вчера на картошке.
— Не болтай, дурак,
и за меньшее расстреливали!
— он поправлял зубной протез,
слетевший от ярости.
— Да ладно, пап, проскочим,
— отвечал ему я и оставлял
на табуретке сумку с продуктами,
купленными по талонам
для инвалидов войны.

— Я захлопну дверь, не вставай,
— говорил я, уходя.
— Да уж, доверяй таким,
— и ковылял со своей палкой
приобнять меня в дверях.


Нектар

Нектар

Прежде, чем спикировать при боковом ветре,
пустельга набирает высоту, еще не зная цели.
Писец не успеет выдавить на глине список ее побед.
Пишет он быстро, таких-то ловких на пальцах руки,
влажная глина податлива и лежит неподвижно,
он любит эту отборную мягкую глину сильнее,
чем сорок тысяч братьев, он умеет касаться ее тяжести
с обеих рук, но даже тогда
бурая пустельга летает быстрее и против ветра,
да еще и сама по себе, а не у ловчего на поводке.
Она атакует полевку с трепетом, окрашивая собою степь,
словно колибри зависает, учуяв нектар.
Глине не стать царицей библиотек,
разобьют таблички все, кто встретится на пути.
И что останется векам, ради которых ее обжигали
крепче камня, складывали в прочные ниши?
Писец ловит пустельгу одним движением.
И она летит себе, а табличка живет с ее отпечатком.


Равенна

Равенна

Кодируют кладкой кирпичной следы
к мозаике Дантовой немоты.
Я выучил площадь, припомнить в аду,
я мертвой воды насмотрелся в порту,
я был там закован, с Равенной грустил.
И каждый мой грех там меня отпустил
весёлым и молодым.


Эволюция материалов

Эволюция материалов

1.
Небьющееся стекло
Огнеупорная бумага
Каменное литье
Аморфный металл

2.
Черный свет
Сжатая информация
Искривленное пространство

3.
Уплотненное время
Нечёткая логика
Смертная душа
Неопалимая купина


Перфекционист


Перфекционист: превосходно или никак.
Любая трещина, неполнота эффекта, или рана
- причина истребительной ненависти
к творению,
к изделию,
к другу,

к своей судьбе. 




Путь солгавшего

Парафраза "Балансирующего начала" Мих. Кузьмина
Путь солгавшего
     Даже путь в тысячу ли начинается с первого шага.

           Древняя китайская поговорка

Единожды солгав,
выходишь на дорогу
в тысячу ли.



Скарабей


Оттого ли, что тонок в кости,
иль болезнью высокою болен,
тебе говорят: - Прости.
Шибболет, скажи: шибболет.

Венецьянский разлет бровей,
идумейская скань бородки -
ты беги себе, скарабей,
по разнеженной сковородке


купить стадион

***

купить стадион

вместе с потом борьбы

гулом надежд

и рокотом триумфа

 

перекрыть входы и выходы

отключить прожекторы

 

ухаживать за морковью и редиской

у кромки поля

немного

на салат зимой

 

прятать в лабиринте трибун

любимые предметы

и забывать о них

 

прослушивать

отголоски шумов толпы

в бетонных заусенцах

недоумевая о чем это они

 

засыпать где попало

и просыпаться каждый раз

в другое время,
другого возраста
или другого роста и веса

 

по стуку и резонансу

под звездным небом

определять свое место

в армированной паутине

 

прятаться от дождя

натыкаться по запаху озона

на свои забытые тайники

 

стоять на солнце посреди арены

под вопли трибун:

- свободу ему! свободу! свободу!


Электромеханик Юзек


Электромеханик Юзек в Москве в СССР,
скрипя больничной койкой, рассказывал мне,
как он накалывал "этих жидяр профессоришек".
Он заменял на каретке, у пиш. машинки в мошонке
исправную зубчатую линейку по 29 коп.
Сначала он ставил испорченную и звал хозяина:
- Таких линеек в продаже нет. Ну, тут у меня одна своя..., -
И трешка, как с куста!
- Я каждый день пил, - наслаждался он моим унынием,
- и не просто пил, я нажирался до усрачки.

Поэтому утром под местным наркозом
я мечтал «нажраться да усрачки»,
пока хирург колотил мне в череп.

До перестройки я пробовал напиться водкой,
потом приличным коньяком,
и отличным коньяком уже в Израиле.
Но у Юзека был какой-то секрет,
а я отключался гораздо раньше.
И только сейчас под блюз твоей болтовни о любви,
я продержался и ввалился в свою мечту.
Это хорошо, "до усрачки",
это "мы были высоки, простоволосы",
это "мальчишку шлёпнули в Иркутске",
где жила Ирка Орлова, жаль мы так и не переспали,
это "нас повесят на рассвете, ну и хрен бы с ним"
в моем заброшенном переводе "Ромео и Джульетты".
это "кладбищенской орхидеи крупней и маренго нет",
той, которую сразу полюбил, схватил и сломал
наш годовалый внук.
Это залить спьяну керосина в покусанную гноящуюся лапу
дворового Полкана и спасти его от опарышей и смерти.
С такой точкой опоры любой дурак,
свернет не только мир, а и книжный шкаф.

Поутру я, конечно, пойму секрет Юзека.
Но как же он любил свою какую-то жизнь
вместе с диагнозами!


Живые розы


В музеях современного искусства
живые розы принцев,
как всегда, уступают
поцелую свинопаса,
хрупким манекенам
на сломанных стульях,
символизму бритых лобков,
гламурной грязи цвета и запаха пустоты.

А пока живые розы пробиваются
в инсталляции обочин
среди брошенных пожитков,
в акционизме камней в полете,
в перформансе изнасилований.
Улицы Европы цветут розами
высокомерного гостеприимства,
и настоятельного гуманизма
с ароматами крови и боли,
в цветах слизи и унижения.

Когда-нибудь и они станут
шедеврами Нового Лувра
за бронированным стеклом
с ограниченным доступом
под надзором полиции.


Резолюция памяти

На картах Гугла  

я нашел спутниковое фото

села, бывшего местечка,

где жила отцовская семья.

Увеличивая зум, можно увидеть

крыши домов, дворы,

огороды, даже плетни.

Но уже нет там того дома,
куда занесли перед смертью
моего деда,
избитого погромщиками.
Гугл еще не умеет
увеличивать резолюцию времени.
Не найти и того плетня,
где "перекликнулось эхо с подпаском",
у которого присел по нужде
семилетний мальчик.
Не услышать, как у самого его горла
свистнула казацкая сабля.
То ли камень на дороге чуть качнул коня,
то ли пьяный парубок
замешкался с ударом:
- Уу, жидёнок, - дыхнул перегаром.
И мой будущий папа
остался жив.
Гугл еще не умеет передавать
шумы, отголоски, запахи.
Всматриваюсь в село
на месте бывшего штетла,
различаю мельчайшие детали.
Гугл еще не повышает
резолюции памяти.
Пытаюсь угадать,
где был их дом,
в том местечке,  
которое спас мой дед
жертвоприношением
самого себя.
Где его старший сын Хаим
набирал воду в реке
выше по течению.
По каким улицам села
развозил ее,
зарабатывал на ужин.
У Гугла нет
спутниковых снимков
причин и следствий.



Когда возвращаешься в темноте домой...

* * *
          "Как ты прямо в закат на своем полугоночном... "
                                                        Вл. Набоков

Когда возвращаешься в темноте домой
по булыжником выложенной мостовой,
почему-то нужно знать, что улице сотни лет.
Но она выложена к выборам в муниципалитет.
Почему-то хочется знать, что ты здесь свой
на полугоночном оставляешь след.
Но забыл ты, где оставил велосипед,
и сам подброшен воланом над головой.



Обратный отсчет. День прощанья


Мы с мамой и папой покупали тебе, брат, свечи
на день твоего прощанья, но продавец сказал,
что недельный запас почти распродан.
Пришлось поездить по всем магазинам в округе.
Свечей надо много, ты же еще не родился.

Стол в твою честь уже раздвинут, часть свечей
пришлось составить на пол. Думаю одного выдоха
будет мало, Йоська, чтобы задуть их.
Мы же считаем с конца, от ста двадцати,
а ты еще не родился. Ты походишь, подышишь,
и задуешь все их или, как год назад,
пусть сгорают сами. Музыка, как у Гайдна,
тоже, конечно, смолкнет.

Мы уйдем куда-нибудь, может в спальню, там
с кроватью рядом сядем на коврик на пол.
Переставим к себе ночник и съедим твой торт,
вспоминая будущие твои радости и успехи.
А смеяться громко нам что-то не разрешают.

День, когда ты родишься приближается. В этом году
он на год ближе. Только мама и папа знают
точный день твоего рожденья, говорят, что еще
не очень скоро. Как же мне хочется,
чтобы в день твоего прощанья ты был уже с нами.


По мотивам Иуды Галеви. На отъезд Моше ибн Эзры


Встречи, беседы ли наши прилипли к тебе, не знаю,
роднящая ясность шестого круга, когда я догоняю,
голодными суками поплелись за тобой в изгнанье.
А меня в ночи щенячьей смерть с руки накормит
снами. Или считать их, мол, вернёшься и будешь прежним?
Веришь ли, я лампу залил слезами, то-то темно так.
Это же ты сиял здесь, пылал закатным огнем кромешным.
Лежат тяжелой тьмою нагие камни, где был светильник,
так верни же пламя свое на Запад, здесь заалеет.
Плавил в тигле свинцовую мерзость, и вот застыла колом,
не шевельнуться. Память твоя скована, еле тлеет
в речи, опечатан язык мой косным глухим глаголом.


"Вывалился Иона..."

***

Вывалился Иона* из рыбы и вырос птицей,
крыльями обзавелся, взлетел и обрел свободу,
по ладоням пустынь предсказывает осанну.
Высмотрел, думал, что о себе, на рябой странице:
«сиротливый ион серебра обогащает воду»,
как одинокий голубь принимает небесную ванну
и в голубых глубинах рыбкою серебрится.


_____________________

* Иона - голубь в переводе с иврита


Рассвет


Мне б каши гречневой глоток
и помидора лоскуток.
И пусть дерюгою платок
накинут на роток.

Смотри, уже земля плывет,
разбух оконный переплет.
Вороний грай вот-вот взойдет,
бульон прозрачный разольет.
Вот-вот в оконный переплет
плеснет срамное воронье
и выклюет свое.


Петербургская элегия

                           Юлии Кокуевой, художнице

Север, север, двойные рамы, светлые ночи
и затянувшийся на долгий взгляд рассвет.
В окнах при желтом вздохе еще бормочет
под растворимый кофе невыспавшийся поэт.

Смиренный викинг, где дальний обшлаг залива,
из-под Москвы татары, под боком стоит пруссак.
Только вверх глазеть да уповать болтливо
на лестницу в небо, с чашкой, в одних трусах.

Прошлое настоялось и выстояло настоящим,
разлито по парадным мерцанием на просвет.
Что тебе здесь? Ты не впередсмотрящий,
так пригуби, поежься, облокотись в ответ.

Сырые стоны по борту, небеса в канавке,
морошный гул от верфи сукровицей подвоха
растеклись по венам дворов, где ожиданья навык
передается эстафетной палочкой Коха.



Каникулы


Духовитый настой венских стульев и пыльных гардин,
Он тебя заведет в лабиринт полустертых отметин,
Запустеньем наполнен наследства грибной габардин
непошитых пальто, не распетых в два голоса сплетен.

Поманит заоконная даль конопатою бойкой жарой,
Дразнит плеск у моста и песок на открытой странице.
Жми по центру, Санек, захлебнись беззаботной игрой.
Твой доверчивый август в зените все длится, и длится.