Юрий Лифшиц


Расул Гамзатов. Журавли (поминальная молитва)

Приношу глубочайшую благодарность Сергею Буртяку за деятельное участие в доработке этого перевода.


Расул Гамзатов

 

Журавли (поминальная молитва)

 

Мне кажется, погибшие солдаты

не превратились в пепел или прах,

но вознеслись, бессмертны и крылаты,

и журавлями стали в небесах.

 

Осеннею порою и весною

к нам белые взывают журавли,

и каждый раз мы с болью и тоскою

глядим на клин, растаявший вдали.

 

Летит, курлыча в небе, птичья стая,

и место для меня свободно в ней,

и, может, в том строю я повстречаю

моих погибших братьев и друзей.

 

Настанет миг, и в журавлином клине

взлечу я в голубую глубину,

и всех, кого я на земле покинул,

своим прощальным кличем помяну.


Мне кажется, погибшие солдаты

не превратились в пепел или прах,

но вознеслись, бессмертны и крылаты,

и журавлями стали в небесах.

 

7-31 мая — 24 июня 2017 

 

 


Расул ХIамзатазул

 

Къункъраби

 

Дида ккола, рагъда, камурал васал

Кирго рукъун гьечIин, къанабакь лъечIин.

Доба борхалъуда хъахIил зобазда

ХъахIал къункърабазде сверун ратилин.

 

Гьел иххаз хаселаз халатал саназ

Нилъее салам кьун роржунел руго.

Гьелъин нилъ пашманго, бутIрулги рорхун,

Ралагьулел зодихъ щибаб нухалда.

 

Боржун унеб буго къункърабазул тIел,

Къукъа буго чIварал гьудулзабазул.

Гьезул тIелалда гъоркь цо бакI бихьула —

Дун вачIине гьаниб къачараб, гурищ?

 

Къо щвела борхатаб хъахIилаб зодихъ

ХъахIаб къункъра лъугьун дунги паркъела.

Гьелъул гьаркьидалъул ракьалда тарал

Киналго нуж, вацал, дица ахIила.


Расул Гамзатов. Птицы

          Обычно я не комментирую ни своих стихов, ни переводов, но здесь пара слов требуется.

          1. По-видимому, эта версия «Журавлей» была написана Гамзатовым до той, которая появилась в 4-м номере «Нового мира» в 1968 г. и которая стала первоосновой будущей песни.

          2. Я изменил заглавие стихотворения с «Журавлей» на «Птицы».

          3. Я применил рефрен для каждой строфы, тогда как Гамзатов употребил его всего лишь трижды — для каждой четной строфы.

          4. В аварском стихосложении не принята рифма, и я едва отделался от искушения обойтись без нее. Но традиция переводить стихи Гамзатова в рифму победила. Зато я оставил нерифмованным рефрен.



 

Расул Гамзатов

 

Птицы

 

Мне кажется, не полегли в могилы

мальчишки, не пришедшие с войны,

но воплотились в птиц, чей крик унылый

несется в небеса чужой страны.

— Поэтому гляжу я в поднебесье...

 

Над землями постылыми летая

и заблудившись в облачной дали,

тоскуют птицы по родному краю,

куда найти дорогу не смогли.

— Поэтому гляжу я в поднебесье...

 

Я видел белых чаек над заливом

и думал: это души земляков.

«О Дагестан!» — кричала сиротливо

не в нашем небе пара ястребов.

— Поэтому гляжу я в поднебесье...

 

И где б я ни был, я за птиц в ответе,

кружащих и кричащих надо мной.

Я слышу: «Мама, мама, дети, дети!» —

клекочет птичья стая вразнобой.

— Поэтому гляжу я в поднебесье...

 

Вот журавли летят походным строем,

летят мои старинные друзья.

Они зовут, зовут меня с собою,

и может быть, на зов откликнусь я.

— Поэтому гляжу я в поднебесье...

 

Когда-нибудь с погибшими друзьями

я тоже взмою белым журавлем,

а песнь мою о родине, о маме

мы с ними вместе в небе допоем.

— Поэтому гляжу я в поднебесье...

 

18-19 июня 2017

 

 

 

Расул ХIамзатазул

 

Къункъраби

 

Дида ккола рагъда камурал васал

Кирго рукъун гьечIин, къаникь лъун гьечIин.

Гьел рикIкIад ракьазул хъахIил зобазда

ВатIанин ахIдолел хIанчIилъун ругин.

 

Гьел роржунел ругин Африкаялъул

Я Испаниялъул рорхалъабазда.

НакIкIазда гьоркьосанкуркьбал хьвагIулел

Ракьалде нух къосун къваридго ругин. —

Гьелъин дун зобазухъ балагьун вугев...

 

Дида гьел рихьана океаназда,

Огь, хъахIал чайкаби, чагIи руго гьал.

Цо чIинкIиллъиялде диде ахIдана

Дагъистанин абун кIиго итаркIо.

 

Гьаб дир бетIералда гьезул тIелаца

ТIавап гьабичIеб бакI кибго хутIичIо.

Цояца ахIула — «лъимал, лъимал» — ян

Цойгиял ахIдола — «эбел, эбел» — ян,

Гьелъин дун зобазухъ валагьун вугев...

 

РачIуна нексиял къайи цадахъал,

Къукъа-къукъа гьабун, — къункъраби гIадин,

Гьез кIи-кIиял рекъон, яги цо-цояз

Цадахъ вилълъайилан ахIула диде.

 

Воржина, къункъраби, къо гцварабго дун,

— Цоги ахIичIеб кечI ахIулев вуго.

БукIина дирги ракI мискинаб зодихъ,

ВатIан, ватIанилан, эбел, эбелин,

— Гьелъин дун зобазухъ валагьун вугев...


Конченая баллада...

...о том, как оренбургская команда с оригинальным названием «Оренбург» сыграла в Российской профессиональной футбольной лиге 30 матчей, из которых выиграла 7, проиграла 14, остальные сыграла вничью, забила 25 мячей, пропустила 36, с 30-ю очками заняла 14-ю строчку из 16 в турнирной таблице, в стыковых матчах продула СКА (Хабаровск) и в результате вылетела из РФПЛ.

 

У нас команда «Газовик»

до «вышки» дорвалась

и обрела в единый миг

иную ипостась.

 

Уж там пойдет другой футбол

(«элита» как-никак):

начнут пихать за голом гол,

играя тики-так.

 

Там постоят за нашу честь;

у нас команда — жесть;

и деньги есть, и тренер есть,

и даже негры есть.

 

Они в начале славных дел

лихую кажут прыть,

но повелел РФПЛ

название сменить.

 

Мастак на выдумки Газпром,

но есть уже «Зенит»:

в турнире газовать вдвоем

регламент не велит.

 

Ну что ж, витрина «Оренбург»

команде по плечу.

(Могли б назвать и «Оренберг»,

но это я шучу.)

 

Сперва поехали в Ростов

показывать футбол,

но не забили там голов,

а им забили гол.

 

Ну что ж, беда не велика

и не погашен пыл,

но им вкатил и ЦСКА,

а сам не пропустил.

 

С «Амкаром» было нелегко:

играли, как могли,

добыли первое очко —

а на табло — нули.

 

Хоть им удвоил «Арсенал»

очковый неуют,

вопрос в четвертом матче встал:

когда ж они забьют?

 

Вот, наконец, и первый мяч,

но праздновать не след:

«Рубин» спасает дохлый матч —

победы ж нет как нет.

 

Она им до смерти нужна —

на этот раз с «Анжи»,

но вновь не вышло ни хрена:

очко с нулем держи.

 

Хотели обыграть «Спартак»,

но как тут ни шустри,

один воткнули кое-как,

а вытащили три.

 

«Урал» — и снова анальгин

на головную боль:

в графе пропущенных — один,

в графе забитых — ноль.

 

А дальше — с «Тереком» пора

играть на ту же цель,

а чем закончится игра —

расскажет менестрель...

 

Но в Грозном — снова карамболь

и «Терек» на коне.

Как прежде, выигрышей — ноль,

и «Оренбург» на дне.

 

И только в Кубке с «Волгарём»

задор команды жив:

впихнули гол с большим трудом,

в свои не пропустив.

 

Но Кубок не Чемпионат —

десятый тур грядет,

в котором или победят,

или наоборот.

 

А нынче «Оренбург» велик:

рыдает «Томь» навзрыд!

Нехайчик сотворил хет-трик —

нехай себе творит!

 

Победа есть, в конце концов:

набрали три очка!

Обидели сибиряков,

но ниже их пока.

 

А вот с «Зенитом» невпротык —

и снова комом блин:

пришел очередной кирдык

со счетом ноль — один.

 

За Кубок в драку шла братва:

удар, еще удар!

Но дальше, выиграв 3:2,

выходит «Краснодар».

 

Но с «Крыльями Советов» пря

не стала проходной!

И вот — победная заря

и выигрыш второй!

 

А нынче «Краснодар» опять,

но счет 3:3 — ничья,

Могли бы даже обыграть —

не вышло ничего.

 

Забил им и «Локомотив»,

но больше не забьет:

«Локомотив» притормозив,

они сравняли счет.

 

«Уфа» у нас середнячок,

не лидер УЕФА,

но нашу гвардию разок

обула и «Уфа»

 

Хоть ЦСКА уже не тот,

но им не по зубам,

так что тащите из ворот

0:2 по всем статьям.

 

Им и «Амкар» не по нутру:

в Перми попав впросак,

уконтрапупили игру

и огребли «трояк».

 

Теперь до марта перекур,

и не окончен бал:

примчит на следующий тур

бодаться «Арсенал».

 

А в марте «Оренбург» летал

на поле на своем:

словил три «штуки» «Арсенал»,

и это был разгром.

 

Зато «Рубин», как ни крути,

вынослив и упрям.

И поле было не ахти,

а значит — по нулям.

 

Вот «Оренбург» в Махачкале

собрался брать очки,

но, оказавшись на нуле,

продули земляки.

 

Потом дрались со «Спартаком»,

как повелел Газпром.

Хотя и перли напролом,

но все-таки облом.

 

Зато с «Уралом», как назло,

0:2 — и все дела.

Одни твердят: «Не повезло».

Другие: «Не шмогла».

 

Потрафил «Терек» землякам

не в шутку, а всерьез:

была ничья, когда он сам

в свои врата занес.

 

А нынче скажут: не томи,

страстей не экономь,

ведь побывали у «Томи»

и обыграли «Томь».

 

«Зениту» слили под финал,

хотя «Зенит» не тот,

не то случился бы скандал,

ведь Миллер не поймет.

 

В Самаре бились что есть сил:

идет к победе матч.

Но тут пенальти подкатил:

1:1 — хоть плачь.

 

А в Краснодаре «Краснодар»

бежал, как на пожар,

но вот удар, один удар —

и сдулся «Краснодар».

 

В столице помер коллектив,

хотя остался жив:

свалился под «Локомотив»,

четыре пропустив.

 

С такой безликою игрой

нефарт не сдвинешь вспять.

Но пофартило им с «Уфой»

ничеечку сгонять.

 

Зато обули ростовчан:

2:0 без лишних слов.

А я вопросом обуян:

во что играл «Ростов»?

 

Но как, увы, ни вьется нить,

она наверняка

порвется, если нужно слить

хабаровскому СКА.

 

В двух матчах было «по нулям»:

пенальти бьют — и вот...

РФПЛ не светит там

на следующий год.

 

Сходили в «вышку» на разок.

а нынче — на мели:

мешок бабосов не помог,

и негры не спасли.

 

25 сентября 2016 — 14 июня 2016


Нико Самадашвили. Последние христиане (Бетания)

Нико Самадашвили

 

Последние христиане (Бетания)

 

Исход

 

Склоны А́лгети заскорузлые;

просеки, на паршу похожие;

горы в дыму цветного кружева;

стадо овец вблизи подножия.

 

Скалы всосали слизь овражную,

лёгким стало дышать свободнее,

вскрылась земля — и церковь с башнею

словно исторгла преисподняя.

 

Мы спустились — стоит Бетания

к нам спиной, за лесными кронами.

Видит Бог — грехам непричастные, —

мы и к ограде не притронулись.

 

В речке бурливой мы увидели

слёзы ребенка в час заклания

и пошли от этой обители

почему-то в скорбном молчании.

 

Виде́ние

 

Здесь стоит поселянин на пашне,

встретив неделю с первой пташкою.

Вижу я, как пощечину Лаше

Джелал ад-Дин дает с оттяжкою.

 

Здесь и царица сердце открыла,

кудри украсив лентой ша́ири;

здесь копытами вырыл могилу

сельский табун — мёртвому пастырю.

 

Кожу на храме разъело время,

и снаружи видны светильники.

Шесть грузин, поистративших веру,

здесь взялись утешать Спасителя.

 

Мольба

 

В жертву меня принесла б ты, мама:

я наклонюсь — ты ударь получше.

Может, оплачет меня у храма.

капля холодная черной тучи.

 

Маме сказали б спасибо ветры,

Бог, меня спутав с церковной мышью,

кровь мою, словно вино, в квеври,

влил бы, закупорив глиной крышку.

 

Поле молитвы

 

Пламя свечи падает на́ стену:

видно — ублюдок святым не нужен.

Что же теперь с про́клятым станется,

если дорогу размоют лужи?

 

Ствол самшита сожжен крапивою,

странник в скульптуре стоит понуро,

в лоне храма сидит, поскрипывая,

некий зодчий без архитектуры.

 

Нищий, словно паук таинственный, —

адская грязь, гнилые скрижали, —

ставший не сказкой и не истиной,

стало быть, птицы его склевали.

 

Предание

 

Падали ниц язычники даже

в День Святого Георгия вроде,

но, смотря на распятие наше,

нас и клеймили: дескать, уроды!

 

Звонница мрачной стояла вечно,

сор с колоколов слетал исправно.

Светицховели нес на заплечье

влитую в серый кувшин Арагви.

 

Кости усопших в лужах гробницы

гнили, подобно срубленным веткам,

чуть в стороне ютилась мякинница,

тёрн кое-где и можжевельник.

 

Возвращение

 

Чуть видна тропка по-над холмами,

чувство погасло, душа экстаза;

издали выл, разъярен образами,

бешеный волк ущелья Варази.

 

Тягостно в сердце плодить лукавство,

всех чаровать несносным зеваньем.

Храм покидали, не вздумав каяться,

мы — последние христиане.

 

1-3 апреля 2017


Примечания. Бетания (от арам. Бейт-Аниа — Вифания) — сохранившийся православный монастырь 12 века в 16 км от Тбилиси (Грузия). А́лгети — река в южной части Грузии, приток Куры. Лаша — Георгий IV Лаша (1191-1223) — царь Грузии (1213-1223) из династии Багратионов, сын царицы Тамары и Давида Сослани. В переводе с абхазского «Лаша» означает «светоч», «светлый». Джалал ад-Дин — либо Ала ад-Дин Мухаммед II (1169-1220) — шах Хорезма в 1200-1220 гг.; либо его сын — Джелал ад-Дин Манкбурны или Джелал ад-Дин Менгуберди (1199-1231) — последний хорезмшах (с 1220 года). На какой исторический эпизод, связанный с пощечиной, указывает Н.Самадашвили, установить не удалось. Ша́ири (шаи́ри) — форма классического стиха в грузинской поэзии. Этим стихом написан «Витязь в тигровой шкуре» Ш.Руставели. Квеври — глиняные врытые в землю сосуды, в которых делалось и хранилось вино. Светицховели — православный храм 11 века в Мцхете (Грузия). Мякинница — сарай для мелкого корма, соломы и обмолотков.




უკანასკნელი ქრისტიანები (1905 — 1963)

 

გამგზავრება

 

გავხედე ალგეთს, ბოკრო ფერდობებს,

ქეცათ შეჰყროდათ გაჭრილი ახო,

მთები ხრჩოლავდნენ ნაირ ფერებით

და ხან ცხვრის ფარა კვერცხლბეკის ახლო.

 

ლორწო ფლატეებს სწოვდნენ კლდეები,

ფილტვებს ფურჩქნიდა სუნთქვის ყუათი.

მიწა გაირღვა, თითქოს ქვესკნელმა

ამოსროლა ტაძრის გუმბათი.

 

დავეშვით ქვევით და ბეთანიამ

ზურგი გვაქცია, ტყეს შეეფარა!

ცოდო არ გვქონდა, იცოდეს ღმერთმა,

ღობის სიწმინდეც რომ შეგვებღალა.

 

ხევში მდინარე შემოგვეფეთა —

შეწირულ ბავშვთა ცრემლები იყო,

ჩვენ მივდიოდით აღმართზე ერთად,

რატომღაც ჩუმად, რაღაც უიღბლოდ...

 

ხილვა

 

აქ დანდობილა გლეხი სახრეზე,

აქ შესწრებია ორშაბათ დილას.

ახლაც კი ვამჩნევ ლაშას სახეზე —

ჯალალედინის შემოკრულ სილას.

 

აქ გაუხსნია გული დედოფალს,

თმაში ჩაუწნავს ბაფთის შაირი,

აქ თავის თითით ითხრიდა საფლავს

მწყემსდაღუპული სოფლის ნახირი.

 

ჟამს ტაძრის კანი ისე დაუხრავს,

რომ გარეთ ჟონავს ჭრაქის ნათელი.

ძლივს ვამშვიდებდით შემკრთალ მაცხოვარს

რჯულ დაწყვეტილი ექვსი ქართველი.

 

ვედრება

 

აქ შეგეწირე ნეტავი, დედავ,

თავი დამედო და დაგეკალი,

ალბათ ოდესმე წესს ამიგებდა

შავი ღრუბლების ცივი წინწკალი.

 

რომ ეთქვათ ქარებს — მადლი დედაშენს!..

თან ღმერთს შესჭროდა საყდრების გლახა,

რომ ჩემი სისხლი, როგორც ზედაშე,

ქვევრში ჩაგესხა, დაგეტალახა.

 

ლოცვის ანეული

 

კედელზე სანთლის შუქი იჭრება,

ჩანს, წმინდანებმა როდი მიგვიღეს,

რა გვეშველება წყეულ ნაბიჭვრებს,

თუ გზაც ავდრებმა გადაგვიტიხრეს.

 

დაუსუსხია ბზის ბუჩქი ჭინჭარს,

ქანდაკება დგას აღთქმული მგზავრის.

ტაძრის ფუტურო ქერქში ჭრიჭინებს

ვიღაც უძეგლო ხუროთმოძღვარი.

 

მათხოვარი ზის, როგორც ობობა —

მყრალ ჯოჯოხეთის მოხდილი პკეა,

არც ზღაპარია, აღარც მოთხრობა,

ის თითქოს ჩიტებს აუკენკიათ.

 

თქმულება

 

აქ წრმართებიც მუხლებს იყრიდნენ,

როგორც ამბობენ — დიდ გიორგობას,

თურმე ამ ჯვარცმას რომ უყურებდნენ,

გვჭორავდნენ: «ხედავთ კაცობრიობას?!»

 

სამრეკლო იდგა მუდამ პირქუშად,

თუ დარეკავდი — გაყრიდა ნაგავს,

სვეტიცხოველი ზურგით ზიდავდა

თუნგში ჩამოსხმულ ქოთქოთა არაგვს.

 

აკლდამის ჭოჭში დახოცილთ ძვლები

ეყარა, როგორც მოჭრილი ფიჩხი.

გაღმა ბუდობდა ძველი საბძელი

და ალაგ - ალაგ ღვია და კვრინჩხი.

 

გამობრუნება

 

გზა ჩანდა ოდნავ, ხან ბექობს ზევით

ქრებოდა განცდა — გზნების მომგვრელი,

უკან ყმუოდა — ხატის მიზეზით —

სახადშეყრილი ვარაზის მგელი.

 

ძნელია მუდამ გულდაძმარება,

კაცის შელოცვა ტლანქი მთქნარებით.

უსინანულოდ ვტოვებდით ტაძარს

უკანასკნელი ქრისტიანები.


С подстрочника или с любви?

                                        С подстрочника или с любви?

 

                                                                        Толмач всегда сидит в калоше,

                                                                        хоть неуч он, хоть

                                                                        в душе — Пегас, в работе — Лошадь,

                                                                        в произведении — Кентавр!

 

        В 1748 г. Александр Сумароков опубликовал хронологически первый перевод «Гамлета». Пьеса имела успех, неоднократно ставилась и переиздавалась. Сумароков переводил с французского прозаического пересказа, изготовленного П.А. де Лапласом, а о самом великобританском драматурге отзывался так: «Шекеспир, аглинский трагик и комик, в котором и очень худого, и чрезвычайно хорошего очень много. Умер 23 дня апреля, в 1616 году, на 53 века своего» (А.Сумароков. Эпистола II — о стихотворстве). Чрезвычайного интересного очень много и в переводе Сумарокова. В финале трагедии «Клавдій, незаконный Король Даніи», погибает; «Гертруда, супруга ево», уходит в монастырь; «Полоній, наперстникъ Клавдіевъ», кончает с собой; наконец, «Гамлетъ, сынъ Гертрудинъ», побив всех своих врагов, женится, а «Офелія, дочь Полоніева», становится «ево» супругой. Помимо указанных действующих лиц, в сумароковской пьесе фигурируют: «Армансъ, наперстникъ Гамлетовъ; Флемина, наперстница Офеліина; Ратуда, мамка Офеліина; Пажъ Гамлетовъ»; а «дѣйствіе есть въ Даніи, въ столичномъ городѣ, въ Королевскомъ домѣ».

        Выражаются «дѣйствующія лица» следующим образом:

 

                                        ПОЛОНІЙ.

 

                Есть способъ быть тебѣ Офелія Царицей.

 

                                        ОФЕЛІЯ.

 

                Нѣтъ больше способа, а я умру дѣвицей!

 

                                        ПОЛОНІЙ.

 

                А ежели нашъ Царь супругъ твой будетъ самъ!

                И естьли Клавдій то и обѣщалъ ужъ намъ?

 

                                        ОФЕЛІЯ.

 

                Нашъ Царь? - - супругомъ мнѣ? - - иль мы живемъ въ поганствѣ?

                Когда бывало то донынѣ въ Христіянствѣ?

                Законъ нашъ двѣ жены имѣти вдругъ претитъ.

 

                                        ПОЛОНІЙ.

 

                Гертрудиной рукой супругъ ея убитъ.

                Ратудою уже убійство обличенно,

                И все злодѣйствіе жены Царю внушенно.

                По семъ извѣстіи какъ можетъ съ ней онъ жить?

                Когда она ево дерзнула погубить... etc.

 

        Некоторое время спустя в комнату врывается Гамлетъ с Армансом и «съ обнаженною шпагою».

 

                                        ГАМЛЕТЪ.

 

                Умрите вы теперь мучители, умрите!

                Пришелъ вашъ лютый часъ - - - но что вы очи зрите!

                Офелію - - - въ какой пришла сюды ты часъ!

                Сокрой себя отъ Гамлетовыхъ глазъ!

 

                                        ОФЕЛІЯ.

 

                Что здѣлалось тебѣ? и для чего мнѣ крыться?

                Что такъ понудило тебя на мя озлиться?..

 

        Впрочем, сам Сумароков — и это делает ему честь — отмечал: «“Гамлет” мой, кроме монолога в окончании третьего действия и Клавдиева на колени падения, на Шекеспирову трагедию едва ли походит».

        Лет через 80 после выхода в свет первого русского «Гамлета» Александр Пушкин опубликовал перевод шотландской баллады «Ворон». Переводил он с французского перевода баллад, собранных сэром Вальтером Скоттом. Что там было во французском переводе, сказать трудно, но Пушкин перевел текст не до конца и при этом значительно смягчил финал своего перевода.

 

                Сокол в рощу улетел,

                На кобылку недруг сел,

                А хозяйка ждет мило́го,

                Не убитого, живого.

 

        Тогда как в оригинале сказано примерно следующее (и это еще не финал):

 

                — Но пес охотится в лесах,

                а сокол — в синих небесах,

                жена милуется с другим...

                Зато мы сладко поедим.

 

        В пушкинские времена мало кто догадывался, что шотландские «Два ворона» сами по себе есть переложение, каковое американский собиратель и исследователь английских и шотландских баллад Фрэнсис Чайльд в свое время назовет циничной версией английских «Трех воронов» — настолько «Два ворона» поразят его своей мрачностью и безысходностью.

        Лет через 20 после пушкинских «Воронов» Михаил Лермонтов написал замечательные стихи, скромно озаглавленные «Из Гёте»:

 

                Горные вершины

                Спят во тьме ночной;

                Тихие долины

                Полны свежей мглой;

                Не пылит дорога,

                Не дрожат листы...

                Подожди немного,

                Отдохнешь и ты.

 

                1840

 

        В течение длительного времени никто из переводчиков не задавался целью хотя бы примерно выяснить, что же там на самом деле у немецкого классика. (Вольный перевод Афанасия Фета не в счет.) Дерзнули и покусились Валерий Брюсов с Иннокентием Анненским, попытавшиеся не только передать смысл, но и отразить прихотливый ритмический рисунок оригинала.

 

        Перевод Брюсова:

 

                На всех вершинах

                Покой;

                В листве, в долинах

                Ни одной

                Не дрогнет черты;

                Птицы спят в молчании бора.

                Подожди только: скоро

                Уснешь и ты.

 

        Перевод Анненского:

 

                Над высью горной

                Тишь.

                В листве уж черной

                Не ощутишь

                Ни дуновенья.

                В чаще затих полет...

                О, подожди!.. Мгновенье —

                Тишь и тебя... возьмет.

 

        Это именно переводы, не пересказы, не переложения, не переделки, не пере... Бог знает что. Это — переводы и они не заслоняют собой оригинал, а проявляют его максимально возможным на другом языке образом, хотя и безнадежно проигрывают стихам Лермонтова.

        Спустя несколько десятков лет Борис Пастернак обратил внимание на стихи Валериана Гаприндашвили «Последнее стихотворение», озаглавил их «Мечта», изменил размер и выдал за перевод. Почему выдал? Судите сами.

        Вот «перевод» первой строфы:

 

                В одних стихах я — богатей.

                Что прочее ни славословься, —

                Ничем из остальных затей

                Не интересовался вовсе.

 

        Вот подстрочник той же строфы:

 

                Я был богат лишь стихотворением,

                Другого богатства я не искал

                И кроме стихов меня не привлекало

                Никакое другое вдохновение.

 

        Вот что написал по этому поводу Дмитрий Быков в своей капитальной пастернаковской биографии: «“В одних стихах я — богатей” — звучит коряво, почти как у молодого Пастернака, ибо предполагает вторую строчку: “В других стихах я — побирушка” или что-нибудь в этом же роде, поскольку автор-то хотел сказать, что стихи — все его богатство, но переводчик выразился в своем духе, двусмысленно, зато непосредственно. “Что прочее ни славословься” — тоже неловкий оборот, у Пастернака, в его лирическом потоке, извинительный, но в ясных стихах Гаприндашвили излишний. Он всего и хотел сказать, что как ни расхваливай при нем другие занятия — он ни к одному не чувствует вкуса. Вторые две строчки этой строфы вполне внятны. Пастернак вообще переводил по этому принципу: две строчки абы какие, две хорошие, разговорные. Он и молодым поэтам давал совет: переводите из подлинника первые две строки каждой строфы, а остальные можно домысливать или наполнять своячиной. При его темпах (он говорил Цветаевой, что переводить надо не менее ста строк в день, а лучше триста,— иначе бессмысленно) ремесленность была неизбежна». От себя добавлю, что Дмитрий Быков весьма снисходительно отнесся и ко вторым двум строчкам указанной строфы, но сказанного достаточно. Как заметил известный переводчик Евгений Витковский, есть такие переводы, рядом с которыми оригиналы и размещать-то неловко. Здесь тот самый случай.

        Возможно, одновременно с Пастернаком или чуть позже Константин Симонов взял романтическое, юношески незрелое стихотворение Редьярда Киплинга «Литания влюбленных», урезал его практически наполовину, выбросил из него всю юношескую романтику и соответствующую возрасту автора риторику и создал собственные стихи. Если молодой Киплинг поведал о своей несостоявшейся любви с четырьмя прекрасными обладательницами серых, карих, черных и синих глаз, то зрелый Симонов рассказал о таких же глазах, но уже с точки зрения состоявшегося мужчины и соответствующих его возрасту отношениях с четырьмя дамами. «Литания влюбленных» с ее сентиментальным рефреном «век любить» разлетелась в пух и прах, зато появились навеянные ею очень хорошие «Глаза», перед которыми самым естественным образом померкла другая «Молитва (литания) влюбленных», воссозданная по-русски другим переводчиком Василием Бетаки. Чтобы в этом убедиться, возьмем для сравнения по первой и заключительной строфам из каждого перевода.

 

        Симонов («Глаза»):

 

                Серые глаза — рассвет,

                Пароходная сирена,

                Дождь, разлука, серый след

                За винтом бегущей пены.

 

                ...........................................

 

                Нет, я не судья для них,

                Просто без суждений вздорных

                Я четырежды должник

                Синих, серых, карих, черных.

 

                Как четыре стороны

                Одного того же света,

                Я люблю — в том нет вины —

                Все четыре этих цвета.

 

        Бетаки («Молитва влюбленных»):

 

                Серые глаза... Восход.

                Доски мокрого причала…

                Дождь ли? Слёзы ли? Прощанье.

                И отходит пароход.

                Нашей юности года...

                Вера и Надежда? Да —

                Пой молитву всех влюблённых:

                Любим? Значит навсегда!

 

                ...........................................

 

                Да… Но жизнь взглянула хмуро,

                Сжальтесь надо мной: ведь вот —

                Весь в долгах перед Амуром

                Я — четырежды банкрот!

                И моя ли в том вина?

                Если б снова хоть одна

                Улыбнулась благосклонно,

                Я бы сорок раз тогда

                Спел молитву всех влюблённых:

                Любим? Значит навсегда!

 

        В 1941 г. Самуил Маршак опубликовал перевод стихотворения Роберта Луиса Стивенсона «Вересковый мед». Будучи детским писателем и вообще добрым человеком, переводчик вольно или невольно постарался изъять из оригинала все, что могло бы оказать дурное влияние на детскую психику. Под пером Маршака:

        — крепкий хмельной напиток эль стал, может, и хмельным, но вполне безобидно звучащим медом;

        — пикты перестали падать с ног в блаженном забытьи, надравшись эля;

        — король Шотландский (в оригинале — некий король, вторгшийся в Шотландию), хотя и перебил всех пиктов, но не охотился на них, как на зверей (горных косуль);

        — маленьких и загорелых пиктов никто не называл земляными червями (в оригинале это сказано дважды: один раз автором, другой — королем);

        — шотландский воин, бросивший мальчишку-пикта в морскую пучину, не подверг его перед этим лютой казни, притянув ремнем пятки к шее.

        Словом, Маршак превратил мрачную и жестокую балладу Стивенсона в сентиментальное повествование о двух несчастных «малютках-медоварах», каждой своей строкой вызывая к ним сочувствие. Изменил переводчик и формальную структуру оригинала. Исходный текст написан трехстопным дольником, в строках которого содержится от 5 до 10 слогов. Тем самым автор словно имитировал прерывистое дыхание рассказчика, повествующего о потрясших его событиях. Это, пожалуй, единственное, чем Стивенсон выразил собственное отношение к происходящему в тексте. Маршак же чередовал регулярный ямб с дольником, причем в начале превалировал ямб, а где-то посредине текста переводчик перешел на чистый дольник, завершив балладу привычным ямбом:

 

                А мне костер не страшен,

                Пускай со мной умрет

                Моя святая тайна —

                Мой вересковый мед!

 

        У другого переводчика финал выглядит так:

 

                А мне ли страшиться пытки,

                костра опасаться мне ль!

                Умрет в моем сердце тайна,

                мой Вересковый Эль».

 

        Несколько позже Белла Ахмадулина перевела прекрасное стихотворение грузинского поэта Галактиона Табидзе «Мери». Оно широко известно, поэтому ограничусь цитированием опять же только первой строфы:

 

                Венчалась Мери в ночь дождей,

                и в ночь дождей я проклял Мери.

                Не мог я отворить дверей,

                восставших между мной и ей,

                и я поцеловал те двери.

 

        Чтобы вторично не опускаться до голого подстрочника, приведу другой перевод этого катрена:

 

                Ты венчалась тем вечером, Мери!

                Мери, твои помертвели взоры,

                блёстки милого неба померкли

                в тусклом томленье осенней скорби.

 

        Автор сих строк, разумеется, не смог передать всего, что имеется в оригинальной строфе, но он, по крайней мере, постарался это сделать. Если же пойти на «крайние меры», то есть извлечь из ахмадулинского перевода имеющуюся там авторскую отсебятину или, как сказал Быков, своячину, то от 11 строф перевода (в оригинале их 12), останется нижеследующее:

 

                Венчалась Мери в ночь ...

                и в ночь ... Мери.

 

                ... лицо...

 

                ... траур...

 

                ... запах... роз...

 

                ... Я шел...

 

                ... дома твоего...

 

                ... перстни... оземь...

 

                Зачем «Могильщика» я пел?

                и «Я и ночь» читал и плакал?

 

                ... все плакал я, как ... Лир,

                как ... Лир, как Лир...

 

        Надо отдать должное переводчице (это одно из достоинств данного текста), она бережно сохранила упоминание о двух других стихотворениях Табидзе: «Могильщик» и «Я и ночь». В 1997 г., выступая перед некоторой аудиторией в Филадельфии, Ахмадулина сопроводила чтение «Мери» достопримечательным высказыванием: «Это классическое грузинское стихотворение, но я старалась его перевести так, чтобы оно обрело новую музыкальную жизнь на русском языке». В минувшем году писатель Игорь Оболенский посетил Бориса Мессерера, одного из бывших супругов Ахмадулиной. «В свое время Белла Ахатовна, — пишет Оболенский, — перевела стихотворение Галактиона Табидзе, перед гением которого поклонялась, посвященное Мери Шарвашидзе. Сегодня на русском сочинение Галактиона “Мери” знакомо именно в переводе Ахмадулиной. Когда я сам стал учить грузинской, то смог заметить разницу в содержаниях, видно было, что Белла создала собственное произведение. Раньше меня это смущало, не понимал, отчего Ахмадулина не воспользовалась подстрочником. И вот я получил ответ — “Ахмадулина переводила не с подстрочника, а с любви”. И все сразу встало на свои места» (лексика и синтаксис писателя сохранены — Ю.Л.). Для автора текущих строк — ничего на место не встало.

        В 1933 г. Марина Цветаева в статье «Два “Лесных Царя”» подвергла пристальному разбору классический перевод этого стихотворения, принадлежащий перу Василия Жуковского. Цветаева резюмирует: «Вещи равновелики. Лучше перевести “Лесного Царя”, чем это сделал Жуковский, — нельзя. И не должно пытаться. За столетие давности это уже не перевод, а подлинник. Это просто другой “Лесной Царь”. Русский “Лесной Царь” — из хрестоматии и страшных детских снов. Вещи равновелики. И совершенно разны. Два “Лесных Царя”. Но не только два “Лесных Царя” — и два Лесных Царя: безвозрастный жгучий демон и величественный старик, но не только Лесных Царя — два, и отца — два: молодой ездок и, опять-таки, старик (у Жуковского два старика, у Гёте — ни одного), сохранено только единство ребенка».

        Не должно пытаться... Жаль, Цветаева сама не попыталась: уверен, это было бы блистательно. В русской литературе появился бы еще один «Лесной Царь» и еще один Лесной Царь — другие, отличающиеся как от гётевского первоисточника, так и от жуковского «подлинника». Потому что Цветаева противоречит самой себе. С одной стороны, «вещи равновелики», с другой, перевод Жуковского — это «другой “Лесной Царь”». А если читатель хочет не «другого», а того самого, первого, его же последнего, единственного и неповторимого — гётевского? Да Бог с ним, с читателем: он проглотит, что ему ни дай. Что, если другой переводчик пожелает воссоздать указанный оригинал на родном языке, ведь оригинал не может быть исчерпан никаким, пусть даже хорошим переводом? Не должно пытаться? По-видимому, да. И вот в каком отношении.

        Если давно известное стихотворение уже переведено автором со звонким именем (подчеркну: заслуженно звонким), пресловутый другой переводчик обречен. Неименитый оппонент именитого автора-первопроходца находится в заведомо проигрышной позиции. Тот же Лермонтов, оглядев оригинал, запросто поменял его размер и ритмику на более, с его точки зрения, удобные и создал шедевр. А другому переводчику, находящемуся в тесных рамках современных представлений о переводе, просто-напросто негде развернуться, а ломать форму, значит, формировать у читателей неверное представление об оригинале.

        И вот идет другой переводчик, палимый солнцем великого предшественника, прочь от читательского порога, омывая горючими слезами свою испоганенную переводами жизнь-жестянку, ну ее в болото, и при этом... старательно пересчитывает икты к другому переводу (то в уме, а то и на пальцах), а заодно подбирает соответствующие новому тексту рифмы и ныряет по ходу дела в словари и справочники, и обращается к умным и ученым людям, дабы прояснить порой одно-единственное неприкаянное словцо, наплевать на которое нет никакой возможности, ибо ему, другому переводчику-горемыке, не прощается ничего. И не дано ему познать сладость поговорки: полжизни ты работаешь на имя, полжизни — имя на тебя. Ибо приходится ему вкалывать до скончания дней своих, не давая ни себе, ни имени своему ни отдыху, ни поблажки и при этом утешать самого себя другой поговоркой о том, что, дескать, когда имя начинает на тебя работать, от тебя уже ничего, в сущности, не остается. А уповать на время или даже Время не приходится, ибо не сулит оно ничего и никому по мере собственного истекания, а просто назначает великими тех, кого ему заблагорассудится, ведь ими не становятся, а рождаются...

        Кстати, указанную статью Цветаева предварила превосходным подстрочником «Лесного Царя».

        Другие переводчики — дерзайте!

 

        5-8 апреля 2017


Саят-Нова́. Выйди, милая

Саят-Нова́

 

Выйди, милая

 

Выйди, милая, в сад — так здесь прохладно!

Сад — это да! Цветы — это да! Гранат — это да!

Будем в саду до самой смерти, ладно?

Ты — это да! Луна — это да! Свет — это да!

 

Выпьем с тобой вина, — чача вся наша!

Наш сазандар, все хорошее — наше!

Прочь, садовник, ступай: розы все — наши!

Пиры — это да! Досуг — это да! День — это да!

 

Кончилось время роз — где вы, бахвалки?

Плачет лишь соловей: роз ему жалко.

В нашем саду распустились фиалки.

Вода — это да! Земля — это да! Труд — это да!

 

Встанет заря, дождь освежит твои косы.

Даже тополь под ним даст абрикосы.

Плачут все: умер май звонкоголосый!

Душа — это да! Любовь — это да! Ночь — это да!

 

Я, Саят-Нова́, пою-припеваю!

Вот царский ковер — садись, дорогая!

Да не сглазит миджнур нашего рая!

Ты — это да! Я — это да! Сазандар — это да!

 

21 апреля 2017

 

 

 

საიათნოვა (1712 — 1795)

 

მოდი საყვარელო

 

მოდი, საყვარელო, ბაღში შევიდეთ, —

ბაღი კარგი, ვარდი კარგი, ხე კარგი!

სიკვდილამდე გარეთ აღარ გავიდეთ, —

სახე კარგი... მთვარე კარგი... მზე კარგი!

 

დავლიოთ ღვინო, — არაყი ჩვენია,

მეჯლის-საზანდარი, საღი ჩვენია!

გავაგდოთ მებაღე, ბაღი ჩვენია! —

ლხინი კარგი... დრო კარგი... დღე კარგი!

 

მაილია ვარდი — არსად აბია, —

ბულბული სწუხს, რომ ყვავილს უზის ჭია! —

ხეივანში გადაშლილა სულ ია,

წყალი კარგი... კვალი კარგი... მწე კარგი!

 

ტანთ გიხდება საწვიმარი აისი,

ალვის ხესა გამოუსხამს ყაისი!

ყველა ჩივის, რომ დავკარგეთ მაისი,

სული კარგი... გული კარგი... თვე კარგი!

 

მე საითნოვას ხმაში მაქვს ძალი!

დაბძანდი დაგიდო ხორასნის ხალი!

მიჯნურმა ღობიდან არ გკრას თვალი,

საზი კარგი... შენ კარგი... მე კარგი!


Алекс Форман. Стандартный язык

Алекс Форман

 

Стандартный язык

 

Ты не закроешь рта. Но ведь в канон

не вгонишь речь. Без наших мудрых книг

тектоника мышления спешит

сквозь время. Твой язык — лишь материк

на зыбкой тверди — так изменчив он,

что схизму скал пронзает гласный звук,

взрывая, как пылающий болид,

глубины свежих слов. А мы, мой друг,

 

трындим, как хочим. Гору во вчера

не затолкать. Стандартная мура

исходит на говно. Домашний сор

твоих святынь — для внучки все одно,

что в мезозой коралловое дно

морских пучин, где нынче задний двор.

 

28 февраля — 9 марта 2017

 

 

 

Alex Foreman

 

Standard Language

 

You cannot hold your tongue. There is no such

Thing as a grammar ruling. Beyond intent

Our kind’s tectonic mindscapes drive a course

Through times. Your language is but continent

Churned on the planet, changed at every touch,

Forming a fissure in schismatic rock

Where the least hotspot’s sheer vocalic force

Shifts the sea’s stress. I’d rather we just talk

 

The way we gonna. Can’t no mountain move

Back to no yesterday. Your standard love

Hating on shit, white boy. But it ain’t no

Heirloom for no great grand daughter no more

Than plants that growed down on the ocean floor

In my backyard a billion years ago.


«Сидя в тени» Иосифа Бродского

        «Сидя в тени» Иосифа Бродского

 

        В 1931 г. Б.Пастернак написал:

 

        В родстве со всем, что есть, уверясь

        И знаясь с будущим в быту,

        Нельзя не впасть к концу, как в ересь,

        В неслыханную простоту.

 

        Видимо, это было верно по отношению к нему, начинавшему свою творческую одиссею с «неслыханной» сложности. В таком случае И.Бродский проделал обратную эволюцию. Если на старте созидательной илиады его можно было в той или иной степени считать еретиком в поэзии, то в зрелые годы он стал ортодоксом сложности — в полном соответствии с финальной строфой, следующей за процитированной, из того же стихотворения Пастернака:

 

        Но мы пощажены не будем,

        Когда ее не утаим.

        Она всего нужнее людям,

        Но сложное понятней им.

 

        Будучи человеком (читающим стихи), смею утверждать: сложное мне малопонятно, очень сложное — непонятно совсем, сверхсложности Бродского непонятны порой до степени полного отторжения, до нежелания вникать. На сей раз я попытаюсь вникнуть, строфа за строфой, даже строка за строкой исследуя указанное стихотворение. И если строка, строфа или в целом все стихотворение не прояснится или прояснится не вполне, то пусть читатели винят в этом не автора, не обязанного превращать свои мысли и чувства в литературную жвачку, но меня самого, говоря точнее, мои куцые интерпретаторские возможности. Полужирным шрифтом я буду отмечать поддающееся истолкованию или не вызывающие у меня отторжения фрагменты.

        Итак, «Сидя в тени» образца 1983 г.

 

        I

 

        Ветреный летний день.

        Прижавшееся к стене

        дерево и его тень.

        И тень интересней мне.

        Тропа, получив плетей,

        убегает к пруду.

        Я смотрю на детей,

        бегающих в саду.

 

        С первых строк есть, над чем задуматься. Автору дороги не предметы и вещи, подвергнутые созерцанию, но тени, отбрасываемые ими, или сам весьма прихотливый процесс созерцания как таковой. Точно так же, как мы увидим дальше, его занимают не дети сами по себе, а собственные рефлексии по поводу детей.

        Что до «тропы», то «плети», полученные ею, тоже очень похожи на тени от переплетающихся веток или живых изгородей, — образ несколько замысловатый, если я все верно трактую, и подвергнутый полужирности только из уважения к двум последним строкам, открывающим, собственно говоря, стихотворение.

 

        II

 

        Свирепость их резвых игр,

        их безутешный плач

        смутили б грядущий мир,

        если бы он был зряч.

        Но порок слепоты

        время приобрело

        в результате лапты,

        в которую нам везло.

 

        Первая половина восьмистишия вполне понятна. Правда, грядущий мир все прекрасно видит, только ничего с этим поделать не может. Во все времена предыдущее поколение ужасается последующему. Но это право автора — видеть то, что ему угодно.

        А вот шансов приемлемо истолковать вторую половину у меня нет. Почему время обрело «порок слепоты» и как это связано с «лаптой», сложно даже предположить. В старой русской народной игре требуется особой битой отправить мяч куда подальше, а самому пробежать по площадке туда и обратно, не давая противнику «осалить» тебя тем же мячом. Может быть, автор намекает на свои «игры» с Советскими госструктурами и связанную с нею его высылку на Запад? Но если он и выиграл в эту «лапту», то, во-первых, этот опыт не стоит обобщать на всех («нам везло»); во-вторых, в обратную сторону он не пробежал; а в-третьих, остаться «неосаленным» временем ему свезло вовсе не потому, что оно ослепло.

        Возможно, в строфе говорится о детях нацисткой Германии, пару раз в ХХ веке устроивших из-за слепоты «грядущего мира» ту самую «лапту», то бишь войну, «в которую нам», то есть советским детям повезло выжить. Причем, в число везунчиков входит не только поколение Бродского, но их родителей.

 

        III

 

        Остекленелый кирпич

        царапает голубой

        купол как паралич

        нашей мечты собой

        пространство одушевить;

        внешность этих громад

        может вас пришибить,

        мозгу поставить мат.

 

        Здесь я тоже в некотором недоумении. Почему кирпич царапает небо, как паралич? Паралич ничего не в состоянии царапать, на то он и паралич. «Паралич мечты одушевить пространство» нами же — положения не спасает. Никакие наши сооружения, тем более из «остекленелого кирпича» в принципе не в состоянии ни во что вдохнуть душу, тем более в пространство, если и одушевленное, то не нами, а если все-таки нами, то вовсе не по нашей воле и не благодаря нашей деятельности.

        К внешности небоскребов аборигены давно привыкли, а новый эмигрант прожил в Америке к моменту написания стихотворения 11 лет, и его опасения получить ментальный ушиб или мат головного мозга со стороны нью-йорских громад явно преувеличены.

 

        IV

 

        Новый пчелиный рой

        эти улья займет,

        производя живой,

        электрический мед.

        Дети вытеснят нас

        в пригородные сады

        памяти — тешить глаз

        формами пустоты.

 

        С пчелиным роем все ясно, а вот что такое «живой электрический мед», придется гадать. Может быть, автор имеет в виду рекламу, каковая является медом немазаным для ее сугубых потребителей? Возможно. Тем более что в написанном за год до «Сидя в тени» долгом стихотворении «В окрестностях Александрии» фигурирует «электрический сыр окраин», тоже очень похожий на рекламу, особенно в вечернее время, и вообще на штрихпунктирную картину ночного города. Это косвенно подтверждается строкой «и льется мед огней вечерних» из замечательного «Рождественского романса» (1961 г.). Но никакой уверенности в этом у меня нет.

        Как и в объяснимости второго катрена этой строфы. Дети в самом деле вытесняют «нас» куда угодно, но кто будет «тешить глаз формами пустоты», они или «мы», и почему «пригородные сады памяти» или не памяти — это «форма пустоты», не ведаю. Одно из двух: либо «наше» отсутствие — пустота для детей, либо наше присутствие в «загородных садах» — пустота для нас. То и другое спорно, тем более что отношения с пустотой у автора весьма изысканны, расплывчаты, сложны, словом, требуют особого исследования, а это не входит в мою скромную задачу.         Приведу только один пример из «Квинтета» (1977 г.):

 

        Теперь представим себе абсолютную пустоту.

        Место без времени. Собственно воздух. В ту

        и в другую, и в третью сторону. Просто Мекка

        воздуха. Кислород, водород. И в нем

        мелко подергивается день за днем

        одинокое веко.

 

        Представили? Если да, переходим к следующей строфе.

 

        V

 

        Природа научит их

        тому, что сама в нужде

        зазубрила, как стих:

        времени и т. д.

        Они снабдят цифру «100»

        завитками плюща,

        если не вечность, то

        постоянство ища.

 

        Только и дела природе, как зубрить стихи, да и нет у природы ни в чем никакой нужды, в том числе и нужды учить детей «времени и т. д.». Замечание насчет цифры (числа) 100 намекает, по-видимому, на стремление местного для автора населения жить долго и счастливо в силу увеличения срока жизни благодаря высокоразвитой медицине. Но в необходимости и достаточности моей трактовки я не уверен.

 

        VI

 

        Ежедневная ложь

        и жужжание мух

        будут им невтерпеж,

        но разовьют их слух.

        Зуб отличит им медь

        от серебра. Листва

        их научит шуметь

        голосом большинства.

 

        То же самое и в этом восьмистишии. Ложь — дело привычное для всех и каждого, причем мы не любим чужую ложь, зато обожаем собственную, но как она соотносится с надоедливым жужжанием мух и развитием слуха, без автора уже не сообразить. Как и взять в толк, кто и с какой целью в наше время пробует на зуб драгметаллы. За нас в иносказательном смысле это делают ювелиры, но только по отношению к золоту и платине, а не к меди и серебру. А «голосом большинства» детей научает «шуметь» вовсе не листва, которой нет до этого дела, а выборы и связанная с ними политика. Хотя, возможно, листва, по прихоти автора, означает как раз электорат, а ее шум — его волеизъявление. Если так, то и ложь из первой строки можно интерпретировать как газетную, радио- и теле- пропаганду.

 

        VII

 

        После нас — не потоп,

        где довольно весла,

        но наважденье толп,

        множественного числа.

        Пусть торжество икры

        над рыбой еще не грех,

        но ангелы — не комары,

        и их не хватит на всех.

 

        Автор воспаряет ввысь или внутрь собственного «я», а в результате строфа наводняется массой неразрешимых вопросов. Почему после нас «не потоп», ведь может случиться все, даже нам неведомое и кажущееся мифическим? Если все же случится потоп, то можно ли будет спастись с помощью подручных плавсредств? И что представляют собой «толпы множественного числа», ведь «толпа» в тексте и без того стоит во множественном числе?

        Кто сказал, что икра торжествует над рыбой? Впрочем, речь скорей всего идет о человеческой икре — детях, которые в силу возраста одолевают рыбу — родителей, и это действительно находится не в области греха, а в порядке вещей. Ангелы в самом деле не комары, но почему ангелов не хватит на всех? Скорее комаров не хватит, поскольку они не везде водятся, тогда как ангелы вроде бы присутствуют в жизни каждого человека, причем в двойном количестве и качестве: черном и белом. Но это так же недоказуемо, как и нехватка ангелов первой необходимости, продекларированная автором.

 

        VIII

 

        Ветреный летний день.

        Запахи нечистот

        затмевают сирень.

        Брюзжа, я брюзжу как тот,

        кому застать повезло

        уходящий во тьму

        мир, где, делая зло,

        мы знали еще — кому.

 

        Еще одна бесспорно знаменательная строфа. Живой классик, сидящий в тени, выдал то, что мертвый на тот момент классик охарактеризовал как стихи, где «все по-русски, все на русском языке». Правда, замечу из вредности, безличное зло в виде войн, концлагерей и тюрем имело место быть в духовном и не только в духовном опыте автора. Но он все же говорит о зле не государственного, а персонального масштаба.

 

        IX

 

        Ветреный летний день.

        Сад. Отдаленный рев

        полицейских сирен,

        как грядущее слов.

        Птицы клюют из урн

        мусор взамен пшена.

        Голова, как Сатурн,

        болью окружена.

 

        «Грядущее слов», исходящее из «полицейских сирен», — это, по-видимому, то, о чем поведал снятый три года спустя после «Сидя в тени» фильм Г.Данелии «Кин-дза-дза», где в лексиконе жителей планеты Плюк присутствуют всего несколько слов, в том числе и словцо «эцилоп», относящееся к тамошним внутренним органам правопорядка и представляющее из себя, по уверениям знатоков, зарубежное слово police, прочитанное от конца к началу. Это важное сведение, но оно нивелируется банальностью насчет птиц, копошащихся в урнах, и весьма спорным утверждением о больной голове Сатурна.

 

        X

 

        Чем искреннее певец,

        тем все реже, увы,

        давешний бубенец

        вибрирует от любви.

        Пробовавшая огонь,

        трогавшая топор,

        сильно вспотев, ладонь

        не потреплет вихор.

 

        Возникает тема любви. Автор, вне всякого сомнения, говорит о себе, вспоминающем о своих детях (16-летнем сыне и 11-летней дочери) и сожалеющем о своей семейной неустроенности. А до рождения другой семьи и дочери ему оставалось 7 и 10 лет соответственно.

        Трудно при этом объяснить, зачем нужно трепать вихры именно вспотевшей рукой. Может быть, здесь и пот иносказательный, а вспотевшая ладонь означает натруженную топором и, видимо, попадавшую в огонь руку. Возможно, автор говорит не просто о себе, но о себе как о сыне. В таком случае в первое четверостишие вошла его тоска о родителях, которые в 1983 г. могли быть оба живы, а отец точно был жив.

        «Давешний бубенец» тоже неоднозначен, но в другом аспекте. «Звон бубенцов» в русской поэзии представлен едва ли не в масштабе бубенцового промысла. Мне, однако, сдается, автор поминает здесь «Бесов» А.Пушкина, чьи «бубенцовые» эскапады в стихах пришлись на период влюбленности в будущую супругу:

 

        Еду, еду в чистом поле;

        Колокольчик дин-дин-дин...

        Страшно, страшно поневоле

        Средь неведомых равнин!

 

        Прав я или нет, в любом случае бубенцы любви ни в коей мере не зависят от искренности певца.

 

        XI

 

        Это — не страх ножа

        или новых тенет,

        но того рубежа,

        за каковым нас нет.

        Так способен Луны

        снимок насторожить:

        жизнь как меру длины

        не к чему приложить.

 

        В первой полустрофе автор не опасается ни убийцы, ни каких-то свежих сетей (семейных уз? дружеских связей? обязанностей? религий? вер?), но смерти как таковой. А к середине второй полустрофы говорит о сопоставлении человеческой жизни с расстояниями, скажем, до упомянутой Луны или неупомянутого Солнца. Занятие это безнадежное точно так же, как и попытка измерить рост удава в слонах или попугаях. Тогда как жизнь каждого отдельного человека или поколения вполне соизмерима с жизнью других людей, поколений, стран, эпох и даже цивилизаций.

 

        XII

 

        Тысячелетье и век

        сами идут к концу,

        чтоб никто не прибег

        к бомбе или к свинцу.

        Дело столь многих рук

        гибнет не от меча,

        но от дешевых брюк,

        скинутых сгоряча.

 

        Возникает тема войны, вероятно, ядерной, могущей завершиться апокалипсисом, но не успевающей привести к нему вследствие хронологически чистого окончания условных отрезков времени, с незапамятных времен принятых для его условного исчисления. Впрочем, у автора свои, особенные, ни с кем не схожие представления о времени, проявленные в частности «Колыбельной Трескового Мыса»:

 

        И пространство пятилось, точно рак,

        пропуская время вперед. И время

        шло на запад, точно к себе домой,

        выпачкав платье тьмой.

 

        Тем не менее «к бомбе или свинцу» кое-кто может прибегнуть в любое время, и для этого кое-кому вовсе не обязательно дожидаться окончания уже минувших века и тысячелетия и дожидаться начала новых, уже наступивших. Автор, к сожалению (или к счастью?), не дожил до 1999 г., когда вооруженные силы НАТО принялись устилать несчастную Югославию коврами бомбардировок и тем самым привели к ее развалу и разделу.

        Вторым катреном заявлена тема гибели цивилизации, но не от войны, а от перенаселения, к которому ведут не в добрый час «дешевые брюки», скинутые их носителями в час счастливый. Это правильная мысль, поскольку к этой проблеме вовсе не причастны дорогие брюки, также скидываемые представителями так называемого золотого миллиарда. Эти уж умеют управлять и собой, и собственной рождаемостью, чего и нам желают. Но не на тех напали.

 

        XIII

 

        Будущее черно,

        но от людей, а не

        оттого, что оно

        черным кажется мне.

        Как бы беря взаймы,

        дети уже сейчас

        видят не то, что мы;

        безусловно не нас.

 

        К теме погибели всего сущего неожиданно подмешивается некоторая мизантропия автора (первая полустрофа), после чего автор возвращается к теме детства, и это у него получается феноменально. Возможно, ради этого все и затевалось. Детская слепота зрячести или зрячесть слепоты, зафиксированная автором, особенно поражает, если вспомнить лирическую жизнерадостность беспроблемного «И вершина любви — это чудо великое — дети».

 

        XIV

 

        Взор их неуловим.

        Жилистый сорванец,

        уличный херувим,

        впившийся в леденец,

        из рогатки в саду

        целясь по воробью,

        не думает — «попаду»,

        но убежден — «убью».

 

        То же самое касается и этой блестящей строфы. Однако, стоит детям, воспитанным взрослыми, вырасти, как они будут по-детски непосредственно творить то же самое, что и взрослые, если не хуже, ведь не дети же устраивают войны (концлагеря, тюрьмы), упомянутые автором выше.

        Данная строфа предлагает внимательному читателю вдуматься в еще один аспект наблюдаемого стихотворения. Ее лексика — сорванец, леденец, рогатка, воробей — как-то не очень вяжется с местом действия. Очевидно, автор имеет в виду не только, а может быть, и не столько американских детей, сколько детей советских или даже (см. выше) детей Третьего рейха. И хотя выше упоминается полиция, представить нью-йорский сад с мусорным урнами, птицами вокруг них и канализационными миазмами, представить трудно. Антураж американский, дети советские плюс немецкие из другой эпохи — авторские обобщения обретают вселенский характер. Возможно, пишущий не чувствует себя вполне американцем, поэтому в его памяти всплывают советские образы. Или он вполне сознательно оперирует образами, навеянными прошлым другой страны.

 

        XV

 

        Всякая зоркость суть

        знак сиротства вещей,

        не получивших грудь.

        Апофеоз прыщей

        вооружен зрачком,

        вписываясь в чей круг,

        видимый мир — ничком

        и стоймя — близорук.

 

        Философствование продолжается. Что означает это самое «сиротство вещей, не получивших грудь»? Так или иначе все дети получают грудь, если речь идет о груди материнской. Но может, автор ведет речь о женской груди вообще? И у кого это «зоркость суть знак сиротства вещей»? У автора, не получившего грудь (не имеющего жены или любовницы) или у детей, предмета его рефлексии?

        «Апофеоз прыщей» — это скорее всего ребенок, но почему у него взор, в котором предлежащий ему и предстоящий перед ним мир почти не зряч, я понимать отказываюсь. Как сказано выше, «порок слепоты» обрело время, а теперь этим страдает, если верить автору, весь мир, видимый зрачком «апофеоза прыщей».

        «Зоркость суть знак» не совсем верное употребление 3-го лица множественного числа настоящего времени глагола «быть». Правильнее было бы сказать: зоркость есть знак. (Аз есмь, ты еси, он есть, мы есмы, вы есте, они суть.) Но автор этого либо не знает, либо игнорирует, поскольку верное употребление данной словоформы среди целого вороха неверных во всем корпусе его сочинений найти сложно. Но я все-таки нашел в «Каппадокии» (1993 г.):

 

        Армии суть вода,

        без которой ни это плато, ни, допустим, горы

        не знали бы, как они выглядят в профиль...

 

        XVI

 

        Данный эффект — порок

        только пространства, впрок

        не запасшего клок.

        Так глядит в потолок

        падающий в кровать;

        либо — лишенный сна —

        он же, чего скрывать,

        забирается на.

 

        Все. Мне остается только предполагать. В первых строках, если я хоть что-то еще понимаю, говорится, возможно, о противозачаточных средствах, но при чем тут пространство, если позаботиться о них должны были бы обладатели «дешевых брюк»? Впрочем, на этой трактовке я не настаиваю, а другой у меня нет. «Так глядит в потолок...» — как это «так»? С чем связано это «так»? Когда, скажем, А.Пушкин употреблял это излюбленное поэтами «так», то всем было понятно, «как» именно. Например, в отповеди Онегина, адресованной Татьяне:

 

        Послушайте ж меня без гнева:

        Сменит не раз младая дева

        Мечтами легкие мечты;

        Так деревцо свои листы

        Меняет с каждою весною.

 

        А в данном конкретном случае с чем связано авторское «так»? С «пространством, не запасшим клок»? С «видимым миром», который «ничком и стоймя близорук»? Или, чего уж там, с «апофеозом прыщей»? Неведомо. Еще вопросы. Что там или кто там падает в кровать? Грамматически может падать и потолок. Если же это человек, то, падая в кровать, он никак не может смотреть в потолок, не то не ровен час свернет себе шею на ровном месте. «Лишенный сна» — может и смотреть. Он, однако, «взбирается на». Он — это, вероятно, мужчина, который взбирается на, по-видимому, женщину. В результате возникает «новый пчелиный рой» (см. выше) и все остальное, о чем мы уже говорили (см. там же).

 

        XVII

 

        Эта песнь без конца

        есть результат родства,

        серенада отца,

        ария меньшинства,

        петая сумме тел,

        в просторечьи — толпе,

        наводнившей партер

        под занавес и т. п.

 

        То, что это песнь без конца, понятно даже ежу, не говоря уже о читателе. Кстати, «песнь ... есть результат» в отличие от «зоркость суть знак» сказано грамматически правильно. Далее — сплошные загадки. Почему эта «песнь» является «результатом родства»? Какого родства? Между кем и кем? «Серенада отца» — это понятно: автор является отцом. Но почему «ария меньшинства»? Отцы находятся в меньшинстве по отношению к матерям? Видимо, да, если учесть активность мужского пола, порой не ведающего, кто из объектов его половой экспансии стал матерью.

        «Петая сумме тел» означает уже спетая, тогда как она в настоящий момент только «поёмая». Почему толпа — «просторечье» и почему она «наводняет партер» только под занавес, так же неясно, как и то, зачем рифмовать «и т. п.». Наверное, затем, догадываюсь я, что выше «и т. д.» уже срифмовано.

 

        XVIII

 

        Ветреный летний день.

        Детская беготня.

        Дерево и его тень,

        упавшая на меня.

        Рваные хлопья туч.

        Звонкий от оплеух

        пруд. И отвесный луч

        — как липучка для мух.

 

        После сложнейших экзерсисов в трех последних строфах настоящая — подлинный глоток свежего воздуха. Текст очнулся от дремоты, а тем временем древесная тень, переместившись, осеняет автора. Стало быть, делаем вывод, времени прошло немало.

        Если ранее «тропа получила плетей», то теперь «пруд», получает «оплеухи», видимо, от камешков, бросаемых в него «апофеозами прыщей», то есть детишками. И «луч — как липучка для мух» — прекрасный образ, завершающий светлую миссию данного восьмистишия.

 

        XIX

 

        Впитывая свой сок,

        пачкая куст, тетрадь,

        множась, точно песок,

        в который легко играть,

        дети смотрят в ту даль,

        куда, точно грош в горсти,

        зеркало, что Стендаль

        брал с собой, не внести.

 

        Все бы ничего в этом куске, не будь в нем знаменитого зеркала Стендаля. Для уяснения ситуации приведу обширную цитату из его «Красного и черного»: «Роман — это зеркало, с которым идешь по большой дороге. То оно отражает лазурь небосвода, то грязные лужи и ухабы. Идет человек, взвалив на себя это зеркало, а вы этого человека обвиняете в безнравственности! Его зеркало отражает грязь, а вы обвиняете зеркало! Обвиняйте уж скорее большую дорогу с ее лужами, а еще того лучше — дорожного смотрителя, который допускает, чтобы на дороге стояли лужи и скапливалась грязь». Таким образом, Стендаль таскал свое зеркало на спине, а не «точно грош в горсти». И немудрено, с его-то романами-кирпичами. Если же верить автору стихотворения, в тех горизонтах, куда поглядывают детишки, зеркало a la Стендаль уже не поместится, ибо для них роман не писан. Если автор намекает на грядущий упадок литературы как таковой, то, наверное, он прав. Но романы все-таки пишутся, причем пишутся парой поколений деток, которым автор годится в отцы. Другое дело, в эти зеркала никто не хочет смотреться, но так было во все времена, в том числе и при Стендале.

 

        XX

 

        Наши развив черты,

        ухватки и голоса

        (знак большой нищеты

        природы на чудеса),

        выпятив челюсть, зоб,

        дети их исказят

        собственной злостью — чтоб

        не отступить назад.

 

        Ничего сверхъестественного нет и в этой строфе, кроме замечания о чудесах. Дети естественным образом перенимают «черты, ухватки и голоса» родителей, и как раз чудом было, если бы не перенимали. Не понимаю, в чем состоят претензии автора к природе. Ведь родители рождают ребенка, а «не мышонка, не лягушку», не «неведому зверушку». А разбавит ли дитя родительскую злость собственной, зависит от многих факторов, в числе которых гены, воспитание, образование, социальная среда и т. д. и т. п. Но, даже не обладая злостью, детям, как и их родителям, отступать некуда, ибо жизнь — это дорога в одну сторону.

 

        XXI

 

        Так двигаются вперед,

        за горизонт, за грань.

        Так, продолжая род,

        предает себя ткань.

        Так, подмешавши дробь

        в ноль, в лейкоциты — грязь,

        предает себя кровь,

        свертыванья страшась.

 

        Замечательное первое четверостишие отсылает, по-видимому, к евангельскому: «Если пшеничное зерно, пав в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода» (Ин. 12:24). Со вторым — проблемы. Какая-такая или чья кровь подмешивает «дробь в ноль, в лейкоциты — грязь» и тем самым «предает себя», «свертыванья страшась», достоверно сказать не могу. Возможно, речь идет о чьей-то благородной крови, которая в потомках смешивается с неблагородной, опасаясь вырождения (свертыванья). Хотя на самом деле свертыванье крови — это нормально и даже хорошо, ибо при высоком показателе свертываемости затруднены или вообще невозможны никакие хирургические операции.

 

        XXII

 

        В этом и есть, видать,

        роль материи во

        времени — передать

        все во власть ничего,

        чтоб заселить верто-

        град голубой мечты,

        разменявши ничто

        на собственные черты.

 

        Еще одна малопонятная строфа. Судя по всему, смысл опять же мизантропический. Что такое «все», подпадающее по воле материи «во власть ничего»? Все, чем обладают родители, превращается в ничто, сооружаемое детьми? С другой стороны, «все во власть ничего» передается только для того, чтобы разменять «некое ничто на собственные черты», то есть такую эфемерность, как любовь (или что там еще — надежду на лучшую жизнь для детей? веру в будущее?), если я думаю в верном направлении, на свою же внешность, проявленную в потомке? Бог его знает.

        Эта строфа примечательна еще и «новаторской» рифмовкой. Куда ж нам без рифмы на предлог и на половинку от слова, перенесенное в другую строку? А так получается полный набор вкупе с рифмами на словесные сокращения (см. выше).

 

        XXIII

 

        Так в пустыне шатру

        слышится тамбурин.

        Так впопыхах икру

        мечут в ультрамарин.

        Так марают листы

        запятая, словцо.

        Так говорят «лишь ты»,

        заглядывая в лицо.

 

        И наконец — финал! И опять, как на протяжении почти всего опуса, наполовину (первую) не совсем понятный, наполовину (вторую) совсем понятный. И опять проблема с «таком», как это было выше. «Как» именно слышится тамбурин шатру (какому шатру? какой тамбурин?) в свете сказанного в предыдущей строфе? «Как» мечут икру в ультрамарин в свете того же самого? Что за икра и кто ее мечет — понятно: судя по всему и обнаруженному нами в 7-й строфе, это родители зачинают детей. Но почему в ультрамарин? Типа на свет Божий? Возможно. Но ведь ультрамарин — это еще и образ водной стихии. Может, опять намек на отсутствие зачатия вследствие использования предохранительных средств? А может, то и другое совокупно?

        К третьему «так» вопрос о том, «как» — рассасывается в воздухе стихотворения и на первый план выходит смысл. «Так» — пишутся стихи, начинаемые почему-то с запятой; «так» — признаются в любви, «заглядывая в лицо». И хотя я не представляю ситуации, когда при заглядывании в лицо в процессе признании произносятся слова «лишь ты» вместо привычного «я тебя люблю», вывод очевиден: стихи, оказывается, о любви. О чем трудно было догадаться в начале чтения.

        Итак, к чему мы пришли в итоге? Из 23 строф или 184 срок более-менее истолкованными, а стало быть, более или менее понятными для меня оказались следующие:

 

        I

 

        Ветреный летний день.

        Прижавшееся к стене

        дерево и его тень.

        И тень интересней мне.

        Тропа, получив плетей,

        убегает к пруду.

        Я смотрю на детей,

        бегающих в саду.

 

        IV

 

        Новый пчелиный рой

        эти улья займет,

        производя живой,

        электрический мед.

 

        VIII

 

        Ветреный летний день.

        Запахи нечистот

        затмевают сирень.

        Брюзжа, я брюзжу как тот,

        кому застать повезло

        уходящий во тьму

        мир, где, делая зло,

        мы знали еще — кому.

 

        IX

 

        Ветреный летний день.

        Сад. Отдаленный рев

        полицейских сирен,

        как грядущее слов.

 

        XIII

 

        Будущее черно,

        но от людей, а не

        оттого, что оно

        черным кажется мне.

        Как бы беря взаймы,

        дети уже сейчас

        видят не то, что мы;

        безусловно не нас.

 

        XIV

 

        Взор их неуловим.

        Жилистый сорванец,

        уличный херувим,

        впившийся в леденец,

        из рогатки в саду

        целясь по воробью,

        не думает — «попаду»,

        но убежден — «убью».

 

        XVIII

 

        Ветреный летний день.

        Детская беготня.

        Дерево и его тень,

        упавшая на меня.

        Рваные хлопья туч.

        Звонкий от оплеух

        пруд. И отвесный луч

        — как липучка для мух.

 

        XXI

 

        Так двигаются вперед,

        за горизонт, за грань.

        Так, продолжая род,

        предает себя ткань.

 

        XXIII

 

        Так марают листы

        запятая, словцо.

        Так говорят «лишь ты»,

        заглядывая в лицо.

 

        В итоге — 7 строф или 56 строк. Конец эксперимента.

Имеет ли он право на существование? Думаю, да. И вот в связи с чем. Эти стихи поются. Лучше всего это удалось известному барду Сергею Труханову. Но ведь не мог же он петь все 23 строфы. Нет, конечно. Поэтому он урезал их до приемлемых для песни. А кому интересно узнать, в чем мы с ним совпали, в чем разошлись, даю ссылку: https://www.youtube.com/watch?v=lamKz35k1NQ.

 

        16-25 апреля 2017


Расул Гамзатов. Журавли

Расул Гамзатов


Журавли

 

Мне кажется, погибшие солдаты

не превратились в пепел или прах,

но вознеслись, бессмертны и крылаты,

и журавлями стали в небесах.

 

Порой осенней, вешнею порою

они летят и окликают нас,

и потому с неясною тоскою

мы в поднебесье смотрим каждый раз.

 

Вдаль журавли летят над нашей степью,

летят мои погибшие друзья,

и место есть в их белокрылой цепи,

которое займу, наверно, я.

 

Настанет миг, и в журавлином клине

взлечу я в голубую глубину,

и всех, кого я на земле покинул,

своим прощальным кличем помяну.

 

7-31 мая 2017




Расул ХIамзатазул


Къункъраби

 

Дида ккола, рагъда, камурал васал

Кирго рукъун гьечIин, къанабакь лъечIин.

Доба борхалъуда хъахIил зобазда

ХъахIал къункърабазде сверун ратилин.

 

Гьел иххаз хаселаз халатал саназ

Нилъее салам кьун роржунел руго.

Гьелъин нилъ пашманго, бутIрулги рорхун,

Ралагьулел зодихъ щибаб нухалда.

 

Боржун унеб буго къункърабазул тIел,

Къукъа буго чIварал гьудулзабазул.

Гьезул тIелалда гъоркь цо бакI бихьула —

Дун вачIине гьаниб къачараб гурищ?

 

Къо щвела борхатаб хъахIилаб зодихъ

ХъахIаб къункъра лъугьун дунги паркъела.

Гьелъул гьаркьидалъул ракьалда тарал

Киналго нуж, вацал, дица ахIила.


Мамия Гуриели. Человек

Мамия Гуриели

 

Человек

 

Кто ты, мой читатель? Ты — мужчина,

женщина, невинная девица?

Все равно к тебе не без причины

я хотел бы с просьбой обратиться.

 

Выйдя в жизнь дорогою прямою,

счастливо шагая в ногу с веком,

ты, обласкан щедрою судьбою,

все же оставайся человеком.

 

Будь богатым, доблестным, прекрасным,

мудрым и великим имяреком,

но при этом помни ежечасно:

надо оставаться человеком.

 

Ты велик, ты баловень удачи,

властелин ты в государстве неком,

но обязан помнить наипаче:

надо быть всего лишь человеком.

 

Если ты судьбою уничтожен,

не давай от слез набухнуть векам:

не сдавайся, встань, поскольку должен

и в беде остаться человеком.

 

Пусть обидят — не живи для мести,

не питайся ненависти млеком:

оставайся человеком чести,

то есть оставайся человеком.

 

Истину ты сделай целью в жизни,

подари любовь полям и рекам,

верен будь всегда своей Отчизне,

если хочешь зваться человеком.

 

21-27 апреля 2017

 

 

 

მამია გურიელი

 

ადამიანი

 

ვინც გინდა იყო ჩემი მკითხველი,

კაცი, ქალი, გინდ გასათხოვარი,

შენთან მაქვს ერთი შესახვეცნელი,

გთხოვ, ამისრულე ეს სათხოვარი.

 

ცხოვრებაში რა შესვლასა იწყებ

და ბედიც კეთილგუნებიანი

თან დაგდევს, იმ დროს ნუ დაივიწყებ,

რომ შენ ხარ მხოლოდ ადამიანი.

 

იყავი ტურფა, იყავ უებრო.

მდიდარი, ბრძენი, მხნე და ჭკვიანი,

მაგრამ ფიქრისგან არ განიშორო,

რომ შენ ხარ მხოლოდ ადამიანი!

 

შემთხვევამ მოგცა ბევრი ქონება,

ხელმწიფე დაგსვა, გქმნა სრულსვიანი,

მაშინაც გმართებს უფრო ხსოვნება,

რომ შენ ხარ მხოლოდ ადამიანი.

 

ეგებ, კეთილი, ბედს არ უყვარდი,

მოგიკლა გული, გყო სევდიანი,

ნუ დაეცემი, დასდეგ, გამაგრდი,

გახსოვდეს, რომ ხარ ადამიანი.

 

 დაე, იცვალოს გარემოება,

თუნდ ხალხის ხმამაც მოგცეს ზიანი,

თვით ნუ იცვლები, მოვა დროება,

გიცნობენ, რომ ხარ ადამიანი.

 

ცხოვრების მიზნად სიმართლე გქონდეს

და სიყვარული - მოძმეთა ვალად,

სამშობლო შენი მარად გახსოვდეს,

თუ კი გსურს გახდე ადამიანი!

 

1867


Валериан Гаприндашвили. Последнее стихотворение

Валериан Гаприндашвили

 

Последнее стихотворение

 

Только стихотворным капиталом

я разжился, не ища иного,

и ничто меня не вдохновляло,

кроме поэтического слова.

 

Я хочу сложить такие строки,

чтоб навек расстаться с писаниной,

и сгореть без страха и упрека

ради этой песни лебединой.

 

Жизнь моя — агония сплошная

в ожиданье песенной истомы.

Сколько лет провел я, умирая,

в поисках таинственного тона!

 

Не хочу ни этого кошмара,

ни заботы о духовной пище,

ни огненноликого угара

рифмоплетства и словесных игрищ!

 

Хватит в эту пытку вовлекаться!

В добрый час прочесть вам обещаю

лучшие стихи для публикаций —

искреннее слово завещанья.

 

И взмолюсь я: «Рок мой пустоглазый,

отпусти меня, пока не поздно.

Сердцем я с родной землею связан,

а меня оплачут в небе звезды».

 

Я хочу сложить стихи такие —

выдать песню чище птичьей трели, —

чтобы, уходя в миры иные,

знать, что их на родине запели.

 

23-29 апреля 2017

 

 

 

ვალერიან გაფრინდაშვილი (1888 — 1941)

 

ისეთი ლექსი

 

ვიყავი მხოლოდ ლექსით მდიდარი,

არ მიძებნია მეტი ქონება

და ლექსის გარდა არავითარი

მე არ მხიბლავდა სხვა შთაგონება.

 

ისეთი ლექსი დავწერო მინდა,

რომ არ დამჭირდეს კვლავ ლექსის წერა

მსურს დავიფერფლო, ვით ცეცხლი წმინდა

და ეს იქნება გედის სიმღერა.

 

ჩემი ცხოვრებ არის ლოდინი,

ამ აგონიის და ამ სიმღერის.

რამდენი წელი დღე რაოდენი

ვიყავ მძებნელი იდუმალ ფერის!

 

მე აღარ მინდა მეტი წვალება,

სულის და ხორცის ყოფაზე ზრუნვა,

დღეთა კოშმარი ცეცხლისთვალება,

რითმების ძებნა სიტყვების ბრუნვა!

 

კმარა! გათავდეს მწველი ამბავი.

უკანასკნელად ვიმღერო მინდა.

ლექსი, ჩემს შემდეგ დასასტამბავი —

ჩემი ანდერძი და სიტყვა წმინდა.

 

და მაშინ ვიტყვი გულგაპობილი:

— ბედო, შავპირო! გამიშვი ახლა!

გულში ჩამიკრავს მიწა მშობელი,

დამიტირებენ ვარსკვლავნი მაღლა.

 

ისეთი ლექსი დავწერო მინდა,

რომ არ დამჭირდეს კიდეც ცხოვრება,

და მჟერა, ჩემი სიმღერა წმინდა

სამშობლო მხარეს ემახსოვრება.

 

1937


Терентий Гранели. Из дневника мертвеца

Терентий Гранели

 

Из дневника мертвеца

 

(Тема после смерти)

 

1

 

Встреч не ищи, не спеши на помощь:

темные руки меня забрали.

Умер вчера я, и в эту полночь

звезды бледнели в небесной дали.

 

Мир потемнел и в доме стемнело,

окна мои залила кручина.

Мирно я спал в домовине белой,

розы несли мне и георгины.

 

Знать, обо мне шла молва изустно

(мне из тумана не возвратиться).

Был неживым я, утратил чувства,

сердца уже заждалась гробница.

 

Падали где-то дожди незримо,

в чуждых пределах, из тучи мрачной.

Хоронили меня серафимы,

Матерь Господня ступала, плача.

 

Даже с мольбой сестер чужедальних

не избежал я плена и тлена.

Ангелы гроб мой сопровождали,

шел перед ним Иисус смиренно.

 

Но смерть сжимала свои объятья.

Дух мой мятежный, ты сдашься смерти?

Саван потемков хотел прорвать я,

чтоб напоследок в сей мир всмотреться.

 

Встреч не ищи, не спеши на помощь:

темные руки меня забрали.

Умер вчера я, и в эту полночь

звезды бледнели в небесной дали.

 

18-20 апреля 2017

 

2

 

День

 

Сердце поэта оставит всходы,

строчка поэта наметит вехи

в день этот двадцать восьмого года —

парус в шторме двадцатого века.

 

Ветры меня цепляют крылами,

память уже этот день не спрячет,

снова молчание между нами:

мы понимаем друг друга, значит.

 

Гордым когда-то я был, а ныне,

ныне беру у гордыни роздых:

ну́жны мне снова плоды земные,

ну́жны огонь мне, вода и воздух.

 

19 апреля 2017

 

 

 

ტერენტი გრანელი (1897 — 1934)

 

შენ ვერ მიხილავ და ნურც დამეძებ,

სადღაც წამიღეს ბნელი ხელებით.

მე წუხელ მოვკდი შუაღამეზე,

როდესაც კრთოდნენ ცის ვარსკლავები.

 

დაბნელდა სივრცე, დაბნელდა ბინა,

დამგლოვიარდნენ სახლის მინებიც.

მე თეთრ კუბოში ჩუმად მეძინა,

მოჰქონდათ ვარდები და გეორგინები.

 

ალბათ ჩემ სიკვდილს გრძნობდა სოფელი,

(ვერ დავბრუნდები მე ბურუსიდან).

მკვდარი ვიყავი და უგრძნობელი,

ღია სამარე ჩემს გულს უცდიდა.

 

და ეცემოდნენ სადღაც წვიმები

შორეულ ღრუბლის სანაპიროდან.

კუბოსტან იდგნენ სერაფიმები

და ღვთისშობელი ჩემზე ტიროდა.

 

არც შორეული დების ლოცვები

ჩემს გადარჩენას ხელს არ უწყობდა.

მიმასვენებდნენ ანგელოზები

და კუბოს ქრისტე წინ მიუძღოდა.

 

ირგვლივ სიკვდილის ხელი მეხვია,

რა მექნა, სულო, დაუცხრომელო,

მსრდა სიბნელე რომ გამერღვია

და კვლავ ქვეყნისთვის თვალი მომევლო.

 

შენ ვერ მიხილავ და ნურც დამეძებ,

სადღაც წამიღეს ბნელი ხელებით.

მე წუხელ მოვკდი შუაღამეზე,

როდესაც კრთოდნენ ცის ვარსკლავები.

 

 

 

დღე

 

მხოლოდ პოეტის, ჩემი და სხვათა,

დარჩება ლექსი გულით ნაწერი,

და, როგორც გემი, სდგას ქარიშხალთან

ეს ათას ცხრას ოცდა რვა წელი.

 

ქრიან ქარები და მეც მივლიან,

ეს დღე ხსოვნიდან არ იკარგება,

ახლა ჩვენ შორის ისევ დუმილია,

და ერთმანეთის სწორი გაგება.

 

დრო იყო, როცა შენ ამაყობდი,

და ახლა დღეა რაღაცნაირი;

ისევ მჭირდება მიწის ნაყოფი,

მჭირდება ცეცხლი, წყალი, ჰაერი.


Ило Мосашвили. Осенью

Ило Мосашвили


Осенью

 

Снег на подсолнухи выпал назавтра.

Утро янтарь свой под них обновило.

Солнце впадало в молочные травы,

и оказался мягкого нрава

ветер, лишенный песенной силы.

 

Вскорости осень выгонит лето

и не оставит солнце в покое.

Будет стерня дымами прогрета,

осень погонит лето по свету,

тусклые горы тоскою накроет.

 

Вижу, неяркое солнце садится:

скоро, затертое в хмурой лазури,

бросит поводья своей колесницы,

выпьет воды в дагестанской кринице,

ляжет, глаза печально зажмуря.

 

Солнце, однако, грозит мне уроном:

в сердце мне мечет лучи непрестанно.

А над полями с изрезанным лоном

долгую, словно церковные звоны,

песню поют журавлей караваны.

 

13-20 апреля 2017

 

 

 

ილო მოსაშვილი (1896 — 1954)

 

შემოდგომაზე

 

მზესუმზირებში გუშინაც თოვდა,

ქარვა და დილა სინჯავდა ფერებს.

მზე რძიან ბალახს სითბოს აქსოვდა,

მზესუმზირებში მე არ მახსოვდა,

როგორ ამბობდა ქარი სიმღერებს.

 

ხვალ შემოდგომა ზახულს აჯობებს,

რომ ზაფხულის მზე მოვიდეს მერეც.

გველივით კვამლი დასწვავს ნამჯობებს,

ხვალ შემოდგომა ზფხულს აჯობებს

და მთებს დახურავს ნაღვლიან ფერებს.

 

ვხედავ, მზე მიდის, მზე მოვა ხვალეც,

დღეს ავდარიანმა ცამ რომ წაშალა,

მზე დაღესტანში ზამთრის წყალს დალევს,

მერე დახუჭავს ნაღვლიან თვალებს

და აეშვება კარზე ავშარა.

 

მე ჩამავალ მზეს არ ვენანები,

შუბივით სხივებს გულში მიღერებს,

სჩანს ყელდაჭრილი ყველგან ყანები

და ცეროების ქარავანები

ზარით ამბობენ გაბმულ სიმღერებს.

 

1920


Лели Джапаридзе. Белая ночь

Лели (Леван) Джапаридзе

 

Белая ночь

 

Ночь на бескрайних мостовых зарей расцвечена,

ночь городская по-весеннему одета.

Я в ней засверкал, словно уличная женщина,

словно получил силу солнечного света.

 

В гости меня зовут, робея, незнакомочки,

но и без того улицы полны страстями.

Новый на мне костюм, я выгляжу с иголочки,

а весна заколотила двери гвоздями.

 

Сам я весенним стал, изведав ночь весеннюю.

всем на свете выказал свой образ невинный.

В эту буйную ночь пережил воскресение,

и земля ощутила дерзание сына.


12-15 апреля 2017

 

 

 

ლელი (ლევან) ჯაფარიძე (1895 — 1934)

 

თეთრი ქუჩები

 

თენდება ღამე თვალუწვდენელლ ქვაფენილებში,

საგაზფხულოდ იმოსება ქალაქის ღამე.

ვთეთრდები მასთან და ვირევი ქუჩის ქალებში,

თითქოს შევირთე გაზაფხულთან მზის სითამამე.


ნელინელ ჩემთან მოდიან და მიწვევენ სახლში;

არსად არ წავალ ვნებისათვის ფართეა ქუჩა

და მეც მოვირთე ტანსაცმელში ძვირფას, ახალში

და ბინის კარი გაზაფხულმა დააჩაქუჩა.


სავნებო ღამით, გაზაფხულში მეც გავზფხულდი

და ყველასათვის აანათლე ჩემი სახება.

ღამის ნათელზე მე სიგიჟით ავახალსულდი

და მიწამ იგრძნო თაავის შვილის შმაგი ლაღება.

 

1918


Иви Кипиани. Зима

Иви (Иванэ) Кипиани

 

Зима

 

Старец помешанный и непоседливый

в поле стреножил коня своенравного.

Глянешь окрест — убиенные лебеди,

храмы — в низине, Кааба — над храмами.

 

Скалит скакун свои зубы хрустальные,

долы дрожат от напасти негаданной,

в гробе гагатовом нету предстателя,

дом истощен белокрылыми гадами.

 

Ночью встают бородатые бражники,

рвут, гогоча, бесконечные простыни.

И, словно львы, суетой взбудоражены,

грозно рычат бирюзовые росстани.

 

Глянешь окрест — убиенные лебеди...

Храмы — в низине, Кааба — над храмами...

Старец помешанный и непоседливый

ставит во двор мой коня своенравного.

 

11-15 апреля 2017

 

 

 

ივანე ყიფიანი (1893 — 1948)

 

ზამთარი

 

უეცრად მოვიდა შეშლილი მოხუცი

და თეთრი მერანი მინდორში დააბა.

გედების გუნდია ყველგან დანახოცი,

ქვევით ტაძრებია და ზევით ქააბა.

 

ბროლისფერ კბილებით იცინის მერანი,

ძრწიან და თრთოლავენ მდუმარე ველები,

გრძელ გიშერის კუბოში ვერ ჩნდება ვერავინ,

სისხლს წოვენ მძინარე სახლს ფრთათეთრი გველები.

 

ბნელში დგებიან შავწვერა ლოთები,

ყვირიან და ხევენ უსაზღვრო ბალიშებს,

ფირუზის უდაბნო მით შენაშფოტები

მრისხანე ლომოვით ღრიალებს, არ იშვებს.

 

გედების გუნდია ყველგან დანახოცი...

ქვევით ტაძრებია და ზევით ქააბა...

უეცრად მოვიდა შეშლილი მოხუცი

და თეთრი მერანი ჩემს ბაღში დააბა.

 

1918


Ладо Мачавариани. Кутаиси

Ладо Мачавариани

 

Кутаиси

 

Кутаиси мой, подобье клада.

Путь в Гелати в зелени цветущей.

Свежая заря в очах Баграта.

Жарких треб самшитовые кущи.

 

Мертвые могилы Огаскури.

Стадо разбрелось по всей поляне.

Горных рек сверкающие руки.

Парикмахер глупый в Балахвани.

 

В парке ходят парни и девицы.

Если к ночи настроенье будет,

рядом бой кулачный состоится,

всяческие вызвав пересуды.

 

Оживит огонь стезю надежды,

тощая зима тотчас усохнет.

Ежели весна откроет вежды,

под венец пойдут она и солнце.

 

Пятница. Тепло. Базар. Торговля.

Сельские манеры простофили.

С привязи отпущенные вопли

тонут в лоне майского светила.

 

Жид-старьевщик. Простенькие ситцы

Ту́мани грошовая бумажка.

Виноград. Носок. Носок на спицах.

Стертый лапоть. Старый нож. Баклажка.

 

Кутаиси. Винный погреб. Чури.

Свет по-азиатски. Сонный голос.

Улочки, огни слепые хмуря,

город обвивают, словно пояс.

 

10-15 апреля 2017

 

Примечания. Гелати — пригород Кутаиси. Баграт — древний храм 10-го века, расположенный в Гелати. Огаскури — река, протекающая неподалеку от старинного кутаисского кладбища. Сейчас там находится женский монастырь св. Феклы. Балахвани — район Кутаиси. Ту́мани — купюра в 10 денежных единиц не дороже российского медного пятака. Чури — большие врытые в землю кувшины для изготовления и хранения вина.

 

 

 

ლადო მაჭავარიანი (1892 — 1939)

 

ქუთაისი

 

თეთრი სამკაული, ჩემი ქუთაისი.

მწვანეყვავილა, გელათის შარაგზა.

ბარგატის თვალებში ნასვენი აისი.

მხურვალე ლოცვებით ნაკურთხი თეთრი ბზა.

ოღასკურაზე მკვდარი საფლავები.

წყალწიტელისკენ იშლება ნახირი.

რიონის რკინის წელი. ფოლადის მკლავენი.

ნალახვანში ცრუ პარიკმახერი.

ქალაქის ბაღში ქალ-ვაჟთა მწკრივი.

ღამემ ტუ იცვალა უეცრად ნირი,

საფიჩხიაზე ატყდება კრივი.

მოჰყვება ჭორები ათასნაირი.

ცეცხლად დაიწვება სიცივით სავალი.

ზამთრის მჭლე სხეული ჩამოხმება ზეზე.

თუ გასაფხულის აენთო თვალი,

ყინულიან დილას ჯვარს დასწერს მზეზე.

მწვანე ბაზარი. პარასკეობა.

უგნური თვალები სოფლური ქცევით.

დატეხილი სიტყვების ცალცალკეობა

რბილდება მაისის მზის გადაქცევით.

წინდა. წინდის ჩხირი. მეძველე ურია.

უზალთუნად ჩითები. ყურძნობა. ყაფანი.

ქაღალდის თუმანი სპილენძის შაურია.

დოქები. ხელადები. გაცვდა ქალამანი.

ჩემი ქუთაისი.. ჭურები. მარნები.

იწვის აზიურად, იწვის სიზმარივით.

მოხვეული ქუჩები ფერწასულ ფარნებით

წელზე ერტყმებიან ქალაქს ქამარივით.

 

1919


Григол Орбелиани. Мухамбази

Григол Орбелиани

 

Мухамбази

 

«О сладкий голос мухамбази!»

Чамчи-Мелко

 

Только усну — снится мне твой привет.

Только проснусь — твой на ресницах свет.

 

Я твой слуга — хоть проживи сто лет.

Хочешь убить — не возражу в ответ.

Где б ты ни шла — я за тобой вослед.

Видишь иль нет — рядом с тобой поэт.

Как подойти, зная про твой запрет?

Тихо шепчу: «Лучших красавиц нет!»

 

Только усну — снится мне твой привет.

Только проснусь — твой на ресницах свет.

 

Строен и прям твой тополиный стан.

Нежный твой стан радугой осиян.

Молнии глаз блещут, как ятаган.

Легок твой вздох, а на устах — тимьян.

Как мне спросить: «Любишь ты или нет?»

 

Только усну — снится мне твой привет.

Только проснусь — твой на ресницах свет.

 

Где б ни плутал — выйду к тебе я вмиг!

Гляну кругом — передо мной твой лик!

Что ни скажу — славит тебя язык!

«Что же со мной?» — рвется из сердца крик.

Спросишь ли, кто мне причиняет вред?

 

Только усну — снится мне твой привет.

Только проснусь — твой на ресницах свет.

 

Кто загрустит здесь от моих невзгод?

Кто Лопиана вам, чем он живет?

Может быть, он в могиле который год?

Может, его знать не хочет народ?

Ты промолчишь, слыша весь этот бред!

 

Только усну — снится мне твой привет.

Только проснусь — твой на ресницах свет.

 

Глянь на меня в Ортачальских садах!

Глянь, я каков на веселых пирах!

Как застолье веду с чашей в руках!

Как я дерусь ловко на кулаках!

Может, моей станешь тогда, мой свет?

 

Только усну — снится мне твой привет.

Только проснусь — твой на ресницах свет.

 

5-6 апреля 2017

 

Примечание. Чамчи-Мелко — тбилисский ашуг второй половины XIX в. Лопиана — тбилисский рыбак, отличавшийся в кулачных боях, любимец Гр. Орбелиани. Ортачалы — предместье Тбилиси, излюбленное место развлечения состоятельной молодежи.

 

 

 

გრიგოლ ორბელიანი (1804 — 1883)

 

მუხამბაზი

 

“მუხამბაზო, რა ტკბილი რამ ხმა ხარო”

ჩამჩი-მელქო

 

გინდ მეძინოს, მაინც სულში მიზიხარ!

თვალთ ავახელ, ზედ წამწამზედ მიზიხარ!

 

ყმასავითა მე ერთგული შენი ვარ,

გინდა მკლავდე, არას გეტყვი — შენი ვარ.

სადაც წახვალ, მე მაშინვე იქა ვარ,

გინდ ვერ მნახო, იცოდე რომ იქა ვარ,

რას გაწუხებ? მე ჩემთვისა იქა ვარ!

ჩემთვის ჩუმად ვამბობ: ”რა ლამაზი ხარ!”

 

გინდ მეძინოს, მაინც სულში მიზიხარ!

თვალთ ავახელ, ზედ წამწამზედ მიზიხარ!

 

რტო ალვისა, შენი წელი მგონია,

მაგ წელზედა ცისარტყელა მგონია,

ეგ თვალები — ცაში ელვა მგონია.

ვარდის სუნთქვა — შენი სუნთქვა მგონია.

როს მეღირსოს, ვჰსთქვა: “გეთაყვა, ჩემი ხარ!”

 

გინდ მეძინოს, მაინც სულში მიზიხარ!

თვალთ ავახელ, ზედ წამწამზედ მიზიხარ!

 

ათი გზა მაქვს, ათივე შენკენ მოდის!

ფიქრები მაქვს, წინ შენი სახე მოდის!

მინდა რამ ვჰსთქვა — შენი სახელი მოდის!

ჩემს გულში რა ამბებია, რა მოდის?

ერთხელ მაინც მკითხე: “აგრე რათა ხარ?”

 

გინდ მეძინოს, მაინც სულში მიზიხარ,

თვალთ ავახელ, ზედ წამწამზედ მიზიხარ!

 

ჩემს დარდებსა ვინ ინაღვლის, ვინ არის?

ვის რათ უნდა, ლოპიანა ვინ არის?

მკვდარია თუ ცოცხალია, ვინ არის?

ქვეყანაში აბა რაა, ვინ არის?

შენ არ მეტყვი, ვიცი სულით ნაზი ხარ!

 

გინდ მეძინოს, მაინც სულში მიზიხარ,

თვალთ ავახელ, ზედ წამწამზედ მიზიხარ!

 

ორთაჭალის ბაღში მნახე, ვინა ვარ,

დარდიმანდის ლხინში მნახე, ვინა ვარ!

ჯამით ტოლუმბაში მნახე, ვინა ვარ!

აბა მუშტის კრივში მნახე, ვინა ვარ! —

მაშინ შეგიყვარდე, სთქვა: “ძვირფასი ხარ!”

 

გინდ მეძინოს, მაინც სულში მიზიხარ,

თვალთ ავახელ, ზედ წამწამზედ მიზიხარ!

 

1861


Ражден Гветадзе. Старая подкова

Ражден Гветадзе

 

Старая подкова

 

Паоло Яшвили

 

В час, когда светила глаз багровый

догорал над горною вершиной,

мне осла издохшего подкова

сердце преисполнила кручиной.


Старому ослу принадлежала

старая подкова. Он часами,

бедолага, тень искал, бывало.

Плачет ворон над его костями.


И бродил осел своей сторонкой,

спотыкаясь при моем привете...

Никогда не стану бить ребенка,

ведь ослов не обижают дети.

 

9-10 апреля 2017

 

 

 

რაჟდენ გვეტაძე (1897 — 1952)

 

ვირის ნალი

 

პაოლო იაშვილს

 

კვირა საღამოს, როცა მზის თვალი

კიდევ მოჩანდა გორების თავზე,

გარდაცვლილი ვირის ვიპოვე ნალი

და სულში სევდა ვერ მოვათავსე.

ეს ნალი იყო ბებერი ვირის,

დღეს მასზე ფიქრი მსურს შევაჩერო.

მის ხსოვნას ახლა ყორანი ტირის, —

ზაფხულში საწყალს უყვარდა ჩერო.

ის ამ ქუჩაზე ხშირად მინახავს

ჩემი ალერსით განაკვირები,

და ჯერ მე ბავშვი არ გამილახავს,

რადგანაც ბავშვებს უყვართ ვირები.


Бесарион Габашвили (Бесики) «Статная, стан твой сияет...» («Тано татано»)

Бесарион Габашвили (Бесики)

 

«Статная, стан твой сияет...» («Тано татано»)

 

1

 

Статная, стан твой сияет, владея сердцами!

Локоны — смерть для меня: я как будто в капкане.

Смотришь ты из-под ресниц — не спастись никогда мне.

Душу спалили гранаты-уста пламенами.

Ликом светла, ты, как солнце, восходишь над нами.

 

2

 

Очи-нарциссы сжигают молний быстрее,

змейка хранит золотая хрустальную шею,

робкие родинки с вышивкой схожи твоею.

От апельсинов твоих я, безумный, хмелею:

славлю я эти плоды, утомленный мечтами.

 

3

 

Стан тополиный, точеные нежные руки,

пальцы для сладких объятий крепки и упруги,

тонкая талия — на удивленье округе.

Лет на пятьсот постарел я от горестной муки:

вот и выходит, что смерть моя не за горами.

 

4

 

Розы-уста, я вас в мыслях украдкой целую!

Очи стремятся увидеть мою дорогую!

Сердцем устав, с чем тебя в этом мире сравню я?

Если тебя уступлю — где найду я такую?

Всех ты затмила красавиц своими очами!

 

5

 

Месяцем стал я ущербным, страдая по милой:

смерть призываю на смену я жизни постылой.

Будьте, безумцы-миджнуры со мной до могилы,

мертвого брата-миджнура оплачьте уныло!

Даром растрачена жизнь моя под небесами!

 

8-10 апреля 2017

 

 

 

ბესარიონ გაბაშვილი (ბესიკი) (1750 — 1791)

 

ტანო ტატანო

 

1

 

ტანო ტატანო, გულწამტანო, უცხოდ მარებო!

ზილფო-კავებო, მომკლავებო, ვერ საკარებო!

წარბ-წამწამ-თვალნო, მისათვალნო, შემაზარებო!

ძოწ-ლალ-ბაგეო, დამდაგეო, სულთ-წამარებო!

პირო მთვარეო, მომიგონე, მზისა დარებო!

 

2

 

თვალთა ნარგისი, დამდაგისი, შეგშვენის მწველად,

ყელსა ბროლებსა, უტოლებსა, გველი გყვა მცველად,

გესხნეს ხალები, მაკრძალები, ამარტის ველად,

ნარინჯნი ორნი, ტოლნი, სწორნი, მიქმოდენ ხელად,

მიწვევდენ შენად შესამკობლად, დამამწარებო!

 

3

 

ალვაო, გესხნეს ორნი ნორჩნი მოსარხეველნი,

მკლავნი მომკლავნი, თითნი თლილნი მოსახვეველნი,

ზარიფსა წელსა დაეკვირვნეს ქვეყანად მვლელნი;

ოდეს გნახვიდი, შევიმატნი ათასნი წელნი.

აწ დამლევიან ყოვლნი დღენი, უცხოდ ვარებო!

 

4

 

ბაგე მდუმრიად გიალერსებ, ბაგეო ვარდო!

თვალთა ჰსურიან ხილვა შენი, კეკელა მარდო!

გულსა სწყურიან დამაშვრალსა; რას შეგაფარდო?

თუმცა შენ დაგთმო, ვინღა ვჰპოვო, სად გავიზარდო?

უშენოდ ხილვა არვისი მსურს, შევიზარებო!

 

5

 

შენმა გონებამ მიმამსგავსა მილეულს მთვარეს:

სიცოცხლის ნაცვლად მოვინატრი სიკვდილსა მწარეს!

მოდით, მიჯნურნო, შემიბრალეთ, მოვლეთ ჩემს არეს,

მკვდარი მიჯნური დამიტირეთ, დამფალთ სამარეს!

ვაჲ, სიცოცხლეო უკუღმართო, დანაცარებო!


Слушая Баха в день его рождения...

Слушая Баха в день его рождения...


Увы, Господь, Ты не взмахнул смычком

волшебным над моею колыбелью,
но, может быть, когда-нибудь, потом
Ты сделаешь меня виолончелью?..


31 марта 2017


И.С. Бах. Сюита №3 для виолончели. Исполняет Наталья Гутман


Иосиф и Мария

Иосиф и Мария

 

Восклицали: «Ай да Иосиф».

Рассуждали: «Ну, и Мария!»

А Иосифу не до расспросов,

что б там люди ни говорили.

 

Поболтают люди и бросят.

Без того хлопот довольно у старца.

Молит Бога старец Иосиф,

чтоб с Марией не проболтаться.

 

Это ж надо такому случиться

(до чего же он, право, доверчив):

он берет себе в жены девицу,

а девица имеет во чреве.

 

Представал ему ангел Господень

или нет — все одно сновиденье.

Мог ее отпустить он свободно,

ведь не знали про обрученье.

 

Отпустил бы ее он, конечно,

что она б ему ни говорила,

но ведь ангела вещие речи

подтвердили слова Гавриила.

 

Ей бы круглые сутки молиться,

услыхавши пророчества эти, —

нет, она поспешила к сестрице,

беспорочной Елисавете.

 

Ведь под сердцем Ребеночка носит,

ведь вредны ей поездки такие,

ведь смеются: «Ай да Иосиф!»,

ведь судачат: «Ну, и Мария!»

 

Что такое — благословенна

между женами — что это значит?

Неужели все дело в Младенце,

в том, что Он по-особому зачат?

 

А когда разрешилась Мария,

тут волхвы набежали некстати,

о какой-то звезде говорили

и топтались возле Дитяти.

 

Но вели себя тихо и смирно,

не могли на Него наглядеться,

дали золото, ладан и смирну

и шептали: «Царь Иудейский».

 

Что за Царь? Или Ирод Антипа

нынче разве не царь иудеям?

Вот и вышло бежать им в Египет,

хоть уже прижились в Вифлееме.

 

А когда они уходили,

как архангел велел, на рассвете,

то услышали вопли Рахили

по своим избиваемым детям.

 

И, спасаясь от царской ловитвы,

позабыв про ночлеги и брашна,

совершал Иосиф молитвы,

ведь в дороге особенно страшно.

 

И опять непонятные речи:

смутный слух о возлюбленном Сыне

и молва о каком-то Предтече

и слова «Отпущаеши ныне».

 

Что Иосиф-то знал? Очень мало.

И какой бы поведал пергамент,

что жена Богородицей стала,

что Сыночек Спасителем станет?

 

Что и сам он — Иосиф-обручник,

а не просто — плотник Иосиф?

Может, для человека и лучше:

не выдумывать лишних вопросов,

 

жить несуетно и без фальши,

ни о чем потом не жалея,

и не ведать, что будет дальше

ни в Египте, ни в Иудее?

 

А сейчас уходить торопливо

и не думать про райские кущи,

не мечтать о жизни счастливой,

разве только о хлебе насущном,

 

принимать все как есть, без изъятья,

исполнять свое назначенье

и не знать о грядущем Распятье,

Воскресении и Успенье...

 

16 февраля 2015 — 10 сентября 2016; 31 марта 2017


Нико Самадашвили. Атенский Сион

Нико Самадашвили (1905-1963)


Атенский Сион


Вечный лес, угрюмей сумятицы,

лес, в начале времени выросший,

прятался, словно воры в логове,

в безмятежном горном укрывище.

 

Плыл туман ленивыми хлопьями,

дребезжала река над бездною

и в ночи, словно молью траченной,

трепетали искры небесные.

 

Свет Господень шатался в сумраке,

движась беспросветными тропами;

мирно спали в сторонке идолы,

что вопя за эпохой топали.

 

Речка Тана в ту пору давнюю

в поднебесной тонула темени.

Чья-то жизнь петухом горланила

на заре грядущего времени.

 

Где-то в гроте лампада теплилась;

кто держал образа — неведомо;

а на ближней скале апостолы

спали, утомлены Заветами.

 

Храм стоял на костях язычников,

высь мигала звездой предания,

и земля фиалками выстлала

святой Нины следы недавние.

 

Здесь родник, чистый, как бессмертие,

освящал лужайки и рощицы,

Иисус здесь жил во младенчестве,

подметала двор Богородица.

 

И над светлой мечтою призванных

купол переливался золотом,

а молитвы, что Богом читаны,

по ночам вызванивал колокол.

 

Был Сион переполнен паствою,

пели во дворе исповедники.

Липы грустно трясли коронами,

как халдеи ветхозаветные.

 

И над кровлей, резьбой украшенной,

месяц стыл, как судьба сивиллина.

Крест несли при свечах мерцающих,

а в предгорье ухали филины.

 

28-30 марта 2017


 


Р. Бернс. Лорд Грегори

Роберт Бернс

 

Лорд Грегори

 

Темным-темно, грохочет гром,

и ночью нет пути.

Стучится странница в твой дом:

лорд Грегори, впусти.

 

На дверь мне указал отец,

и ты тому виной.

Пускай любви твоей конец,

но сжалься надо мной.

 

Лорд Грегори, не помнишь ты

лощину у ручья:

как свежесть юной чистоты

сберечь пыталась я.

 

Ты клялся, что не быть нам врозь,

и сердцу моему

в те дни причины не нашлось

не верить твоему.

 

Ты стал кремнем, лорд Грегори,

твоя из камня грудь.

О Небо, в прах меня сотри,

но дай навек уснуть!

 

О Небо, ниспошли скорей

на грешницу огонь,

но не карай любви моей —

изменника не тронь!

 

8-10 февраля 2017

 

 

 

Robert Burns (1759 — 1796)

 

Lord Gregory

 

O, mirk, mirk in this midnight hour,

And loud the tempest’s roar!

A waefu’ wanderer seeks thy tower —

Lord Gregory, ope thy door.

 

An exile frae her father’s ha’,

And a’ for sake o’ thee,

At least some pity on me shaw,

If love it may not be.

 

Lord Gregory mind’st thou not the grove

By bonie Irwine side,

Where first I own’d that virgin love

I lang, lang had denied?

 

How aften didst thou pledge and vow,

Thou wad for ay be mine!

And my fond heart, itsel’ sae true,

It ne’er mistrusted thine.

 

Hard is thy heart, Lord Gregory,

And flinty is thy breast:

Thou bolt of Heaven that flashest by,

O, wilt thou bring me rest!

 

Ye mustering thunders from above,

Your willing victim see,

But spare and pardon my fause love

His wrang to Heaven and me!

 

1793


Жесть-окий роман-с

Жесть-окий роман-с

 

Позабыты Фет и Пастернак,

позабыты проза со стихами,

только не могу забыть никак

поэтессу с карими глазами.

 

С нею повстречались мы в сети,

обоюдно вспыхнули, как пламя,

и пришла ко мне часам к шести

поэтесса с синими глазами.

 

Было все: кино и ресторан,

и объятья жаркими ночами,

но крутила и с другим роман

поэтесса с серыми глазами.

 

Вынул он свой черный триолет,

я сражался голыми стихами,

но вонзила в спину мне сонет

поэтесса с черными глазами.

 

Я в словах валялся, недвижим,

рифма из меня текла ручьями,

и ушла с соперником моим

поэтесса с красными глазами.

 

И хотя остался я живой

в этой нелитературной драме,

обхожу теперь я стороной

поэтессу с желтыми глазами.

 

23 марта 2014 — 23 марта 2017


Галактион Табидзе. Мери

Галактион Табидзе

 

Мери

 

Ты венчалась тем вечером, Мери!

Мери, твои помертвели взоры,

блёстки милого неба померкли

в тусклом томленье осенней скорби.

 

Светлых лучей несметные сонмы,

взрываясь и трепеща, горели,

однако был твой лик исступлённый

печально бледным, свечи белее.

 

Сияли нефы, иконостасы,

розы тягучей тоской пьянили,

но сердце невесты билось страстно

в иной молитве — неутолимой.

 

Вот безумная клятва любимой...

Мери, не верю я и поныне...

Мучилась ты, но что это было:

венчали тебя иль хоронили?

 

Кто-то стенал вблизи, на кладбище,

бросая ветру жемчуг и кольца.

Был этот вечер жалким и лишним,

не похожим на праздник нисколько.

 

Вышел я скорым шагом на паперть.

Где я бродил? Ни за что не вспомню!

Улица била в лицо ветрами,

ливнем хлестала бесперебойно.

 

В плащ завернулся я мимоходом,

рухнул в свои затяжные мысли.

Но где я? Твой дом! К стене знакомой

я обессиленно прислонился.

 

Долго стоял я, тоской исхлёстан,

а предо мною — осины плыли,

шурша листвою тёмноголосой,

подобно сильным орлиным крыльям.

 

И мне шептала ветка осины:

о чём — ты знаешь, ты знаешь, Мери?!

Жребий мой, пустой и постылый,

летел метелью за ветром смерти.

 

Куда пропал мой свет небывалый,

ответь... Кого же я умоляю?

Где же мечта моя прошуршала,

словно орёл своими крылами?

 

Зачем я вверх смотрел и смеялся?

Зачем ловил я огонь небесный?

Кому я пел могильные стансы?

Кто слушал мои ночные песни?

 

Ветер, дождя непрерывные капли,

сердце моё обрывалось с ними.

И, словно Лир, я горько заплакал,

словно Лир, кому все изменили.

 

12-17 марта 2017

 

 

 

გალაკტიონ ტაბიძე (1892 — 1959)

 

მერი

 

შენ ჯვარს იწერდი იმ ღამეს, მერი!

მერი, იმ ღამეს მაგ თვალთა კვდომა,

სანდომიან ცის ელვა და ფერი

მწუხარე იყო, ვით შემოდგომა!

 

აფეთქებული და მოცახცახე

იწოდა ნათელ ალთა კრებული,

მაგრამ სანთლებზე უფრო ეგ სახე

იყო იდუმალ გაფითრებული.

 

იწოდა ტაძრის გუმბათი, კალთა,

ვარდთა დიოდა ნელი სურნელი,

მაგრამ ლოდინით დაღალულ ქალთა

სხვა არის ლოცვა განუკურნელი.

 

მესმოდა შენი უგონო ფიცი...

მერი, ძვირფასო! დღესაც არ მჯერა...

ვიცი წამება, მაგრამ არ ვიცი:

ეს გლოვა იყო, თუ ჯვარისწერა?

 

ლოდებთან ვიღაც მწარედ გოდებდა

და ბეჭდების თვლებს ქარში კარგავდა...

იყო ობლობა და შეცოდება,

დღესასწაულს კი ის დღე არ ჰგავდა.

 

ტაძრიდან გასულს ნაბიჯი ჩქარი

სად მატარებდა? ხედვა მიმძიმდა!

ქუჩაში მძაფრი დაჰქროდა ქარი

და განუწყვეტლად წვიმდა და წვიმდა.

 

ნაბადი ტანზე შემოვიხვიე,

თავი მივანდე ფიქრს შეუწყვეტელს;

ოჰ! შენი სახლი! მე სახლთან იქვე

ღონე-მიხდილი მივაწექ კედელს.

 

ასე მწუხარე ვიდექი დიდხანს

და ჩემს წინ შავი, სწორი ვერხვები

აშრიალებდნენ ფოთლებს ბნელხმიანს,

როგორც გაფრენილ არწივის ფრთები.

 

და შრიალებდა ტოტი ვერხვისა,

რაზე – ვინ იცის, ვინ იცის, მერი!

ბედი, რომელიც მე არ მეღირსა –

ქარს მიჰყვებოდა, როგორც ნამქერი.

 

სთქვი: უეცარი გასხივოსნება

რად ჩაქრა ასე? ვის ვევედრები?

რად აშრიალდა ჩემი ოცნება,

როგორც გაფრენილ არწივის ფრთები?

 

ან ცას ღიმილით რად გავცქეროდი,

ან რად ვიჭერდი შუქს მოკამკამეს?

ან „მესაფლავეს“ ვისთვის ვმღეროდი,

ან ვინ ისმენდა ჩემს „მე და ღამეს“?

 

ქარი და წვიმის წვეთები ხშირი

წყდებოდნენ, როგორც მწყდებოდა გული

და მე ავტირდი – ვით მეფე ლირი,

ლირი, ყველასგან მიტოვებული.

 

1915


На кресте

На кресте

 

— Подумаешь, немного поболело.

Допустим, крови натекло чуток.

Недолго, в общем, провисело тело —

и Ты уже свободен, Ты же Бог.

 

— Мой милый сын, своими словесами

ты сердце Мне терзаешь в простоте.

Ведь ты грешишь, мой сын, грешишь веками —

а Я за это вечно на кресте...

 

28 февраля — 13 марта 2017


Евнухи

Евнухи

 

Старик, не тратя даром время,

о сексе написал трактат,

поскольку много лет подряд

работал... евнухом в гареме.

 

Вот так порой листаешь книгу:

какой блистательный сюжет!

Какая мощная интрига!

Но кой-чего как будто нет...

 

11 марта 2017


Р. Бернс. «Я молода, я молода...»

Роберт Бернс


«Я молода, я молода...»

 

        Я молода, я молода,

        и вы не сватайте меня,

        я молода, и вам грешно

        от мамы забирать меня.

 

Живем мы с мамою вдвоем;

чужие здесь некстати, сэр.

Боюсь, с мужчиной буду я

робеть в одной кровати, сэр.

 

Купила мама платье мне —

Господь, пошли ей благодать! —

а с вами лечь — боюсь, что вы

оборки можете порвать.

 

День всех святых давно прошел,

и ночи всё длиннее, сэр,

и с вами вместе лечь впотьмах,

боюсь, я не посмею, сэр.

 

Листва оборвана с ветвей,

бушуют ураганы, сэр.

А соберетесь снова к нам, —

я летом старше стану, сэр.

 

        Я молода, я молода,

        и вы не сватайте меня,

        я молода, и вам грешно

        от мамы забирать меня.

 

21-26 октября 2016 — 12 марта 2017

 

 

 

Robert Burns (1759 — 1796)

 

I’m O’er Young To Marry Yet

 

        Chorus.

        I’m o’er young, I’m o’er young,

        I’m o’er young to marry yet!

        I’m o’er young, ‘twad be a sin

        To tak me frae my mammie yet.

 

I am my mammie’s ae bairn,

Wi’ unco folk I weary, Sir,

And lying in a man’s bed,

I’m fley’d it make me eerie, Sir.

 

My mammie coft me a new gown,

The kirk maun hae the gracing o’t;

Were I to lie wi’ you, kind Sir,

I’m feared ye’d spoil the lacing o’t.

 

Hallowmas is come and gane,

The nights are lang in winter, Sir,

And you an’ I in ae bed —

In trowth, I dare na venture, Sir!

 

Fu’ loud and shrill the frosty wind

Blaws thro’ the leafless timmer, Sir,

But if ye come this gate again,

I’ll aulder be gin simmer, Sir.

 

1788


Белые туфли

Белые туфли

 

Вчера впервые в жизни покупал колготки. Между прочим, с риском для жизни. Пока никого дома не было, я пошел на разведку в шкаф, изучил агентурные данные на упаковке колготок: название там, размеры, количество дэн (во я что знаю!), а потом поехал в магазинчик, где продается именно эта марка. Сперва я перепутал магазин и был за это наказан: навернулся на выходе (гололед). Обошлось. Ничего не разбил, не сломал, не порвал и даже не испачкал. Пара небольших ссадин на ладони левой руки. Захожу в искомый магазин, спрашиваю первым делом салфетку, руки обтереть. Девушка оказалась невредной - принесла чистую тряпицу. Я поблагодарил и попросил вынести колготки. Все честь по чести обсказал: лейбл, размер, дэны (знай наших!). Но вопрос о цвете поставил меня в тупик. Это было уже сверх программы. Теперь я знаю: цвет «антрацит» — вопреки ожиданиям — не черный, а темно-серый. На мое счастье, товар оказался в единственном экземпляре, и вопрос о выборе отвалился сам собой. Может, вам какие-либо другие колготки предложить, спросили меня. Видите ли, девушка, ответствовал я, если я принесу что-нибудь не то, мне придется самому это носить.

 

По дороге в другой магазин, где были найдена еще пара штук той же системы, я вспомнил о белых туфлях, привезенных мною из стройотряда в далеком 1979 г. Я уже отслужил армию, работал лаборантом в пединституте и вместе со студентами отправился в Тынду (это неподалеку от Беркакита). На обратном пути, во время пересадки (это было в Иркутске) я вспомнил о заказанных мне белых туфлях и попросил одну девушку из стройотряда мне помочь (кажется, ее звали Оля). Мы пошли в иркутский универмаг, выбрали туфли и отправились назад в аэропорт. Девчонки спросили: ты что, женишься? Я был озадачен. Разве покупка белых туфель с ходу означает матримониальные отношения? Как нынче говорят, я был к ним не совсем готов. Но девчонки были прозорливей меня. Оказывается, совсем не не важно, готов ли к браку парень. Главное — к этому готова его девушка, причем когда он еще ни сном ни духом. Оле за помощь я подарил игрушку — обезьянку. Но, как потом оказалось, надо было покупать две.

 

Когда играли свадьбу, я не обратил внимания на белые туфли моей невесты. Они были, их привез я, и мне этого было вполне достаточно. Лет через пять или даже десять, когда жена надела свадебное платье и белые туфли и с удовольствием ходила от одного своего отражения к другому, наслаждаясь ничуть не изменившейся даже после родов фигурой, я обратил внимание на то, что туфли вроде были не совсем такие, какие привез я. Слушай, говорю, вроде на тех была кожаная полосочка от носка к ремешку (прошу прощения, не знаком с терминологией). А это не те туфли, спокойно было сказано мне. Как так, недоуменно вопросил я. Очень просто. Те мне не понравились, я их продала и купила другие. А тебе ничего не сказала, чтобы не травмировать хрупкую мужскую психику. Можно подумать, десять лет спустя травмировать хрупкую мужскую психику не возбраняется.

 

Тогда я вспомнил о других туфлях, польских, привезенных мною из командировки в первый же год после свадьбы. Их пришлось продавать уже мне. С той поры я зарекся. Правда, мне везло в другом отношении. В походах со мной по московским магазинам (когда мы изо всех сил сочиняли дипломы в столице нашей родины) мы всегда налетали на нечто дефицитное. Однажды это были свободно стоящие в ГУМе серые австрийские опять же туфли на высоченном каблуке. Даже мне, профану, было ясно, что туфли обалденные. Им не было износу, они до сих пор стоят почти как новые в том же самом шкафу. Нет, в другом, но это неважно. Теперь, в наше китайское время, таких вещей просто не бывает.

 

А однажды, там же в Москве, она потащила меня покупать французские духи «Опиум» (для народа, естественно). Делать нечего, пришлось идти. Духи за 50 руб. были куплены, и мне захотелось что-нибудь купить и для себя. Я вспомнил о своих дышавших на ладан шнурках и приобрел отличную пару за 12 коп. Когда мы шли обратно, я рассуждал о том, что вот, дескать, мы совершили семейную покупку, потратив в среднем на каждого по 25 руб. 6 коп. Нам было весело.

 

А первые наши французские духи были марки «Фиджи». Их мы приобрели в Ленинграде во время свадебного путешествия. Это название было нам незнакомо (в шпионских фильмах обычно упоминали «Шанель»), и нас одолевали сомнения, которыми мы обменивались вслух. Наконец, стоявшая перед нами женщина обернулась и вежливо сказала: молодые люди, не сомневайтесь, духи настоящие французские. Это подтвердилось, когда мы на обратном пути заехали на пару дней к нашим столичным знакомым, бывшим землякам. Таня принялась хвастаться покупками, и хозяйка дома стала одолевать ее просьбами продать духи. Дескать, зачем они тебе в Орске, там же пойти некуда. Получив отказ, надулась. Как это ни странно, духи сгодились и в нашей тмутаракани.

 

В придачу к колготкам я купил офигенные мимозы. В маршрутке стоял неимоверный запах. Весь город завален мертвыми голландскими тюльпанами, а у нас живые местные мимозы!


7 марта 2017


В.Э. Хенли. «Жизнь пикантна и щедра...»

Вильям Эрнест Хенли

 

«Жизнь пикантна и щедра...»

 

Жизнь пикантна и щедра;
Смерть при ней как сутенер:
Жизнь приходит в номера;
Смерть — подъездный бузотер.

 

Сколько ты с ним ни хитришь,

он обманет в свой черед,

не упустит свой барыш

и за Жизнь предъявит счет.

 

Саданет тебя в висок

и коленом вдавит в пол.

Заскулишь ты, как щенок,

Жизнь хватая за подол.

 

Слыша все не в первый раз,

тихо дверь запрет она.

Ты резвился — а сейчас

дельцу твоему хана.

 

18-19 октября 2016 — 9 марта 2017

 

 

 

William Ernest Henley (1849 — 1903)

 

Madam Life’s a Piece in Bloom

 

Madam Life’s a piece in bloom

Death goes dogging everywhere:

She’s the tenant of the room,

He’s the ruffian on the stair.

 

You shall see her as a friend,

You shall bilk him once and twice;

But he’ll trap you in the end,

And he’ll stick you for her price.

 

With his knee bones at your chest,

And his knuckles in your throat,

You would reason — plead — protest!

Clutching at her petticoat;

 

But she’s heard it all before,

Well she knows you’ve had your fun,

Gingerly she gains the door,

And your little job is done.


«Палиндромон дивен...»

«Палиндромон дивен...»


И Лена * — пани на панели!


26 февраля 2017


* Примечание. Ни к одной из ныне живущих, будущих и прошлых Елен (включая Елену Прекрасную) сей палиндром не имеет ни малейшего касательства.


Моя книга

Моя книга

В пятьдесят седьмом я вышел в свет
тиражом в один экземпляр.
И хотя моей книге немало лет,
для себя я не так уж стар.

И не молод, чтоб не смежать ресниц,
понимая, что томик мой,
сам собой дойдя до последних страниц,
захлопнется сам собой.

Я был начат в лучшие времена
и рассчитан не для продаж.
Знает только Бог, какова цена
книге той, что выходит в тираж...

27 февраля 2017


Они и мы

Они и мы


Они попали на скрижали,
а мы в плену кромешной тьмы.
Они за Родину сражались,
а мы...


25 февраля 2017


Р.Л.Стивенсон. Вересковый Эль

Роберт Луис Стивенсон

 

Вересковый Эль


Гэльская легенда

 

Варили из венчиков вереска

в минувшие времена

питье хмельней и слаще

и меда, и вина.

И бражничал в подземелье

неделями напролет

и в забытьи блаженном

вповалку спал народ.

 

Но Пиктам король жестокий

нанес пораженье в бою

и, словно косуль, травил их,

истребляя добычу свою.

Их маленькими телами

усыпал отроги скал,

и мертвые там лежали

с теми, кто умирал.

 

Летом розовый вереск

в стране расцвел опять,

но как напиток варили,

живым уже не узнать.

В гробах почти что детских,

зарытых в земную твердь,

Вересковых Пивоваров

пересчитала смерть.

 

Утром пустошью скачет

королевский отряд.

Бекасы щебечут звонко,

пчелы кругом жужжат.

В гневе бледнеет владыка

вересковых земель:

вот вересняк медвяный —

но где медовый Эль?

 

Но тут повезло вассалам

в норах среди валунов

найти отца и сына,

похожих на червяков.

Грубо последних Пиктов

выволокли из глубин,

но никому не сказали

ни слова отец и сын.

 

С коня король на людишек,

глядит, уздой шевеля,

а двое карликов смуглых

смотрят на короля.

Он их приводит к морю,

на кручу он ставит их.

«Откройте мне тайну пойла —

оставлю вас, черви, в живых».

 

Отец и сын огляделись:

сверкает небесный свод,

кругом розовеет вереск,

снизу прибой ревет.

Потом отец промолвил

писклявым голоском:

«Мне бы сказать два слова

наедине с королем.

 

Честь нипочем для старцев —

милее нам жизни миг.

Я мог бы продать вам тайну», —

проговорил старик.

Отчетливо и пронзительно

пищал он, словно вьюрок:

«Однако при сыне тайну

я бы продать не смог.

 

Жизнь для него ничтожна

и смерть его не страшит.

Делать подлость при сыне

для отца это — стыд.

Свяжи ты его и морю

предай — и выдам я —

вразрез моим клятвам — тайну

чудесного питья».

 

И шею сына к пяткам

воин ремнем привязал,

раскачал и забросил

юнца в бушующий вал.

Тело почти мальчишки

проглочено было волной, —

остался последний карлик

в живых — совсем седой.

 

«Я впрямь боялся сына:

вдруг мной воспитан трус?

Не можешь ты быть героем,

ежели ты безус.

А мне ли страшиться пытки,

костра опасаться мне ль!

Умрет в моем сердце тайна,

мой Вересковый Эль».

 

18-27 февраля; 5 марта 2017 




Robert Louis Stevenson (1850 — 1894)

 

Heather Ale

 

A Galloway Legend

 

From the bonny bells of heather

They brewed a drink long-syne,

Was sweeter far then honey,

Was stronger far than wine.

They brewed it and they drank it,

And lay in a blessed swound

For days and days together

In their dwellings underground.

 

There rose a king in Scotland,

A fell man to his foes,

He smote the Picts in battle,

He hunted them like roes.

Over miles of the red mountain

He hunted as they fled,

And strewed the dwarfish bodies

Of the dying and the dead.

 

Summer came in the country,

Red was the heather bell;

But the manner of the brewing

Was none alive to tell.

In graves that were like children’s

On many a mountain head,

The Brewsters of the Heather

Lay numbered with the dead.

 

The king in the red moorland

Rode on a summer’s day;

And the bees hummed, and the curlews

Cried beside the way.

The king rode, and was angry,

Black was his brow and pale,

To rule in a land of heather

And lack the Heather Ale.

 

It fortuned that his vassals,

Riding free on the heath,

Came on a stone that was fallen

And vermin hid beneath.

Rudely plucked from their hiding,

Never a word they spoke;

A son and his aged father —

Last of the dwarfish folk.

 

The king sat high on his charger,

He looked on the little men;

And the dwarfish and swarthy couple

Looked at the king again.

Down by the shore he had them;

And there on the giddy brink —

«I will give you life, ye vermin,

For the secret of the drink».

 

There stood the son and father,

And they looked high and low;

The heather was red around them,

The sea rumbled below.

And up and spoke the father,

Shrill was his voice to hear:

«I have a word in private,

A word for the royal ear.

 

«Life is dear to the aged,

And honour a little thing;

I would gladly sell the secret»,

Quoth the Pict to the king.

His voice was small as a sparrow’s,

And shrill and wonderful clear:

«I would gladly sell my secret,

Only my son I fear.

 

«For life is a little matter,

And death is nought to the young;

And I dare not sell my honour

Under the eye of my son.

Take him, O king, and bind him,

And cast him far in the deep;

And it’s I will tell the secret

That I have sworn to keep».

 

They took the son and bound him,

Neck and heels in a thong,

And a lad took him and swung him,

And flung him far and strong,

And the sea swallowed his body,

Like that of a child of ten; —

And there on the cliff stood the father,

Last of the dwarfish men.

 

«True was the word I told you:

Only my son I feared;

For I doubt the sapling courage

That goes without the beard.

But now in vain is the torture,

Fire shall never avail:

Here dies in my bosom

The secret of Heather Ale».

 

1890


«Пришел Господь в библиотеку...»

«Пришел Господь в библиотеку...»

 

Пришел Господь в библиотеку

и, главный услыхав вопрос,

библиотекарю ответил:

«Пишите — Иисус Христос».

 

Пройдясь по книжному музею,

ответил на вопрос опять:

«“Евангелие от Матфея”

Мне бы хотелось почитать».

 

«Придется ждать. Оно в спецхране.

А это в здании другом...»

Но все же найден в книжном храме

для Господа старинный том.

 

«Здесь все Писанье? Это кстати.

Выходит, Я не зря пришел...»

И, Книгу взяв, пошел Читатель

искать Себе свободный стол.

 

Проходит час, другой и третий.

Померкнул день. Включили бра.

И говорит библиотекарь:

«Мы закрываемся. Пора».

 

Закрыв Писанье, Бог поднялся,

увидел опустевший зал:

«Прошу прощенья, зачитался»

и «До свидания», — сказал.

 

И Он ушел. Библиотекарь

в архив Писание понес,

ответив на вопрос коллеги:

«Какой-то Иисус Христос...».

 

24 февраля 2017


Э. Парни. Леда

Эварист Парни

 

Леда

 

Ты просишь, юная Елена,

узнать у музы непременно,

за что надменных лебедей,

тебя пленивших опереньем,

лишили права дивным пеньем

томить безмолвие ночей?

Но призрачные небылицы

развеял я, спалив дотла,

и трезвая моя цевница

немою для любви была.

Безумье — песен ждать покорно,

но средство снять заклятье — рот,

красивый, свежий и задорный, —

который поцелуя ждет!

 

В лесу глухом и нешумливом,

где плещутся среди цветов

реки ленивые извивы,

бродила Леда молчаливо,

мечтами слыша странный зов.

Вот-вот она, сняв покрывало,

омоет прелести водой,

вот-вот точеною ногой

коснется влажного кристалла.

Беспечная! Ведь в камышах

таится бог, а ты — нагая;

дрожи, в поток речной ступая:

Любовь пластается в волнах.

Взирает Леда осторожно:

кто здесь ее смутить бы мог,

кто бы зажег румянец щек,

и отчего ей так тревожно?

Снимает, наконец, она

с себя одежду остальную

и, грациозности полна,

скользя рукою, гладит струи,

хрустально чистые до дна.

Тут лебедь выплыл ниоткуда,

как ослепительное чудо,

и Леда в тот же самый миг

залюбовалась гордой шеей,

улыбкой озарив своею

приятно удивленный лик.

Но убедил Вергилий нас,

что лебеди когда-то пели,

и тут раздался в самом деле

как будто флейты нежный глас.

Вот лебедь, поднимая пену,

большой описывает круг,

вот на́ воду ложится вдруг,

качаясь томно и смиренно.

То в волны он нырнет стрелой,

где обретается незримо,

то выплывет поближе к той,

кого он любит нестерпимо.

Ее к цветущим берегам

влечет Любовь: она садится,

и лебедь с ней садится там,

легко касаясь рук девицы

пером чудесного крыла,

пока игра нескромной птицы

до поцелуев не дошла.

Нежнее делается пенье

и слаще поцелуйный плен,

и лебедь наш все дерзновенней

касается ее колен.

Смелеет он необычайно;

на руку Леда оперлась —

и прелести свои случайно

открыла для влюбленных глаз.

Сжимает бог ее сильнее —

чуть слышно вскрикнула она;

с лебяжьей шеей сплетена

ее склонившаяся шея.

Она полуоткрыла рот,

напору клюва уступая

и гладя птицу, что до края,

лаская девушку, идет.

В ее руке его крыло

дрожит — и прелести девичьи

сомкнулись с белым телом птичьим,

как будто в них оно вросло.

Все откровеннее лобзанья

и страсть все ярче каждый миг —

и на губах ее возник,

предвосхищая птичий крик,

стон утоленного желанья.

 

А если чересчур живой

вам кажется моя картина,

то значит, кисть моя рутинно

плелась за басней озорной.

Я вторю ей. Но для финала

злословьем было рождено

не деликатное нимало

пустое мнение одно,

что Леда напрочь проиграла.

По-вашему, мой анекдот

лебяжье возвышает племя

и что успех и чести бремя

ему отваги придает?

Капризна женская повадка:

влекут купальщиц молодых

ручьи в тени ветвей густых,

где птицы распевают сладко.

Удачлив лебедь был в итоге,

но случай тот — беде под стать,

и взяли в толк повесы-боги,

что им не стоит подражать.

Опасный вред таких проказ

Юпитер понял в одночасье:

утратил лебедь сладкогласье —

и все утратил в тот же час.

 

11 — 16 февраля 2017


Оригинал.


Л. Кэрролл. Стихи из обеих «Алис»

«Алиса в Стране чудес»

 

Вступление

 

По речке в полдень золотой

Плывем мы вчетвером.

Но трудно маленьким гребцам

Орудовать веслом.

И мы, наверное, домой

Нескоро попадем.

 

О злое Трио! В час такой

Владычествует сон,

И даже летний ветерок

В дремоту погружен.

И мне придумывать сейчас

Вам сказку не резон.

 

Но Primа просит: «Расскажи

Нам сказку посмешней!».

«Но, чур, побольше чепухи!» —

Sеcundа вторит ей.

А Тertia уже кричит:

«Рассказывай скорей!».

 

Но успокоились они

И, заворожены,

Вошли за девочкой моей

В ее чудные сны,

Почти поверив в чудеса

Неведомой страны.

 

Но на исходе дня иссяк

Фантазии ручей.

«Я после доскажу конец

Истории моей».

«Но «после» началось уже!» —

Раздался крик детей.

 

И снова мы в Стране Чудес,

И вновь чудесный сад...

Но вот окончен мой рассказ,

И мы плывем назад.

Мы и смеемся и грустим,

Любуясь на закат.

 

Алиса, веру в чудеса

И детские мечты

Храни, и пусть живут они,

Младенчески чисты, —

Храни, как пилигрим хранит

Земли чужой цветы.

 

 

 

Глава II. Слезносоленое озеро

 

Робин-Бобин Крокодил

Для начала выпил Нил,

Выпил Темзу, выпил По,

Выпил речку Лимпопо,

Весь Индийский океан

Плюс еще один стакан.

А потом и говорит:

«У меня живот болит!».

 

 

 

Глава III. Круготня и хвостория

 

Кот и Пес как-то раз

помирились на час,

чтоб спастись сообща

от мышиной возни.

И когда Кот и Пес

обсудили вопрос,

то подпольную Мышь

осудили они.

Мышка в крик: «Что творят!

Пусть придет адвокат!

Правосудье вершить

можно только при нем!».

«Адвокат? Пусть придет!

Но сперва, — молвил Кот, —

в исполнение мы

приговор приведем!».

 

 

 

Глава V. Советы Насекомого

 

Король, его величество,

Сказал ее величеству:

«Прошу прощенья, душечка,

Но я заметил сам,

Что вы, забыв о возрасте,

О чести и приличии,

На голове до завтрака

Стоите по утрам».

 

На это государыня

Ответила с улыбкою:

«Сто раз прошу прощения.

Вы правы, видит Бог.

Но чем же виновата я?

Ведь это вы поставили

Свою державу бедную

Всю на голову с ног».

 

Тогда, вздохнув невесело,

Король промолвил: «Глупости!».

И, будто между прочим,

Заметил невпопад:

«Хотя вы дама зрелая,

Однако в воскресение

Сальто-мортале сделали

Пятнадцать раз подряд!».

 

Но, на его величество

Взглянув, ее величество

С подчеркнутой учтивостью

Сказала королю:

«Ну, что же здесь такого?

Ведь я не ем мучного,

А сливочного масла я

И вовсе не терплю!».

 

Король промолвил: «Боже мой!».

Король сказал: «О Господи!

На аппетит не жалуюсь,

Однако это вы,

Вы — далеко не юная —

Позавчера за ужином

От гуся не оставили

Ни лап, ни головы!».

 

И королю ответила

Его супруга вежливо:

«Пожалуйста, припомните:

Не проходило дня,

Чтоб мы не пререкалися,

Не спорили, не ссорились.

Вот так окрепли челюсти

И зубы у меня!».

 

Тогда его величество

Король сказал с обидою:

«Могу на отсечение

Дать голову свою,

Что без труда особого

И, даже не поморщившись,

Вы на носу удержите

Гремучую змею!».

 

На что ее величество

Вскричала: «Ваши выходки

Терпеть я не намерена,

Тиран и сумасброд!

И если вы немедленно

Прощенья не попросите,

То завтра, нет, сегодня же

Подам я на развод!».

 

 

 

Глава VI. Заперченный поросенок

 

Без мыла, без губки намыливать шею

Сынку своему я отлично умею

За то, что назло мне весь день напролет

Чихает и как заведенный орет!

 

П р и п е в:

У-а! У-а! У-а! У-а!

 

Без палки, без плетки сегодня по шее

Сынка своего я, конечно, огрею

За то, что не рад он и горло дерет,

Когда ему матушка перец дает!

 

П р и п е в:

 

 

 

Глава VII. Чай по-дурацки

 

Ты ныряй, сова ночная!

«Где ты?» — я к тебе взываю.

Ты ныряешь под водой,

Как башмак в траве лесной!

 

 

 

Глава X. Менуэт с миногами

 

Промолвила Килька: «Мой друг Камбала,

Меня догоняет Минога.

Пока все на свете ты не проспала,

Скорей собирайся в дорогу.

Стремятся на бал и Медуза и Сом.

Ты хочешь, ты можешь покинуть свой дом,

Ты хочешь, ты можешь забыть про дела,

Ты хочешь на бал, Камбала?

 

Представь, до чего хорошо на балу

С Кальмаром пройтись в менуэте!».

Но ей Камбала говорит: «Камбалу

Забавы не трогают эти.

В такую-то даль да на старости лет!

Не хочет, не может плясать менуэт,

Не хочет, не может забыть про дела,

Не хочет на бал Камбала!».

 

И Килька ответила так Камбале:

«О чем ты, я, право, не знаю?

Чем дальше от Дувра, тем ближе Кале.

За мной, Камбала дорогая!

С тобою нас встречи прекрасные ждут.

Ужель ты не можешь оставить уют,

Не хочешь, не можешь забыть про дела,

Не хочешь на бал, Камбала?!».

 

 

 

* * *

 

Плачут раки в кастрюле: «Вы нас так обманули!

Мы краснеем: стыдно за вас!».

Лишь один из них, с носа взяв по шиллингу, с носом

Всех оставил, скрылся из глаз.

 

Если время прилива, над Акулой глумливо

Он смеется на берегу.

А когда с приливною приплывает волною

Та Акула, Рак — ни гу-гу.

 

Пролетели недели. Я слонялся без цели

И случайно увидеть смог,

Как склонились Опоссум и Сова над подносом.

На подносе лежал пирог.

 

Видел я, как с подноса взял кусок свой Опоссум,

Бормоча о чем-то под нос.

Так что если б Сова и осталась жива —

Ей достался бы лишь... поднос.

 

 

 

Старинный гимн школярыб

 

Черепахус Супикус!

Сытнус аппетитнус.

Черепахус Супикус!

Сытнус аппетитнус.

Тот невеждус или глупус,

Кто не любит этот супус!

Черепа-а-хус Су-у-пус!

Черепа-а-хус Су-у-пус!

 

Черепахус Супикус!

Бесподобнус блюдус!

Черепахус Супикус!

Бесподобнус блюдус!

Вместо рыбус, вместо мясус

Ешьте Супус Черепахус!

Черепа-а-хус Су-у-пус!

Черепа-а-хус Су-у-пус!

 

 

 

Глава XI. Кто выкрал торт?

 

Дама придворная масти Червей

Торт испекла для колоды для всей.

Но торт у гостей и у Дамы Червей

Выкрал Валет ее же мастей.

 

 

 

Глава XII. Алиса в роли свидетеля

 

Однажды мне она и он

О нем сказали так:

Он, дескать, молод и силен,

Но плавать не мастак.

 

Твердил он часто, что они

Все знают, всех умней

И чтоб я — Боже сохрани! —

Не доверялся ей.

 

И он достался нам одним

И больше никому.

Но снова он вернулся к ним,

Неясно почему.

 

А если б мы на этот раз

Устроили бы то,

Он с головой бы выдал нас,

Не объяснив за что.

 

Но с ней мне очень повезло:

Она скромна была

И хоть порой творила зло,

Но вовсе не со зла.

 

Ни он ей, ни она ему

Не скажут ничего

И не откроют никому

Секрета своего.

 

 

 

«Алиса в Зазеркалье»

 

Вступление

 

Дитя, глядевшее светло,

Мечтавшее о чуде,

Хотя немало лет прошло

И вместе мы не будем,

Но ты вошла и в этот раз

В подаренный тебе рассказ.

 

Тебя здесь нет, не слышу я

Серебряного смеха.

В расцвете молодость твоя,

И я в ней лишь помеха.

Но если ты в досужий час

Прочтешь мой сказочный рассказ...

 

Он летом начался, когда

В лучах горели краски.

Сливались солнце и вода

С теченьем первой сказки.

Годам безжалостным назло

Я помню летнее тепло.

 

Наступит час когда-нибудь,

Вечерний, предзакатный,

И девочке моей уснуть

Прикажет голос внятный.

Но мы не дети, чтоб рыдать,

Когда пора нам лечь в кровать.

 

Снаружи вьюга и мороз

И ветер воет яро.

А здесь — блаженство детских грез,

Камин пылает жаром.

Твои младенческие сны

Фантазией окружены.

 

Хоть призрак старости моей

Скользит в рассказе этом,

И нет «счастливых летних дней»,

Пропавших вместе с летом,

Но не проник зловещий глаз

В мой новый сказочный рассказ.

 

 

 

Глава I. Зазеркальный дом

 

Спордодраки

 

Супело. Швобра и сверблюд

Дубрагами нешлись.

Мяхрюкал кнурлик у заблуд,

Мырчала злая крысь.

 

«Сынок, тигpозен Споpдодpак!

Звеpепостью своей,

Как эхимеpный Буpдосмак,

Теpзанит он людей».

 

Он взял рапику. Вышел в путь,

Клиножны на ремне.

Под Баобуком отдохнуть

Прилег он в глушине.

 

Как вдруг из-под лесных коряг

Взвывается урод,

Огнеопастный Спордодрак,

Диковищный дракот!

 

Но он врага умерил прыть

Железвием клинка,

И звепрю голову срубить

Не дрогнула рука.

 

«Вот бегемонстру и конец!

Смелыш мой, ты герой!» —

Кричмя кричал его отец,

От счастья чуть живой.

 

Супело. Швобра и сверблюд

Дубрагами нешлись.

Мяхрюкал кнурлик у заблуд,

Мырчала злая крысь.

 

 

 

Глава IV. Трам-там-там и Трам-пам-пам

 

У Тpам-там-тама Тpам-пам-пам

Разбил тpещотку пополам.

Решили драться на дуэли

И даже вытащить успели

Они из ножен эспадроны.

Но тут закаркали вороны,

Полнеба заслонив собой.

И вдруг не стало Тpам-там-тама

И Тpам-пам-пама. Скажем прямо:

Они бежали, бросив бой.

 

 

 

Плотник и Морж

 

Светило светом изошло

В тот раз, как никогда.

Сияла от его лучей

Студеная вода.

И это было тем чудней,

Что ночь была тогда.

 

Зато луна была мрачна

И думала она:

«За что дневным светилом я

От дел отстранена?

Зачем же затмевать меня,

Раз я сиять должна?»

 

И тучи по небу не шли,

Пропавшие вчера.

Не видно было даже птиц,

Умчавшихся с утра.

Зато был сух сухой песок,

Вода — мокpым-мокpа.

 

Лишь Плотник под руку с Моржом

Слонялся по песку.

Но изобилие песка

Вогнало их в тоску.

«Метлою бы, — промолвил Морж, —

Пройтись по бережку!»

 

«В полгода, — Плотник подхватил, —

Я думаю, что тут

Двенадцать дворников легко

Порядок наведут».

«Едва ли! — разрыдался Морж. —

Ведь это адский труд!»

 

«Ах, Устрицы, — взмолился он. —

Оставьте водоем.

Приятный вечер, тихий пляж,

Но грустно нам вдвоем.

Пойдемте с нами; четверых

Мы под руки возьмем».

 

Но пожилая Устрица

Молчала под водой,

Лукаво щурилась она,

Качая головой:

Мол, не заставите меня

Покинуть край родной.

 

Но Устриц молодых влекут

Забавы с юных лет.

Вот в платьицах и башмачках

Они выходят в свет.

Выходят, несмотря на то,

Что ног у Устриц нет.

 

Четверка первая ушла,

Вторая — вслед за ней,

За нею — третья, а потом...

Дружней, дружней, дружней.

Выныривают из воды —

И на берег скорей.

 

За Плотником и за Моржом

Толпа с полмили шла,

Пока Моржа не привлекла

Прибрежная скала.

Там стали Устрицы рядком,

Стирая пот с чела.

 

«Пора бы, — начал Морж, — избрать

Одну из тем, друзья:

Сургуч, капуста, короли;

Иль расскажу вам я,

Зачем вскипает океан,

Крылата ли свинья».

 

«Постойте! — Устрицы кричат. —

Устали мы в пути.

Мы толстоваты, дайте нам

Хоть дух перевести!».

«Ну ладно, — Плотник проворчал, —

Начнем часов с шести».

 

Морж возразил: «Нарезан хлеб,

Есть перец, уксус есть.

Готовы Устрицы начать

Сейчас же, а не в шесть.

И чтобы им не надоесть,

Пора за ужин сесть».

 

«На ужин, — Устрицы кричат, —

Мы, значит, вам нужны!

Не ждали низости такой

Мы с вашей стороны!»

Воскликнул Морж: «Какая ночь!

Вы не восхищены?

 

Так мило с вашей стороны,

Что навестили нас...» —

«Дай хлеба, — Плотник попросил, —

И продолжай рассказ.

Ты что, оглох? Подай мне хлеб!

Прошу в который раз!» —

 

«Сыграли злую шутку мы.

Меня томит печаль! —

Заплакал Морж. — Заставить их

Брести в такую даль!».

А Плотник горько прошептал:

«Не взяли масла. Жаль!».

 

Морж причитал: «Мне жалко вас,

Вы мне всего милей!».

Но даже плача выбирал

Он тех, что пожирней,

Платком пытаясь осушить

Горючих слез ручей.

 

«Отлично! — Плотник возгласил. —

Хватило на двоих.

Гостей бы надо проводить».

Но Устриц молодых

Не дозвались, поскольку их

Уж не было в живых.

 

 

 

Глава VI. Хрупи-Скорлупи

 

Хpупи-Скоpлупи

Сидел на заборе,

Хpупи-Скоpлупи

Обрушился вскоре.

Мчится отряд

Королевских солдат

И королевские

Конники мчат,

Целая армия

Бравых вояк

Хpупи-Скоpлупи

Не склеит никак.

 

 

 

Стихи, прочитанные Хрупи-Скорлупи Алисе

 

Зимой, когда идет снежок,

Спою тебе я свой стишок.

 

Весной, когда поля в цвету,

Его тебе я вновь прочту.

 

А летом, глядя на цветы,

Мой стих поймешь, надеюсь, ты.

 

А осень ранняя придет,

Его запишешь ты в блокнот.

 

Я рыбам написал в письме,

Что, мол, себе я на уме.

 

И потрясенные мальки

Позаточили плавники

 

И написали мне в ответ:

«О да, милорд, но не секрет...»

 

Я вновь беру перо, тетрадь,

Пишу: «Вам лучше помолчать!»

 

А рыбы отвечают так:

«Милорд, какой же вы чудак!»

 

Я написал им раз, другой...

Они смеялись надо мной.

 

Тогда я взял большой котел

И на берег реки пошел.

 

Буквально из последних сил

В котел воды я нацедил.

 

Тут Некто начал мне пенять:

«Малькам давно пора в кровать...»

 

А я сказал ему: «Ступай

И спать им нынче не давай.

 

Им спать сегодня ни к чему!» —

Я в ухо проорал ему.

 

Но Некто гордо произнес:

«Зачем вопить? Вот в чем вопрос!».

 

(Тот Некто очень гордым был.)

Чтоб рыб он не предупредил,

 

Я мигом бросился на дно,

Но было там темным-темно.

 

Когда ж нашел я рыбий дом,

Он оказался под замком.

 

Ломился в двери я, в окно,

Бил, колотил, стучался, но...

 

 

 

Глава VII. Лев и Единорог

 

Вступил с Единорогом Лев из-за короны в бой.

Избил Единорога Лев под городской стеной.

С изюмом кекс им дали, хлеб, пшеничный и ржаной,

И, накормив, прогнали прочь под барабанный бой.

 

 

 

Глава VIII. «Это я сам придумал!»

 

— Заглавие песни я назвал так: «ПОИСКИ ЧЕШУИ ОСЕТРИНОЙ», — сказал Рыцарь

— То есть таково заглавие песни? — спросила Алиса.

— Нет, вы не поняли! — недовольно произнес Рыцарь. — Это я так назвал заглавие песни. Само же заглавие вот какое: «ПРАВЕДНЫЙ СТАРЕЦ».

— По-вашему, я должна была спросить: «Таково название песни?» — поправилась Алиса.

— Ни в коем случае! Название у нее совсем другое. Песня называется «КАК СТАТЬ АББАТОМ». Но так она только называется.

— Что же это за песня, в конце концов? — Алиса была совершенно сбита с толку.

— Сейчас скажу, — хладнокровно ответил Рыцарь. — «СТАРИК, ЧТО СИДЕЛ НА ЗАБОРЕ».

 

Послушайте повесть минувших времен

О праведном старце по имени Джон,

Который сидел день и ночь на заборе,

Не зная несчастья, не ведая горя.

 

Спросил я его: «Как здоровье, старик?

Зачем здесь сидишь? Отвечай напрямик!».

Хотя в голове моей было туманно,

Запомнил навек я слова старикана.

 

«Сверчков и букашек ловлю я во ржи,

Сушу их, мелю, выпекаю коржи.

Стряпню покупают мою капитаны,

А я между тем набиваю карманы».

 

Пока говорил он, я думал о том,

Как волосы позолотить серебром

И как прикрутить к голове опахало

Чтобы охлаждало и жить не мешало.

 

Затем старичку дал я по лбу щелчка

И вновь о здоровье спросил старичка.

Он кротко сказал: «Для начала в стаканы

Воды нацедил я и залил вулканы.

 

Потом понаделал из лавы котлет

И продал котлеты за пару монет!».

Пока отвечал он, я думал устало,

Что ем я крахмал непростительно мало,

 

Что если бы я перешел на крахмал,

То я бы здоровым немедленно стал.

Затем за грудки взял я старого Джона.

(Лицо его стало при этом зеленым)

 

«Здоров ли ты, старый?» — встряхнул я его.

Но мне не ответил старик ничего.

А только сказал: «Спозаранку равниной

Иду я искать чешуи осетриной.

 

А за полночь, чтоб не увидел никто,

Я шью из нее на продажу пальто.

И ни серебра мне за это, ни злата.

Монета-дpугая — обычная плата.

 

А если б нашел я с вареньем батон,

Продал бы его и купил фаэтон».

Тут мне старичок подмигнул плутовато.

«Не зря я учился всю жизнь на аббата.

 

Как стану аббатом, — старик продолжал, —

То я в вашу честь опрокину бокал».

Пока он болтал, я подумал, что пемзой

Мосты я сумел бы почистить над Темзой.

 

И тут старика я в объятиях сжал —

Ведь он в мою честь опрокинет бокал! —

И часто потом, как ни трудно мне было, —

Когда я по грудь окунался в чернила,

 

Когда я снимал шерстяные носки,

Спросонок надетые на башмаки,

Когда я носил под глазами мешки,

Когда я играл сам с собою в снежки,

Когда отбивался от чьей-то руки, —

И в радости мне вспоминался и в горе

Старик с волосами белее муки,

С глазами, горевшими, как угольки,

С печальным лицом, как у рыбы трески,

Который читал озорные стишки

И одновременно жевал пирожки,

Который порою вставал на носки,

Порой чуть с ума не сходил от тоски,

Порою мычал, словно был у реки,

Старик, что сидел день и ночь на заборе.

 

 

 

Глава IX. Королева Алиса

 

Около Алисы засыпают леди.

Ждут их, этих леди, нынче на обеде.

Несмотря на титул, обе Королевы

Устают ужасно — так же, как и все вы.

И пускай Алиса накануне бала

Сон хранит их, если Королевой стала.

 

 

 

* * *

 

Говорит Алиса нам: «Слушай, Зазеркальный мир!

Вот и в золотом венце голова моя.

Зазеркальные друзья, приглашают вас на пир

Королевы: Белая, Черная и я!»

 

А у нас тут есть, что есть; а у нас тут есть, что пить!

Будем есть и будем пить, будем куролесить!

Кошку в кашку положить, мышку в миску уронить,

В честь Алисы тост поднять тридцать раз по десять!

 

Вновь Алиса говорит: «Слушай, Зазеркальный мир!

Посмотрите на меня, счастья не тая.

Честь мы оказали вам, пригласили вас на пир

Королевы: Белая, Черная и я!»

 

А у нас тут есть, чем есть; а у нас тут есть, чем пить!

Опрокидывай бокал и давай чудесить!

Мыло в морсе растворить, молоко с микстурой взбить,

В честь Алисы тост поднять триста раз по десять!

 

 

 

* * *

 

«Рыбку бы изловить».

— Пустяки, и младенец ее изловил бы.

«То есть лучше купить».

— Пустяки, он ее за полпенни купил бы.

 

«Что ж, варить начинай».

— Пустяки... то есть это, простите, причуда.

«Так на блюде подай!».

— Пустяки... то есть рыбка приклеена к блюду!

 

«Где же блюдо твое?»

— Я на стол уже подал и блюдо... и рыбку.

«Так достань мне ее!»

— Не могу!!! Ну, а вы совершили ошибку:

 

Надо было решить,

Что вам следует делать за чем по порядку:

То ли рыбку вкусить,

То ль сперва раскусить эту чудо-загадку?

 

 

 

Заключение

 

(A) Ах, все снится вечер тот!

(L) Лето, лодочка плывет

(I) И пылает небосвод.

 

(C) Сочинять мне не с руки

(E) Ералаш и пустяки

(P) Под журчание реки.

 

(L) Лето кончилось давно,

(E) Еле помнится оно.

(A) А зима глядит в окно.

 

(S) Заново приснилось мне

(A) (Ах, Алиса): мы в челне...

(N) Наяву или во сне?..

 

(C) Снова сказка... смех детей...

(E) Есть ведь (и немало) в ней

(L) Легких шуток и затей.

 

(I) И опять погружены

(D) Дети в грезы той страны,

(D) Дети снова видят сны...

 

(E) Если так, то в легкий сон

(L) Лучший мир наш погружен...

(L) Лишь бы не кончался он!..


В. Шекспир. Сонеты из академического издания 2016 г.

В. Шекспир. Сонеты из академического издания 2016 г.

 

Сонет 23

 

Как лицедей, утративший кураж,

Стоит на сцене, рот полуоткрыв;

Как самодур, входящий в гневный раж,

Слабеет, пережив бессилья взрыв, —

Так я порой, забыв любовный слог,

Испытываю подлинный конфуз,

Раздавлен тем, что на меня налёг

Любви моей невыносимый груз.

Но ярче всяких слов мой пылкий взор!

Пророк души кричащей, он привык

Вести любви безмолвный разговор

И умолять нежнее, чем язык.

        Любовь тогда поистине умна,

        Когда глазами слушает она.

 

 

 

Сонет 47

 

Глаза, изголодавшись по тебе,

И сердце, разрываясь от тоски,

Забыли о своей былой борьбе

И подружились распрям вопреки.

Твой нежный образ — пиршество для глаз,

Зовущих сердце в гости, а в гостях

Глаза пируют в следующий раз,

Когда ты сердцу явишься в мечтах.

Итак, моя любовь и твой портрет

И без тебя со мной наедине.

Летят мои мечты тебе вослед,

А ты при них, пока они при мне.

        А если спят мечты, — глаза не спят

        И в сердце будят образ твой и взгляд.

 

 

 

Сонет 48

 

Как я старался, покидая дом,

Убрать все побрякушки в сундуки,

Чтобы нажиться на добре моём

Рукам недобрым было не с руки.

Зато зеницу ока моего —

То, что дороже самых жемчугов, —

Тебя, мои печаль и торжество,

Оставил я приманкой для воров.

От них тебя не спрячешь в сундуке:

Со мною ты, хотя тебя здесь нет, —

Укрыт в груди моей, как в тайнике,

Но можешь выйти запросто на свет.

        Во мне столь ценный клад, что и святой

        Из-за него решится на разбой.

 

 

 

Сонет 51

 

Так извинял я глупого одра

За то, что не хотелось скакуну

Меня от друга увозить вчера...

Но если я обратно поверну

И мне галоп покажется рысцой,

Пускай пощады эта тварь не ждёт.

Я даже ветер, будь он подо мной,

Пришпорил бы, погнав его в полёт.

Хотя какой рысак бы ни трусил

Наперекор желаниям моим,

Его простил бы мой любовный пыл,

Что вскачь несётся, с клячей несравним.

        Я уезжал — был шаг её не скор,

        А к другу — сам помчусь во весь опор.

 

 

 

Сонет 53

 

Ты из какого соткан вещества,

Что обладаешь множеством теней?

На свете нет без тени существа,

Но всех ты тенью жалуешь своей.

Сравнив портрет Адониса с тобой,

Все назовут подделкой полотно.

Тебя затмить античной красотой

Самой Елене было б не дано.

Благословенья твоего полны

Цветенья миг и спелости пора:

Весне ты даришь прелесть новизны,

А осень добротой твоей щедра.

        Делись со всеми обликом своим,

        Но сердцем будь един и неделим.

 

 

 

Сонет 73

 

В такой поре меня находишь ты,

Когда листвы на зябнущих ветвях

Почти не видно, клиросы пусты,

Где прежде раздавалось пенье птах.

Во мне ты видишь отгоревший день,

Зашедшего светила полусон,

Когда не смерть, но траурная тень

Клеймом покоя метит небосклон.

Во мне ты видишь тлеющий костёр,

Который в пепле юности зачах,

А то, чем жил огонь до этих пор,

В полуостывший превратилось прах.

        Вот почему ты нежностью объят

        К тому, кто свой предчувствует закат.

 

 

 

Сонет 76

 

Зачем мой слог чурается прикрас

И от последних изысков далёк?

Зачем я вслед за всеми не припас

Манеры свежей, прихотливых строк?

Зачем воображенья скромный плод

Спешу одеть в известный всем наряд,

Чтоб выдали слова, откуда род

Они ведут, кому принадлежат?

Всё потому, что ремесло моё

Тебе, любовь моя, посвящено;

Я лучшие слова ряжу в тряпьё

И тем живу, что прожито давно.

        Любовь нова, как солнце, и стара

        И молвит нынче то же, что вчера.

 

 

 

Сонет 97

 

В какой зиме меня оставил ты,

О, радость прежних дней! В какой поре —

Холодной и угрюмой нищеты!

В каком опустошённом Декабре!

И лето истекло, и от плодов

Распухла осень, в тягости своей

Беременных напоминая вдов,

Едва бредущих с похорон мужей.

Но всё, что возросло, казалось мне

Скоплением ублюдков и сирот;

И онемели птицы в вышине,

И сникла радость без твоих щедрот.

        А если птица запоёт с тоски,

        В предзимнем страхе вянут лепестки.

 

 

 

Сонет 106

 

Когда я в древней хронике прочту

Рассказы о прекрасных существах:

О рыцарях, влюблённых в красоту,

И дамах, возвеличенных в стихах,

Тогда — по описанью нежных глаз

И губ, и рук, и ног — увижу я,

Что мог бы отразить старинный сказ

И красоту такую, как твоя.

В те дни была пророчеством хвала,

Тебя провидеть силились сквозь тьму,

Но ни прозрения, ни ремесла

На это не хватило никому.

        А мы, свидетели твоей весны,

        Теряем речь, тобой восхищены.

 

 

 

Сонет 126

 

У Времени, мой мальчик, отнял ты

Часы, косу, зерцало красоты

 

И на глазах стареющих друзей

С годами расцветаешь всё пышней.

 

Зато Природа, госпожа невзгод,

Придерживает твой успешный ход,

 

Чтобы, минуты жалкие губя,

Унизить Время и спасти тебя.

 

Но бойся, фаворит её щедрот!

Она свой клад недолго бережёт

 

И, хоть свести все счёты не спешит,

Но ты оплатишь весь её кредит.

 

 

 

Сонет 153

 

Уснул Амур и факел уронил,

Который возбуждает жар страстей,

А девушка Дианы что есть сил

Огонь Любви забросила в ручей.

И, пламенем насытившись святым,

Он стал целебным, и недуг любой,

Хотя б он даже был неисцелим,

Больные люди лечат в бане той.

Но мальчик вновь добыл огня из глаз

Моей любви и грудь поджёг мою,

И, заболев, поплёлся я тотчас,

Печальный пилигрим, к тому ручью.

        Но там леченья моего исток,

        Где факел свой разжёг любви божок.


Оригиналы.


То, что осталось...

То, что осталось...


От советских продуктов осталась только соль.
От советского образования остались только школьные парты.
От советской медицины остались только очереди в поликлиниках.
От советских лекарств осталась только зеленка.
От советской науки остались только академики.
От советской промышленности остались только железные дороги.
От советского сельского хозяйства остались только брошенные деревни.
От советского строительства остались только хрущевки.
От советского кино остались только некрологи.
От советских песен осталась только ностальгия.
От советской дружбы народов остались только смешанные семьи.
От Советского Союза осталась только Победа.


8 февраля 2017


Р. Бернс. «Поцелуй — залог прощанья...»

Роберт Бернс

 

«Поцелуй — залог прощанья...»

 

Поцелуй — залог прощанья

до нескорого свиданья,

слезы сердца, стон кручины

в каждой весточке с чужбины.

 

Кто ж Судьбу ругает плача,

если брезжит свет удачи?

Я ж ни проблеска не стою,

поглощен холодной мглою.

 

Я не грежу о любимой,

но она неотразима.

Взгляд ее — любви отрада,

счастье с первого же взгляда.

 

Не было б любви сердечной,

безоглядной, быстротечной,

встреч не будь, не будь разлуки,

мы б вовек не знали муки.

 

Так простимся, свет мой ясный,

друг мой нежный и прекрасный!

Пусть твоею станет былью

Мир, Блаженство, Изобилье!

 

Поцелуй — залог прощанья

до нескорого свиданья,

слезы сердца, стон кручины

в каждой весточке с чужбины.

 

19-20 декабря 2016

 

 

 

Robert Burns (1759 — 1796)

 

Ae Fond Kiss

 

Ae fond kiss, and then we sever!

Ae farewell, and then forever!

Deep in heart-wrung tears I’ll pledge thee,

Warring sighs and groans I’ll wage thee.

 

Who shall say that Fortune grieves him,

While the star of hope she leaves him?

Me, nae cheerfu’ twinkle lights me,

Dark despair around benights me.

 

I’ll ne’er blame my partial fancy:

Naething could resist my Nancy!

But to see her was to love her,

Love but her, and love for ever.

 

Had we never lov’d sae kindly,

Had we never lov’d sae blindly,

Never met — or never parted —

We had ne’er been broken-hearted.

 

Fare-thee-weel, thou first and fairest!

Fare-thee-weel, thou best and dearest!

Thine be ilka joy and treasure,

Peace, Enjoyment, Love and Pleasure!

 

Ae fond kiss, and then we sever!

Ae farewell, alas, for ever!

Deep in heart-wrung tears I’ll pledge thee,

Warring sighs and groans I’ll wage thee.

 

1791


Р. Бернс. Тэм Глен

Роберт Бернс

 

Тэм Глен

 

Сестра, погадай мне скорее,

иначе не встану с колен.

Родных я гневить не посмею,

но кем же мне будет Тэм Глен?

 

С таким замечательным малым

не знала б я бедности сцен.

Но что делать мне с капиталом,

когда не со мною Тэм Глен?

 

Твердит мне: «Какая красотка!» —

мошной потрясая, джентльмен.

Но разве он спляшет чечетку,

как это умеет Тэм Глен?

 

Мне мать говорит постоянно,

что клятвы юнцов — это тлен

и нужно беречься обмана,

но разве обманщик Тэм Глен?

 

Отец, если Тэма я брошу,

сулит сотню марок взамен.

Но разве тебя, мой хороший,

смогу разлюбить я, Тэм Глен?

 

Искала вчера валентинки,

и был мой рассудок смятен:

мне трижды попались картинки,

где надпись имелась: «Тэм Глен!».

 

А в ночь Хэллоуина, у дома,

казалось, явился шатен:

по внешности очень знакомый —

в штанах сероватых Тэм Глен!

 

Не жалко мне черной хохлатки,

сестра, если гласом сирен

промолвишь ты нежно и сладко,

что станет мне мужем Тэм Глен.

 

24-26 декабря 2016

 

 

 

Robert Burns (1759 — 1796)

 

Tam Glen

 

My heart is a-breaking, dear tittie,

Some counsel unto me come len’,

To anger them a’ is a pity,

But what will I do wi’ Tam Glen?

 

I’m thinking, wi’ sic a braw fellow

In poortith I might mak a fen’.

What care I in riches to wallow,

If I mauna marry Tam Glen?

 

There’s Lowrie the laird o’ Dumeller:

‘Guid day to you, brute’ he comes ben.

He brags and he blaws o’ his siller,

But when will he dance like Tam Glen?

 

My minnie does constantly deave me,

And bids me beware o’ young men.

They flatter, she says, to deceive me —

But wha can think sae o’ Tam Glen?

 

My daddie says, gin I’ll forsake him,

He’d gie me guid hunder marks ten.

But if it’s ordain’d I maun take him,

O, wha will I get but Tam Glen?

 

Yestreen at the valentines’ dealing,

My heart to my mou gied a sten,

For thrice I drew ane without failing,

And thrice it was written ‘Tam Glen’!

 

The last Halloween I was waukin

My droukit sark-sleeve, as ye ken —

His likeness came up the house staukin,

And the very grey breeks o’ Tam Glen!

 

Come, counsel, dear tittie, don’t tarry!

I’ll gie ye my bonie black hen,

Gif ye will advise me to marry

The lad I lo’e dearly, Tam Glen.

 

1789


Р. Бернс. Тост

Роберт Бернс

 

Тост

 

Пища есть — нет сил поесть,

силы есть — еда убога.

А у нас — и сил запас,

и еды — и слава Богу!

 

21 ноября — 13 декабря 2016

 

 

 

Robert Burns (1759 — 1796)

 

The Selkirk Grace

 

Some hae meat an canna eat,

Some can eat that wánt it;

But we hae meat, and we can eat,

Sae let the Lord be thánkit.


Р. Бернс. Ода хаггису

Роберт Бернс

 

Ода хаггису

 

Как ты красив и толстомяс,

великий вождь колбасных рас!

Превыше ты паштетных масс

        в кишках тугих

и стоишь всяческих прикрас

        в строках моих.

 

Тарелки под тобой скрипят,

с горою схож твой крепкий зад,

твой вертел годен аккурат

        для жерновов,

и жирным соком ты стократ

        истечь готов.

 

Тебя, сдержав свой нетерпёж,

небрежно вскроет грубый нож,

чтоб ощутить начинки дрожь

        и пряный жар,

и нас обдаст — о, как хорош! —

        горячий пар!

 

И звякнут ложки тут и там:

кто опоздал — иди к чертям! —

и барабаном брюхо нам

        раздует вмиг,

и всхлипнет «Слава небесам!»

        седой старик.

 

Кто жрет французский антрекот,

от коего свинья сблюет,

иль фрикасе пихает в рот

        отнюдь не с кашей,

не скроет отвращенья тот

        от пищи нашей.

 

Несчастный! От гнилой жратвы

он не поднимет головы,

а ножки тощи и кривы

        и слаб кулак,

не годный ни для булавы

        и ни для драк.

 

А если хаггис парень ест,

земля дрожит под ним окрест:

рукой могучей схватит шест

        или булат —

все головы с привычных мест

        долой летят.

 

Прошу я, Господи, еды

не из отваренной воды —

шотландцы не едят бурды, —

        но в наш оазис

подай — молю на все лады! —

        любимый Хаггис!

 

14-15 января 2017

 

 

 

Robert Burns (1759 — 1796)

 

Address To A Haggis

 

Fair fa’ your honest, sonsie face,

Great chieftain o’ the puddin-race!

Aboon them a’ ye tak your place,

        Painch, tripe, or thairm:

Weel are ye wordy of a grace

        As lang’s my arm.

 

The groaning trencher there ye fill,

Your hudies like a distant hill,

Your pin wad help to mend a mill

        In time o’ need,

While thro’ your pores the dews distil

        Like amber bead.

 

His knife see rustic Labour dight,

An’ cut ye up wi’ ready slight,

Trenching your gushing entrails bright,

        Like onie ditch;

And then, O what a glorious sight,

        Warm-reeking, rich!

 

Then horn for horn, they stretch an’ strive:

Deil tak the hindmost, on they drive,

Till a’ their weel-swall’d kytes belyve

        Are bent like drums;

Then auld Guidman, maist like to rive,

        ‘Bethankit!’ hums.

 

Is there that owre his French ragout,

Or olio that wad staw a sow,

Or fricassee wad mak her spew

        Wi perfect scunner,

Looks down wi’ sneering, scornfu’ view

        On sic a dinner?

 

Poor devil! see him owre his trash,

As fecl;ess as a wither’d rash,

His spindle shank a guid whip-lash,

        His nieve a nit;

Tho’ bluidy flood or field to dash,

        O how unfit.

 

But mark the Rustic, haggis-fed,

The trembling earth resounds his tread,

Clap in his walie nieve a blade,

        He’ll make it whistle;

An’ legs, an’ arms, an’ heads will sned

        Like taps o’ thrissle.

 

Ye pow’rs, wha mak mankind your care,

And dish them out their bill o’ fare,

Auld Scotland wants nae skinking ware,

        That jaups in luggies;

But if ye wish her gratfu’ prayer,

        Gie her a Haggis!

 

1786


Р. Бернс. Джон-прыгун

Роберт Бернс

 

Джон-прыгун

 

        Увлек верзила Джон-прыгун

        и обманул девчонку!

        Увлек девчонку Джон-прыгун

        и отскочил в сторонку!

 

Пытались ей мать с отцом запрещать

гулять с ним с утра дотемна.

И плачет навзрыд, и пиво горчит,

что им наварила она.

 

Телка на развод, овцу и приплод

к приданому — тем, кто охоч, —

папаша не прочь прибавить за дочь

с глазами чернее, чем ночь.

 

        Увлек верзила Джон-прыгун

        и обманул девчонку!

        Увлек девчонку Джон-прыгун

        и отскочил в сторонку!

 

10-13, 25 ноября 2016

 

 

 

Robert Burns (1759 — 1796)

 

Jumpin John

 

        Chorus.

        The lang lad they ca’ Jumpin John

        Beguil’d the bonie lassie!

        The lang lad they ca’ Jumpin John

        Beguil’d the bonie lassie!

 

Her daddie forbad, her minnie forbad;

Forbidden she wadna be:

She wadno trow’t, the browst she brew’d

Wad taste sae bitterlie!

 

A cow and a cauf, a yowe and a hauf,

And thretty guid shillins and three:

A vera guid tocher! a cotter-man’s dochter,

The lass with the bonie black e’e!

 

1788


«Рукописи горят, или Роман о предателях. «Мастер и Маргарита»: заметки и наблюдения»

Автор:  Юрий Лифшиц.
ISBN:  9785448359163.
Издательство: «Издательские решения».
Возрастные ограничения: 16+.


От издателя: «Воланд не является сатаной, но чертом более низкого ранга; Иешуа Га-Ноцри не имеет ничего общего с Иисусом Христом; «покой», куда помещают мастера и Маргариту, хуже всякого ада; рукописи горят – это и многое другое узнает читатель из настоящей работы поэта и писателя Юрия Лифшица. Автор демонстрирует нестандартный взгляд на героев романа Булгакова и блестящее владением материалом».




                                        4. Маргарита и ее роль

 

        Из всех главных героев романа наиболее интересна (после Воланда) именно Маргарита, поэтому, естественно, начнем с дамы. Рассказывает о ней мастер Ивану Бездомному, своему будущему ученику, предварительно. Они встречаются в психиатрической клинике и вместе с тем в главе с красноречивым номером 13. Чуть раньше, в главе 11, описывающей «раздвоение Ивана», между ними происходит нечто вроде предварительного «диалога», когда «подремав немного, Иван новый ехидно спросил у старого Ивана:

        — Так кто же я такой выхожу в этом случае?

        — Дурак! — отчетливо сказал где-то бас, не принадлежащий ни одному из Иванов и чрезвычайно похожий на бас консультанта.

        Но именно под сенью этого несчастливого числа 13, имеющего отношения к нечистой силе, Булгаков вводит в повествование мастера и Маргариту, накрепко связанных, как впоследствии узнаёт читатель, с дьяволом. Глава называется «Явление героя», герой, представая в ней самолично, представляет и героиню. «Она несла в руках отвратительные, тревожные желтые цветы», — в первой фразе мастера возникает сама Маргарита, во второй упоминается нечистая сила:

        — Черт их знает, как их зовут, но они первые почему-то появляются в Москве.

        Вообще в романе чрезвычайно много чертыхаются, причем не только люди, но и черти, в чьих устах «черт возьми» или «черт его знает» звучит довольно пикантно и двусмысленно. Но именно этого эффекта, похоже, добивался автор.

        — Меня поразила не столько ее красота... — продолжает мастер, — сколько необыкновенное, никем не виданное одиночество в глазах! ... Она поглядела на меня удивленно, а я вдруг ... понял, что я всю жизнь любил именно эту женщину!

        История любви, рассказанная Булгаковым, на самом деле не так уж удивительна: мало ли мужчин и женщин влюбляются друг в друга с первого взгляда. Странна до необычайности фраза, завершающая сей любовный пассаж: «Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих! Так поражает молния, так поражает финский нож!».

        Сравнивая любовь с убийством, автор тем самым намекает на инфернальность чувства, овладевшего любовниками, и на их грядущую смерть от него, ведь мастера и Маргариту в финале действительно убивают. Кроме того, весьма претенциозная пара фраз об убийце и финском ноже заставляет задуматься о том, есть ли вообще в романе место для истинной любви, любят ли герои друг друга (любят — как убийца свою жертву?!) и чем завершается история их любви, если таковая имела место быть? Оставим разрешение этих вопросов на потом, а пока займемся самой Маргаритой.

        О ней и ее образе жизни в тексте сказано весьма выразительно: «Бездетная тридцатилетняя Маргарита была женою очень крупного специалиста, к тому же сделавшего важнейшее открытие государственного значения. Муж ее был молод, красив, добр, честен и обожал свою жену. Маргарита Николаевна со своим мужем вдвоем занимали весь верх прекрасного особняка в саду в одном из переулков близ Арбата».

        Супруга своего Маргарита не любит, но его заработки позволяют ей, красивой и умной, предаваться обеспеченному и даже роскошному ничегонеделанию в пятикомнатной квартире, обслуживаемой домработницей Наташей. В начале 19-й главы, повествующей о Маргарите, впервые говорится о ней как о ведьме, и это неслучайная оговорка автора: «Что нужно было этой женщине, в глазах которой всегда горел какой-то непонятный огонечек, что нужно было этой чуть косящей на один глаз ведьме, украсившей себя тогда весною мимозами?». Была ли она ведьмой до встречи с мастером или не была, неважно, главное — Маргарита была предрасположена к этому, и ее предрасположенность в конце концов благополучно осуществилась.

        «Она была счастлива? Ни одной минуты! — утверждает далее автор. — С тех пор, как девятнадцатилетней она вышла замуж и попала в особняк, она не знала счастья». Если действие в романе действительно происходит в 1929 году или несколько позже, то замуж Маргарита вышла в самый разгар гражданской войны. Возможно, на этот шаг нашу 19-летнюю героиню подвигло желание выжить в тяжелейших условиях голода и разрухи, и по-человечески это понятно. Но что происходит дальше? А вот что. Маргарита Николаевна 11 лет (!) живет с нелюбимым мужем, ничего не делает, не имеет ни работы, ни занятий, ни увлечений, ни друзей, ни подруг, ни детей — тут не только ведьмой станешь, немудрено и свихнуться, а уж сделаться стервой — вообще пара пустяков. Вот как сама Маргарита говорит о себе, рассказывая «сказку» случайному мальчику из дома Драмлита:

        — Была на свете одна тетя. И у нее не было детей, и счастья вообще тоже не было. И вот она сперва много плакала, а потом стала злая...

        Спрашивается, кто ж виноват этой тете, если она по собственной воле обрекла самое себя на нелюбовь, безделье и бездетное супружество? Еще до встречи с чертом Маргарита продала ему душу, и тот умело воспользовался своей не слишком примечательной покупкой.

        От сытой и никчемной жизни, от праздности и скуки Маргариту Николаевну потянуло на приключение. И хотя «среди знакомых ее мужа попадались интересные люди», более всего заинтересовал ее мастер со своей подвальной каморкой и Понтием Пилатом. Не влюбиться в писателя после многих лет несчастливого брака было невозможно: «Она говорила, что с желтыми цветами в руках она вышла в тот день, чтобы» мастер «наконец ее нашел, и что если бы этого не произошло, она отравилась бы, потому что жизнь ее пуста». А вот в этом можно усомниться. Если выдержала 11 лет, можно терпеть и дальше. Жизнь пуста — зато: «Маргарита Николаевна не нуждалась в деньгах ... могла купить все, что ей понравится ... никогда не прикасалась к примусу ... не знала ужасов житья в совместной квартире». Продав свои молодость и красоту, она получила то, что хотела, и, добавлю, то, что заслужила.

        Мастер наполнил существование Маргариты смыслом, но встречи с ним не отменили ее беспечного и обеспеченного житья-бытья. Ее час в подвале мастера наступал, когда «стрелка показывала полдень», то есть когда законный супруг находился на работе. Придя, она «готовила завтрак», но что, кроме элементарных бутербродов, яичницы и жареной картошки, могла приготовить женщина, выскочившая замуж совсем юной и за годы супружества не ведавшая, где находится кухня. Кулинарные изыски Маргариты Николаевны чудесным образом проявляются во время майских гроз, когда «влюбленные растапливали печку и пекли в ней картофель». Обедать им приходилось, по всей видимости, в кафе или ресторанах (деньги, подброшенные автором романа, у мастера имелись), а ближе к вечеру Маргарита Николаевна отправлялась домой ужинать и заодно встречать своего благоверного. Более пустой и никчемной женщины мастер не мог бы найти, даже если бы специально искал. Но любовь зла, полюбить можно кого угодно, особенно если встречу с этим кем угодно тебе подстраивает, возможно, сам сатана.

        Пока мастер сочинял роман, Маргарита не помышляла оставить постылого супруга и выйти замуж за любимого писателя. Деньги у ее возлюбленного рано или поздно кончились бы, и ей вовсе не улыбалось вести полунищий образ жизни, а то еще, чего доброго, самой устраиваться на работу. Кем она — тридцатилетняя дама — могла бы стать, не имея ни образования, ни профессии, ни стажа? Разве что домработницей. На это прозрачно намекает текст: «Иногда она сидела на корточках у нижних полок или стояла на стуле у верхних и тряпкой вытирала сотни пыльных корешков». Но роль технички, конечно, не могла ей понравиться, поэтому «она сулила славу, она подгоняла его и вот тут-то стала называть мастером». Маргарита надеялась не только на известность своего возлюбленного, но и на деньги, в которые конвертируется, как говорят нынче, подлинная слава. Но когда и на то, и на другое надежды рухнули, как повела себя подруга писателя? Никак.

        «Настали совершенно безрадостные дни. Роман был написан, больше делать было нечего, и ... оба жили тем, что сидели на коврике на полу у печки и смотрели на огонь. Впрочем, теперь» они «больше расставались, чем раньше. Она стала уходить гулять». И в этом нет ничего удивительного. Миссия Маргариты была выполнена, пребывать в жилище мастера («громадная комната, четырнадцать метров», «и еще передняя, и в ней раковина с водой») ей стало незачем, готовить ему, ухаживать за ним, морально поддерживать его, совершенно упавшего духом после множества мерзких критических статей, она не могла, не умела и, по-видимому, не особенно хотела. Конечно, она переживала, «очень изменилась ... похудела и побледнела, перестала смеяться и все просила ... простить ее за то, что она советовала» напечатать отрывок из романа.

        Наконец, Маргарита находит выход из создавшегося положения. Она требует, чтобы мастер, «бросив все, уехал на юг к Черному морю, истратив на эту поездку все оставшиеся от ста тысяч деньги. Она была очень настойчива», а мастер, «чтобы не спорить ... обещал ей это сделать на днях. Но она сказала, что она сама возьмет ... билет». Это был на самом деле чудесный план: превратившийся в неврастеника мастер подлечился бы и отдохнул, а Маргарита во время разлуки как следует обдумала бы свое теперь уже совершенно невыносимое положение. Уходя от своего любовника в предпоследний раз, она говорит, «что ей легче было бы умереть, чем покидать» мастера «в таком состоянии одного, но что ее ждут, что она покоряется необходимости, что придет завтра. Она умоляла» его «не бояться ничего». Точно такой же совет — ничего не бояться — вскорости подаст самой Маргарите Коровьев-Фагот, и уж ей это пожелание придется впору.

        В последний раз она появляется у писателя, когда тот бросил в печку свой роман после тщетной душераздирающей мольбы:

        — Догадайся, что со мною случилась беда. Приди, приди, приди!

        Маргарита, вроде бы обладающая даром предвидения, ничего не почувствовала, хотя до того, — перед встречей с мастером, когда она вышла на улицу с желтыми цветами, и после того, перед встречей с Азазелло, — все было иначе. Застав мастера сжигающим рукопись, Маргарита спасает ее несгоревшие останки и, хотя и слишком поздно, произносит вроде бы желанные и спасительные для возлюбленного слова:

        — Больше я не хочу лгать. Я осталась бы у тебя и сейчас, но ... не хочу, чтобы у него (супруга Маргариты — Ю.Л.) навсегда осталось в памяти, что я убежала от него ночью. ... Его вызвали внезапно, у них на заводе пожар. ... Я объяснюсь с ним завтра утром, скажу, что люблю другого, и навсегда вернусь к тебе.

        Какое благородство, воскликнул бы тот, кто не знает, чем все кончилось. Влюбленные попрепирались немного, поиграли в великодушие: он отговаривал ее «погибать» вместе с ним, она все-таки решила «погибнуть». Потом сказала:

        — Потерпи несколько часов. Завтра утром я буду у тебя.

        И... не пришла.

        «Даже у меня, правдивого повествователя, но постороннего человека, — не без иронии пишет Булгаков, — сжимается сердце при мысли о том, что испытала Маргарита, когда пришла на другой день в домик мастера, по счастью, не успев переговорить с мужем, который не вернулся в назначенный срок, и узнала, что мастера уже нет. ... Тогда она вернулась в особняк и зажила на прежнем месте». По счастью! Открывшись супругу и не найдя своего любовника дома, Маргарита мигом бы оказалась у разбитого корыта. Но дьявол упас — по счастью. Ослепительный намек автора: действительно по счастью. Чуть выше автор пишет: «Очевидно, она говорила правду, ей нужен был он, мастер, а вовсе не готический особняк, и не отдельный сад, и не деньги». Здесь весьма многозначительно слово «очевидно». В данном контексте оно означает «вероятно», «по-видимому», «наверное», выражая неуверенность повествователя. И хотя дальше следует: «Она любила его, она говорила правду», — но, похоже, автор в этом нисколько не убежден, а только пытается уговорить как своих читателей, так и самого себя.

        Возникают угрызения совести, самоедство, хотя Маргарита не смогла бы помочь своему возлюбленному, даже если бы пришла к нему в назначенное время: «В таких мучениях прожила Маргарита Николаевна всю зиму и дожила до весны». Наконец настал день, «когда ... произошло ... множество ... глупейших и непонятных вещей», связанных с прибытием Воланда и его шантрапы в Москву. Маргарите снится вещий сон, она видит мастера и предчувствует скорый конец своим терзаниям. Накануне знакомства с нечистой силой она просыпается «с предчувствием, что сегодня наконец что-то произойдет»:

        — Я верую! — шептала Маргарита торжественно, — я верую! ... Что-то случится непременно, потому что не бывает так, чтобы что-нибудь тянулось вечно.

        Возможно, это было не предвидение и не предчувствие, а знак из преисподней, потому что Маргарита призвана была находиться при мастере, пока тот сочинял книгу, затем вызволить его из психушки — и она исполнила и то, и другое. Верую, говорит Маргарита — впоследствии становится понятно, в кого готова она уверовать и от кого отречься.

        С такими ощущениями и предчувствиями Маргарита выходит из дому, но — характерная деталь: мысленно ведя непрерывный диалог с мастером, умоляя его отпустить ее, она в сущности не против скоротать время с другим мужчиной, привлеченным «ее красотою и одиночеством» и пробовавшим заговорить с ней. Отшив его мрачным взглядом, она все же подумала: «Почему, собственно, я прогнала этого мужчину? Мне скучно, а в этом ловеласе нет ничего дурного ... Почему я сижу, как сова, под стеной одна? Почему я выключена из жизни?». Ну да, ведь и до мастера, как я уже отмечал, «среди знакомых ее мужа попадались интересные люди». И мало какие могли быть у нее с ними отношения.

        Затем следует чертовщина с Азазелло, и в процессе разговора с демоном читатель узнает о Маргарите немало любопытного. Еще не представляя, с кем общается, Маргарита не лезет за словом в карман, готовая с ходу вступить с незнакомцем в уличную склоку:

        — Вот спасибо за такие поручения! — обидевшись, воскликнул рыжий и проворчал в спину уходящей Маргарите: — Дура!

        — Мерзавец! — отозвалась та.

        Спустя несколько абзацев, становится ясно: годы жизни с нелюбимым мужем не прошли даром для его жены, ибо у нее «нет предрассудков», ведь она, не зная сути дела, с которым к ней явился бес, сама предлагает себя «одному очень знатному иностранцу»:

        — Понимаю... Я должна ему отдаться, — сказала Маргарита задумчиво.

        На что Азазелло, знающий всю ее подноготную, отвечает откровенной издевкой:

        — Любая женщина в мире, могу вас уверить, мечтала бы об этом ... но я разочарую вас, этого не будет.

        Уже в ведьминском состоянии, после разгрома квартиры Латунского и бешеного полета на метле, обнаженная Маргарита Николаевна, раскрепостившись и чувствуя полную вседозволенность, сбрасывает с себя остатки женской да и человеческой благопристойности. «Длинное непечатное ругательство», — в адрес толстяка, принявшего ее за «неунывающую вдову Клодину», — вырвалось из нее само, к этому ее никто не принуждал. На балу при свечах, изображая из себя королевское ню, брутальная женщина решительно и жестко осаживает кота Бегемота: «Маргарита ... острые ногти левой ... руки ... запустила в Бегемотово ухо и зашептала ему:

        — Если ты, сволочь, еще раз позволишь себе впутаться в разговор...».

        Вообще Маргарита довольно быстро осваивается, попав к демонам и ведьмам, или, по характеристике Воланда, в «общество ... небольшое, смешанное и бесхитростное». Уже по прибытии в «нехорошую квартирку» она вызывается сменить Геллу, пользующую сатану особой мазью: «Горячая, как лава, жижа обжигала руки, но Маргарита, не морщась, стараясь не причинять боли, втирала ее в колено». Никто нашу героиню об этом не просил, она сама, стремясь подольститься к нечистой силе и все больше входя в свою демоническую роль, проявляет инициативу. Согласно одному русскому классику «все бабы, которые сидят на базаре, — все ведьмы», но зачем же, перефразируя другого советского классика, становиться лучшей из них? Впрочем, наша героиня в жизни не торговала на рынке.

        Под влиянием нечистой силы, склонной к празднословию и словоблудию (о чем я буду говорить ниже), принимается болтать и Маргарита:

        — Моя драма в том, что я живу с тем, кого я не люблю, но портить ему жизнь считаю делом недостойным. Я от него ничего не видела, кроме добра...

        Для чего это все она говорит явившемуся соблазнять ее черту, непонятно. Тот воспринимает сказанное как «бессвязную речь», но далее следует абсолютно комический эпизод, малоубедительная попытка усовестить соблазнителя:

        — Если вы меня погубите, вам будет стыдно! Да, стыдно! Я погибаю из-за любви! — и, стукнув себя в грудь, Маргарита глянула на солнце.

        Особенно нелепо в данной ситуации выглядит ничего никому не доказывающее биение в грудь. А в «нехорошей квартирке», после дурацкой истории Коровьева о проныре-москвиче, соорудившем себе путем сложных махинаций с жилплощадью 5-комнатную квартиру, Маргарита произносит ненужные слова о шахматной партии, понравившиеся Воланду своей королевской светскостью, хотя суесловие несовместимо ни со знатным происхождением, ни с благородным воспитанием:

        — Я умоляю вас не прерывать партии. Я полагаю, что шахматные журналы заплатили бы недурные деньги, если б имели возможность ее напечатать.

        И это кажется бесам образцом монаршей учтивости и непринужденности?! Впрочем, если мелким бесам, — то вполне возможно. Но об этом чуть погодя.

        Пару раз Маргарита со своим пустословием попадает впросак. Когда Воланд демонстрирует ей безукоризненную работу Абадонны: «Маргарита разглядела маленькую женскую фигурку, лежащую на земле, а возле нее в луже крови разметавшего руки маленького ребенка, — и сказала:

        — Я не хотела бы быть на той стороне, против которой этот Абадонна ... на чьей он стороне?

        На что Воланд отвечает глумливой репликой:

        — Чем дальше я говорю с вами ... тем больше убеждаюсь в том, что вы очень умны.

        Чтобы сказать глупость, много ума не надо, а никчемное замечание Маргариты граничит именно с глупостью, это подчеркивается дальнейшими словами князя тьмы об Абадонне:

        — Он на редкость беспристрастен и равно сочувствует обеим сражающимся сторонам. Вследствие этого и результаты для обеих сторон бывают всегда одинаковы.

        Ладно, как говорится, один раз не считается, но Маргарита допускает аналогичную оплошность вторично, когда уже после бала восхищается меткой стрельбой Азазелло:

        — Не желала бы я встретиться с вами, когда у вас в руках револьвер, — кокетливо поглядывая на Азазелло, сказала Маргарита.

        Теперь ее мягко осаживает Коровьев:

        — Драгоценная королева ... я никому не рекомендую встретиться с ним, даже если у него и не будет никакого револьвера в руках!

        Гораздо мудрее и достойнее во всех приведенных случаях было бы просто промолчать.

        На балу ради спасения мастера Маргарита, надо отдать ей должное, держится стоически, ни словом, ни взглядом, ни жестом не показывая, насколько ее потрясает и ужасает все, происходящее с нею и вокруг нее. Отдавшись дьявольской стихии, она накануне воландова торжества принимает кровавую ванну, в разгар его — кровавый душ и в самом конце — отпивает глоток человеческой идоложертвенной крови, сцеженной бесами из свежего трупа барона Майгеля. Именно крови, потому что лживым басням Коровьева:

        — Не бойтесь, королева, кровь давно ушла в землю. И там, где она пролилась, уже растут виноградные гроздья, — веры нет.

        Отныне путь к естественному человеческому существованию для Маргариты отрезан, она окончательно становится ведьмой, предается силам ада, отрекается от света.

        В самом начале сатанинского бала его новоявленная королева по-человечески жалеет Фриду, а несколько часов спустя спасает ее от загробных мук, и многие исследователи недоумевают, почему именно ее. Все очень просто: Маргарита увидела во Фриде, задушившей младенца, самое себя, поскольку, возможно, сама является косвенным убийцей, быть может, не одного ребенка. Множество женщин делают аборты, и только М.И.Цветаева имела мужество в этом открыто признаться:

 

        Детоубийцей на суду

        Стою — немилая, несмелая,

        Я и в аду тебе скажу:

        Мой милый, что тебе я сделала?

 

        Что сделала?! Наверное, аборт и, возможно, против воли своего любовника или мужа. Но даже если с их согласия, это дела не меняет. Знаменательно, что в приведенной строфе Цветаева упоминает об аде.

        Итак, автор романа ставит на одну доску прямое убийство, совершенное Фридой, и аборты (или аборт), вероятно, совершенные Маргаритой и прочими женщинами. Наверное, поэтому на балу у Воланда женщины полностью обнажены, и тем самым, по мысли автора, обнажена их плотская, низменная, продажная, развратная сущность. А слова Воланда о милосердии, сказанные по поводу желания Маргариты пощадить Фриду:

        — Остается, пожалуй, одно — обзавестись тряпками и заткнуть ими все щели моей спальни! ... Я о милосердии говорю... Иногда ... оно пролезает в самые узенькие щелки, — выглядят форменным издевательством.

        Уж какое тут милосердие!

        «Гордая женщина» тут же получает жестокий урок дьявольской гордыни:

        — Никогда и ничего не просите ... и в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат и сами все дадут! — и наконец добивается своей цели: возвращает своего «любовника, мастера».

        Маргарита не называет ни имени его, ни фамилии, ни рода занятий, но черти понимают, о ком идет речь. Влюбленная женщина определяет своего любимого — исключительно с функциональной точки зрения. А может, она за месяцы связи с ним не удосужилась спросить, как его зовут, или называет своего писателя таким образом, чтобы Воланд ничего не перепутал и не подсунул вместо него кого-нибудь другого?

        Раз уж речь зашла о любви, порассуждаем и об этом нематериальном предмете, тем более уместном в главе о Маргарите. Выше я уже выражал некоторые сомнения в жизнеспособности чувства, испытываемого ею по отношению к любовнику. Да, она сделала все, чтобы его вернуть, и вернула. Но какой ценой? Спасая свою любовь, Маргарита, повторяю, отказалась от собственной человеческой и женской сущности — однако быть ведьмой и королевой на балу у сатаны, предаваться беззакониям, нарушать общечеловеческие нормы морали, крушить все и вся и вообще делать, что хочется, ей очень понравилось. Даже испытывать ужас, ходит полностью обнаженной на глазах оживших «висельников и убийц», умирать от стыда и страха, переживать чувство опасности — понравилось. Поэтому после ночного мероприятия «душа Маргариты находилась в полном порядке. ... Ее не волновали воспоминания о том, что она была на балу у сатаны, что каким-то чудом мастер был возвращен к ней, что из пепла возник роман... Словом, знакомство с Воландом не принесло ей никакого психического ущерба. Все было так, как будто так и должно быть».

        Все эти приключения, однако, заслонили любовь Маргариты к мастеру, отодвинули ее бурное чувство на второй план, ведь она ближе к концу книги совершенно перестает понимать своего возлюбленного. В свете сказанного далеко не случайно, полагаю, Булгаков в самом начале 19-й главы, начиная рассказ о Маргарите, предварил его шутливой, если не сказать ернической репликой: «За мной, читатель! Кто сказал тебе, что нет на свете настоящей, верной, вечной любви? Да отрежут лгуну его гнусный язык! За мной, мой читатель, и только за мной, и я покажу тебе такую любовь!».

        Нет, не показал, скажет читатель (хотя бы в моем лице), добравшийся до финала романа. Не показал. Великой всепоглощающей любви, любви, которая «долготерпит, милосердствует», любви, которая «не завидует», любви, которая «не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине», любви, которая «все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит» (1 Кор. 13:4-8), в романе нет. Есть инфернальное чувство, которое «выскочило перед героями романа», «как из-под земли выскакивает убийца в переулке». Длительным такое чувство быть не может, и вполне вероятно, что тот же самый выскочивший из-под земли метафорический «убийца в переулке» в одночасье зарезал любовь мастера и Маргариты еще до того, как те оказались в загробном мире наедине друг с другом.

        Принято считать, что прототипом Маргариты была Елена Сергеевна Булгакова, супруга писателя. Какое-то сходство, между героиней романа и ее прототипом, возможно, имеет место быть. Однако в отличие от Маргариты Е.С.Булгакова неотступно находилась при муже, ухаживала за ним, делила с ним все беды, горести, удары судьбы и разочарования; после его смерти бережно хранила память о нем, согласно его воле редактировала роман и сделала все возможное и даже невозможное, чтобы книга была все-таки напечатана. Жизнь Елены Сергеевны — образец высокой жертвенной женской любви и служения литературе. А что у Маргариты? Ничего похожего.

        Завершая рассказ о подруге мастера, следовало бы упомянуть и об отношении автора к женщинам. Здесь, увы, ничего утешительного. Все дамы в книге, мягко говоря, малосимпатичны. Даже МАССОЛИТчицы, тетушки вроде бы культурные и творческие, грубы, сварливы, похотливы, корыстны, поверхностны, глупы, думают только о преходящем и пр. И хотя то же самое можно сказать и о мужчинах, с женщинами дважды женатый Булгаков, взявший в последние супруги дважды бывшую замужем женщину, обходится на порядок хуже, словно за что-то мстит прекрасной половине рода человеческого. Возможно, здесь проявилась не столько женоненавистничество автора, сколько влияние, оказанное на него последней супругой Еленой Сергеевной. Но это уже не моя тема.

        Во-первых, черти, устраивая бесплатную раздачу модных женских товаров на сцене театра Варьете, откровенно глумятся над дамами, превращая выбранные ими вещи в пустоту. Обвинять женщин в мещанстве за то, что они стремятся выглядеть красиво и нравиться мужчинам, по меньшей мере, странно. И это в советские времена, при острейшем дефиците или даже практически полном отсутствии качественного и красивого женского белья, одежды, косметики, аксессуаров! Вполне понятно, по какой причине французский певец-шансонье и актер Ив Монтан, побывав в 1963 г. на гастролях в СССР, скупил женское белье советского производства и устроил в Париже модный показ, впрочем, вопреки легенде только для своих друзей.

        — Московская портниха, — мелет языком Коровьев на балу, представляя Маргарите гостей, — мы все ее любим за неистощимую фантазию, держала ателье и придумала страшно смешную штуку: провертела две круглые дырочки в стене...

        — А дамы не знали? — спросила Маргарита.

        — Все до одной знали, королева, — отвечал Коровьев.

        Знали и продолжали посещать вуайеристическое ателье, потому что порочны, похотливы, донельзя развращены. А неразвращенных в той или иной степени представительниц прекрасного пола в романе нет: ни в древнем мире, ни в современном, ни в загробном.

        Во-вторых, эпизод с полуодетыми или полуголыми после сеанса в Варьете дамами, демонически преломляясь, отражается на балу у сатаны, куда женщины, включая королеву Маргариту, допускаются исключительно в обнаженном виде. Возможно, бесы (устами автора) таким образом еще раз подчеркивают продажность женщин, их легкодоступность и полную аморальность. Однако Булгаков тем самым показывает и несостоятельность бесов, их сугубую импотентность, в том числе и в чисто мужском отношении. Не будучи в силах удовлетворить свою похоть, черти, находящиеся в мужской оболочке, мстят прелестным и соблазнительным женщинам, раздевая их и тем самым унижая до уровня праха под ногами. Духи зла мучительно завидуют людям, поэтому, переходя для своих низменных целей в человеческое состояние, с удовольствием едят, пьют, курят, выпивают, словом, позволяют себе все радости земной жизни. Все, кроме одной: плотской любви. Вот демоны и бесятся, глумясь над прекрасной половиной рода человеческого.

        Щадит Воланд только мастера, не показывая ему при всех его Маргариту в безбелье: «В своем волнении она не заметила, что нагота ее как-то внезапно кончилась, на ней теперь был шелковый черный плащ».

        Если продолжить разговор об эволюции персонажа (вспомним Афрания, перетекшего в советскую спецуру), то Маргарите, на мой взгляд, соответствует ершалаимская Низа, предающая предателя Иуду. Собственно, кроме нее, и назвать больше некого.


Р. Бернс. Пыльный мельник

Роберт Бернс

 

Пыльный мельник

 

Мельник в пыльном платье,

белый, как помол!

Шиллинг он истратил,

пенни приобрел.

Пыльным было платье,

пыльное, как дым,

поцелуй был пыльным

с мельником моим.

 

Мельник, много пыли

на твоих мешках!

Пыли много было

на твоих губах.

Пыльный мой, пылишь ты

пыльным кошельком!

Тесно мне и пыльно

в платьице моем!

 

23 декабря 2016 — 9 января 2017

 

 

 

Robert Burns (1759 — 1796)

 

The Dusty Miller

 

Hey the dusty miller

And his dusty coat!

He will spend a shilling

Or he win a groat.

Dusty was the coat,

Dusty was the colour,

Dusty was the kiss

That I gat frae the miller!

 

Hey the dusty miller

And his dusty sack!

Leeze me on the calling

Fills the dusty peck!

Fills the dusty peck,

Brings the dusty siller!

I wad gie my coatie

For the dusty miller!

 

1788


Два ворона. Старинная шотландская баллада

Два ворона

 

Старинная шотландская баллада

 

Я шел в раздумье среди скал.

Внезапно ворон застонал.

Другой сказал, махнув крылом:

— Где нынче мы обед найдем?

 

— Лежит здесь рыцарь меж берез.

Об этом знает только пес,

хозяйский сокол да жена,

собой прекрасна и умна.

 

— Но пес охотится в лесах,

а сокол — в синих небесах,

жена милуется с другим...

Зато мы сладко поедим.

 

— Ты грудь проклюнешь до костей,

я выпью синеву очей.

А этой прядью золотой

гнездо обложим мы с тобой.

 

— Оплакать рыцаря хотят,

но он отыщется навряд.

Лишь ветры будут вечно дуть

в его обглоданную грудь.

 

26-28 декабря 2016 — 9 января 2017




The Twa Corbies

 

As I was walking all alane,

I heard twa corbies makin a mane;

The tane unto the ither say,

«Whar sall we gang and dine the-day?»

 

«In ahint yon auld fail dyke,

I wot there lies a new slain knight;

And nane do ken that he lies there,

But his hawk, his hound an his lady fair».

 

«His hound is tae the huntin gane,

His hawk tae fetch the wild-fowl hame,

His lady’s tain anither mate,

So we may mak oor dinner swate».

 

«Ye’ll sit on his white hause-bane,

And I’ll pike oot his bonny blue een;

Wi ae lock o his gowden hair

We’ll theek oor nest whan it grows bare».

 

«Mony a one for him makes mane,

But nane sall ken whar he is gane;

Oer his white banes, whan they are bare,

The wind sall blaw for evermair».




Американский собиратель и издатель старинных английских и шотландских баллад Фрэнсис Чайльд считал эту балладу циничной версией английской The Three Ravens («Три ворона»), где все не так мрачно и печально.


А.Пушкин  («Ворон к ворону летит...») перевел эту балладу частично с французского перевода шотландских баллад, изданных В.Скоттом.


Говорят, Э.По отозвался на заключительное слово из этой баллады — evermair — своим nevermore в знаменитом «Вороне» .


Послушать, как звучит The Twa Corbies, можно здесь: https://www.youtube.com/watch?v=fChqXqvvmg8


Невезучий «Винни-Пух»

Невезучий «Винни-Пух»

 

В начале 90-х меня угораздило перевести «Винни-Пуха». По ходу дела обнаружились кое-какие «тайны». Оказалось, Милн написал не одну книжку, а две: собственно «Винни-Пуха» и «Домик на Пуховой опушке». Блистательный переводчик Борис Заходер почему-то выбросил из каждой книжки по главе и объединил оба текста в один. Неожиданным для меня было наоичие в книге Кристофера Робина, не вписавшегося в потрясный советский мультфильм. Еще выяснилось, что у Милна все персонажи, кроме Кенги, были мужского рода, в том числе и заходеровская Сова. У меня, естественно, появился филин, и тут я малость похулиганил, снабдив его именем Фелини и домиком под названием «Фелинятник». Вместо Пятачка у меня образовался поросенок Хрюки, вместо Тигры — Тигыр, ну, и т. д.

 

Издатель, на удивление, нашелся быстро — в тогдашнем Свердловске. Не помню, как я на него вышел, но я съездил туда, заключил договор — все честь по чести — на крупную по тем временам сумму в рублях и уехал ждать книжки домой. Ожидание (и гонорар) затянулось. По телефону всячески обещали. Через пару месяцев я набрался наглости приехать к издателям снова: дескать, где деньги, Зин? Они там изумились, начали бегать из кабинета в кабинет, кося в мою сторону лиловым глазом. Я невозмутимо (на самом деле — возмутимо, но я сдерживался) сидел в предбаннике и ждал исхода беготни. Наконец, меня пригласили в кабинет и предложили две трети суммы вместо трех третей. Внутренне я возликовал, поскольку не наделся получить и этого, но виду не подал, изображая из себя матерого писателя (это был первый договор и первый гонорар), подписал бумаги, взял деньги, поблагодарил и уехал домой опять же ждать выхода книжки.

 

Но не тут кобыла! Книга не вышла, ибо издательство... развалилось! Наверное, это единственный случай, не побоюсь этого слова, в мировой литературе, когда гонорар был выплачен, а издание не состоялось вследствие банкротства издательства. На кой им было платить мне даже эти две трети, не постигаю до сих пор. Видимо, ошалели от моей наглости.

 

Деньги, золотое кольцо и золотой же крестик, купленные мною в соседнем со Свердловском Челябинске для Тани, произвели дома необходимый и достаточный эффект. На меня взглянули со стороны, обратной моему тогдашнему безработному статусу. Оказывается, за эту бодягу платят, сквозило в изумленном взоре близких. Увы, следующей издательской манны пришлось ждать лет ннадцать, и она бы совсем не такой питательной, как первая. Зато я тогда же купил в том же Челябинске альбом репродукций Дали.

 

В свое время поэт Олег Асиновский задался вопросом: «Как надо испугать поэта, чтобы поэт устроился на работу?» Я разрешил эту проблему по-своему, а именно — испугался и устроился. Докатился и до журналистики, и до редакторства, но это уже другой мультфильм.

 

Смеркалось, то есть прошли годы, издать «Винни-Пуха» (как и многое другое) не удалось, Сам я не умею это делать, а литагента у меня нет. Впоследствии правообладатели «Винни-Пуха» и наследники Заходера подложили мне очередного Пятачка, выросшего благодаря им в полноценного хряка. Отныне и вовеки «Винни-Пух» в России мог быть только заходеровским, и в подтверждение этого свинского тезиса на обложке свежих изданий появилось двойная фамилия — Милн-Заходер.

 

Пару недель назад я обнаружил в Википедии, что авторское право на «Винни-Пуха» закончилось в 2006 г. Я воспрянул духом и решил опубликовать книжку электронным образом в издательской системе Ridero. Но не тут кобыла! После модерарации мне было недвусмысленно заявлено, что «Винни-Пух до сих пор «правный», что Алан Александр Милн — царствие ему небесное — почил в 1956 году и что, по всем законам, мой перевод не увидит света как минимум до 2026 г. Впрочем, если кто-нибудь договорится с правообладателями, разумеется, за деньги, то, возможно, и раньше. Но надежды на это столько же, сколько шансов на то, что г-н Миллер расскажет правду о финансировании «Зенита». Вот вам и Википедия!

 

Невезучий у меня «Винни-Пух» оказался. Хотя его несчастливая судьба не идет ни в какое сравнение с судьбой сына Милна — Кристофера Робина, которому папины сказки в полном смысле слова сломали жизнь.

 

26 декабря 2016


Пьяный Шотландец. Старинная английская песня

Пьяный Шотландец

 

Старинная английская песня

 

По́д вечер Шотландец выполз вон из кабака,

где бедняга, как ни странно, перебрал слегка.

Чует он: не держат ноги, буря в голове,

и тогда он спать улегся прямо на траве.

Тили-тили, трали-вали о, тили-тили о!

У дороги он разлегся прямо на траве.

 

Тут наткнулись две девчонки на пришельца с гор.

У одной из двух красоток разгорелся взор:

«Ах, какой чудесный парень, но слыхала я,

что под килтом у шотландцев нет совсем белья».

Тили-тили, трали-вали о, тили-тили о!

Правда ли — у них под килтом вовсе нет белья?

 

К спящему она подкралась тихо, словно мышь,

килт приподняла Шотландцу на два дюйма лишь,

и девчонки утолили любопытства пыл,

увидав, чем Бог в избытке парня наградил.

Тили-тили, трали-вали о, тили-тили о!

Бог парнишку с колыбели щедро наградил.

 

Рассмотрев, они решили улучить момент:

другу нашему оставить небольшой презент:

ленту шелка голубого повязать вокруг

булавы, что из-под килта выглянула вдруг.

Тили-тили, трали-вали о, тили-тили о!

Булава им из под килта подмигнула вдруг.

 

Тут Шотландца зов природы пробудил от сна.

У куста он килт приподнял, глянул — вот те на!

«Где ты, парень, был, — сказал он, осмотрев сюрприз, —

я не знаю, но, похоже, взял ты первый приз!».

Тили-тили, трали-вали о, тили-тили о!

Где б ты ни был, но, похоже, взял ты первый приз!

 

21-22 декабря 2016

 

 

 

The drunk Scotsman

 

Well a Scotsman clad in kilt left a bar one evening fair

And one could tell by how he walked that he’d drunk more than his share

He fumbled round until he could no longer keep his feet

Then he stumbled off into the grass to sleep beside the street

Ring ding diddle iddle I de oh ring di diddly I oh

He stumbled off into the grass to sleep beside the street

 

About that time two young and lovely girls just happened by

And one says to the other with a twinkle in her eye

See yon sleeping Scotsman so strong and handsome built

I wonder if it’s true what they don’t wear beneath the kilt

Ring ding diddle iddle I de oh ring di diddly I oh

I wonder if it’s true what they don’t wear beneath the kilt

 

They crept up on that sleeping Scotsman quiet as could be

Lifted up his kilt about an inch so they could see

And there behold, for them to view, beneath his Scottish skirt

Was nothing more than God had graced him with upon his birth

Ring ding diddle iddle I de oh ring di diddly I oh

Was nothing more than God had graced him with upon his birth

 

They marveled for a moment, then one said we must be gone

Let’s leave a present for our friend, before we move along

As a gift they left a blue silk ribbon, tied into a bow

Around the bonnie star, the Scot’s kilt did lift and show

Ring ding diddle iddle I de oh ring di diddly I oh

Around the bonnie star, the Scots kilt did lift and show

 

Now the Scotsman woke to nature’s call and stumbled toward the trees

Behind a bush, he lifts his kilt and gawks at what he sees

And in a startled voice he says to what’s before his eyes.

O lad I don’t know where you been but I see you won first prize

Ring ding diddle iddle I de oh ring di diddly I oh

O lad I don’t know where you been but I see you won first prize



Относительно того, что это старинная песня, совсем не уверен. Спел ее в прошлом веке американский певец и автор песен Майк Кросс. Но его ли эта песня, мне установить не удалось.


А здесь, на мой взгляд, самое веселое исполнение: https://www.youtube.com/watch?v=xbwqVWYsl4U


А. Ч. Суинберн

Алджернон Чарльз Суинберн

 

Чертог Пана

 

Посвящается моей матери

 

Сентябрь золотой, словно царь, величав,

блистающей славой объят,

нежней он весенних и летних забав

и рощи лелеет, крылами обняв,

и людям он радует взгляд.

 

Под солнцем земной улыбается лик,

окрашен веселым теплом,

и выше, чем храм рукотворный, возник

придел с бесконечным числом базилик

в соборе сосново-лесном.

 

Немо́та мощней, чем молитвы бальзам,

смиряет смятенье души;

искрящийся воздух, покой, фимиам,

безмолвные тени, подобно лучам,

то вспыхнут, то гаснут в тиши.

 

Столпов островерхих вздымается рать,

алея, как башенный шпиль,

стремясь подпереть поднебесную гладь,

чтоб солнцу и бурям противостоять,

свирепым, как на море штиль.

 

Постичь эти выси ни разум, ни страх

не могут, хотя б наугад;

запутался лес в теневых кружевах

и хлопьями солнце в сосновых сетях

рассыпалось, как снегопад.

 

Те светлые хлопья, слетая с небес,

плюмажем лежат золотым;

низложен непрочный, как роза, навес,

что весь побурел, словно вспыхнувший лес,

и залит огнем заревым.

 

Стараньями непостижимых веков

был тайно собор возведен

и факел зажжен для безвестных богов,

чей ветхий алтарь стал песком для часов

давно позабытых времен.

 

Собор, где теряются нефы вдали,

где месса — восходы светил,

где по полу ноги ничьи не прошли,

где вместо хорала молчанье земли

и святости мир не затмил.

 

Там служба и вечером, и по утрам

ни въявь, ни тайком нас ведет

по тропам бесцветных лугов, по следам

дриад и сатиров, гуляющих там,

где Пан задремал без забот.

 

И воспламенен поклоненья экстазом,

чудесным прозреньем влеком,

по знаку, по следу пытается разум

на спутанных тропах, в лесу непролазном

поспеть за беспечным божком.

 

И в трепете пылком, что страха богаче,

смиренный, но доблестный дух

внимает титану и чувствует зряче,

как тот по горам вулканическим скачет,

чей пламень навеки потух.

 

Волшебнее, чем некромантии чары,

погибшие тайны веков

и ужас безумный ночного кошмара,

где Этна забита обломками старых

лишенных величья богов, —

 

душа здесь душою лесной в круговерть,

затянута, словно в овраг,

и шепчет нам нечто лазурная твердь

и выше, чем жизнь, и бесстрастней, чем смерть,

и твердо, как времени шаг.

 

14-21, 23 января 2013

 

 

 

Algernon Charles Swinburne (1837 — 1909)

 

The Palace of Pan

 

Inscribed to my mother

 

September, all glorious with gold, as a king

In the radiance of triumph attired,

Outlightening the summer, outsweetening the spring,

Broods wide on the woodlands with limitless wing,

A presence of all men desired.

 

Far eastward and westward the sun-coloured lands

Smile warm as the light on them smiles;

And statelier than temples upbuilded with hands,

Tall column by column, the sanctuary stands

Of the pine-forest’s infinite aisles.

 

Mute worship, too fervent for praise or for prayer,

Possesses the spirit with peace,

Fulfilled with the breath of the luminous air,

The fragrance, the silence, the shadows as fair

As the rays that recede or increase.

 

Ridged pillars that redden aloft and aloof,

With never a branch for a nest,

Sustain the sublime indivisible roof,

To the storm and the sun in his majesty proof,

And awful as waters at rest.

 

Man’s hand hath not measured the height of them; thought

May measure not, awe may not know;

In its shadow the woofs of the woodland are wrought;

As a bird is the sun in the toils of them caught,

And the flakes of it scattered as snow.

 

As the shreds of a plumage of gold on the ground

The sun-flakes by multitudes lie,

Shed loose as the petals of roses discrowned

On the floors of the forest engilt and embrowned

And reddened afar and anigh.

 

Dim centuries with darkling inscrutable hands

Have reared and secluded the shrine

For gods that we know not, and kindled as brands

On the altar the years that are dust, and their sands

Time’s glass has forgotten for sign.

 

A temple whose transepts are measured by miles,

Whose chancel has morning for priest,

Whose floor-work the foot of no spoiler defiles,

Whose musical silence no music beguiles,

No festivals limit its feast.

 

The noon’s ministration, the night’s and the dawn’s,

Conceals not, reveals not for man,

On the slopes of the herbless and blossomless lawns,

Some track of a nymph’s or some trail of a faun’s

To the place of the slumber of Pan.

 

Thought, kindled and quickened by worship and wonder

To rapture too sacred for fear

On the ways that unite or divide them in sunder,

Alone may discern if about them or under

Be token or trace of him here.

 

With passionate awe that is deeper than panic

The spirit subdued and unshaken

Takes heed of the godhead terrene and Titanic

Whose footfall is felt on the breach of volcanic

Sharp steeps that their fire has forsaken.

 

By a spell more serene than the dim necromantic

Dead charms of the past and the night,

Or the terror that lurked in the noon to make frantic

Where Etna takes shape from the limbs of gigantic

Dead gods disanointed of might,

 

The spirit made one with the spirit whose breath

Makes noon in the woodland sublime

Abides as entranced in a presence that saith

Things loftier than life and serener than death,

Triumphant and silent as time.

 

September, 1893


Неоконченная баллада (4)

Неоконченная баллада о том, как оренбургская команда с оригинальным названием «Оренбург» сыграла в Российской профессиональной футбольной лиге 17 матчей, из которых выиграла 2, проиграла 9, остальные сыграла вничью, забила 11 мячей, пропустила 21 и с 12-ю очками занимает 14-ю строчку из 16 в турнирной таблице. Обновляется ежетурно.

 

У нас команда «Газовик»

до «вышки» дорвалась

и обрела в единый миг

иную ипостась.

 

Уж там другой пойдет футбол

(«элита» как-никак):

начнут пихать за голом гол,

играя тики-так.

 

Там постоят за нашу честь;

у нас команда — жесть;

и деньги есть, и тренер есть,

и даже негры есть.

 

Они в начале славных дел

лихую кажут прыть,

но повелел РФПЛ

название сменить.

 

Мастак на выдумки Газпром,

но есть уже «Зенит»:

в турнире газовать вдвоем

регламент не велит.

 

Ну что ж, витрина «Оренбург»

команде по плечу.

(Могли б назвать и «Оренберг»,

но это я шучу.)

 

Сперва поехали в Ростов

показывать футбол,

но не забили там голов,

а им забили гол.

 

Ну что ж, беда не велика

и не погашен пыл,

но им вкатил и ЦСКА,

а сам не пропустил.

 

С «Амкаром» было нелегко:

играли, как могли,

добыли первое очко —

а на табло — нули.

 

Хоть им удвоил «Арсенал»

очковый неуют,

вопрос в четвертом матче встал:

когда ж они забьют?

 

Вот, наконец, и первый мяч,

но праздновать не след:

«Рубин» спасает дохлый матч —

победы ж нет как нет.

 

Она им до смерти нужна —

на этот раз с «Анжи»,

но вновь не вышло ни хрена:

очко с нулем держи.

 

Хотели обыграть «Спартак»,

но как тут ни шустри,

один воткнули кое-как,

а вытащили три.

 

«Урал» — и снова анальгин

на головную боль:

в графе пропущенных — один,

в графе забитых — ноль.

 

А дальше — с «Тереком» пора

играть на ту же цель,

а чем закончится игра —

расскажет менестрель...

 

Но в Грозном — снова карамболь

и «Терек» на коне.

Как прежде, выигрышей — ноль,

и «Оренбург» на дне.

 

И только в Кубке с «Волгарём»

задор команды жив:

впихнули гол с большим трудом,

в свои не пропустив.

 

Но Кубок не Чемпионат —

десятый тур грядет,

в котором или победят,

или наоборот.

 

А нынче «Оренбург» велик:

рыдает «Томь» навзрыд!

Нехайчик сотворил хет-трик —

нехай себе творит!

 

Победа есть, в конце концов:

набрали три очка!

Обидели сибиряков,

но ниже их пока.

 

А вот с «Зенитом» невпротык —

и снова комом блин:

пришел очередной кирдык

со счетом ноль — один.

 

За Кубок в драку шла братва:

удар, еще удар!

Но дальше, выиграв 3:2,

выходит «Краснодар».

 

Но с «Крыльями Советов» пря

не стала проходной!

И вот — победная заря

и выигрыш второй!

 

А нынче «Краснодар» опять,

но счет 3:3 — ничья,

Могли бы даже обыграть —

не вышло ничего.

 

Забил им и «Локомотив»,

но больше не забьет:

«Локомотив» притормозив,

они сравняли счет.

 

«Уфа» у нас середнячок,

не лидер УЕФА,

но нашу гвардию разок

обула и «Уфа»

 

Хоть ЦСКА уже не тот,

но им не по зубам,

так что тащите из ворот

0:2 по всем статьям.

 

Им и «Амкар» не по нутру:

в Перми попав впросак,

уконтрапупили игру

и огребли «трояк».

 

Теперь до марта перекур,

и не окончен бал:

примчит на следующий тур

бодаться «Арсенал».

 

25 сентября 2016 — 


Р. Бернс. Стансы по Пустяку

Роберт Бернс

 

Экспромт для Гавина Гамильтона

 

Стансы по Пустяку

 

Письмо вам пишу я послушно,

Пегаса хлещу, как дурак.

Вы спросите: что же мне нужно?

Я честно отвечу: пустяк.

 

Не смейтесь над бедным Поэтом

за то, что живет кое-как,

хотя не поэтов при этом

любой занимает пустяк.

 

Торгаш умножает финансы,

а выглядит хуже бродяг;

в итоге он сводит балансы

и к Черту идет — за пустяк.

 

Придворный склонился у трона,

в затеях тщеславных мастак —

и вот он в короне барона,

а что есть корона? Пустяк.

 

Тот жаждет Пресвитера платье,

а этот — Епископа знак,

но в бой наши добрые братья

друг с другом идут за пустяк.

 

Тоскуя по некой вещице,

любовник согласен на брак,

но вскорости он поразится,

что в сети попал за пустяк.

 

Поэт вожделеет, рифмуя,

и лавров, и всяческих благ,

но, время потратив впустую,

получит в награду пустяк.

 

Задира бранится сердито,

пугает, блажит, как босяк,

но схватишь за шкирку бандита,

и вся его храбрость — пустяк.

 

Всю ночь не хотела Поэта

понять пуританка никак,

а я ей внушал до рассвета,

что все ее страхи — пустяк.

 

Ее пуританская штучка

познала блаженный напряг,

а я целовал ее ручки,

суля ей какой-то пустяк.

 

Священник меня с нею вместе

проклятьем сгоняет во мрак,

но если лишились мы Чести,

орудье святое — пустяк.

 

А скоро в дорогу морскую

пущусь я, совсем не моряк,

а если в пути утону я,

то смерть для Поэта — пустяк.

 

Засим остаюсь вам слугою,

когда вы не вовсе бедняк,

и другом, когда за душою

у вас совершенный пустяк.

 

15 декабря 2016

 

 

 

Robert Burns (1759 — 1796)

 

Extempore To Gavin Hamilton

 

Stanzas On Naething

 

To you, Sir, this summons I’ve sent

(Pray, whip till the pownie is fraething!);

But if you demand what I want,

I honestly answer you — naething.

 

Ne’er scorn a poor Poet like me

For idly just living and breathing,

While people of every degree

Are busy employed about — naething.

 

Poor Centum-per-Centum may fast,

And grumble his hurdies their claithing;

He’ll find, when the balance is cast,

He’s gane to the Devil for — naething.

 

The courtier cringes and bows;

Ambition has likewise its plaything —

A coronet beams on his brows;

And what is a coronet? — Naething.

 

Some quarrel the Presbyter gown,

Some quarrel Episcopal graithing;

But every good fellow will own

The quarrel is a’ about — naething.

 

The lover may sparkle and glow,

Approaching his bonie bit gay thing;

But marriage will soon let him know

He’s gotten — a buskit-up naething.

 

The Poet may jingle and rhyme

In hopes of a laureate wreathing,

And when he has wasted his time,

He’s kindly rewarded with — naething.

 

The thundering bully may rage,

And swagger and swear like a heathen;

But collar him fast, I’ll engage,

You’ll find that his courage is — naething.

 

Last night with a feminine Whig —

A poet she couldna put faith in!

But soon we grew lovingly big,

I taught her, her terrors were — naething.

 

Her Whigship was wonderful pleased,

But charmingly tickled wi’ ae thing;

Her fingers I lovingly squeezed,

And kissed her, and promised her — naething.

 

The priest anathemas may threat —

Predicament, sir, that we’re baith in;

But when Honor’s reveille is beat,

The holy artillery’s — naething.

 

And now I must mount on the wave:

My voyage perhaps there is death in;

But what is a watery grave?

The drowning a Poet is — naething.

 

And now, as grim Death’s in my thought.

To you, Sir, I make this bequeathing:

My service as long as ye’ve ought,

And my friendship, by God, when ye’ve — naething.

 

1786


Моцарт. Адажио и фуга до минор

Моцарт. Адажио и фуга до минор


Тревожно и упруго

возникли до рассвета

адажио и фуга

для струнного квартета.

 

Тревожно и упруго

созвучья загремели,

когда свихнулся с круга

смычок виолончели.

 

Возникли до рассвета

кровавые раскаты,

и вспухли в сонном гетто

скрипичные стигматы.

 

Адажио и фуга,

забившись, как в припадке,

измучили друг друга

в альтовой лихорадке.

 

Для струнного квартета

отчаянья в избытке,

и не было ответа

при каждой новой пытке.

 

Тревожно и упруго

возникли до рассвета

адажио и фуга

для струнного квартета...

 

12 декабря 2016


«Давай умрем одновременно...»

«Давай умрем одновременно...»

 

Тане

 

Давай умрем одновременно,

в один и тот же день и час,

чтобы другой не лез на стену,

оплакав одного из нас.

 

Одно из двух: тебе закроет

глаза любимый человек

или ему своей рукою

закроешь ты глаза навек.

 

Что лучше: совершая тризну,

другого проводить во тьму

иль самому проститься с жизнью,

чтоб не остаться одному?

 

Что хуже: тосковать в разлуке

и волю дать слезам своим

иль помирать, томясь от муки

о том, что станется с другим?

 

Не знаю я. Ни этой доли

не пожелаю я, ни той:

непостижимо много боли

и в той развязке, и в другой.

 

Что остается? Только верить,

любить, надеяться и ждать —

и Тот, Кто закрывает двери,

пошлет, быть может, благодать:

 

обнять друг друга на мгновенье,

пред тем как жизнь оставит нас...

 

Давай умрем одновременно,

в один и тот же день и час...

 

7-8 декабря 2016


Р. Бернс. Веселые нищие. Любовь и свобода

Роберт Бернс

 

Веселые нищие. Любовь и свобода

 

Кантата

 

Речитатив

 

Когда листву с ветвей готов

смести, как стаю кожанов,

        рассерженный Борей;

когда убогих и калек

зима, закутанная в снег,

        терзает все сильней, —

в трактир идет веселый сброд,

        бедовые отброски,

и Киске Нэнси отдает

        за выпивку обноски.

                И хохот, и грохот,

                        и песни за столом,

                и ласки, и пляски,

                        и кружки кверху дном!

 

В лохмотьях, перед очагом,

сидел с мешком и тесаком

        солдат молодцевато

и девку тискал, а она,

теплом и виски сморена,

        глядела на солдата.

Он шлюху пьяную в уста

        лобзал, объят желаньем,

но ротик свой держала та,

        как блюдо с подаяньем.

                Сначала — чмок, потом — шлепок,

                        как будто хлещет плеть;

                встает солдат — сам черт не брат, —

                        чтоб песню прохрипеть.



 

Песня

 

Я Марсом был воспитан, привык к суровым битвам,

израненным, побитым хожу из дома в дом.

Ножом я в драке мечен и шрамом от картечи,

когда кипела сеча под барабанный гром.

 

Я ученик пехоты, я штурмовал высоты,

куда нас бросил ротный, погибший под огнем.

Но скоро мне приелась такой забавы прелесть,

когда мы взяли крепость под барабанный гром.

 

Потом я стал смелее во флотской батарее —

культяпкою своею я вам ручаюсь в том.

Но если в бой шагая, зовет страна родная,

и я поковыляю под барабанный гром.

 

Хоть я из нищей бражки, с ногой из деревяшки,

и прикрываю ляжки немыслимым тряпьем,

я так же счастлив в мире со шлюхою в трактире,

как счастлив был в мундире под барабанный гром.

 

Покрыт я сединою, в копне я сплю порою,

пещера под скалою — чем для меня не дом?

Но если с девкой пылкой уговорю бутылку,

дам черту по затылку под барабанный гром!



 

Речитатив

 

Закончил он. Раздался крик —

и задрожал кабак.

Две крысы, выглянув на миг,

забились под косяк.

«Анкор!» — промолвил напрямик

со скрипкою чудак.

Но голос девки тут возник,

запевшей для бродяг.

 

Песня

 

Когда — не припомню — была я девицей,

в парней молодых не могла не влюбиться.

Отец был драгуном, и кто виноват,

что мне приглянулся веселый солдат?

 

Мой первый любовник — задорный, румяный, —

как здорово бил он в свои барабаны!

Подтянут и строен, и молодцеват,

украл мое сердце веселый солдат.

 

Потом я дьячка-старичка полюбила

и кивер покинула ради кадила.

Он из-за меня мог отправиться в ад,

и мной был отвергнут веселый солдат.

 

Но мне опостылело пьянство святое,

и сделалась я полковою женою.

На мне и флейтист, и стрелок был женат —

любой по нутру мне веселый солдат.

 

Война умерла — я пошла по базарам

и вновь повстречалась с возлюбленным старым:

в армейских лохмотьях, ничуть не богат, —

но счастье принес мне веселый солдат.

 

А сколько мне жить, я не знаю, хоть тресни!

Но мне по душе и попойки, и песни.

Я пью, пока руки мои не дрожат,

с тобой, мой герой, мой веселый солдат!



 

Речитатив

 

Девчонку медника в углу

зажал один веселый малый.

На что им песни, ведь к столу

подносят чередой бокалы!

Но, обалдев от девки шалой

и снова пива пригубив,

скроил он рожу и устало

запел на сумрачный мотив.



 

Песня

 

Безумствует Умник, поддав;

в суде безрассудствует Плут:

такой у мошенника нрав —

а я по призванию шут.

 

Мне бабушка книжку дала,

и я на уроки побрел,

но надо ли было осла

учить, если это осел?

 

Башкой ради пива рискну;

полсердца извел на зазноб.

На что еще жизни весну

потратит такой остолоп?

 

Вязали меня, как вола,

за брань, за божбу и запой,

и церковь меня прокляла

за юбку молодки одной.

 

Кульбиты мои на ковре

не стоят решительных мер,

но сделать кульбит при Дворе,

способен министров Премьер.

 

А там преподобный мастак

дурачит толпу круглый год,

а нам, дуракам, ну никак

соперничать с ним не дает.

 

Под занавес песни моей

открою ужасный закон:

влюбленный в себя дуралей

глупее, чем я, охламон.



 

Речитатив

 

Пришел черед здоровой тетки,

сшибавшей бабки по наводке.

Крючком наудив кошелек,

она пускалась наутек.

Ее возлюбленный с тоскою

спознался с кленом и пенькою.

И вот поднялся скорбный стон,

каким был парнем горец Джон.



 

Песня

 

Мой Джони был рожден в горах,

с властями вечно не в ладах,

но обожал свой клан с пелен

мой верный горец, милый Джон.

 

        Припев:

        Споем о Джоне о моем!

        Споем о Джоне дорогом!

        Как он, такого днем с огнем

        мы горца больше не найдем!

 

Наденет килт, навесит меч,

накинет плед — теряют речь

все дамы, как выходит он,

мой славный горец, милый Джон.

 

От речки Спей до речки Твид

никто не делал нам обид,

и жил со мною, как барон,

мой храбрый горец, милый Джон.

 

Когда был сослан горец мой,

лила я слезы, но весной

вернулся, преступив закон,

в мои объятья милый Джон.

 

Но был повязан мой дружок

и упекли его в острог.

Да будет проклят тот бурбон,

кем был повешен милый Джон.

 

Теперь я в трауре вдова,

я не жива и не мертва,

и плачет сердце, что казнен

мой добрый, мой любимый Джон.

 

        Припев:

        Споем о Джоне о моем!

        Споем о Джоне дорогом!

        Как он, такого днем с огнем

        мы горца больше не найдем!



 

Речитатив

 

Скребущий скрипицу пигмей

от вдовьих обалдел грудей,

и, будучи по пояс ей,

        от страсти рьян,

обвил ручонкою своей

        роскошный стан.

 

И, гладя мощное бедро,

ничтожный Феб, пустой пьеро

глазенки закатил хитро,

        почти сомлев,

и взялся надрывать нутро

        под свой напев.



 

Песня

 

Ты не горюй и слез не лей,

а стань возлюбленной моей,

и каждый миг твоих скорбей

        пусть пропадает пропадом.

 

        Припев:

        Брожу со скрипкою в руках,

        чаруя теток и девах

        таким припевом на устах:

                да пропади все пропадом!

 

Для нас и свадьбы — сущий рай,

и там, где пьют за урожай:

лишь наливай да напевай:

        эх, пропади все пропадом.

 

Пусть будут кости на обед,

зато нас греет солнца свет,

досуг нам тоже не во вред —

        и пропади все пропадом.

 

Доверься мне, любовь моя:

пока ласкаю струны я,

не знать нам скудного житья —

        и пропади все пропадом.

 

        Припев:

        Брожу со скрипкою в руках,

        чаруя теток и девах

        таким припевом на устах:

                да пропади все пропадом!



 

Речитатив

 

Но медник, скрипуну под стать

пленен вдовицей сирой,

беднягу за бороду — хвать

и ну махать рапирой.

При этом клялся, что проткнет

несчастного, как птицу,

когда не перестанет тот

вокруг вдовы крутиться.

 

И перепуганный мозгляк,

упавший на карачки,

винился и молился так,

что не случилось драчки.

Хоть и страдал он, увидав,

как тискал тетку медник,

но подхихикивал в рукав,

когда запел зловредник.



 

Песня

 

Любовь моя, трудяга я:

лудить — моя забота.

Ходи-паяй из края в край —

солидная работа.

Служить могу, срубив деньгу

и в том полку, и в этом,

но день прошел — чиню котел,

удрав перед рассветом.

 

А тот дохляк — твой первый враг:

шумливый мужичишка.

Достойней тот, кто наберет

в передник золотишко.

Клянусь душой, у нас с тобой

не будет пусто в миске,

а если грош искать начнешь,

то чтоб я сдох без виски.



 

Речитатив

 

Бабенка меднику на грудь

        упала без стыда:

влюбилась или же чуть-чуть

        хлебнула, как всегда.

Сэр Скрипка, видя эту жуть,

        поднял не без труда

бокал за их счастливый путь

        на долгие года

                        плюс эту ночь.

 

В другую дамочку стрелу

        смеясь пустил Амур.

Скрипач с ней спелся на полу

        клетей, где держат кур.

Ее дружок на том балу,

        Гомер для местных дур,

всадил словцо тому козлу

        и этой помпадур

                        в такую ночь.

 

Он был беспечен, вечно пьян,

        прихрамывал чуток,

но сердцу нанести изъян

        никто ему не мог.

Был счастлив, осушив стакан,

        тоску гнал за порог,

и выдал, Музой обуян,

        немало добрых строк

                        он в ту же ночь.



 

Песня

 

Поэт хорош не для вельмож —

Гомер любим толпою.

Пою друзьям по городам, —

друзья поют со мною.

 

        Припев.

        Смотрю на это и на то

        и вдвое на другое:

        с одной развод, другая ждет,

        мечтая стать женою.

 

Пускай Парнас не манит нас

Кастальскою струею:

поскольку эль струится в цель, —

поэзия со мною.

 

Кто поражен красою жен,

тот станет им слугою,

но для утех отнюдь не грех —

амурничать с любою.

 

Теряю речь от нежных встреч

с красоткой молодою,

а если вдруг любви каюк, —

не спорить же с судьбою!

 

Проделки дам сведут в бедлам,

но мы готовы к бою.

И пусть хитрят — я очень рад

сразиться не с одною!

 

        Припев.

        Смотрю на это и на то

        и вдвое на другое:

        с одной развод, другая ждет,

        мечтая стать женою.



 

Речитатив

 

Поэт затих — и взвился сброд:

орет, поет, в ладоши бьет

        и просит пива жбан.

И все, прикрыв свой голый зад,

продать исподнее спешат,

        поскольку пуст карман.

И требует хмельной синклит,

        не делаясь трезвей,

чтобы для них нашел пиит

        балладу посмешней.

                Меж теток, молодок,

                        он сел, глядя в упор

                на шумный, безумный,

                        нетерпеливый хор.



 

Песня

 

Пенный кубок ходит кругом

оборванцев и пьянчуг!

Подпевайте друг за другом,

веселитесь все вокруг!

 

        Припев:

        Нам законы не по вкусу:

        нас пьянит свободы зов!

        Создают суды для трусов,

        храмы — для святых отцов!

 

Что нам титулы и слава,

капиталы и почет?

Если наша жизнь забава,

нас другое не влечет.

 

Мы проделку за проделкой

проворачиваем днем,

чтобы спать с красивой девкой

на конюшне, за гумном.

 

Нам ли с вами ездить цугом,

чтоб от скуки не пропасть?

И всегда ль постель супругам

стелет истинная страсть?

 

Наша жизнь подобна книге,

от которой проку нет.

Кто готов нести вериги,

тот скулит про этикет.

 

За блудниц и за приблудных,

за котомку, за сарынь,

за свободу беспробудно

будем бражничать — аминь!

 

        Припев:

        Нам законы не по вкусу:

        нас пьянит свободы зов!

        Создают суды для трусов,

        храмы — для святых отцов!

 

24 ноября — 7 декабря 2016


Оригинал.


Р. Бернс. Тэм О’Шентер

Роберт Бернс

 

Тэм О’Шентер

 

Рассказ

 

Мегер и Магов сей исполнен Манускрипт.

Гавин Дуглас.

 

Когда торговцы спать идут

и жаждет выпить добрый люд,

на рынке тишь, и каждый рад

замок на свой повесить склад,

а кто уже надулся пенным,

себя почувствовал блаженным, —

так вот и мы давно забыли

канавы, рвы, болота, мили

меж нами и родной женой,

что копит ярость день-деньской,

по дому бродит, хмурит брови,

грозы мрачнее и суровей.

 

С подобной Тэм О’Шентер думкой,

из Эйра выехал, дотумкав,

что только там красивы девки

и парни вовсе не обсевки.

 

О Тэм, жену послушай, Кэтти,

и станешь всех мудрей на свете!

Она твердит, что ты болтун,

лентяй, кутила, глупый лгун;

что с октября, в базарный день,

до ноября ты пьяный в пень;

что с мельником гудишь, пока

не опростаешь кошелька;

что даже гвозди от подков

ты с кузнецом обмыть готов;

что по субботам неустанно

ты поддаешь в трактире Жана;

что в речке Дун когда-нибудь

и ты всплывешь, приняв на грудь;

что Аллоуэйской церкви бесы

тебя подстерегут, повеса.

 

О дамы! Не сдержать рыданья,

припомнив ваши пожеланья,

хотя мужчинам недосуг

внимать премудростям подруг.

 

Но я продолжу. — На базаре

Тэм пребывал в пивном угаре.

Горел камин и кружки эля

блаженно шли не мимо цели;

был рядом Джони-закадыка,

томимый жаждою великой:

они с неделю пили в лад,

и Тэму братом стал собрат.

Шумело песнями кружало;

еще вкуснее пиво стало;

с хозяйкой Тэм крутил амуры,

исподтишка ей строил куры,

пока хозяин скалил рот

на свежий Джона анекдот.

Снаружи завывал буран,

но Тэм плевал на ураган.

 

Забота, сдохни: пред тобой

везунчик, элем налитой!

Как пчелы в улей прут со взятком,

минуты шли в забвенье сладком:

король велик — и Тэм не мал,

поскольку зла не замечал!

 

Но радость — словно в поле маки:

нарвешь цветов — завянет всякий.

Так в речку падающий снег

становится водой навек;

так свет Полярного Сиянья

бежит от нашего вниманья;

так радуга горит в лазури,

пока лазурь не сгинет в буре.

Но время нам не обмануть,

и должен Тэм пускаться в путь.

И в полночь он — никак иначе —

седлает Мэг, родную клячу,

хотя отчаливать домой

не должен грешник в час такой,

 

Буянил ветер, в раж войдя,

гремя потоками дождя;

тьма пожирала молний стрелы,

гром грохотал осатанело.

Дитя в такую непогоду

поймет, что Дьявол мутит воду.

 

На серую кобылу Мэг

запрыгнул Тэм и, взяв разбег,

пошлепал по размытым тропам

назло ветрам, громам, потопам.

Берет покрепче нахлобуча,

во рту сонет шотландский муча,

глядел с опаскою кругом,

чтоб не столкнуться с ведьмаком,

ведь близко церковь, где ночами

хохочут совы с упырями.

 

А вот и брод, где как-то раз

один торгаш в снегу увяз.

Чуть дальше Чарли, пьян в дымину,

сломал себе о камни спину.

А там, под валуном, в сторонке,

нашли убитого ребенка.

А над колодцем, у омелы,

мамаша Мунгова висела...

Вот мрачный Дун: река бурлила

и ветер выл с двойною силой,

сверкали вспышки вразнобой,

бабахал гром по-над землей,

и Тэм сквозь рощицу узрел

той самой церковки придел,

где свет мерцал и шел вертеж,

и громкий слышался галдеж.

 

Но Джон Ячмень внушил бродяге

с прибором класть на передряги.

Нам с пивом — по колено море,

а с виски — Дьявола уморим!

И Тэм, упившись до бровей,

не ставил ни во что чертей.

Стояла Мэг, дрожа слегка,

но все ж, отведав каблука,

пошла на свет. Но Боже! Чем

донельзя ошарашен Тэм?!

 

С чертями ведьмы, видел он,

плясали — но не котильон, —

горели джига и страспей

в ногах у этих упырей.

В окне восточном Старый Ник

ощерил свой звериный лик,

а пудель черный, злой, шкодливый

возился с музыкой визгливой:

волынки скрежетали так,

что дребезжал дверной косяк.

Шкафам подобные, рядами

гробы стояли с мертвецами,

а те, поддавшись заклинанью,

держали свечи мертвой дланью.

Но Тэм, герой не поневоле,

приметил на святом престоле

труп некрещеного малютки,

скелет в оковах и ублюдка,

с удавкою, с открытым ртом

и высунутым языком;

пять томагавков, кровью мытых;

пять ятаганов, ржой покрытых;

петлю, душившую младенца;

клинок, что был папаше в сердце

вонзен сынком, а на клинок

налип седых волос клочок.

И было то, чего нет гаже,

о чем грешно подумать даже:

сердца святош — гнилье и прах, —

лежащие во всех углах,

и стряпчих языки с изнанки,

как ветхий плащ у оборванки.

 

Был Тэм раздавлен, потрясен...

Меж тем веселье шло вразгон:

волынщик дул на всю катушку,

танцоры тискали друг дружку,

скача, топчась, кружась без меры, —

как вдруг вспотевшие мегеры,

сорвав с себя свои тряпицы,

в исподнем кинулись резвиться.

 

Бедняга Тэм! Будь эти рожи

пригоже, глаже и моложе,

и не в засаленной фланели,

а в белых кружевах на теле, —

штаны последние, поверьте,

из плюша с ворсом синей шерсти

и я бы скинул с ягодиц

при виде этаких девиц!

 

А ведьмы — тощие, как былки,

костьми гремящие кобылки, —

скакали так через батог,

что я харчи метнуть бы мог.

 

Вдруг Тэм, взглянув на это стадо,

увидел ведьмочку что надо,

впервой пришедшую на бал, —

потом ее весь Каррик знал.

(Она шутя морила скот,

на дно пускала каждый бот,

глушила виски, эль пила

и всех пугала не со зла.)

Она была еще девчушка,

когда ей справили ночнушку:

белье короче стало вдвое,

но ведьме нравилось такое.

Бабуся, на последний пенни

купив исподнее для Нэнни,

не ведала, что внучка в нем

станцует в церкви с колдуном.

 

Но здесь опустит Муза крылья,

иначе рухнет от бессилья

воспеть, как Нэнни гарцевала

(сказать — как шлюха — будет мало);

как Тэм, завороженный в хлам,

не верил собственным глазам;

как Сатану смутил разгул,

волынку он в сердцах раздул;

как вновь распрыгались враги —

и Тэму вышибло мозги:

он рявкнул: «Ай да рубашонка!».

Погасло все. Его душонка

застыла. Тронул повод он —

и взвыл бесовский легион.

 

Как пчелы рвутся в бой жужжа,

спасая мед от грабежа;

как лютый враг летит на зайца

в надежде застрелить мерзавца;

как мчится лавочников свора

на дикий крик «Держите вора!» —

так Мэгги прочь несла копыта

от сатанинского синклита.

 

Бедняга Тэм! Как сельдь, поджарит

тебя в аду лукавый скаред!

Тебя дождется Кэт едва ль!

Ее удел — тоска-печаль!

Ну, Мэгги! План спасенье прост:

скорей промчаться через мост!

Хвостом вильнешь в конце пути:

чертям реки не перейти!

Но чтоб схватить за хвост судьбу,

за хвост пришлось вступить в борьбу,

ведь Нэнни во главе погони

летит, подобная горгоне,

чтоб ухватить за хвост кобылу, —

но знать кобылу нужно было!

Храня того, кто сел в седло,

крутя хвостом чертям назло,

она огузок свой спасла,

но хвост достался силам зла...

 

* * *

 

Пускай прочтут отцы и дети

правдивейшие строки эти,

чтобы мечта о крепком пиве

и рубашонке покрасивей,

напомнила об этой гонке

и Тэм О’Шентера клячонке.

 

13-25 ноября; 5 декабря 2016

 

* Бернс взял для эпиграфа 18-ю строку из пролога Гавина Дугласа к VI книге его перевода вергилиевской «Энеиды» (в оригинале — «Of Brownyis and of Bogillis full is this Buke»). Епископ Гавин Дуглас (1474? — 1522) — один из самых крупных шотландских поэтов 16-го века.

** Дьявол.


Оригинал.


«Тэм О’Шентер» и «Мастер и Маргарита»

«Тэм О’Шентер» и «Мастер и Маргарита»

 

В поэме Р.Бернса «Тэм О’Шентер», написанной в 1790 г., есть такой эпизод. Этот самый Тэм после длительной пьянки возвращается поздней ночью домой. Проезжая мимо разрушенной Аллоуэйской церкви, о которой в народе шла дурная молва, Тэм замечает мерцающий там свет, слышит громкие голоса, музыку и песни. Он подъезжает поближе, заглядывает в пролом — так и есть: ведьминский шабаш. Причем танцует нечисть не французский котильон, а шотландские народные танцы — видимо, из патриотических соображений.

 

В самый разгар веселья вспотевшие ведьмы сбрасывают с себя верхнюю одежду и начинают отплясывать в исподнем. Одна симпатичная юная ведьмочка по имени Нэнни танцует в ночной рубашке, из которой давно выросла. Это так потрясает Тэма, что он не выдерживает и кричит: «Отлично, Короткая Рубашка!». Нечистая сила мгновенно умолкает, а опомнившийся Тэм спешно разворачивает копыта своей клячонки Мэг в сторону дома. Упыри бросаются за ним вдогонку, а возглавляет погоню как раз смазливая ведьма Нэнни. К счастью, для всадника и его кобылы, ей это не удалось.

 

Ну, Мэгги! План спасенье прост:

скорей промчаться через мост!

Хвостом вильнешь в конце пути:

чертям реки не перейти!

Но чтоб схватить за хвост судьбу,

за хвост пришлось вступить в борьбу,

ведь Нэнни во главе погони

летит, подобная горгоне,

чтоб ухватить за хвост кобылу, —

но знать кобылу нужно было!

Храня того, кто сел в седло,

крутя хвостом чертям назло,

она огузок свой спасла,

но хвост достался силам зла...

 

(Перевод мой.)

 

Стало быть, короткая ночная рубашка в глазах современников Бернса, который вовсе не был монахом, выглядела весьма эротично, поскольку из-под нее были видны голые женские ноги. Прошло два с половиной века, и у М.Булгакова дамы разгуливают на балу у сатаны в совершенно обнаженном виде. Теперь это уже никого не шокирует.

 

26 ноября 2016



«Я все оставлю вам, когда уйду...»

«Я все оставлю вам, когда уйду...»

 

                                Я весь этот мир забираю с собой.
                                Живите без света — и плачьте!

                                Г.Григорьев. Завещание


Я все оставлю вам, когда уйду.

Нет-нет, благодарить меня не надо:

я все-таки возьму одну звезду,

когда уйду тропою листопада.

 

Да что звезда — всего лишь уголек,

неяркий проблеск на небесной глади,

прозрачной точки призрачный кружок

в какой-нибудь заоблачной тетради.

 

А кто ее оставил на потом,

наверно, думал: может пригодится,

а век спустя, листая скучный том,

перечеркнет ненужную страницу.

 

Какая грусть! Какой счастливый час!

Какие несравненные ступени!

Какое незаметное для глаз

мгновенье безответного успенья!

 

И ничего. И все. И благодать.

И солнце неприступное в зените.

Мне жалко вас без солнца оставлять.

Меня вы только не благодарите.

 

27 сентября 2012 — 20 ноября 2016


Продолжая Пушкина

Продолжая Пушкина

 

«Бог веселый винограда

Позволяет нам три чаши

Выпивать в пиру вечернем.

Первую во имя граций,

Обнаженных и стыдливых,

Посвящается вторая

Краснощекому здоровью,

Третья дружбе многолетной.

Мудрый после третьей чаши

Все венки с главы слагает

И творит уж возлиянья

Благодатному Морфею».

 

А когда, навозлиявшись,

он возляжет для Морфея,

бог его отринет с ложа

и воскликнет: «Нечестивец!

Обоняния не тешит

дух, отнюдь не ароматный,

что твоя сегодня полость

ротовая испускает.

И к тому же ты возду́хи,

не похожие нисколько

на амброзию и нектар,

то и дело исторгаешь

полостью не ротовою.

А вдобавок ты на ложе

к самому идешь Морфею

неподпаленной свиньею,

чью не умастил ты шкуру

маслом розовым и миром,

ибо термы миновал ты,

возжелав моих объятий.

Так изыди, беззаконник!

Пусть тебя сегодня любит

бог бессонницы ледащей,

брат похмельного синдрома».

 

17 ноября 2016


Импортозамещение

Импортозамещение

 

Ну, хорошо. Хамон и устрицы можно заменить жареной картошкой. Третье я обожаю, первое и второе в глаза не видел. Можно вместо европейской одежонки и обувки китайского производства снова перейти на отечественные ватники, штаны на синтепоне и, предположим, валенки.


Вместо импортных зелий у нас имеется собственный «Пирамидон» и «зеленка», хотя нынешние бедовые головы готовы вылить эту чудодейственную жидкость за борт истории.

 

Можно выбросить французские духи в пользу «Красной Москвы», все равно их нынче разливают из одних и тех же цистерн.

 

Кино у нас свое. Вот и «Левиафан» ни в чем не уступает «Аватару», поскольку то и другое можно с чистым сердцем отправить на свалку. Зато «Судьбу человека», «Андрея Рублева» и «Осенний марафон» у нас никому не отнять.

 

Шекспира можно задвинуть Островским и Чеховым, ну и где-то Петрушевской. Бодлера, Байрона, Гейне нам не нужно благодаря известно кому от Пушкина до Бродского. Набоков и так наш, хотя порой и выпендривался по-английски, но это читать необязательно. Роберт Пенн Уоррен пусть будет у нас Пелевиным.

 

Баха, Генделя и Перселла меняем на Шнитке, Денисова и Губайдуллину. Вместо Уэббера у нас так и так Градский. За Стинга пусть побудет, допустим, Леонтьев.

 

Политики у нас уже отечественные, им импортозамещение и вообще замещение не грозит... Молчу, молчу, молчу... Телевизоры не нужны, их и так никто не смотрит. Без микроволновки, соковыжималки и айпада с айфоном можно обойтись. Особенно без двух последних, потому что от них проистекает айпад головного мозга и айфон центральной нервной системы.

 

В общем, так или иначе все можно чем-нибудь или кем-нибудь заменить. От чего-то отказаться. О чем-то не знать. Остальное забыть. Но что делать без обычного мобильника и простейшего, скажем, ноутбука? В том числе и того, на котором пишется этот никому ничего не доказывающий текст?

 

И как жить без интернета, без ПРУ, куда я выкладываю эти несколько никчемных абзацев, кликая левой кнопкой мыши по зеленой кнопке с белыми буквами «Сохранить»?..

 

17 ноября 2016


Город Мастеров

Город Мастеров

 

Баллада

 

Среди лесов, полей и рек,

степей и грозных скал

веселый Город Мастеров

когда-то процветал.

 

Далеко ото всех столиц

и крупных городов

собою горд и духом тверд

был Город Мастеров.

 

Трудились там и стар, и млад

совсем не задарма,

но возводили там для всех

бесплатные дома.

 

Аллеи, парки и сады

росли как на дрожжах,

и славный Город утопал

в деревьях и цветах.

 

Одежду шили Мастера,

тачали сапоги,

варили пиво и пекли

блины и пироги.

 

Растили хлеб, держали пчел

и ткали полотно,

ловили рыбу, скот пасли

и делали вино.

 

Стихи писали Мастера

и музыку к стихам,

и вечно был набит битком

театр по вечерам.

 

Играли свадьбы что ни день,

суля влюбленным рай.

А сколько было там детей —

поди их сосчитай.

 

Детей учили Мастера

лечили стариков...

Но вдруг напали Дураки

на Город Мастеров.

 

Им говорили Дураки:

живете вы не так,

но вас мы можем научить:

мы знаем, что и как.

 

Никто не ведал, не гадал

об этих Дураках,

но показалось всем тогда,

что правда в их словах.

 

Хоть было от таких речей

обидно Мастерам,

решили все-таки они

поверить Дуракам.

 

И те тотчас же принялись

рубить, крушить, ломать,

и, разом все переломав,

сломали все опять.

 

Лишили начисто всего

наивных Мастеров:

земля, вода и даже свет

в руках у Дураков.

 

Все развалили, все смели

до крошки, до глотка,

отныне в Город даже хлеб

везут издалека.

 

Законы пишут Дураки

вершат неправый суд,

а скажешь слово поперек —

в два счета рот заткнут.

 

Разбогатели Дураки

и в сладком забытьи

на ветер сыплют барыши

чужие, как свои.

 

А если спросишь про доход —

грозят перстом руки:

нельзя заглядывать, друзья,

в чужие кошельки.

 

Аллеи, парки и сады

пустили на дрова,

чтоб магазинам застить свет

не смели дерева.

 

Все исковеркали вконец,

одну имея цель,

чтоб все на свете превратить

в кабак или в бордель.

 

Теперь не ценится совсем

простой и честный труд,

и если не воруешь ты,

тебя же осмеют.

 

Не учат ничему детей,

не лечат стариков.

Велели всем за все платить:

не можешь — будь здоров!

 

Ссужают деньги Дураки

с немалою лихвой,

но если в срок не возвратишь —

ответишь головой.

 

И Мастерам пришлось тогда

покинуть отчий край,

а сколько с места их снялось —

поди-ка сосчитай.

 

И разъезжаются они

искать Фортуну там,

где жизнь испортить Дураки

не могут Мастерам.

 

И все, кто голову еще

имеют на плечах,

бросают дом, чтоб Дураков

оставить в дураках.

 

Но им на это наплевать,

известно им давно,

что все оставить край родной

не смогут все равно.

 

Немного в Городе детей,

но много стариков,

и остаются все они

в руках у Дураков.


Не ведает никто из них,
что впереди беда,
и скоро Город Мастеров
исчезнет навсегда.

И не оставить Дуракам
опустошенных мест,
ведь перессорились они
с Придурками окрест.


... Среди лесов, полей и рек,

степей и грозных скал

веселый Город Мастеров

когда-то процветал.

 

Далеко ото всех столиц

и крупных городов

собою горд и духом тверд

был Город Мастеров...

 

11-17 ноября; 1 декабря 2016


Р. Бернс. Джон Ячмень

Роберт Бернс

 

Джон Ячмень

 

Три иноземных короля,

созвав честной народ,

великой клятвой поклялись,

что Джон Ячмень умрёт.

 

И в пашню бросили его,

засыпали землёй

и поклялись, что Джон Ячмень

навек обрёл покой.

 

Пришла веселая весна,

пролился дождь с небес

и Джон Ячмень людей потряс,

когда опять воскрес.

 

Горячей летнею порой

окреп и вырос он

и копьями назло врагам

опять вооружён.

 

Но, встретив свой осенний час,

он ослабел, поблёк,

главой поник — того и жди, —

повалится не в срок.

 

Когда ж он высох, поседел,

лишился прежних сил,

тогда и поквитаться с ним

коварный враг решил.

 

Был Джон подрезан поутру

отточенным серпом

и крепко связан, как злодей,

обворовавший дом.

 

Бросают наземь старика,

верша неправый суд,

пинают, вертят, теребят

и смертным боем бьют.

 

Нашли глубокую лохань,

воды налили всклень,

но как его ни окунай —

не тонет Джон Ячмень!

 

И вновь его, пока живой,

бьют об пол сгоряча,

потом таскают взад-вперёд,

ломая и топча.

 

И на костре его сожгли,

все кости расколов,

а сердце мельник в пыль растёр

меж парой жерновов.

 

Но пьёт святую кровь его

с тех пор весь белый свет,

и там, где пьют всего дружней,

конца веселью нет.

 

Лихим был парнем Джон Ячмень,

храбрейшего храбрей,

и пробуждает кровь его

кураж в сердцах людей.

 

Он — как лекарство от невзгод,

с ним — песня на устах,

с ним — хоровод ведёт вдова,

хоть слезы на глазах.

 

Так славься, старый Джон Ячмень!

Пока ты под рукой,

твое потомство будет жить

в Шотландии родной!

 

5-10 ноября 2016

 

 

 

Robert Burns (1759 — 1796)

 

John Barleycorn

 

There was three kings into the east,

Three kings both great and high,

And they hae sworn a solemn oath

John Barleycorn should die.

 

They took a plough and plough’d him down,

Put clods upon his head,

And they hae sworn a solemn oath

John Barleycorn was dead.

 

But the cheerful Spring came kindly on,

And show’rs began to fall;

John Barleycorn got up again,

And sore surpris’d them all.

 

The sultry suns of Summer came,

And he grew thick and strong:

His head weel arm’d wi’ pointed spears,

That no one should him wrong.

 

The sober Autumn enter’d mild,

When he grew wan and pale;

His bending joints and drooping head

Show’d he began to fail.

 

His colour sicken’d more and more,

He faded into age;

And then his enemies began

To show their deadly rage.

 

They’ve taen a weapon long and sharp,

And cut him by the knee;

Then ty’d him fast upon a cart,

Like a rogue for forgerie.

 

They laid him down upon his back,

And cudgell’d him full sore.

They hung him up before the storm,

And turn’d him o’er and o’er.

 

They filled up a darksome pit

With water to the brim,

They heaved in John Barleycorn —

There, let him sink of swim!

 

They laid him out upon the floor,

To work him further woe;

And still, as signs of life appear’d,

They toss’d him to and fro.

 

They wasted o’er a scorching flame

The marrow of his bones;

But a miller us’d him worst of all,

For he crush’d him between two stones.

 

And they hae taen his very heart’s blood,

And drank it round and round;

And still the more and more they drank,

Their joy did more abound.

 

John Barleycorn was a hero bold,

Of noble enterprise;

For if you do but taste his blood,

‘Twill make your courage rise.

 

‘Twill make a man forget his woes;

‘Twill heighten all his joy:

‘Twill make the widow’s heart to sing,

Tho’ the tear were in her eye.

 

Then let us toast John Barleycorn,

Each man a glass in hand;

And may his great posterity

Ne’er fail in old Scotland!

 

1782


Больше всего мне понравилось это исполнение John Barleycorn, хотя поется здесь не Бернс, а старинная английская песня 16-го века с тем же названием, послужившая Бернсу источником. Причем поэт с ходу вступил с оригиналом в полемику. Приведу первые две строфы:


There were three men come from the West
Their fortunes for to try,
And these three made a solemn vow:
"John Barleycorn must die."

They plowed, they sowed, they harrowed him in,
Threw clods upon his head,
'Til these three men were satisfied
John Barleycorn was dead.


Р. Бернс. Любовь и Бедность

Роберт Бернс

 

Любовь и Бедность

 

Любовь и Бедность день за днем

бегут за мной вдогонку!

Согласен быть я бедняком,

но жаль мою девчонку! *

 

        Зачем, Судьба, желаешь ты

        любви расстроить струны?

        И почему любви цветы

        в руках слепой Фортуны?

 

Кто приобрел богатства груз,

тому живется сладко —

но проклят тот ничтожный трус,

кто стал рабом достатка!

 

Сияет у девчонки взор,

когда мы с нею вместе,

но скажет слово — слышу вздор

о разуме и чести!

 

При чем тут разум, если я

наедине с любимой

и счастлива душа моя

любовью нерушимой?

 

Прекрасен бедный Жребий наш

и в счастье, и в раздоре,

и глупой Роскоши мираж

нам не приносит горя.

 

        Зачем, Судьба, желаешь ты

        любви расстроить струны?

        И почему любви цветы

        в руках слепой Фортуны?

 

7-8 ноября 2016

 

*Более точный вариант:

 

Любовь и Бедность разорвать

меня готовы ныне!

На Бедность мне бы наплевать,

не будь любимой Джини!

 

Бернс посвятил это стихотворение ослепительно красивой девушке Джин Лоример, которая вышла замуж за молодого фермера, а три месяца спустя бросила его, потому что тот задолжал кредиторам и был вынужден бежать за границу. Уехать вместе с ним Джин отказалась. По словам Бернса, у нее были длинные белокурые локоны, очаровательные ямочки на щеках и вишневый рот.

 

Но когда я начал петь эту песенку (кстати, на мотив бетховенского «Мармота»), то обращение автора к Джини показалось мне не слишком уместным. Пришлось немножко отойти от оригинала. Что ж, не я первый, не я последний. Но более точную версию строфы я сохранил. Авось пригодится.

 

 

 

Robert Burns (1759 — 1796)

 

O Poortith Cauld

 

O Poortith cauld and restless Love,

Ye wrack my peace between ye!

Yet poortith a’ I could forgive,

An ‘twere na for my Jeanie.

 

        Chorus.

        O, why should Fate sic pleasure have

        Life’s dearest bands untwining?

        Or why sae sweet a flower as love

        Depend on Fortune’s shining?

 

The warld’s wealth when I think on,

Its pride and a’ the lave o’t —

My curse on silly coward man,

That he should be the slave o’t!

 

Her een sae bonie blue betray

How she repays my passion;

But prudence is her o’erword ay:

She talks o’ rank and fashion.

 

O, wha can prudence think upon,

And sic a lassie by him?

O, wha can prudence think upon,

And sae in love as I am?

 

How blest the simple cotter’s fate!

He woos his artless dearie;

The silly bogles, Wealth and State,

Can never make him eerie.

 

1793



И. В. Гете. «С моим ручным мармотом...»

Avec que la marmotte. Пересказ перевода

 

По разным странам я бродил

с моим ручным мармотом,

везде покушать находил

с моим ручным мармотом.

 

Припев:

 

С моим туда, с моим сюда,

с моим ручным мармотом.

С моим сюда, с моим туда,

с моим ручным мармотом.

 

Господ немало я видал

с моим ручным мармотом

и всякий кушать мне давал

с моим ручным мармотом.

 

Припев.

 

Девиц весёлых я встречал

с моим ручным мармотом,

от них покушать получал

с моим ручным мармотом.

 

Припев.

 

Дай кушать мне за песнь мою

с моим ручным мармотом,

ведь я покушать с ним люблю,

с моим ручным мармотом.

 

Припев.


8 ноября 2016


Неоконченная баллада (3)...

...о том, как оренбургская команда с оригинальным названием «Оренбург» сыграла в Российской профессиональной футбольной лиге 13 матчей, из которых выиграла 2, проиграла 6, в остальных сыграла вничью, забила 10 мячей, пропустила 14 и с 11-ю очками занимает 12-ю строчку в турнирной таблице. Обновляется ежетурно.

 

У нас команда «Газовик»

до «вышки» дорвалась

и обрела в единый миг

иную ипостась.

 

Уж там другой пойдет футбол

(«элита» как-никак):

начнут пихать за голом гол,

играя тики-так.

 

Там постоят за нашу честь;

у нас команда — жесть;

и деньги есть, и тренер есть,

и даже негры есть.

 

Они в начале славных дел

лихую кажут прыть,

но повелел РФПЛ

название сменить.

 

Мастак на выдумки Газпром,

но есть уже «Зенит»:

в турнире газовать вдвоем

регламент не велит.

 

Ну что ж, витрина «Оренбург»

команде по плечу.

(Могли б назвать и «Оренберг»,

но это я шучу.)

 

Сперва поехали в Ростов

показывать футбол,

но не забили там голов,

а им забили гол.

 

Ну что ж, беда не велика

и не погашен пыл,

но им вкатил и ЦСКА,

а сам не пропустил.

 

С «Амкаром» было нелегко:

играли, как могли,

добыли первое очко —

а на табло — нули.

 

Хоть им удвоил «Арсенал»

очковый неуют,

вопрос в четвертом матче встал:

когда ж они забьют?

 

Вот, наконец, и первый мяч,

но праздновать не след:

«Рубин» спасает дохлый матч —

победы ж нет как нет.

 

Она им до смерти нужна —

на этот раз с «Анжи»,

но вновь не вышло ни хрена:

очко с нулем держи.

 

Хотели обыграть «Спартак»,

но как тут ни шустри,

один воткнули кое-как,

а вытащили три.

 

«Урал» — и снова анальгин

на головную боль:

в графе пропущенных — один,

в графе забитых — ноль.

 

А дальше — с «Тереком» пора

играть на ту же цель,

а чем закончится игра —

расскажет менестрель...

 

Но в Грозном — снова карамболь

и «Терек» на коне.

Как прежде, выигрышей — ноль,

и «Оренбург» на дне.

 

И только в Кубке с «Волгарём»

задор команды жив:

впихнули гол с большим трудом,

в свои не пропустив.

 

Но Кубок не Чемпионат —

десятый тур грядет,

в котором или победят,

или наоборот.

 

А нынче «Оренбург» велик:

рыдает «Томь» навзрыд!

Нехайчик сотворил хет-трик —

нехай себе творит!

 

Победа есть, в конце концов:

набрали три очка!

Обидели сибиряков,

но ниже их пока.

 

А вот с «Зенитом» невпротык —

и снова комом блин:

пришел очередной кирдык

со счетом ноль — один.

 

За Кубок в драку шла братва:

удар, еще удар!

Но дальше, выиграв 3:2,

выходит «Краснодар».

 

Но с «Крыльями Советов» пря

не стала проходной!

И вот — победная заря

и выигрыш второй!

 

А нынче «Краснодар» опять,

но счет 3:3 — ничья,

Могли бы даже обыграть —

не вышло ничего.

 

25 сентября — 


«Сегодня луна спит...»

«Сегодня луна спит...»

 

Сегодня луна спит,

не смотрит в окно мне,

хмурых небес вид

плывет в ледяном сне.

 

Звезды молчат в тон,

Млечный течет путь,

чей-то чужой сон

вползает в мою грудь.

 

В черной слюде льда

робкий дрожит свет...

— Ты любишь меня?.. — Да...

— Ты бросишь меня?.. — Нет...

 

2 ноября 2016


К. Вольфскель. Смоковница

Карл Вольфскель

 

Смоковница

 

Как только ты среди моих скитаний,

смоковница, мне встретишься дрожа,

коснусь любя твоей зеленой длани,

лазури Средиземной госпожа.

 

Хор кипарисов, скальный берег, птицы,

горы Масличной грот, дриады глас:

всему внимая, ты хранишь частицы

отечества, погибшего для нас.

 

Цветешь вдали. Отечество! Размыта

той суши часть в небесной полумгле.

Ты там росла размашисто, открыто,

твой взор твердил: я на своей земле!

 

Своей маслично-винною отрадой

ты клонишься над белою оградой.

Вблизи тебя пасется мул в покое

и черной смоквой Дафнис дарит Хлою.

 

Ты не нужна здесь. С кроною могучей

ты, как тростинка, средь густых кустов

скрываешься. В ничтожности кипучей

тебя любой из них затмить готов.

 

Тебя островитяне на чужбине

сажали, не любя твоей листвы.

Им твой инжир не нужен и поныне,

ты всем чужда меж стриженой травы.

 

Не я один, мы оба здесь в опале.

Мы расцвели? И расцветем ли впредь?

Кого с песком в отечестве смешали,

тот прочь идет. Смоковница, ответь...

 

20-21 января 2013

 

 

 

Karl Wolfskehl (1869 — 1948)

 

Feigenbaum

 

Beim Taggang oft durch üppiges Gelände

Regst du dein weit Geäst und ringst dich quer.

Liebend greift meine Hand dir grüne Hände,

Feigenbaum vom azurnen Mittelmeer.

 

Zypressenchors, Felsufers, bräunlich lauer

Atmender Nymphengrott’ in Olivet:

Du birgst sie, all der Götterspuren Schauer,

Anhauch der Heimat, dir mir untergeht.

 

Der fern du grünst. Der Heimat! Mütterlicher

Scholle vertraut im schönsten Himmelstrich.

Prangest an Wuchs, an Schwung gerecht und sicher,

Dem Blick, der Lippe winkend: hier bin ich!

 

Schwellend zur Süsse zwischen Öl und Reben

Bogst deine last du über weisse Streben;

Am breiten Laubwerk äeste still der Mule.

Schwarzfeigen brach Amante seiner Buhle.

 

Hier taugst du schlecht. Gewaltiger Blätterkrone

Scheinst schwacher Zwergling, überblühtem Strauch

Ein dürftiges Gestrüpp: bescheiden! ohne

Dich Krausen, Ungebärdigen geht es auch.

 

Bist in der Fremde, Freund, Meerinselkinder,

Die dich verpflanzten, hassen dich Gezack.

Gestutzten Rasenplan fügst du dich minder,

Und Feigen sind doch wohl nicht ihr Geschmack.

 

Darbst nicht allein, wir beide sind gestrandet.

Leben, gedeihn wir? Gelt, wir spürens kaum.

Wer in der Heimat kargstem Karst versandet

Zog bessres Los. Ists nicht so, Feigenbaum?


Мы — гении провинциальные

Мы — гении провинциальные

 

Режиссеру Адгуру Кове

 

Мы — гении провинциальные!

Идеи наши эпохальные

и замыслы нетривиальные

рождаются без всяких мук.

И наши прочные пророчества

и наше солнечное зодчество

спасают ночь от одиночества,

мой гениальный брат и друг.

 

Мы — гении провинциальные!

Идеи наши экстремальные

и наши замыслы опальные

летят вразнос и напропад.

Хоть мы не стали глазуновыми,

хоть мы не стали михалковыми,

мы остаемся вечно новыми,

мой гениальный друг и брат.

 

27 июня 2015 — 19 октября 2016


П. Луис. Пегас

Пьер Луис

 

Пегас

 

Жозе Мария Эредиа

 

Сечёт он прах земной огнём своих копыт,

необычайный Зверь, кого не запрягали

ни человек, ни бог, — и в призрачные дали

на мощных крыльях он таинственно парит.

 

В короне гривы он, светлей метеорита,

на золоте небес, истаяв, засверкал —

немеркнущей звезды блистающий опал,

как будто Орион, холодной мглой облитый.

 

Как некогда ручья священного волна,

забившая из скал в былые времена,

питала гордый ум иллюзией пустою,

 

так и теперь Поэт мечтает в полусне,

что белый жеребец смирён его рукою,

хоть в недоступной тот летает вышине.

 

16 апреля 2015

 

 

 

Pierre Louÿs (1870 1925)

 

Pégase

 

À José Maria de Heredia

 

De ses quatre pieds purs faisant feu sur le sol,

La Bête chimérique et blanche s’écartèle,

Et son vierge poitrail qu’homme ni dieu n’attelle

S’éploie en un vivace et mystérieux vol.

 

Il monte, et la crinière éparse en auréole

Du cheval décroissant fait un astre immortel

Qui resplendit dans l’or du ciel nocturne, tel

Orion scintillant à l’air glacé d’Éole.

 

Et comme au temps où les esprits libres et beaux

Buvaient au flot sacré jailli sous les sabots

L’illusion des sidérales chevauchées,

 

Les Poètes en deuil de leurs cultes perdus

Imaginent encor sous leurs mains approchées

L’étalon blanc bondir dans les cieux défendus.


«Вон она какая... С браслетами»

                                       «Вон она какая... С браслетами»

 

          Мне было лет 9-10. Родители были молоды, веселы и вечно ходили на всякие гуляночки, нередко устраивая их и у нас дома. Как-то раз к нам зашла одна молодая пара, работавшая с моими родителями в одной организации и дружившая с ними посредством тех же веселых сборищ. По-моему, это был выходной, отца дома не оказалось, разговаривали с пришедшими мои мама и бабушка. Судя по обмену репликами, пришедший мужчина на днях вернулся из командировки, а зашли они к нам пригласить моих родителей на очередную гулянку.

          «Что делали», — спросила мама. И тут женщина, счастливо улыбаясь, сказала: «Е...ались». Она произнесла это полным словом, но это был не звук, не шепот, а легкий выдох, видимо, не предназначенный для моих ушей. Но я был в комнате и все слышал. Я стоял ни жив, ни мертв, потрясенный чем-то абсолютно потусторонним и недоступным. Женщине было лет 30, она была умопомрачительно красивой, смуглой, коротко подстриженной, в ярком, если мне память не изменяет, золотистом платье и в туфлях на высоченных каблуках. Более всего меня потрясли ее загорелые обнаженные до плеч руки с браслетами. Это было непостижимо. Мама не носила ни таких ярких платьев, ни туфель на высоких каблуках, ни браслетов.

          Как сейчас вижу эту женщину. Это был Эрос в чистом виде, это была Венера, только приличия ради прикрытая кое-какой одеждой, но в этот момент она казалась мне полностью обнаженной. Венера смотрела ясно, бесстыдно и счастливо, и я был ослеплен ее целомудренным бесстыдством. Как я теперь понимаю, счастье, переполнявшее эту женщину, требовало выхода, и оно вырвалось на свободу в произнесенном ею слове. Ее муж, ее мужчина стал позади нее, в какой-то особенной непринужденной позе. Кажется, он курил и, похоже, до безумия гордился своей потрясающей женщиной.

          Я мгновенное представил себя на его месте и чуть не умер от соблазна. Неужели я тоже когда-нибудь буду так стоять, а моя сногсшибательная женщина на чей-то шутливый вопрос так же бесстыдно полушепнет-полувыдохнет, светясь от восторга: «Е...ались». К счастью, этого не произошло. Как выяснилось впоследствии, данный тип красоты оказался, опять же к счастью, не моим, безумно привлекательным, ослепительным, соблазнительным, но не моим. Мой же тип женской красоты не предполагал столь дерзких проявлений.

          Когда они ушли, оставив после себя аромат духов, искушения и любви, бабушка сказала: «Вон она какая... С браслетами». Мама с бабушкой о чем-то заговорили, но я, погруженный в свои переживания, их уже не слышал.

          В доме этой пары (не помню до этого случая или после), куда родители взяли меня с собой на очередную гулянку, я, чтобы не было так скучно, попросил у хозяев разрешения посмотреть книги. Они разрешили, и я, осмотрев корешки, остановил свой взор на совершенно новом для меня имени — Шекспир. Это оказалось богато иллюстрированное издание «Ромео и Джульетты». Музыка, веселый шум и возгласы взрослых отошли на второй план. Раньше у меня была невероятная способность, к сожалению, давно утраченная: во время чтения ничего не слышать и не видеть. Когда родители засобирались домой, я насилу понял, что им от меня нужно. Дочитать мне, увы, не удалось, а попросить взять домой эту роскошную книгу у меня не хватило духу. Так я подцепил шекспировский вирус.

          Спустя лет 25-30 я, переводя строка за строкой «Ромео и Джульетту», то и дело вспоминал тот невероятный том с не помню чьим переводом. То ли это был Пастернак, то ли Щепкина-Куперник. Когда ты молод и зелен, то никогда не обращаешь внимания на такие мелочи...

 

          25 октября 2016


Дворовая

Дворовая

 

В этот дом со знакомыми окнами

шел не улицей я, а проулочком

и всегда замечал под балконами

одиноко стоящую дурочку.

 

И дымила она папироскою,

и носила нелепые платьица,

и ругалась она с недоростками,

и могла ненароком расплакаться.

 

Дремлют пятиэтажные тополи

в беспокойном дворе моей памяти.

Сколько троп мы под ними протопали

до того как подернулись патиной.

 

Нет уж ни тополей, ни родителей

в стариковских пальтишках заношенных,

нет на лавочках бабушек бдительных

и стучащих с утра доминошников.

 

Погрустнели пенаты облезлые,

став хрущобами и перестарками,

и захлопнулись двери железные,

и дворы обросли иномарками.

 

Сломан корт, где мы шайбу футболили,

и в асфальт, не расчерченный в «классики»,

смотрят только коты сердобольные

через окна из модного пластика.

 

Сколько нынче детей в целом городе,

столько было тогда в нашем дворике.

Не расслышать в теперешнем грохоте —

прятки, салочки, крестики-нолики.

 

А зимой вместо чистописания

ребятишки по улицам носятся,

где красивая девочка самая

мне попала снежком в переносицу.

 

А когда я вернулся из армии,

целовались мы так с этой девочкой,

что порой улыбалось парадное,

грея нас радиаторной печкою.

 

Мы лет сорок все так же целуемся,

как когда-то юнцами зелеными,

но не бродим до света по улицам,

ведь подъезды теперь с домофонами.

 

В этот дом с незнакомыми окнами

я иду, как обычно, проулочком

и встречаю опять под балконами

одинокую прежнюю дурочку.

 

Покурить бы сейчас с ней на лавочке,

обсудить, что творится по «ящику»,

но боюсь, что старушка расплачется,

и на кой мне курить, некурящему?..

 

21-25 октября 2016


Г. Гоццано. Другая воскресшая

Гвидо Гоццано

 

Другая воскресшая

 

Подобно тем, кто шествует уныло,

я шел один, пути не разбирая.

Вдруг слышу — поступь за спиной глухая;

явилась тень — и в жилах кровь застыла...

Но обернулся я, набравшись силы, —

и предо мной стоит она: седая.

 

Была печальной, но не скорбной встреча.

Мы парою под золотом аллеи

по Валентино побрели. И речи

её лились легко, мой слух лелея,

о прошлых днях, о том, что стало с нею,

о том, что будет, и о мире вечном.

 

«Ноябрь чудесный! На весну похожий —

насквозь фальшив! Как вы, когда с рассветом,

уединясь от всех, бредете где-то,

как праздный замечтавшийся прохожий...

Работать нужно. Жизни всею кожей

желать и принимать судьбы заветы».

 

«Судьбы заветы... Зряшные заботы!

Лишь в стороне от общего бедлама

я предаюсь мечтам своим упрямо

и верую душой полудремотной...

Живу в деревне, с дядей-идиотом,

отцовой теткой и больною мамой.

 

Я счастлив. Жизнь моя подобна раю

моей мечты, моей извечной дрёме:

я проживаю в загородном доме,

без прошлого, скорбей отбросив стаю,

я мыслю, я здесь свой... Я воспеваю

изгнанье, неучастие в содоме».

 

«Ах, мне оставьте это неучастье,

оставьте мне, невольнице, забвенье,

уже приговоренной к отреченью,

внесенной в список Времени злосчастный...

Где разум ваш сияет беспристрастный,

туда, мой друг, я опускаюсь тенью».

 

Она ль со мною заводила споры,

из вечного воскреснув заозерья,

проникнув в наше зимнее преддверье?..

Была красива в сорок лет, но взоры,

как у сестры, светились без укора,

лучились, как у матери, доверьем.

 

И молча я смотрел на профиль нежный,

любуясь грациозною картиной:

и серебром прически белоснежной,

и юной свежестью изящных линий

запрошлого столетия богини...

«Что ж вы молчите, друг мой безмятежный?»

 

«Лаура забралась к Петрарке в сны,

как вы — вошли в мои...». Но надо мною

смеялась тень, сверкая белизною

зубов... «Лаура? Я? Цветок весны?

Какая дерзость!.. Стала я седою...

Но с той поры мне краски не нужны».

 

30 декабря 2012 — 1 января 2013

 

 

 

Guido Gozzano (1883-1916)

 

Unaltra risorta

 

Solo, errando così come chi erra

senza meta, un po’ triste, a passi stanchi,

udivo un passo frettoloso ai fianchi;

poi l’ombra apparve, e la conobbi in terra...

Tremante a guisa d’uom ch’aspetta guerra,

mi volsi e vidi i suoi capelli: bianchi.

 

Ma fu l’incontro mesto, e non amaro.

Proseguimmo tra l’oro delle acace

del Valentino, camminando a paro.

Ella parlava, tenera, loquace,

del passato, di sé, della sua pace,

del futuro, di me, del giorno chiaro.

 

«Che bel Novembre! È come una menzogna

primaverile! E lei, compagno inerte,

se ne va solo per le vie deserte,

col trasognato viso di chi sogna...

Fare bisogna. Vivere bisogna

la bella vita dalle mille offerte».

 

«Le mille offerte... Oh! vana fantasia!

Solo in disparte dalla molta gente,

ritrovo i sogni e le mie fedi spente,

solo in disparte l’anima s’oblìa...

Vivo in campagna, con una prozia,

la madre inferma ed uno zio demente.

 

Sono felice. La mia vita è tanto

pari al mio sogno: il sogno che non varia:

vivere in una villa solitaria,

senza passato più, senza rimpianto:

appartenersi, meditare... Canto

l’esilio e la rinuncia volontaria».

 

«Ah! lasci la rinuncia che non dico,

lasci l’esilio a me, lasci l’oblìo

a me che rassegnata già m’avvio

prigioniera del Tempo, del nemico...

Dove Lei sale c’è la luce, amico!

Dov’io scendo c’è l’ombra, amico mio!..».

 

Ed era lei che mi parlava, quella

che risorgeva dal passato eterno

sulle tiepide soglie dell’inverno?..

La quarantina la faceva bella,

diversamente bella: una sorella

buona, dall’occhio tenero materno.

 

Tacevo, preso dalla grazia immensa

di quel profilo forte che m’adesca;

tra il cupo argento della chioma densa

ella appariva giovenile e fresca

come una deità settecentesca...

«Amico neghittoso, a che mai pensa?»

 

«Penso al Petrarca che raggiunto fu

per via, da Laura, com’io son la Lei...».

Sorrise, rise discoprendo i bei

denti... «Che Laura in fior di gioventù!..

Irriverente!.. Pensi invece ai miei

capelli grigi... Non mi tingo più».


Р. Бернс «В горах я душою...»

Роберт Бернс

 

«В горах я душою...»

 

В горах я душою, а здесь меня нет,

душою лечу я косуле вослед,

душой на оленя охочусь в горах;

в горах я, в каких бы я ни был краях.


Прощай, дорогая навеки страна,

где слава добыта и честь рождена!

Где б я ни бродил, на каком берегу,

тебя разлюбить я уже не смогу.

 

Прощайте, шатры оснеженных вершин,

прощайте, ковры изумрудных долин,

прощайте, чащобы дремучих лесов,

прощайте, потоки могучих ручьёв!


В горах я душою, а здесь меня нет,

душою лечу я косуле вослед,

душой на оленя охочусь в горах;

в горах я, в каких бы я ни был краях.

 

11 октября 2016

 

 

 

Robert Burns (1759 — 1796)

 

My Heart’s In The Highlands

 

My heart’s in the Highlands, my heart is not here,

My heart’s in the Highlands a-chasing the deer —

A-chasing the wild deer, and following the roe;

My heart’s in the Highlands, wherever I go.


Farewell to the Highlands, farewell to the North —

The birth place of Valour, the country of Worth;

Wherever I wander, wherever I rove,

The hills of the Highlands for ever I love.

 

Farewell to the mountains high cover’d with snow;

Farewell to the straths and green valleys below;

Farewell to the forrests and wild-hanging woods;

Farewell to the torrents and loud-pouring floods!


My heart’s in the Highlands, my heart is not here,

My heart’s in the Highlands a-chasing the deer —

A-chasing the wild deer, and following the roe;

My heart’s in the Highlands, wherever I go.

 

1789


Любимая песня Вальтера Скотта. По словам Бернса, первая полустрофа взята им из старинной песни (полный текст не сохранился), остальное написано им самим.


Стишки и мужики

Стишки и мужики

 

Ах, эти девичьи стишки!

Они — особенное что-то.

Их простодушные грешки

подкреплены слезливым фото.

 

Но странно видеть мужика,

который с девичьим азартом

венчает плачущим клип-артом

финал банального стишка.

 

16 октября 2016


Р. Бёрнс. «Ты свистни, любимый, — приду я тотчас...»

Роберт Бёрнс

 

«Ты свистни, любимый, — приду я тотчас...»

 

         Ты свистни, любимый, — приду я тотчас!

         Ты свистни, любимый, — приду я тотчас!

         Свихнутся мои старики из-за нас,

         но свистни, любимый, — приду я тотчас!

 

Будь зорким, спеша на свиданье со мной,

и если откроется ход потайной,

проверь, что никто не следит за тобой,

но как бы на встречу иди не со мной,

но как бы на встречу иди не со мной.

 

И в церкви, и в лавке встречаясь со мной,

ко мне подходи, словно к мухе какой,

но взгляд мне пошли ослепительный свой:

смотри, но как будто не смотришь за мной,

смотри, но как будто не смотришь за мной!

 

На людях тверди, что не дружишь со мной

и не очарован моей красотой,

но бойся и в шутку встречаться с другой:

другой соблазнишься — простишься со мной,

другой соблазнишься — простишься со мной.

 

          Ты свистни, любимый, — приду я тотчас!

          Ты свистни, любимый, — приду я тотчас!

          Свихнутся мои старики из-за нас,

          но свистни, любимый, — приду я тотчас!

 

28-30 сентября 2016

 

 

 

Robert Burns (1759 — 1796)

 

O, Whistle An’ I’ll Come To Ye My Lad

 

          Chorus.

          O, whistle an’ I’ll come to ye, my lad!

          O, whistle an’ I’ll come to ye, my lad!

          Tho’ father an’ mother an’ a’ should gae mad,

O, whistle an’ I’ll come to ye, my lad!

 

But warily tent when ye come to court me,

And come nae unless the back-yett be a-jee;

Syne up the back-style, and let naebody see,

And come as ye were na comin to me,

And come as ye were na comin to me,

 

At kirk, or at market, whene’er ye meet me,

Gang by me as tho’ that ye car’d na a flie;

But steal me a blink o’ your bonie black e’e,

Yet look as ye were na lookin to me,

Yet look as ye were na lookin to me!

 

Ay vow and protest that ye care na for me,

And whyles ye may lightly my beauty a wee;

But court na anither tho’ jokin ye be,

For fear that she wyle your fancy frae me,

For fear that she wyle your fancy frae me!

 

1793


Душевная

Душевное

 

Я к окошечку встаю робко,

Я прошу принять в заклад душу. ...

 

Раз цена ей — пятачок денег,

Так на хрена ж она нужна вовсе?

А. Макаревич. У ломбарда

 

Я смотрю — бежит себе нолик,

отвернулся — он уже крестик.

Не такой уж алко ты голик,

чтоб еще не накатить двести.

 

А потом душа рванет ворот,

и споет — не приведи Боже.

Только ворот, я смотрю, спорот

и отпорота душа тоже.

 

Там, где ворот был, торчат нитки.

Там, где плакала душа, — дырки.

На не конченном еще свитке

понавешены уже бирки.

 

Что с твоей душой, браток, стало?

Иль молилась не тому богу?

Или нажито, браток, мало?

Или прожито, браток, много?

 

Можно бегать за любой юбкой,

околачивать в саду грушу,

можно воду натолочь в ступке,

но зачем же продавать душу?

 

Не такие у тебя драмы,

чтобы все ты до «копья» пропил.

Не такой уж ностра ты дамус,

если душу за пятак продал.

 

И лежит она теперь в скупке,

и висит на ней теперь ценник.

Если воду натолочь в ступке,

можно больше сколотить денег.

 

Если ж больше ничего нету,

жалко душу продавать все же.

Как на душу составлять смету?

Так ведь и продешевить можно.

 

Что за тело без души? Туша.

Только без толку глаза лупит.

Если сам ты продаешь душу,

кто ж задорого ее купит?

 

Что с твоей душой, браток, стало?

Истрепалась до нуля, что ли?

Пятачка тебе, браток, мало —

а за душу ты б хотел — сколько?

 

Утро звезды в небесах тушит.

День подставить норовит грабли.

Только продал ты, браток, душу.

Знаешь, кто ее купил? Вряд ли.

 

Народиться не успел нолик,

а посмотришь — он уже крестик.

Не такой уж алко ты голик,

чтобы свалиться, накатив двести.

 

12 октября 2016


Неоконченная баллада (2)...

... о том, как оренбургская команда с оригинальным названием «Оренбург» сыграла в Российской профессиональной футбольной лиге 9 матчей, из которых не выиграла ни одного, проиграла 5, в остальных добилась ничьих, забила 3 мяча, пропустила 9, с 4-мя очками занимает последнюю, 16-ю строчку в турнирной таблице. Обновляется после каждого тура.

 

У нас команда «Газовик»

до «вышки» дорвалась

и обрела в единый миг

иную ипостась.

 

Уж там другой пойдет футбол

(«элита» как-никак):

начнут пихать за голом гол,

играя тики-так.

 

Там постоят за нашу честь;

у нас команда — жесть;

и деньги есть, и тренер есть,

и даже негры есть.

 

Они в начале славных дел

лихую кажут прыть,

но повелел РФПЛ

название сменить.

 

Мастак на выдумки Газпром,

но есть уже «Зенит»:

в турнире газовать вдвоем

регламент не велит.

 

Ну что ж, витрина «Оренбург»

команде по плечу.

(Могли б назвать и «Оренберг»,

но это я шучу.)

 

Сперва поехали в Ростов

показывать футбол,

но не забили там голов,

а им забили гол.

 

Ну что ж, беда не велика

и не погашен пыл,

но им вкатил и ЦСКА,

а сам не пропустил.

 

С «Амкаром» было нелегко:

играли, как могли,

добыли первое очко —

а на табло — нули.

 

Хоть им удвоил «Арсенал»

очковый неуют,

вопрос в четвертом матче встал:

когда ж они забьют?

 

Вот, наконец, и первый мяч,

но праздновать не след:

«Рубин» спасает дохлый матч —

победы ж нет как нет.

 

Она им до смерти нужна —

на этот раз с «Анжи»,

но вновь не вышло ни хрена:

очко с нулем держи.

 

Хотели обыграть «Спартак»,

но как тут ни шустри,

один воткнули кое-как,

а вытащили три.

 

«Урал» — и снова анальгин

на головную боль:

в графе пропущенных — один,

в графе забитых — ноль.

 

А дальше — с «Тереком» пора

играть на ту же цель,

а чем закончится игра —

расскажет менестрель...

 

Но в Грозном — снова карамболь

и «Терек» на коне.

Как прежде, выигрышей — ноль,

и «Оренбург» на дне.

 

И только в Кубке с «Волгарём»

задор команды жив:

впихнули гол с большим трудом,

в свои не пропустив.

 

Но Кубок не Чемпионат —

десятый тур грядет,

в котором или победят,

или наоборот.

 

25 сентября —


Р. Бёрнс. «Душа болит, не знаю как...»

Роберт Бёрнс

 

«Душа болит, не знаю как...»

 

Душа болит, не знаю как,

о том, Кто не со мною.

Могу прогнать я зимний мрак

над тем, Кто не со мною.

Хоть я совсем не стою

того, Кто не со мною,

пойду куда глаза глядят

за тем, Кто не со мною.

 

Любовь, согрей теплом своим

того, Кто не со мною.

Пусть будет он тобой храним

в беде и непокое.

Хоть я совсем не стою

того, Кто не со мною,

могу я жизнь свою отдать

тому, Кто не со мною.

 

27-28 сентября 2016

 

 

 

Robert Burns (1759 — 1796)

 

For The Sake O’ Somebody

 

My heart is sair — I dare na tell —

My heart is sair for Somebody:

I could wake a winter night

For the sake o’ Somebody.

O-hon! for Somebody!

O-hey! for Somebody!

I could range the world around

For the sake o’ Somebody.

 

Ye Powers that smile on virtuous love,

O, sweetly smile on Somebody!

Frae ilka danger keep him free,

And send me safe my Somebody!

O-hon! for Somebody!

O-hey! for Somebody!

I wad do — what wad I not? —

For the sake o’ Somebody.

 

1794


Р. Бёрнс. «Во поле ржаном...». 2 варианта

Роберт Бёрнс

 

«Во поле ржаном...»

 

Вариант 1


        Дженни вымокла немножко

        росным вечерком,

        и не просушить одёжки

        во поле ржаном.

 

Во поле ржаном дорожки

не найти и днём —

вот и вымокли одёжки

во поле ржаном.

 

Если некий человечек

во поле ржаном

повстречает человечка —

плакать ли о том?

 

Если этот человечек

во поле ржаном

поцелует человечка —

что ж болтать о нём?

 

Ну, а если человечек

во поле ржаном

приласкает человечка —

мы-то здесь при чём?

 

        Дженни вымокла немножко

        росным вечерком,

        и не просушить одёжки

        во поле ржаном.

 

26-27 сентября 2016




Вариант 2


        Дженни вымокла немножко

        росным вечерком,

        перепачкала одёжки

        во поле ржаном.

 

Во поле ржаном дорожки

не найти и днём

и не просушить одёжки

во поле ржаном.

 

Если хочется кому-то

во поле ржаном

встретить утро почему-то —

плакать ли о том?

 

Если кто-то отчего-то

во поле ржаном

хочет приласкать кого-то —

что ж болтать о нём?

 

Если кто-то с кем-то где-то

во поле ржаном

обнимался до рассвета —

мы-то здесь при чем?

 

        Дженни вымокла немножко

        росным вечерком,

        и не просушить одёжки

        во поле ржаном.

 

26 сентября — 3 октября 2016





Robert Burns (1759 — 1796)

 

Comin Thro’ The Rye

 

        Chorus.

        O Jenny’s a’ weet, poor body,

        Jenny’s seldom dry:

        She draigl’t a’ her petticoatie,

        Comin thro’ the rye!

 

Comin thro’ the rye, poor body,

Comin thro’ the rye,

She draigl’t a’ her petticoatie,

Comin thro’ the rye!

 

Gin a body meet a body

Comin thro’ the rye,

Gin a body kiss a body,

Need a body cry?

 

Gin a body meet a body

Comin thro’ the glen,

Gin a body kiss a body,

Need the warld ken?

 

Gin a body meet a body

Comin thro’ the grain,

Gin a body kiss a body,

The thing’s a body’s ain.

 

1782


Мой Холокост

Мой Холокост

 

Дома об этом не говорили. То, что я — еврей, мне открылось как-то внезапно, уже не помню, каким образом, лет в 8-9. Когда я это осознал, мне стало не по себе, ведь евреем быть ужасно плохо; в те годы слово «еврей» было почти ругательным. А тут выяснилось, что еврей — это навсегда и что этого уже не исправить. Тогда и взрослые, и дети говорили по разным поводам: «Ты что, не русский?». Когда такой вопрос обращали в мою сторону, я не знал, что говорить. Но ответа и не требовалось: все и так были в курсе, кто я. Хотелось быть русским. Но так как это было невозможно, пришлось привыкать быть евреем. Впоследствии — по мере роста и поглощения литературы — пришло понимание того, что я имею честь принадлежать к этому великому народу (Н.Агеев. Роман с кокаином). Но когда в 5-м «Д» классе средней школы №1 г.Орска одноклассница Оля Куксина во время урока ткнула меня ручкой в спину и, ехидно улыбаясь, тихо спросила: «Лифшиц, а ты — еврей?» — я от стыда и смущения едва не сгорел на месте. Быть евреем и без того плохо, а тут тебе еще и в глаза этим тычут.

 

Мальчишки во дворе меня не били, но своим не считали, хотя я порой собирал «широкую аудиторию» своими рассказами о прочитанном, а у нас дома мы впятером-вшестером строили корабль из стульев и играли в пиратов и морские приключения. То, что меня как-то гоняли, я почему-то не помню. Помнит моя жена. Мы жили в одном дворе, и она время от времени вспоминает случай, когда за мной с гиканьем и криками гналась толпа мальчишек. Таня тоже, поддавшись стадному чувству, побежала за мной до подъезда, куда я опрометью влетел и помчался на свой 5-й этаж. «А что он сделал?» — спросила Таня у друга моего детства Сереги. «А ты знаешь, он кто?» — спросил у нее друг моего детства Серега. «Кто?». — «Он еврей!». — «И что?». — недоумевала Таня. «У него же фамилия — Лифшиц!». Серега с детских лет бегал за Таней, став постарше, серьезно влюбился в нее, они даже подавали заявление в ЗАГС, но вышла она за меня. Уже в новейшие времена, когда я был главредом местной газетки, а Таня работала у меня дизайнером и верстальщиком, ответственный секретарь Светлана Фурман спросила у нее: «Татьяна Григорьевна, почему вы не уезжаете в Израиль?». И моя Татьяна Григорьевна на голубом глазу выдала: «А я евреев не люблю! Еще двух-трех как-то выношу...». Вся редакция попадала от смеха, включая верстальшика Борю Файмана и ответственного секретаря Светлану Фурман (впрочем, по ее словам, у нее немецкие корни).

 

Литература тоже не давала шанса забыть о моем еврействе. «Тарас Бульба»... Мы «проходили» его в школе, и я на всю жизнь полюбил Гоголя. «Хороший писатель — Гоголь, — как-то раз вздохнула моя бабушка Эсфирь Эммануиловна Соболева, услыхав мои восторженные рассказы об Остапе и Андрии. — Только о евреях плохо отзывался». Где? Что? Когда? В хрестоматии этого не было. Пришлось идти в библиотеку. Гоголевские штудии отозвались мне гораздо позже, когда я прочел катаевское «Кладбище в Скулянах». Описывая подвиги своего предка, Катаев начертал: «Представляю себе нечто гоголевское: местечковый житель Янкель, в лапсердаке, в белых носках наружу, с рыжими пейсами, ни жив ни мертв стоит перед лихим поручиком с раздутыми от гнева ноздрями, который, стуча рукояткой пистолета по столу, чеканит ему сквозь стиснутые зубы:

 

— Так вот что я тебе скажу: или ты мне за одну ночь разведаешь и доложишь, где ночует французский арьергард, и тогда получишь в звонкой монете сотню польских злотых, или я тебя вздерну на первой сосне. Понял, что я тебе сказал?

 

— Понял, пан офицер... зачем же не понял? Еще и солнышко на небо не взойдет, как я вашему высокому благородию шановному пану коменданту доложу всю диспозицию.

 

— Ну так ступай. И помни, я не шучу. Пшел!».

 

Легко тебе, русскому, думал я о Катаеве, упиваться гоголевским колоритом, а каково это читать мне, не русскому?

 

По словам Игоря Губермана, когда его задевали по национальному признаку, он бил «в глаз». Мой папа Иосиф Яковлевич Лифшиц, в молодости увлекавшийся боксом, однажды пришел домой с куском мяса, завернутым в истерзанную газету. На наши с мамой вопросы он нехотя рассказал, что этим мясом бил по морде одного типа, неосторожно сказавшего папе пару слов о его еврействе. Я так реагировать не мог, поскольку был совсем не хулиганистым, не спортивным, погруженным в себя и книги еврейским мальчиком, который не избегал, впрочем, шумных детских игр в прятки, лапту и в «штандр» и долгие годы был лучшим футбольным и хоккейным вратарем двора. Продолжить свои вратарские подвиги я было решил в детской футбольной секции спортивного клуба «Южный Урал». На меня там с удивлением посмотрели, записали (не могли не записать, такое было время), но команда таких же мальчишек, как и я, меня не приняла. Тренеры, в общем, тоже. Через пару недель мне пришлось распрощаться с «большим футболом». Как тут не вспомнить широко крутившуюся в те годы песенку:

 

Говорят, что и в хоккее

Появляются евреи.

Евреи, евреи,

Кругом одни евреи!

 

К спорту я попытался еще раз приобщиться, уже учась в техникуме. На доске объявлений висел листок: «Запись в секцию самбо...». Я не раздумывая записался. Было очень здорово возвращаться по вечерам «с тренировки», ощущая приятную боль в натруженных мышцах да и мысль о том, что вскоре я смогу дать «в глаз» любому обидчику, согревала душу. Недели две спустя тренер принялся проводить так называемую «обкатку»: приглашал на маты кого-нибудь из тренирующихся и начинал показывать на нем различны самбистские приемы. По его словам, это была проверка характера. Я с тревогой ждал, когда с приглашением на «обкатку» тренер подойдет ко мне. Но он подошел ко мне по другому поводу. Я сидел на мате, разминая руками, как было велено, ступни ног. Он присел на корточки и тихо сказал: «Можешь больше на тренировки не приходить. Работаешь плохо. Все остальные — трудяги, а ты...». Он встал с корточек и ушел. Я остался сидеть на матах. Бегал, прыгал, разминал мышцы и выполнял прочие упражнения я вроде не хуже других. Но если я делал что-то не так, тренер мог бы и подсказать. Но он меня выгнал. Так закончились мои отношения со спортом. Не выгнали меня только из шахматного клуба. Там таких, как я, было пруд пруди.

 

Тренера вскоре уволили, поскольку после тренировок он пил с теми, кого тренировал. С той поры я, отыскивая причины всех своих неудач, неизменно думал о своем еврействе как о главной причине. Глупость, конечно. Мало ли евреев стали великими вопреки своему еврейству, убеждал я себя, но ничего поделать с собой не мог. Да и как было не думать о таких вещах, если мне порой давали понять, кто я есть, даже по телефону. В конце 90-х-начале «нулевых» я пытался найти работу в Москве. Как-то раз обнаружилась вакансия, для которой я подходил идеально: и квалификацией, и опытом работы, и возрастом. Я позвонил. Трубку взяла женщина. Выслушав меня, она сказала, что в принципе я подхожу, но мне надо будет лично приехать в Москву. «Когда вы сможете приехать?» — спросила она. Я ответил. «Как вас зовут?» Я назвался полным именем. Возникла пауза. «Хорошо, — сказала женщина без прежнего энтузиазма, — мы вам перезвоним». И положила трубку. Однажды чуть не пострадала из-за «неправильной» фамилии и моя жена. И тоже в связи с работой. Ей светило неплохое место в престижном заводском отделе. Таня сама слышала, как ее начальница говорила об этом по телефону с тем, от кого все зависело. В разговоре начальница назвала Танину фамилию и через паузу произнесла: «Но ведь это она по мужу». После чего положила трубку. Таню взяли, ведь она была Лифшиц только по мужу, а не естеству. Позже, читая жизнеописание того или иного знаменитого еврея, я не раз убеждался в том, что у каждого из тех, у кого, по выражению Осипа Мандельштама, имелась «известь в крови», был свой Холокост.

 

Подростком я был свидетелем невыносимой для меня сцены, когда в магазине «Лакомка» пьяное быдло, с налитой кровью мордой, выпученными глазами и сжатыми кулаками, брызгая слюной, что-то негромко говорило очень пожилой еврейской паре. Помню, старик молчал, а старушка пыталась увещевать пьяную скотину: «Мы же вам ничего плохого не сделали...». Покупатели — мужчины и женщины разного возраста — не без тревоги наблюдали за происходящим, но никто не вступился. Не знаю, чем бы все закончилось, если бы молоденькие продавщицы не вывели евреев через прилавок и черный ход на улицу. Я тоже молчал, как и все. Мне было лет 13.

 

Примерно тогда же я нашел в бумагах, оставшихся после бабушки, стихотворную переписку Маргариты Иосифовны Алигер и Ильи Григорьевича Эренбурга и на всю жизнь запомнил две пары строк из его ответа: «Мы виноваты в том, что мы — евреи, мы виноваты в том, что мы умны» и «Эсэсовцы жидов и коммунистов в Майданек посылали на убой». Там была еще одна запомнившаяся мне строка «Вас мало били, жид», но лучше привести ее в контексте:

 

Нас сотни тысяч, жизни не жалея,

Прошли бои, достойные легенд,

Чтоб после слышать: «Это кто, евреи?

Они в тылу сражались за Ташкент!».

 

Чтоб после мук и пыток Освенцима,

Кто смертью был случайно позабыт,

Кто потерял всех близких и любимых,

Услышать вновь: «Вас мало били, жид!».

 

Примерно то же самое пришлось услышать от коллеги-писателя фронтовому корреспонденту и незаурядному поэту Владимиру Александровичу Лифшицу, когда в 70-е годы прошлого века он отдыхал в на юге, в санатории. Лифшиц был награжден орденом Отечественной войны и медалью «За оборону Ленинграда» — но какое было до это дело антисемиту, оскорбившему его? Теперь говорят, что вышеприведенные строки принадлежат не Эренбургу, а какому-то другому поэту. Может быть, не знаю. Мой дедушка по папе Яков Иосифович Лифшиц погиб в 1941 году, где-то под Смоленском. До войны он работал парикмахером. Мой дедушка по маме Эммануил Вениаминович Соболев воевал в Первую мировую, был в австрийском плену, навсегда испортил себе желудок, и в Отечественную его не призвали. Он был химиком-технологом. Я же в школе был с химией не особенно в ладах.

 

От этого дедушки осталось немало книг. В частности изданный в 50-е годы трехтомник Куприна, одного из моих самых любимых писателей. Я прочитал все три тома насквозь. Из «Гамбринуса» впервые узнал о еврейских погромах, описывая которые Александр Иванович Куприн относился с безусловным сочувствием к евреям. А его изумительная «Суламифь» дала мне первые представление о библейской литературе. Как это уживалось с пещерным антисемитизмом Куприна, я не понимаю до сих пор. Однако меньше любить его не стал. Как не стал меньше любить словарь Владимира Ивановича Даля, в свое время узнав, что он написал чудовищное «Розыскание о убиении евреями христианских младенцев и употреблении крови их», которое было «Напечатано по приказанию Г.Министра Внутренних Дел В.А.Перовского» в 1844 г.

 

С некоторых пор наше областное литературное объединение носит имя Даля. Руководство лито и некоторые его члены состоят в Союзе писателей России, где в годы перестройки начали делить писателей и поэтов на русских и русскоязычных. Я состою в Союзе российских писателей, где такого деления нет. Вступить туда меня уговорил оренбургский писатель и ученый Леонид Наумович (Неяхович) Большаков (Грейсерман). «Зачем мне это надо?» — возражал я. «Поверь мне, Юра, — отвечал он. — Тебе это надо». Я ему поверил. Рекомендацию туда мне давали он и писатель с мировым именем Владимир Семенович Маканин, родом из Орска. Пребывание в Союзе помогает мне только в одном случае: когда при мне кто-нибудь начинает особенно кичиться своим членством, я спокойно говорю: «Я тоже член Союза. И что с того?».

 

В Союзе писателей России состоит мой давний знакомый, новотроицкий поэт Александр Матвеевич Цирлинсон. Принимая его в Союз, тогдашний глава лито Геннадий Федорович Хомутов с гордостью сказал: «Вот говорят, что мы... а между тем мы...». Однажды я спросил Александра Матвеевича, зачем ему это надо, ведь в наше время членство в творческом союзе ничего не дает. Александр Матвеевич не нашелся, что ответить. При моем знакомстве с оренбургским поэтом и писателем Сережей Хомутовым тот упредил мой естественный вопрос замечанием, что они с Геннадием Федоровичем Хомутовым даже не однофамильцы!

 

С другим представителем того же Союза писателей России, оренбургским поэтом Валерием Николаевичем Кузнецовым я близко познакомился, когда сделал переложение «Слова о полку Игореве» в жанре античной драмы и вместе со своей поэмой «Небесная вечеря» отправил ему на отзыв. Кузнецов не нашел ни одного доброго слова ни о той, ни о другой моей работе. Все его замечания выказывали практически полное незнание предмета. Он писал, что не каждому дано заниматься «Словом...» и писать на библейские темы. Я подробно ответил ему на каждое его возражение. Тем дело и кончилось. Особенно забавны были его нападки на мою «Небесную вечерю». Они исходили от человека, в чьих стихах слово «боги» писалось с заглавной буквы. В 1995 году мое переложение «Слова о полку Игореве», выполненное в жанре античной драмы, опубликовал в «Научных записках» Оренбургского института Т. Г. Шевченко Леонид Наумович Большаков.

 

В 1997 году мы, группа журналистов из газеты «Металлург», были направлены в Оренбург для участия в мероприятиях, посвященных 102-летию со дня рождения Сергея Есенина. На всякий случай я прихватил с собой свой перевод «Слова...». Отмечать есенинскую годовщину приехала целая группа известных столичных писателей. Из них я помню только Петра Лукича Проскурина и уважаемого мною Леонида Ивановича Бородина. В перерыве между отделениями я, волнуясь, подошел к Леониду Ивановичу со своим «Словом...». Он выслушал меня без особого энтузиазма, но рукопись взял. Тогда он был главным редактором журнала «Москва», и я надеялся... Побывали мы и на встрече с актером и режиссером Николаем Петровичем Бурляевым. Его выступление в кинотеатре перед немногочисленной детской аудиторией было эмоциональным. «Дети, — громко и напористо говорил он, — Лермонтов не писал стихотворения «Прощай, немытая Россия»! Это происки врагов...». В самом деле подлинного автографа этого стихотворения не сохранилось.

 

Когда я в юности запоем читал Лермонтова, то дал себе слово назвать своего будущего сына Михаилом. Он у меня будет Михаилом Юрьевичем, думал я, и даже фамилия у него будет на ту же букву. Так и случилось, хотя убедить жену дать сыну то имя, какое хотелось мне, стоило труда. Он рос веселым, озорным, шалопаистым мальчишкой, и когда порой мы с семьей Таниной сестры Валентины сходились на совместные гулянки, то от него частенько доставалось ее дочерям — Леночке и Наташеньке. Лена была постарше него и могла дать ему отпор, Наташа помладше, и порой мы, не успев пригубить либо закусить, срывались из-за стола, чтобы отреагировать по Мишкиной попе на Наташин крик: «Ну, Мисюля!». До того как получить квартиру, они жили при школе, и мы частенько к ним ездили на трамвае через весь город. После одного из таких посещений Валя рассказала нам следующее. К ней подошла одна учительница и спросила: «Что это за еврейчик бегает с твоими дочками?». — «Муж моей сестры — еврей», — ответила Валя. «Понятно», — поджала губы учительница и ушла. «Еврейчику» было всего 5-6 лет, он, строго говоря, был наполовину русским, но тем не менее уже являлся объектом чьей-то сугубой нелюбви или даже ненависти.

 

Будучи учащимся Орского индустриального техникума, я отрабатывал практику в тех же электросетях, где работали мои мама и папа. Мне приходилось ездить по командировкам, а там было железное правило: день отъезда, день приезда — святое дело: пьянка. Впрочем, пили и во все другие дни — после трудовой вахты. Возглавлял командировки всегда инженер. В одной из них начальником был инженер по имени Александр Зайц (отчества не помню), по национальности немец. Когда мужики вместе с ним уселись пить водку после напряженного трудового дня (я в то время водку еще не пил да и вина тоже), речь зашла о национальностях. «А ведь я не русский, — отшучиваясь на какое-то замечание, сказал Александр Зайц. — Я — немец». На что получил дружный ответ работяг: «Да какой ты немец! Ты лучше всякого русского». Комплимент сомнительный, но Зайцу, видимо, понравился. Разговор продолжался в том же ключе, мужики налили и пригубили, и не помню, по какому поводу, как бы ни с того, ни с сего, Зайц произнес фразу, которую я запомнил навсегда: «Одно доброе дело Гитлер делал, жаль до конца не довел», — сказал Зайц, нисколько не смущаясь мои присутствием, а может быть, и специально для меня. Он, конечно же, имел в виду истребление евреев. Надо было тут же дать ему «в глаз», но мне было 14-15 лет, и я совсем не имел практики такого рода. Я промолчал, о чем жалею до сих пор.

 

Спустя годы я «отомстил» Зайцу, когда переводил «Алису в Зазеркалье» Кэрролла. Там есть персонаж по имени Заяц, чье имя, по воле автора, имело не совсем верное английское начертание. Переводчики передавали прихоть автора по-разному: Зайац, Заенц, Заитц и пр. Когда я дошел до этого места, у меня не было никаких сомнений: «мой» Заяц получил «кличку» Зайц. Жалкая месть, скажет иной читатель, жалкого человека, и будет прав. Но дать Зайцу «в глаз» сейчас уже никак нельзя. Кажется, он с семьей уехал в Германию, когда это стало возможно. Да и не стал бы я этого делать даже сейчас. Тем более что Зайц уже старенький или, возможно, умер. Тогда он был вдвое старше меня.

 

Слова о положительной роли Гитлера в деле истребления евреев сказал человек, многие годы проработавший в тех же электросетях бок о бок с моей мамой Батами Эммануиловной Соболевой, которую все звали Адой Эммануиловной (Ада — ее детское имя, которое прижилось и когда она стала взрослой). Скорей всего она стеснялась своего необычного для русских имени, поэтому и звалась Адой. Однажды она сказала со вздохом: «И зачем меня папа так назвал...». Я ее понимаю, потому что и сам стеснялся ее необычного имени. Но я понимаю и моего дела по маме Эммануила Вениаминовича, потому что Батами означает «дочь моего народа». Он умер за год до моего рождения, как оказалось, писал не очень хорошие, скажем так, стихи на разные случаи семейной жизни, собирал марки и играл в шахматы. Мы бы с ним сыграли. Но не довелось. На шахматном поприще я добился 2-го разряда, но играл, как утверждали наши шахматисты, «в силу первого». Занимался по книге моего дедушки, где было очень много вырезок с шахматными партиями и задачами. Книга была в мягкой обложке и называлась «Курс дебютов». Ее авторами были Панов и Эстрин. Позже я приобрел современное, расширенное издание этой книги, а дедушкину задвинул на задние полки. Новое издание было в твердом матерчатом переплете и смотрелось куда солиднее потрепанной дедушкиной.

 

Когда маму провожали на пенсию, слово взял главный инженер предприятия Александр Иванович Чернышев. Он много чего хорошего говорил про маму и в частности сказал, что в службе релейной защиты и автоматики, когда к маме подходили молодые специалисты с каким-либо вопросом, то получали исчерпывающий и зачастую очень долгий по времени ответ. И порой, отпустив молодого человека «с миром», мама еще выбегала в коридор, дополнительно объясняя то, что, по ее мнению, было недостаточно разъяснено.

 

В лаборатории грозозащиты и изоляции (в тех же электросетях), куда я устроился до армии и где я работал после армии, моим непосредственным начальником был Арнольд Яковлевич Гейдер, инженером — Курт Карлович Май, который отзывался и на Константина Карловича. Он был замечательный специалист и ортодоксальный советский человек. Однажды он назвал меня антисоветчиком, по-моему, за то, что я слушал Высоцкого и рок-музыку («Пинк Флойд», «Лед Зеппелин» и пр.). В перестройку, когда это стало возможно, Курт Карлович и Арнольд Яковлевич с семьями перебрались на постоянное место жительство в Германию. Как они там устроились и вообще живы ли, не знаю. Арнольда Яковлевича никто не считал «лучше всякого русского», потому что в командировках он с работягами практически не пил.

 

Антисоветчиком я не был. В партию не стремился, но комсомольцем быть очень хотел. Стал я им в 8-м классе «Б» средней школы №8. Нашим классным руководителем была «физичка» — Раиса Савельевна Пискунова. Своих детей у нее не было, поэтому она «отрывалась» на нас. Узнав о моем вступлении в комсомол, она подошла к моей парте во время урока и тихо сказала: «Пролез все-таки. Воспользовался моей болезнью». Я действительно «пролез» в комсомол во время ее отсутствия, потому что она категорически отказывалась — до сих пор не понимаю, почему — дать мне рекомендацию. В школе я увлекался математикой, и однажды на областной олимпиаде по математике принял участие еще и в олимпиаде по физике — раз уж приехал и было время на то и на другое. В математическом ристалище я ничего не добился, а в физическом — занял 3-е место (1-го не присудили). Для меня это было приятной неожиданностью: к физике я относился прохладно. Узнал я об этом от той же Раисы Савельевны. Она подошла к моей парте и сквозь зубы, тихо сказала: «Ты занял 3-е место. Поздравляю». Других ребят она поздравляла, вызывая их к доске, перед всем классом. Впоследствии я узнал, что Раиса Савельевна стала Заслуженным учителем не то еще СССР, не то уже России.

 

В той же школе у меня был затяжной конфликт с учительницей экономической географии. Как ее звали, не помню. Экономическая география в моей голове не помещалась, поскольку была мне абсолютно неинтересна. На уроках я вертелся, занимался «посторонними делами», болтал с соседями, обменивался с ними записками и пр. Однажды «училка» поймала меня в коридоре и велела привести кого-нибудь из родителей в школу. «Если надо, я могу поговорить с ними и по-еврейски», — свирепо сказала она. Я был в недоумении. Мои родители не знали идиша. Папа изредка щеголял словечками типа «шлимазл» или «кишен тухес», а мама не говорила вовсе.

 

В перестройку мама объяснила, почему родители не учили ее идишу. Чтобы иметь возможность говорить при ребенка на взрослые темы. Бывало, детишечки по простоте душевной или в силу идеологической обработки, приходя в детский сад или в школу, «сдавали» родителей за неосторожно сказанное ими слово. Времена не располагали к сохранению национального самосознания. До войны дедушка с бабушкой и мамой переехали из Ростова в Краматорск. Дедушку перевели на Новокраматорский машиностроительный завод. Однажды бабушка приехала по каким-то делам в Ростов и, покончив с ними, зашла в свой старый двор: узнать последние новости, поговорить с соседками, вообще поболтать. «А кого вселили в нашу квартиру?» — спросила она. Соседки помялись, потом шепотом рассказали. В квартиру вселилась одна семья, очень приличные люди. Но их жилье приглянулось постовому, дежурившему за углом. Он «стуканул» куда следует, людей арестовали, а он въехал в освободившуюся жилплощадь. Воистину «квартирный вопрос...». Выслушав мамину историю, я сказал: «Мама, ты никогда не думала о том, что если бы вы не переехали, все пошло бы совсем по-другому? Не знаю, остались бы вы живы, но нас с братом точно не было бы». Мне показалось, что мама об этом не задумывалась... С Новокраматорским машиностроительным заводом дедушка с бабушкой и мамой эвакуировались на Урал. В Орске этот завод стал Южно-Уральским машиностроительным. Проходя мимо бывшего ДК машиностроителей (нынешнего магазина «Магнит») я думаю, что и дедушка на одном из субботников приложил руку к его строительству.

 

Моя бабушка, Эсфирь Эммануиловна Соболева, моя любимая баба Фира, моя бабуля тоже была замечательным человеком. До революции она закончила фармацевтическое отделение Харьковского университета. Хотела стать хирургом, но на хирургическое ей запретила идти ее мама, стало быть, моя прабабушка: дескать, нечего делать, не то будешь заглядывать кому ни попадя не пойми куда... От бабушки мне осталась фармацевтическая «присказка» — через час по чайной ложке. Я ее применяю к любому трудному и сложному делу, когда не знаешь, как за него взяться, а делать надо. К бабушке порой приходила посоветоваться насчет чего-то косметического красивая девушка с длинными волосами. Она жила двумя этажами ниже и, когда спускалась по лестнице, то на поворотах между пролетами держалась правой рукой за металлическую стойку и как-то по-особенному изгибалась и наклоняла голову — так что ее длинные волосы спадали вниз и закрывали лицо. Это было безумно красиво и, видимо, нравилось ей самой. Когда однажды бабушка присоветовала ей что-то довольно сложное в косметическом смысле, и девушка посетовала на это, бабушка, улыбаясь, произнесла что-то на иностранном языке, а потом сказала: «Как говорят французы, чтобы быть красивой, надо страдать». Девушка засмеялась и ушла. Как ее звали, не помню.

 

В армии (в Азербайджане, в районе села Сангачалы) моими непосредственными начальниками были младшие сержанты Кузьмич и Онуфриенко. Никаких конфликтов на национальной почве в нашем отдельном радиорелейном батальоне не наблюдалось. Потом нас «подняли на точки», и я вместе с Толиком Рябовым попал на гору неподалеку от Тбилиси. Все было более-менее в норме, пока не ушли на «дембель» сержанты (сержант Тюлин очень хорошо ко мне относился, сержант Самсонов — терпимо) и пока не получил младшего сержанта рядовой Витя Бородацкий, родом из славного города Киева. Две лычки изменили человека почти до полной узнаваемости. Однажды он даже посетовал: «Мало нам, сержантам, власти дают», — хотя пили грузинское вино и бегали в самоволку мы поочередно, и он не отставал. Однажды Витя сказал что-то обидное насчет моей национальности, и я попытался дать ему «в глаз». Разнимал нас мой лучший армейский товарищ Толик Рябов, с которым мы потом целый год делили кров и пищу в одном вагончике. Толику впоследствии тоже присвоили младшего сержанта, и это никак на нем не отразилось. Я же до конца своих армейских дней опасался, что мне дадут смеху ради ефрейтора. Слава Богу обошлось. У нас говорили: лучше иметь дочь-проститутку, чем сына-ефрейтора.

 

В армии же один парень из Харькова разъяснил мне разницу между евреем и жидом. Предварительно он спросил, кто я: жид или еврей? Я не знал, что ответить. Не помню точно, о чем шла речь, помню только, что еврей — это еще ничего, а вот жид — совсем плохо. «Похоже, ты — еврей», — «утешил» меня мой собеседник, тонко ощущавший разницу, которой я не улавливал. Живи я в годы войны в Киеве или Львове, вряд ли бы это меня спасло, потому что бандеровцы, не входя в такие тонкости, били и жидов, и евреев, благодаря чему было истреблено полтора миллиона человек, и теперь уже точно не установить, кто из них был евреем, кто — жидом.

 

После армии я устроился электриком на машиностроительный завод. Во время перекуров красивая рыжеволосая девушка Галя усаживалась на какую-то приступочку и принималась бросать в меня мелкими камешками. Я отвечал тем же, стараясь в нее не попасть. После второго или третьего раза я, наконец, догадался, что от меня требуется, и пригласил ее в кино. Мы стали встречаться. Не знаю, чем бы все завершилось, но ни с того ни с сего Галя начала меня избегать. Встречи разом прекратились. Я пытался понять, в чем дело, подходил к Гале, но она ничего не говорила. И тут меня пригласила для разговора толстая тетка, работавшая не то учетчицей, не то завскладом цеха. «Ничего у тебя с Галей не выйдет, — сказала она. «Почему?» — удивился я. «Вспомни, кто она и кто ты», — сказала тетка. Я вспомнил и ушел. С Галей мы не успели даже поцеловаться, но я об этом нисколько не жалею.

 

Тогда я уже начал понимать, что есть люди, которые увидят еврейское даже там, где его нет, и уж тем более там, где оно есть. Они не любят евреев бессознательно, на уровне генов и хромосом. Когда я знакомился с кем-то, и этот человек начинал говорить мне, что у него много друзей-евреев и что он вообще к евреям очень хорошо относится, я понимал, что это тоже антисемитизм, пусть и не патологический. Лично мне и в голову не приходило различать своих друзей и знакомых по национальному признаку. С одним из моих старых приятелей я перестал общаться года два назад, хотя мы одногодки и знакомы лет 30. В последнее время наше общение с ним происходило исключительно по скайпу, потому что у него что-то с ногой, и он не выходит из дома. Беседы шли примерно в таком ключе: «Лифшиц, ты как настоящий еврей, не можешь не понимать...». Или: «Ты же еврей, Лифшиц, неужели ты не видишь...». Или: «Что ты прикидываешься, Лифшиц, ты же еврей...». Теперь мы не общаемся, хотя, конечно, мне надо бы ему позвонить.

 

В новейшее время, когда Советский Союз уже распадался, но мы еще этого не понимали, я поехал по делам в Свердловск. Там я впервые увидел казаков... Увидел — и покрылся холодным потом. Во мне зашевелилась генетическая память, «пепел Клааса» ударил в мое сердце, я разом вспомнил все: «откровения» объявившегося в те годы общества «Память», «Гамбринус Куприна, «Как закалялась сталь» Островского с подробным описанием еврейского погрома, «Пол и характер» еврея Отто Вейнингера с его нелепостями в адрес евреев и «Розыскание...» Даля, о существовании которых («Пола...» и «Розыскания») я тогда даже не подозревал; во мне зазвучал плач Рахили, о котором я никогда раньше не слышал; я распознал крики истязаемых и насилуемых евреев во время Кишиневского погрома, о котором я в то время ничего не знал; я увидел черный дым из печей Майданека и Освенцима... Минута — и наваждение прошло, память улеглась, но впечатление осталось до сих пор.

 

В прошлом году, будучи с женой в гостях у друзей в Баварии, мы познакомились с 50-летней Конни Катцмайер. Валя, супруга моего друга Сергея, работает у нее домработницей. Дом огромный, двухэтажный, многокомнатный, типичный баварский. Когда-то в нем жила большая семья, а сейчас дети поразъехались, и осталась только хозяйка с полупарализованным хозяином. Конни живет скучно, поэтому частенько приглашает Сережу и Валю в гости — пообщаться, попить прекрасного баварского пива с соответствующей закуской. Как я сам убедился, немцы не спрашивают у гостя, что он будет пить; они спрашивают, какой сорт пива ему подать. Разговоров о политике Конни тщательно избегает. Только однажды у нее вырвалось при Вале и Сереже: «Ваш Путин — это еще что. Вот наш Гитлер...». В наше с Таней посещение она честила на все корки свою родную футбольную команду: «Получают миллионы — играть не умеют...». Это о «Баварии»-то! Что ж, болельщики везде одинаковы. Валя рассказывала, что в доме Конни есть комната, где хранится нацистские атрибуты и литература, включая «Майн кампф» Гитлера. Это вещи полупарализованного хозяина дома. Когда мы уходили, я поцеловал Конни руку. «О, джентльмен!» — воскликнула она, убежала в комнаты и вернулась оттуда с чудесной баварской кружкой. Кружка оказалась не слишком старой, зато эксклюзивной, выпущенной к какому-то юбилею не то Баварии, не то Фельдкирхен-Вестерхама, где живет Конни. Мы передарили кружку моему другу Сереге, который обожает все эти баварские «прибамбасы».

 

В этом году я подвергся серьезным медицинским пыткам. В том числе и в областной клинике. Я уже понимал, что ничего они у меня не найдут, но убедить в этом Таню не мог. После последнего, решающего, самого серьезного обследования она мне позвонила и тихо спросила: «Ну как?..». Я ответил: «Как я и говорил, ничего не нашли. Все в порядке». — «А я курить бросила», — сказала Таня. Хорошо, что я сидел. Иначе мог бы упасть. Она курила лет 10, если не больше. Оказывается, она поклялась перед иконой, что бросит курить, если со мной все будет в порядке. Услыхав мои слова, погасила сигарету и бросила...

 

Не помню, о чем мы недавно говорили, когда она сказала: «Я уже не русская, я еврейская, — и добавила. — С кем поведешься...». В самом деле: мы вместе уже 36 с лишним лет. Я не помню себя отдельно от нее... Когда мы еще только встречались, я, памятуя о Гале, все-таки набрался духу спросить Таню о самом главном. Мы переходили через трамвайные пути от ДК машиностроителей, вышли на проспект Ленина, я долго мялся, маялся, наконец, выдавил из себя: «А ты знаешь... что я... не русский?..». Слово «еврей» я не осмелился произнести. «Конечно, знаю», — ответила мне моя Таня. И засмеялась. У меня гора свалилась с плеч.

 

И что прикажете со всем этим делать?..

 

У каждого из нас свой Холокост...

 

4-7 октября 2016



Р. Бёрнс. «Кто в дверь стучит в глухую ночь?»

Роберт Бёрнс

 

«Кто в дверь стучит в глухую ночь?»

 

— Кто в дверь стучит в глухую ночь?

        «Кто мог бы, кроме Финдли?»

— Что надо? Убирайся прочь!

        «Да ладно!» — буркнул Финдли.

— Зачем, как вор, ты лезешь в дом?

        «Ты знаешь», — буркнул Финдли.

— Пришел, наверно, не с добром?

        «Да ладно», — буркнул Финдли.

 

— А вдруг войти тебе я дам?

        «Ты дашь мне?» — буркнул Финдли.

— Мой сон ты превратишь в бедлам?

        «Да ладно!» — буркнул Финдли.

— Положим, в дом войдешь ты все ж?

        «Положишь!» — буркнул Финдли.

— Ты до утра ведь не уйдешь?

        «Да ладно», — буркнул Финдли.

 

— Хотя бы раз тебя уважь...

        «Разочек», — буркнул Финдли.

— Ты мне житья потом не дашь.

        «Да ладно!» — буркнул Финдли.

— Что здесь случится промеж нас...

        «Случится», — буркнул Финдли.

— Не скажешь ты и в смертный час!

        «Да ладно!» — буркнул Финдли.

 

16 сентября — 4 октября 2016

 

 

 

By Robert Burns (1759 — 1796)

 

Wha Is That at My Bower-door?

 

‘Wha is that at my bower-door?’

        ‘O wha is it but Findlay’.

‘Then gae your gate, ye’se nae be here!’

        ‘Indeed maun, I’ quo’ Findlay.

‘What makes ye sae like a thief?’

        ‘O come and see,’ quo’ Findlay;

‘Before the morn ye’ll work mischief’;

        ‘Indeed will I’, quo’ Findlay.

 

‘Gif I rise an’ let you in’;

        ‘Let me in, quo’ Findlay;

‘Ye’ll keep me waukin’ wi’ your din’,

        ‘Indeed will I,’ quo’ Findlay.

‘In my bower, if you should stay?’

        ‘Let me stay,’ quo’ Findlay;

‘I fear ye’ll bide till break o’ day’;

        ‘Indeed will I’, quo’ Findlay.

 

‘Here this night, if ye remain,

        ‘I’ll remain’, quo’ Findlay;

‘I dread ye’ll learn the gate again’,

        ‘Indeed will I’, quo’ Findlay.

‘What may pass within this bower’,

        ‘Let it pass’, quo’ Findlay;

‘Ye maun conceal till your last hour’;

        ‘Indeed will I’, quo’ Findlay!

 

1783


Как я был актером

                                               Как я был актером

 

        Мой дебют на сцене (он же финальный выход) состоялся не то в первом, не то во вором классе средней школы (сейчас это называется МОАУ СОШ). Мы переехали из одного города в другой в самый разгар учебного года. В классе я, разумеется, был новичком, и когда распределяли роли для какого-то школьного спектакля, мне поручили роль двоечника. Двоечником быть никто не хотел, а тут такая оказия — новичок без права не то, что решающего, но даже совещательного голоса. Было очень обидно, но делать было нечего.

        Учился я хорошо. Отличником не был никогда, потому что читать научился рано (спасибо бабушке и кубикам с буквами), в летние каникулы прочитывал все учебники (тогда их еще выдавали бесплатно), поэтому на уроках мне было скучно, я вертелся, болтал, отвлекал соседей, получал замечания и тем самым снижал себе отметки. В детском саду воспитательница, устав читать нам книжки (тогда еще воспитательницы читали детям книжки), приглашала меня почитать вместо нее. Я, конечно, соглашался и читал, читал, читал... Помню, одна девочка после одного из таких чтений громко сказала на прогулке: «Ему — читать, а нам уши — развесить!» Все засмеялись. Что такое развесить уши, я не понял, но было очень обидно. Впрочем, делать было нечего.

        Роль моя в школьном спектакле была довольно простая. Я должен был с огромной, вырезанной из картона «Двойкой» пройти по сцене, остановиться и, наверное, что-то сказать. Сейчас уже не помню, что именно. Кажется, репетиции проходили с большим трудом. У меня не вытанцовывалось. И вроде бы учительница сказала: «Ты только пройди по сцене, остановись в центре, немного постой — и назад».

        Настал день премьеры. Я стоял за кулисами подавленный, перепуганный, раскрасневшийся, взмокший, с огромной белой двойкой в руках и покорно ждал экзекуции. Наконец, мне сказали: «Твой выход», — или что-то в этом роде и даже вдохновили легким толчком в спину. Я пошел. Злостные преступники так не идут на эшафот, как я выбрался из-за кулис и пополз по сцене, волоча свою ношу (сейчас бы я сказал — крестную). Согласно роли я должен был идти с опущенной головой, потому что мне должно было быть стыдно за мои двойки. Мне было ужасно стыдно, но совсем не поэтому. Я шел с опущенной головой, чтобы не видеть происходящего в зале. Но уши-то не заткнешь. Мой выход был встречен диким хохотом и невообразимом шумом. Смеялись все, даже учителя — я это заметил краем глаза. Школьники младших классов от смеха едва не падали с мест. А может, кто и упал, не знаю. Постояв некоторое время, я выдавил из себя предназначенные ролью слова, и, видимо, побрел обратно. Этого я уже не помню. Делать было нечего. Хотя было очень обидно.

        Так завял, не успев расцвести, махровый цветок моей актерской карьеры!

        В дальнейшем я не раз выходил на сцену в качестве оратора и, дело прошлое, барда, и порой не без успеха. Но никакой успех не мог затмить оглушительного провала, пережитого мной не то в первом, не то во втором классе средней школы (сейчас это называется МОАУ СОШ)...

 

        1 октября 2016



Собратьям-переводчикам

Собратьям-переводчикам

 

Толмач всегда сидит в калоше,

хоть неуч он, хоть бакалавр:

в душе — Пегас, в работе — Лошадь,

в произведении — Кентавр!

 

1 октября 2016


Неоконченная баллада...

... о том, как оренбургская команда с оригинальным названием «Оренбург» сыграла в Российской профессиональной футбольной лиге 8 матчей, из которых не выиграла ни одного, проиграла 4, в остальных добилась ничьих, забила 2 мяча, пропустила 7, с 4-мя очками занимает 15-ю строчку (из 16-и) в турнирной таблице. Обновляется еженедельно

 

У нас команда «Газовик»

до «вышки» дорвалась

и обрела в единый миг

иную ипостась.

 

Уж там другой пойдет футбол

(«элита» как-никак):

начнут пихать за голом гол,

играя тики-так.

 

Там постоят за нашу честь;

у нас команда — жесть;

и деньги есть, и тренер есть,

и даже негры есть.

 

Они в начале славных дел

лихую кажут прыть,

но повелел РФПЛ

название сменить.

 

Мастак на выдумки Газпром,

но есть уже «Зенит»:

в турнире газовать вдвоем

регламент не велит.

 

Ну что ж, витрина «Оренбург»

команде по плечу.

(Могли б назвать и «Оренберг»,

но это я шучу.)

 

Сперва поехали в Ростов

показывать футбол,

но не забили там голов,

а им забили гол.

 

Ну что ж, беда не велика

и не погашен пыл,

но им вкатил и ЦСКА,

а сам не пропустил.

 

С «Амкаром» было нелегко:

играли, как могли,

добыли первое очко —

а на табло — нули.

 

Хоть им удвоил «Арсенал»

очковый неуют,

вопрос в четвертом матче встал:

когда ж они забьют?

 

Вот, наконец, и первый мяч,

но праздновать не след:

«Рубин» спасает дохлый матч —

победы ж нет как нет.

 

Она им до смерти нужна —

на этот раз с «Анжи»,

но вновь не вышло ни хрена:

очко с нулем держи.

 

Хотели обыграть «Спартак»,

но как тут ни шустри,

один воткнули кое-как,

а вытащили три.

 

«Урал» — и снова анальгин

на головную боль:

в графе пропущенных — один,

в графе забитых — ноль.

 

А дальше — с «Тереком» пора

играть на ту же цель,

а чем закончится игра —

расскажет менестрель...

 

25 сентября — 


Р. Бёрнс. «Родная, дай мне эту ночь...»

Роберт Бёрнс

 

«Родная, дай мне эту ночь...»

 

        Родная, дай мне эту ночь,

                всего лишь ночь, одну лишь ночь,

        прошу я, сжалься в эту ночь,

                дверь отопри, мой свет.

 

Ты, верно, видишь третий сон,

но спать сегодня не резон.

В тебя я до смерти влюблён, —

        дай мне войти, мой свет.

 

Свирепый ветер, ливень, гром,

звёзд не заметно за дождём.

Я изнемог брести пешком, —

        согрей меня, мой свет.

 

Пусть гром и град меня побьёт,

пусть даже рухнет небосвод,

раз у тебя на сердце лёд, —

        это беда, мой свет.

 

        Родная, дай мне эту ночь,

                всего лишь ночь, одну лишь ночь,

        прошу я, сжалься в эту ночь,

                дверь отопри, мой свет.

 

Она отвечает

 

        Ты просишь только эту ночь,

                всего лишь ночь, одну лишь ночь,

        но дверь тебе я в эту ночь

                не отопру, мой свет.

 

Выходит, ты из-за дождей

бранишь меня из-за дверей

Не надо мне таких гостей, —

        прочь уходи, мой свет.

 

Жестокий ветер, дождь и снег,

распутица, сырой ночлег

милей, чем подлый человек

        для девушек, мой свет.

 

Цветок, растущий напоказ,

растоптан, как сорняк, подчас —

и это девушкам наказ:

        себя блюсти, мой свет.

 

Попасть в ловушку, как птенец,

для женщины плохой конец,

и это от мужских сердец

        для нас урок, мой свет.

 

        Ты просишь только эту ночь,

                всего лишь ночь, одну лишь ночь,

        но дверь тебе я в эту ночь

                не отопру, мой свет.

 

11-12 сентября 2016

 

 

 

Robert Burns

 

O, Let Me In This Ae Night

 

        Chorus: 

        O, let me in this ae night,

                This ae, ae, ae night!

        For pity’s sake this ae night,

                O rise, and let me in, jo!

 

O lassie, are thou sleepin yet,

Or are thou waukin, I wad wit?

For love has bound me hand an’ fit,

        And I would fain be in, jo.

 

Thou hear’st the winter wind an’ weet:

Nae star blinks thro’ the driving sleet!

Tak pity on my weary feet,

        And shield me frae the rain, jo.

 

The bitter blast that round me blaws,

Unheeded howls, unheeded fa’s:

The cauldness o’ thy heart’s the cause

        Of a’ my care and pine, jo.

 

Her Answer

 

        Chorus: 

        I tell you now this ae night,

                This ae, ae, ae night,

        And ance for a’ this ae night,

                I winna let ye in, jo.

 

O, tell na me o’ wind an’ rain,

Upbraid na me wi’ cauld disdain,

Gae back the gate ye cam again,

        I winna let ye in, jo.

 

The snellest blast at mirkest hours,

That round the pathless wand’rer pours

Is nocht to what poor she endures,

        That’s trusted faithless man, jo.

 

The sweetest flower that deck’d the mead,

Now trodden like the vilest weed —

Let simple maid the lesson read?

        The weird may be her ain, jo.

 

The bird that charm’d his summer day,

And now the cruel fowler’s prey,

Let that to witless woman say —

        The gratefu’ heart o’ man,’ jo.


Некрасивый полонез

                                                Некрасивый полонез


        Мне было лет восемь, когда мама взяла меня в Ростов навестить родственников, в отличие от моих мамы с бабушкой вернувшихся из эвакуации домой. Там было пять бабушек, сестер моей бабушки, которая болела и не смогла поехать с нами. Я помню только старенькую бабушку Дору, которая уже с трудом ходила, но ради нашего приезда все-таки встала, и бойкую бабушку Цилю, которая не вынимала изо рта папирос, учила меня играть в «дурачка», громко ругалась, когда я с непривычки путал масти и категорически запрещала мне, по словам мамы, уральскому водохлебу, пить воду до еды, во время еды и после еды, утверждая, что это вредно. Поэтому в Ростове я постоянно хотел пить.
        А еще там была девочка, на несколько лет старше меня, красивая, крупная, умненькая, видимо, из круглых отличниц, которых я, не будучи отличником, всю жизнь терпеть не мог.
        Она с громким шумом ворвалась в квартиру, сразу же потащила меня в какую-то комнату, села за фортепьяно и начала что-то играть. Я абсолютно ничего не понимал, но, деваться некуда, слушал, желая, чтобы она поскорей закончила. Наконец звуки стихли. «Правда, красивый полонез?» — спросила меня девочка. Нашла, у кого спрашивать! Я впервые слышал фортепьяно лицом к лицу, слов-то таких — полонез — отродясь не слыхал и не постигал, как сочетается нечто, исходящее из этого музыкального комода, и красота.
        Я молчал, полагая, что отвечать не обязательно. Не тут-то было. Девочка смотрела на меня в упор и, похоже, наслаждалась моим сугубым невежеством. «Красивый полонез?» — снова спросила она. Я разозлился и из вредности сказал, что по-ло... нез некрасивый. «Бабушка, бабушка, — внезапно закричала девочка и, сорвавшись с места, помчалась в другую комнату, — бабушка, он сказал, что полонез некрасивый!»
        В комнату набежали бабушки, зашла мама. Я сгорел от стыда. Начался галдеж. Мама скорбно смотрела на меня, балбеса. Девочку успокаивали, объясняли ей что-то. Помнится, одна из бабушек, кажется, это была бабушка Циля (бабушка Дора, к моему счастью, в комнату не вошла), вроде заступилась за меня: дескать, чего напали на человека: ну, не нравится ему музыка.
        Это была неправда. Музыка мне нравилась. Но другая. Года в четыре, еще не умея читать, я, по просьбе выпивающих и танцующих взрослых (у нас вечно были гулянки), безошибочно ставил пластинки на патефон. Но разве все это объяснишь? Я безнадежно погиб в глазах девочки, которая после пережитого перестала обращать на меня внимание. Было ужасно обидно. Я уже тогда много читал и мог блеснуть рассказами о прочитанном. Но блеснуть, увы, не удалось.
        Жизнь отомстила мне за вредность, заставив влюбиться в музыку. Я с благоговейным трепетом, как к полубогам, отношусь к музыкантам, умеющим, глядя на ноты, слышать, как из них получается музыка. Я отчаянно пытаюсь понять, почему одно и то же произведение, сыгранное разными музыкантами, другие музыканты по-разному оценивают. По мне, так все звучит примерно одинаково. Однажды я скачал программку для занятий сольфеджио, но после первой же попытки стало ясно, что ничего не получится. Я не смог отличить, какая из двух близко звучащих нот выше, какая ниже.
        И зачем я сказал, что полонез некрасивый?..

        22 сентября 2016


Р. Бёрнс. «В полях, где слышен вьюги плач...». Окончательный вариант

Роберт Бёрнс

 

«В полях, где слышен вьюги плач...»

 

В полях, где слышен вьюги плач

      среди снегов, среди снегов,

тебе я свой последний плащ

      отдать готов, отдать готов;

а если скорби впереди

      и тяжкий труд, и тяжкий труд,

найдёшь ты на моей груди

      себе приют, себе приют.

 

Будь ты со мной в глухом краю,

      где солнца нет, где солнца нет,

я был бы счастлив, как в раю,

      с тобой, мой свет, с тобой, мой свет;

а если б я был наречён

      царём земли, царём земли,

тебя возвёл бы я на трон

      моей любви, моей любви.

 

2-9 сентября 2016




Robert Burns (1759 — 1796)

 

‘O wert thou in the cauld blast...’

 

O wert thou in the cauld blast,

      On yonder lea, on yonder lea,

My plaidie to the angry airt,

      I’d shelter thee, I’d shelter thee;

Or did misfortune’s bitter storms

      Around thee blaw, around thee blaw,

Thy bield should be my bosom,

      To share it a’, to share it a’.

 

Or were I in the wildest waste,

      Sae black and bare, sae black and bare,

The desert were a paradise,

      If thou wert there, if thou wert there;

Or were I monarch o’ the globe,

      Wi’ thee to reign, wi’ thee to reign,

The brightest jewel in my crown

      Wad be my queen, wad be my queen.


Мастер и Маргарита second hand

Мастер и Маргарита second hand

 

Рыдает то и дело Маргарита:

и денег нет, и неустроен быт.

Осталась у разбитого корыта,

и Воланд почему-то не летит.

 

А мастер пьет, но выйдя из запоя,

с Латунским поддает еще сильней

и целый день собачится с женою,

под утро возвращаясь от блядей.

 

А все друзья — пропойцы, прощелыги —

Жуколов и Чердакчи, и Буздяк:

едва ли есть у каждого по книге,

а строит из себя Толстого всяк.

 

Еще Лаврович позвонил некстати

и сообщил не в шутку, не всерьез,

что, мол, роман готовится к печати,

но все решает Миша Берлиоз...

 

Все ясно! Этот Миша, хрен протертый,

к ней клинья подбивал уже не раз.

Уверен старый черт, что даже черту

она бы ради книги отдалась.

 

И что такого? Был бы толк хотя бы,

но ведь наврет с три короба, урод.

Любой мужик подлее всякой бабы,

когда ему порой ширинка жмет.

 

А мастер что? Обычный неудачник,

раскисший, как подросток, от невзгод.

А бывший муж уже построил дачу

и бывшую жену назад зовет.

 

Она б ушла. Проблемы надоели,

устала от лишений и обид.

Но если вдруг уйдет на самом деле,

то вдруг мессир возьмет и прилетит?

 

И снова пышный бал и шуры-муры,

и станет королевою опять.

Она что, дура? Нет она не дура,

чтоб упускать такую благодать.

 

... Но ей пора готовить — скоро встанет

супруг — любимый, что ни говори,

вложивший вместо «Лама савахфани»

подлог лукавый в речи Га-Ноцри...

 

13-14, 26 сентября 2016


Звезды и счастье

Звезды и счастье

 

Кто рожден под счастливой звездой,

на земле прозябает уныло,

потому что все счастье с собой

забирает астральная сила.

 

Если ты не знавал никогда,

ни любви, ни хотя бы участья,

значит, в небе смеялась звезда,

задыхаясь от млечного счастья.

 

Если ж люди счастливы окрест

от рождения и до погоста,

значит, свой поднебесный насест

покидают несчастные звезды.

 

Умирают они по ночам,

искрой перечеркнув мирозданье.

С неживыми не стоило б нам

согласовывать наши желанья.

 

А всего несчастливей звезда,

отлетевшая днем или утром,

незаметно горя от стыда

незаметным своим перламутром.

 

Потому-то нам счастья и нет

в этой жизни, воистину тленной,

ибо счастья всеобщего свет

перегасит все звезды Вселенной.

 

Но такого не будет вовек:

мироздание к нам равнодушно,

и когда несчастлив человек,

значит, это кому-нибудь нужно.

 

Ну, а если счастлив невзначай,

не гордись воплощенной мечтою,

ибо твой ослепительный рай

несчастливой оплачен звездою.

 

2 октября 2015


Пушкины и Дантесы

Пушкины и Дантесы

 

К пустякам не чуя интереса

Я хочу в историю войти,

Боже правый, помоги Дантеса

Повстречать на жизненном пути.

Алиса (Ирина) Деева

 

 

Чтобы не смущал вас мелкий бес,

вы держите ушки на макушке:

может выйти и на вас Дантес,

но из вас не может выйти Пушкин.

 

7 сентября 2016



Р. Бёрнс. «В полях, где слышен вьюги плач...» Новая редакция

Роберт Бёрнс

 

«В полях, где слышен вьюги плач...» Новая редакция

 

В полях, где слышен вьюги плач

среди снегов, среди снегов,

тебе я свой последний  плащ

отдать готов, отдать готов.

 

А если разразится град

жестоких смут, жестоких смут,

ты на груди моей стократ

найдешь приют, найдешь приют.

 

Будь ты со мной в глухом краю,
где ни души, где ни души,
я был бы счастлив, как в раю,
в такой глуши, в такой глуши.

 

А если б я на трон взошел

вселенной всей, вселенной всей,

тебя возвел бы на престол

любви моей, любви моей.

 

2-7 сентября 2016

 

 

 

Robert Burns (1759 — 1796)

 

‘O wert thou in the cauld blast...’

 

O wert thou in the cauld blast,

      On yonder lea, on yonder lea,

My plaidie to the angry airt,

      I’d shelter thee, I’d shelter thee;

Or did Misfortune’s bitter storms

      Around thee blaw, around thee blaw,

Thy bield should be my bosom,

      To share it a’, to share it a’.

 

Or were I in the wildest waste,

      Sae black and bare, sae black and bare,

The desert were a paradise,

      If thou wert there, if thou wert there;

Or were I monarch o’ the globe,

      Wi’ thee to reign, wi’ thee to reign,

The brightest jewel in my crown

      Wad be my queen, wad be my queen.


Времена года

Времена года


Весна была теплом согрета,
а летом перегрелись мы,
чтоб осень смыла бабье лето
по воле бабушки-зимы.


3 сентября 2016


Я спросил у Миллера...

Я спросил у Миллера...

 

Я спросил у Миллера,

где Россия-матушка.

Миллер не ответил мне,

качая газ и нефть.

 

Я спросил у Сечина,

где Россия-матушка.

Сечин забросал меня

предвыборной ботвой.

 

Я спросил Шувалова,

где Россия-матушка.

Долго Игорь слезы лил

за телеокном.

 

Голодец я спрашивал,

где Россия-матушка.

Голодец ответила

чем-то проливным.

 

Я спросил Медведева,

где Россия-матушка.

Дима скрылся в телеке,

глядя в свой айпад.

 

Я спросил у телека,

где Россия-матушка.

Тот остоканалился

в небесной синеве.

 

— Путин мой единственный,

где Россия-матушка.

Ты скажи, где скрылася,

Знаешь, где она?

 

Путин молвил преданный,

Путин молвил искренний:

— Была кому-то матушка,

была кому-то матушка,

была кому-то матушка,

а стала мне жена.

 

Я спросил у Миллера,

Я спросил у Сечина,

Я спросил Шувалова...

 

4 сентября 2016


Зеленые рукава

Зеленые рукава

 

Меня вы гоните сейчас

с холодною решимостью,

а я любил одну лишь вас

любовью нерушимою.

 

Припев:

Зеленых ради рукавов

хвалу любви я петь готов.

Лишь той объятья мне нужны,

чьи рукава зелены.

 

Любовь моя, у вас, в груди

сердечко лицемерное,

и я в тоске брожу один,

обманутый неверною.

 

Припев.

 

В плену у вас я до сих пор,

но вы мне лживой клятвою

в ответ на робкий мой укор

разбили сердце надвое.

 

Припев.

 

Я все бы сделал ради вас,

предупреждал желания

и ради ваших нежных глаз

пошел бы на заклание.

 

Припев.

 

Хоть вы чураетесь меня,

от вас я в восхищении

и не могу прожить ни дня

без вашего презрения.

 

Припев.

 

Я слуг велел одеть в шелка,

как твой наряд, зеленые,

но все ж не стала ты пока

моею нареченною.

 

Припев.

 

Твои желанья всякий раз

я исполнял заранее,

а ты дарила мне отказ

принять любимой звание.

 

Припев.

 

Молиться я всю жизнь готов,

пока не взят могилою,

затем чтоб ты, в конце концов,

моею стала милою.

 

Припев.

 

Простясь, зеленым рукавам

я положу заклятие,

что суждены однажды нам

счастливые объятия.

 

Припев:

Зеленых ради рукавов

хвалу любви я петь готов.

Лишь той объятья мне нужны,

чьи рукава зелены.

 

10-15 октября 2015

 

 

 

Greensleeves

 

Alas, my love, you do me wrong,

To cast me off discourteously.

For I have loved you well and long,

Delighting in your company.

 

Chorus:

Greensleeves was all my joy

Greensleeves was my delight,

Greensleeves was my heart of gold,

And who but my lady greensleeves.

 

Alas, my love, that you should own

A heart of wanton vanity,

So I must meditate alone

Upon your insincerity.

 

Chorus

 

Your vows you’ve broken, like my heart,

Oh, why did you so enrapture me?

Now I remain in a world apart

But my heart remains in captivity.

 

Chorus

 

I have been ready at your hand,

To grant whatever you would crave,

I have both wagered life and land,

Your love and good-will for to have.

 

Chorus

 

If you intend thus to disdain,

It does the more enrapture me,

And even so, I still remain

A lover in captivity.

 

Chorus

 

My men were clothed all in green,

And they did ever wait on thee;

All this was gallant to be seen,

And yet thou wouldst not love me.

 

Chorus

 

Thou couldst desire no earthly thing,

but still thou hadst it readily.

Thy music still to play and sing;

And yet thou wouldst not love me.

 

Chorus

 

Well, I will pray to God on high,

That thou my constancy mayst see,

And that yet once before I die,

Thou wilt vouchsafe to love me.

 

Chorus

 

Ah, Greensleeves, now farewell, adieu,

To God I pray to prosper thee,

For I am still thy lover true,

Come once again and love me.

 

Chorus:

Greensleeves was all my joy

Greensleeves was my delight,

Greensleeves was my heart of gold,

And who but my lady greensleeves.


Горы и пригорки

Горы и пригорки

 

Альпы, Кордильеры и Тибеты,

где резвятся Музы и Пегас,

где живут великие поэты,

ваши эмпиреи не про нас.

 

Мой пригорок не для великана,

но, имея приземленный вид,

скромно у подножия Монблана

он в благоговении стоит.

 

25 августа 2016


Свет Преображения

Свет Преображения

 

И вновь неспешными шагами

Он всходит на гору Фавор,

и вновь ведет с учениками

неторопливый разговор.

 

Сомкнут усталые зеницы

Иаков, Петр, Иоанн,

а Он опять начнет молиться,

нездешним светом осиян.

 

И вновь шагнут к Нему навстречу

Илья-пророк и Моисей,

и заведет апостол речи

о кущах для благих гостей.

 

Вновь о любимом Сыне скажет

Господь сквозь толщу облаков,

и растворятся, как мира́жи,

все тучи двадцати веков.

 

Снопы ликующего света

исторгнет ясноликий Спас,

и улыбнется в добрый час

преображенная планета...

 

6-19 августа 2016


«Порой гармония жестока...»

«Порой гармония жестока...»

 

Порой гармония жестока,

от красоты пощады нет,

смертелен истины высокой

невыносимо яркий свет.

 

Вселенная благополучья

мерцает в вечной мерзлоте,

а счастье — это частный случай

любви, погибшей на кресте.

 

16-19 августа 2016


И. Бродский. Блюз

Иосиф Бродский

 

Блюз

 

...ннадцать лет был мне Манхеттен домом.

Не был со мной домохозяин лют.

Но в одночасье стал, в натуре, кондомом.

Зелены баксы, но, словно кровь, текут.

 

Вот и выходит, за реку сдернуть надо.

Жаркий Нью-Джерси прочит вонючий кров.

Классно, что расчислена дней блокада.

Зелены баксы, но не дают ростков.

 

Старый диван возьму и свои манатки.

Но утащить вид из окна не тщусь.

А ведь мы с ним, можно сказать, женаты.

Зелены баксы, но из-за них ты блюз.

 

Тело знает, куда ведут эти гонки.

А для молитв нужен душе предмет.

Выше него разве что реет «Боинг».

Зелены баксы, я абсолютно сед.

 

12-15 августа 2016

 

 

 

Joseph Brodsky (1940 — 1996)

 

Blues

 

Eighteen years I’ve spent in Manhattan.

The landlord was good, but he turned bad.

A scumbag, actually. Man, I hate him.

Money is green, but it flows like blood.

 

I guess I’ve got to move across the river.

New Jersey beckons with its sulphur glow.

Say, numbered years are a lesser evil.

Money is green, but it doesn’t grow.

 

I’ll take away my furniture, my old sofa.

But what should I do with my windows’ view?

I feel like I’ve been married to it, or something.

Money is green, but it makes you blue.

 

A body on the whole knows where it’s going.

I guess it’s one’s soul which makes one pray,

even though above it’s just a Boeing.

Money is green, and I am grey.

 

1992


Д. Китс. Коту миссис Рейнольдс

Джон Китс

 

Коту миссис Рейнольдс

 

Ты импотент, котяра! Сколько ты

мышей прикончил? Сколько ты упёр

кусочков вкусных? Твой зелёный взор

по-прежнему горит из темноты,

и ушки на макушке, и густы

усы твои, и коготок остёр;

мурлычь мне о тщете кошачьих ссор,

о рыбках и птенцах твоей мечты.

 

Лап не лижи и не таращись в пол —

одышлив, полхвоста не уберёг,

и хоть порою трёпку слабый пол

тебе давал, но мягок твой бочок,

как в юности, когда ты расколол

бутылки, удирая со всех ног.

 

25 июля 2016

 

 

 

John Keats (1795 1821)

 

To Mrs. Reynold’s Cat

 

Cat! who hast passed thy grand climacteric!

How many mice and rats hast in thy days

Destroyed? How many tit-bits stolen? Gaze

With those bright languid segments green, and prick

Those velvet ears — but prithee do not stick

Thy latent talons in me, and up-raise

Thy gentle mew, and tell me all thy frays

Of fish and mice, and rats and tender chick.

 

Nay, look not down, nor lick thy dainty wrists —

For all the wheezy asthma, and for all

Thy tail’s tip is nicked off, and though the fists

Of many a maid have given thee many a maul,

Still is that fur as soft as when the lists

In youth thou enteredst on glass-bottled wall.


Я — памятник себе

Я — памятник себе

 

Я — Ренессанс, эпоха Возрожденья,

я — Ариосто, Палестрина — я,

шедевры я творю до посиненья,

однако неизвестен никому.

 

Не будет жить поэзия моя,

и не войду я в пантеон нетленный,

и не узнают, видно по всему,

что я поэт и вправду ох... народный.

 

Не станут говорить, что несравненный

художник я, не будет, наконец,

и славы у меня международной

в грядущие века — и все, забыт.

 

На лысину паршивенький венец

мне ни одна свинья не водрузит.

 

22 августа 2013 — 26 июля 2016


Р. Киплинг. Если сумеешь... (If...)

Редьярд Киплинг

 

Если сумеешь... (If...)

 

Сумеешь твердым быть, когда кругом

свихнулись все и в том тебя винят;

сумеешь верить пред людским судом

в себя, но признавать, в чём виноват;

сумеешь долго ждать без маеты;

не клеветать в ответ клеветникам;

не делать вид, что всех мудрее ты;

не отвечать враждой своим врагам;

 

сумеешь грезить, но не ради грёз;

сумеешь думать, но не наобум;

сумеешь встретить не совсем всерьёз

бесславья или славы громкий шум;

сумеешь вникнуть, что в твоих словах

находит плут силки для простаков,

когда твоя судьба разбита в прах

и строишь ты её из тех же слов;

 

сумеешь всех побед своих плоды

поставить на кон, проиграться в пух,

а об утрате, вновь начав труды,

не пожалеть ни мысленно, ни вслух;

сумеешь, немощь плоти поборов,

дать мышцам, нервам, сердцу новый ход,

ведь кроме Силы воли, не готов

тебе никто сказать: «Иди вперёд».

 

сумеешь честно говорить с толпой;

народ любить, беседуя с царём;

сумеешь всех ценить, но быть собой;

сумеешь другом чтиться и врагом;

сумеешь посекундно мерить бег

минут всевластных, тающих, как снег, —

тогда, мой сын, Земля твоя навек,

ты Человеком станешь, человек...

 

20-27 июля 2016

 

 

 

Rudyard Kipling (1865 — 1936)

 

If...

 

If you can keep your head when all about you

Are losing theirs and blaming it on you;

If you can trust yourself when all men doubt you,

But make allowance for their doubting too;

If you can wait and not be tired by waiting,

Or, being lied about, don’t deal in lies,

Or, being hated, don’t give way to hating,

And yet don’t look too good, nor talk too wise;

 

If you can dream — and not make dreams your master;

If you can think — and not make thoughts your aim;

If you can meet with triumph and disaster

And treat those two imposters just the same;

If you can bear to hear the truth you’ve spoken

Twisted by knaves to make a trap for fools,

Or watch the things you gave your life to broken,

And stoop and build ‘em up with worn-out tools;

 

If you can make one heap of all your winnings

And risk it on one turn of pitch-and-toss,

And lose, and start again at your beginnings

And never breathe a word about your loss;

If you can force your heart and nerve and sinew

To serve your turn long after they are gone,

And so hold on when there is nothing in you

Except the Will which says to them: «Hold on»;

 

If you can talk with crowds and keep your virtue,

Or walk with kings — nor lose the common touch;

If neither foes nor loving friends can hurt you;

If all men count with you, but none too much;

If you can fill the unforgiving minute

With sixty seconds’ worth of distance run —

Yours is the Earth and everything that’s in it,

And — which is more — you’ll be a Man my son!


У. Рэли. Сыну (новый вариант)

Уолтер Рэли (1552-1618)

 

Сыну

 

Три вещи, расцветая день за днем,

растут и умножаются стократ,

но если повстречаются втроем,

друг друга покалечить норовят.

 

Клен, конопля, кутила — вот они:

для виселицы клен весьма хорош,

веревки из пеньки вьют искони,

а ты, кутила это подытожь.

 

Пока все гладко, клен чарует взор,

шумит кутила, зреет конопля,

но миг спустя деревья ждет топор,

траву — коса, тебя, сынок, — петля.

 

Не дай Господь, чтоб это рандеву

с тобой нас разлучило наяву.

 

17-26 июля 2016

 

 

 

Sir Walter Ralegh to His Son

 

Three things there be that prosper up apace

And flourish, whilst they grow asunder far;

But on a day, they meet all in one place,

And when they meet, they one another mar.

 

And they be these: the wood, the weed, the wag.

The wood is that which makes the gallow tree;

The weed is that which strings the hangman’s bag;

The wag, my pretty knave, betokeneth thee.

 

Mark well, dear boy, whilst these assemble not,

Green springs the tree, hemp grows, the wag is wild;

But when they meet, it makes the timber rot,

It frets the halter, and it chokes the child.

 

Then bless thee, and beware, and let us pray

We part not with thee at this meeting day.


Олимпийская мочегонная

Олимпийская мочегонная

 

Ничего нам вашего не надо:

ни соревнований, ни наград.

Не пустили на Олимпиаду —

отнимите и Чемпионат —

мундиаль футбольный — нам не нужен

недостроя питерский размах.

Нынче нас они сажают в лужу,

а потом мы сядем в «Лужниках».

 

Что с того? Чемпионат России

выиграть ведь тоже нелегко.

Как бы за бугром ни голосили,

нипочем не выдадим Мутко.

 

Мирно спи, Леонтьич, ты в законе;

ноу криминалити, Виталь.

Что такое, в сущности, мельдоний,

если под него дают медаль?

 

Хоть залей в глаза ему канистру

жидкости, журчащей в детских снах,

сроду не покажутся министру

мальчики писучие в глазах.

 

И пускай таинственный Нагорных

принял отпущенье, словно крест,

час пробьет — и всех волков позорных

мы уроем в WADA и окрест.

 

У святых работников РУСАДА,

как ты их в сортире ни мочи,

ради золотого звездопада

хватит мочи для любой мочи.

 

Как бы нас ни пачкал экскрементом

еврамериканский агитпроп,

если скажет Родина — моментом

мы намочим миллионы проб.

 

Пусть от золотых чужих героев

мы зальемся собственной слюной,

но зато умоем козлодоев

всероссийской мощною струей.

 

22-23 июля 2016


Пигмакенштейн, или Stupid Prometheus. Комедия в двух утопиях и семи абсурдах по мотивам Б.Шоу

                              Пигмакенштейн, или Stupid Prometheus

 

                  Комедия в двух утопиях и семи абсурдах по мотивам Б.Шоу




                                          УТОПИЯ ПЕРВАЯ

 

                                              Абсурд первый

 

                  Лондон. Автобусная остановка. Проливной дождь.

 

      ЧУВИХА. Я задрогла под цуцик. Где тачка? Фредди вошкается уже минут тридцать.

      МАМАША ЧУВИХИ. Ты задолбала: гундишь и гундишь. Видишь, звонит.

      ЧУВАК. Ни шиша не дозвонится. Сейчас все из кабаков прутся. Часа полтора ждать, не меньше.

      МАМАША ЧУВИХИ. Охренеть! Да мы тут ласты склеим за полтора часа!

      ЧУВАК. Что вы шухер поднимаете? Я ж не бомбила.

      ЧУВИХА. Не будь Фредди таким тормозом, он бы выцепил тачилу заранее.

      МАМАША ЧУВИХИ. Перестань рычать на пацана!

      ЧУВИХА. Да уж, что взять с прибабахнутого!

      ФРЕДДИ (услыхав). Слышь ты, бикса крашеная, бери сама и звони. (Протягивает ей телефон.)

      ЧУВИХА. Да пошел ты! Крашеная! Это мой натуральный цвет!

      МАМАША ЧУВИХИ. Что с мотором?

      ФРЕДДИ. Полный облом! Куда ни сунусь — колес нет. Ждите, говорят, полчаса, сорок минут...

      ЧУВИХА. Капец! Они там вконец опухли — сорок минут!

      ФРЕДДИ. Во всех шарашках одно и то же. Я и в «Дальше едешь — меньше платишь» торкнулся, и в «Халяву плиз», и в «От разъезда до подъезда» — везде голяк.

      МАМАША ЧУВИХИ. В «Эх, прокачу!» звонил?

      ФРЕДДИ. А то!

      ЧУВИХА. Гонишь ты!

      ФРЕДДИ. Ща я тебя точно укатаю!

      ЧУВИХА. Никуда ты не звонил.

      МАМАША ЧУВИХИ. В натуре, Фредди, ты весь в папу. От него тоже как от козла молока. Звони давай.

      ФРЕДДИ. А фиг ли толку?

      ЧУВИХА. Блин, нюх потерял, да? Мы ж тут дуба дадим на ветру в этих блузонах.

      ФРЕДДИ. Заколебала! Взяла бы кожанку. Окей, окей, звоню! (Повернувшись, чуть не сшибает с ног букетчицу-афроангличанку, забегающую на остановку.)

      БУКЕТЧИЦА. Ты чё, май фрэд, моргалы дома забыл? Не видишь, куда прешь?

      ФРЕДДИ. Отвали, не до тебя. (Отходит с телефоном в сторону.)

      БУКЕТЧИЦА. Козел! Все цветы затоптал!

      МАМАША ЧУВИХИ. Откуда вы знаете, как его зовут?

      БУКЕТЧИЦА. Кого? Этого козла?

      МАМАША ЧУВИХИ. Моего сына!

      БУКЕТЧИЦА. Сдалась мне его погремуха!

      МАМАША ЧУВИХИ. Но вы же только что назвали его Фредом.

      БУКЕТЧИЦА. Я? Я сказала — май фрэд. Это типа чувак. А вы, по ходу, не местные, по-нашему не сечете? А на вид вроде похожи.

      МАМАША ЧУВИХИ. Мы и есть местные.

      БУКЕТЧИЦА. Да? Не похоже. Раз так, платите за своего отбрызга. Перекопытил мне все цветы, а сам вон стоит в мобилу дует.

      ЧУВИХА. Мама, пошли ты ее на хрен.

      БУКЕТЧИЦА. Залепи дупло, овца!

      ЧУВИХА. Сама ты овца!

      МАМАША ЧУВИХИ. Девочки, не ссорьтесь! (Девицы едва ли не бросаются друг на друга.) Ша, я сказала! У меня нет мелочи, детка.

      БУКЕТЧИЦА. Давайте никер — я разменяю.

      ЧУВИХА. Говорят тебе: у нас абзац по кэшу.

      БУКЕТЧИЦА. Безнал тоже пойдет. У меня система (вытаскивает из сумки переносной терминал).

      ЧУВИХА (изумленно). Фигасе!

      МАМАША ЧУВИХИ (доставая из сумочки банковскую карту). На.

      БУКЕТЧИЦА (вставляя карту в терминал и нажимая на кнопки). Я вас сенькаю, мадам! Введите пин и нажмите зеленку.

      МАМАША ЧУВИХИ (нажимая на кнопки). Цветочки оставьте себе.

      БУКЕТЧИЦА. Вау, отпад! Ваш чек.

      МАМАША ЧУВИХИ (берет чек, оглядывается, ища урну). Спасибо, детка.

      ЧУВИХА (выхватывая чек из рук матери). Ты глянь, ма. Ее гнилая хрень встала нам в полфунта!

      БУКЕТЧИЦА. Сама ты хрень гнилая!

      МАМАША ЧУВИХИ. Девочки, не ссорьтесь. Брейк, говорю! (Становится в каратистскую позу, делает соответствующие движения). Кья!

 

            На остановку вбегает ЧЕЛОВЕК В ШЛЯПЕ. Ошеломлен

                   телодвижениями и криком МАМАШИ ЧУВИХИ.

 

      ЧЕЛОВЕК В ШЛЯПЕ (МАМАШЕ ЧУВИХИ). Если вы это мне, то я не при делах.

      МАМАША ЧУВИХИ. Не берите в голову. Это я так, для разминки. Члены затекли.

      ЧЕЛОВЕК В ШЛЯПЕ. А я было подумал: гитлеркапут мне. Придется гроб заказывать.

      БУКЕТЧИЦА (ЧЕЛОВЕКУ В ШЛЯПЕ). Купите цветочки, мущщина.

      ЧЕЛОВЕК В ШЛЯПЕ (доставая из кармана горсть мелочи). Вот вам. Вы не отстанете, я знаю.

      БУКЕТЧИЦА. Жесть! Я вас сенькаю!

      ЧУВАК (БУКЕТЧИЦЕ). Бабки поимела? Теперь отоварь его.

 

                              БУКЕТЧИЦА недоумевает.

 

Дай ему цветы, дура. А то смотри — влипнешь. Какой-то дятел так и стучит за тобой на своем планшете.

      БУКЕТЧИЦА. А чё я сделала? Имею право. У меня и бирка есть, со штепселем. Чё ему надо?

      ЧЕЛОВЕК С ПЛАНШЕТОМ (передразнивая). Ничё мне не надо. Бирку покажь, со штепселем.

      БУКЕТЧИЦА. С какого перепугу? Ты ваще кто? С дуба рухнул?

      ЧУВАК (ЧЕЛОВЕКУ С ПЛАНШЕТОМ). Прикиньте: она подумала, вы — налоговый шнырь.

      БУКЕТЧИЦА. Я на упрощенке. Чё за дела ваще!

      ЧЕЛОВЕК С ПЛАНШЕТОМ (записывая). Прикиньте, с дуба рухнул, шнырь, на упрощенке, ваще...

      БУКЕТЧИЦА. Ты, змей с болотной, а ну покажь, чё ты там настучал!

      ЧЕЛОВЕК С ПЛАНШЕТОМ. На, зекай! (Сует ей в нос планшет.) Довольна?

      БУКЕТЧИЦА. Не въезжаю. В натуре, Сноуден!

      ЧЕЛОВЕК С ПЛАНШЕТОМ. Главное — я въезжаю. В натуре. (Читает с интонациями цветочницы). Купите цветочки, мущщина. Вау! Жесть! Я вас сенькаю!

      БУКЕТЧИЦА. И чё? Какого гоблина ты до меня дободался? Как хочу, так и разговариваю!

      ЧЕЛОВЕК В ШЛЯПЕ. В самом деле, дружище, что вам от нее надо? Вы часом не коп?

      ЧУВАК. Не похож он на копа. Какой-то штемп залетный.

      ЧЕЛОВЕК С ПЛАНШЕТОМ (ЧУВАКУ). Давно из Малайзии, приятель? Проживали не в Малакке?

      ЧУВАК. С чего вы взяли? Да, из Малайзии. В Малакке. А вас это сильно колышет?

      ЧЕЛОВЕК С ПЛАНШЕТОМ (ЦВЕТОЧНИЦЕ). А вы родились в египетском Мерса-Матрухе, что в мухафазе Матрух?

      БУКЕТЧИЦА (растерянно). Да, мои шнурки оттуда. Но мы давно оттуда слиняли. По-вашему, рылом не вышли для вашего Ландана?

      ЧЕЛОВЕК С ПЛАНШЕТОМ (продолжая записывать, передразнивая). По-моему, вышли вы... рылом. Для нашего Ландана.

      ЧЕЛОВЕК В ШЛЯПЕ. Странный вы тип.

      ЧЕЛОВЕК С ПЛАНШЕТОМ. Не странен кто ж...

      ВЕСЕЛЫЙ ЧУВАК. А я откуда, не подскажете?

      ЧЕЛОВЕК С ПЛАНШЕТОМ (с ходу). Из филиппинской Манилы. А если точнее — из Мунтилупы.

      ВЕСЕЛЫЙ ЧУВАК. Верно, чтоб мне сдохнуть! Да вы экстраскунс! Баба Ванга в щиблетах!

      БУКЕТЧИЦА (обращаясь к собравшимся). Вы, вы, вы... в натуре, терпилы, да? Я б его за такое давно бы фэйсом об роуд. Ну, и мэны пошли!

      ЧУВАК. Точняк, бэби! (ЧЕЛОВЕКУ С ПЛАНШЕТОМ) Ты какого хряка нам под кожу лезешь, Глоба лондонская? Престидижитатор в джинсе! У тебя разрешуха на такие фишки есть?

      БУКЕТЧИЦА. Да врежь ты ему!

      ВЕСЕЛЫЙ ЧУВАК. Мы для него, сталбыть, твари дрожащие под дождем. А он, сталбыть, право имеет нас опускать!

      ЕЩЕ ОДИН ЧУВАК (ВЕСЕЛОМУ ЧУВАКУ). Ты давай базар-то фильтруй. Совсем рамсы попутал. Чать не в своей Маниле. Не в Мунтелупе.

      ВЕСЕЛЫЙ ЧУВАК. А чё Мунтилупа? Чё Манила? Борзый, да? Я те щас мигом борзометр починю. Всю жизнь на дантиста бычить будешь. Сам-то откуда свалился?

      ЧЕЛОВЕК С ПЛАНШЕТОМ (с готовностью). Мадагаскар, провинция Махадзанга.

      ЕЩЕ ОДИН ЧУВАК. Мать моя вумэн! В точку. (Указывает на   ДЖЕНТЛЬМЕНА) А этого типа нарисуешь?

      ЧЕЛОВЕК С ПЛАНШЕТОМ. Без проблем. Манчестер, Магдалена колледж, академия Министерства обороны, индийский штат Махараштра, а теперь — Мэрилебон-роуд (улыбаясь) в Ландане. Давно из Мумбаи, мущщина? (Смеется.)

      ЧЕЛОВЕК В ШЛЯПЕ. Да уж пару лет поди... Просто нет слов... Прошу прощения, дружище, вы работаете в цирке? Шикарный номер!

      ЧЕЛОВЕК С ПЛАНШЕТОМ. Мог бы и в цирке. А что? Кусок сэндвича на старости лет.

      БУКЕТЧИЦА (собравшимся). Эх вы! Так ему никто и не вписал в табло. Не впрягся за бедную герлу. А еще жантильоны!

      ЧУВИХА (потеряв терпение). Фредди, где ты там? Что с тачкой? Я из-за тебя сморкач подцеплю.

      ЧЕЛОВЕК С ПЛАНШЕТОМ. Мэйфер, однако.

      ЧУВИХА. Хамишь, парниша?

      ЧЕЛОВЕК С ПЛАНШЕТОМ. Я разве что-то сказал? Вам послышалось. А ваш мамахен из Мэйда Вейл, как пить дать.

      МАМАША ЧУВИХИ. Верно. Я росла в Маленькой Венеции.

      ЧЕЛОВЕК С ПЛАНШЕТОМ. До большой, значит, не доросли? (Хохочет.)

      МАМАША ЧУВИХИ. Не смешно. А еще с планшетом.

      ЧЕЛОВЕК С ПЛАНШЕТОМ (ЧУВИХЕ). На вашем месте я бы уже сто раз отсюда уехал.

      ЧУВИХА. Отвяньте, а?

      МАМАША ЧУВИХИ. Клара, не возникай, ты не в колледже. (ЧЕЛОВЕКУ С ПЛАНШЕТОМ.) Как, позвольте вас спросить?

      ЧЕЛОВЕК С ПЛАНШЕТОМ. Для этого надо иметь планшет. (Хохочет.) Я уже вызвал такси. Дождь давно кончился, а я живу неподалеку.

      ЧУВАК. Что ж ты раньше не сказал? Всю мозгу выкрутил своей ботвой. Адью! (Уходит.)

      ВЕСЕЛЫЙ ЧУВАК. Санта Мария!

      ЧЕЛОВЕК С ПЛАНШЕТОМ. Что это?

      ВЕСЕЛЫЙ ЧУВАК. Психушка, из которой вы не вылазите.

      ЧЕЛОВЕК С ПЛАНШЕТОМ (машинально поправляет). Вылезаете. Вообще-то она давно заброшена (хохочет).

      ВЕСЕЛЫЙ ЧУВАК. Вам видней, мон шер халдей. (Уходит, довольный собой.)

      БУКЕТЧИЦА (смеется). Четко он вас вкалошил! Хоть один конкретный пацан нашелся. Так тебе и надо, умник!

      ЕЩЕ ОДИН ЧУВАК. Да пошли вы все! (Уходит.)

 

        Подъезжает такси, вызванное ЧЕЛОВЕКОМ С ПЛАНШЕТОМ.

                 МАМАША ЧУВИХИ и ЧУВИХА собираются ехать.

 

      МАМАША ЧУВИХИ. А как же Фредди? (Кричит.) Фредди, такси! (ФРЭДДИ увлеченно говорит по телефону и не слышит.)

      ЧУВИХА. Конченый шлимазл! Фредди!

      МАМАША ЧУВИХИ. В папу-цудрейтера.

      ЧУВИХА. Бес с ним, сам доберется.

      БОМБИЛА. Ну, вы будете ехать или нет? С новым годом, пошель нафик!

      ЧУВИХА. О, май гад! Приехали!

      БОМБИЛА. Еще нет приехали. Садися машина, пожалуюста!

 

                        МАМАША ЧУВИХИ и ЧУВИХА уезжают.

 

      БУКЕТЧИЦА. Ходют тут всякие, бедным девушкам жизнь портют.

      ЧЕЛОВЕК В ШЛЯПЕ. Честно говоря, я ничего не понял. Как это вам удается?

      ЧЕЛОВЕК С ПЛАНШЕТОМ. Фонетически. И никак иначе. Я изучаю звуки. Я люблю это дело, а оно любит меня. О, счастливчик тот, кому любимое дело приносит насущный хамон и камамбер! Отличить манкунианца от мерсисайдца любой дурак сможет. Нет, вы дайте мне мавританца, мексиканца или молдаванина — я по произношению определю не только страну их проживания, но и регион, город, а в некоторых случаях даже улицу!

      БУКЕТЧИЦА. Ну и чел! О таком и думать — стремно, не то, что говорить.

      ЧЕЛОВЕК В ШЛЯПЕ. За это платят?!

      ЧЕЛОВЕК С ПЛАНШЕТОМ. Еще как! Мир перевернулся. Идет великое переселение народов. Мигранты, мигранты, мигранты, сотни тысяч, миллионы мигрантов. Лондон уже не столица Великобритании. Это — столица Азии, Африки и Латинской Америки. Любой афроамериканец приезжает к нам, как к себе домой. Мэр Лондона — мусульманин! В прошлом это невозможно было вообразить. Людям приходится как-то устраиваться. И каким людям! Умным, образованным, воспитанным. Порой прислуга в доме на порядок культурнее хозяев. Посмотрите, кто нас обслуживает в кафе, ресторанах, магазинах, ателье, местах отдыха — сплошь интеллигентные люди. И все они без языка как без рук. Положим, язык они более-менее знают. Но произношение! Я им его ставлю. И они делают карьеру, порой головокружительную. На родине он был профессором философии, а здесь, в нашем Вавилондоне, становится официантом. Из квалифицированного инженера выходит неплохой продавец. Врач устраивается водопроводчиком. Бывает и наоборот. Я знаю одного типа, сироту казанского, который приобрел целый футбольный клуб! Впрочем, он обошелся без моей помощи. И вообще это случается не часто.

      БУКЕТЧИЦА. Конец света! Лгет и глазом не сморгнет. Такую околестницу порет!

      ЧЕЛОВЕК С ПЛАНШЕТОМ (взрывается). Слушай ты, особь противоположного пола! Если ты не прекратишь свое занудное блеянье, я пинками погоню тебя вон! Пошла прочь! Здесь тебе не ночлежка!

      БУКЕТЧИЦА. Какое такое полное право имеешь ты гнать меня отсюдова, а? Я здесь на двух аршинах сижу и буду сидеть!

      ЧЕЛОВЕК С ПЛАНШЕТОМ. Такая свинота необразованная, как ты, оскорбляющая самый воздух своими в полном смысле слова сногсшибательными звуками, не имеет никакого — полного — права ни ходить, ни стоять, ни сидеть, а если лежать, то только в гробу! Ты ведь не корова, не волчица, не жучок, не червячок, не медведица! Ты человек! А человек — это звучит! Антропос! Благодаря Господу Богу у тебя есть душа и возможность говорить чле-но-раз-дель-но. На языке, на котором ты с грехом пополам лопочешь, творили Шекспир, Мильтон и Честертон, разрази меня гром!

      БУКЕТЧИЦА (напугана и обескуражена). Йооооооооооооошкин кот!

      ЧЕЛОВЕК С ПЛАНШЕТОМ. Матка Боска, какая прелесть! (Быстро пишет, с полминуты всматривается в написанное, наконец, произносит с интонациями Букетчицы). Йооооооооооооошкин кот!

      БУКЕТЧИЦА (потрясенно). Мать моя в кедах! Вот это да!

      ЧЕЛОВЕК С ПЛАНШЕТОМ. Вы слышали, какие нечеловеческие звуки извлекает из себя это умопомрачительное исчадие улицы? Так она будет балакать до тех пор, пока не окочурится в лондонской трущобе. А я могу за каких-нибудь три месяца изготовить из этой мерса-матрухской герлы английскую принцессу, нет, не принцессу, — королеву... какой-нибудь бензоколонки или цветочного магазина. А продавщицам, да будет вам известно, приходится владеть языком гораздо лучше всяких там принцесс и тем более королев. Этим я и зарабатываю на жизнь: учу уму-разуму новейших покорителей Альбиона. А на вырученные деньги потихоньку двигаю фонетическую науку да стряпаю стишки в духе Мильтона.

      ЧЕЛОВЕК В ШЛЯПЕ. Интересно. А я неплохо разбираюсь в индийских диалектах.

      ЧЕЛОВЕК С ПЛАНШЕТОМ. Весьма интересно. Тогда, вероятно, вы читали «Прикладной санскрит. Пособие для европейцев и американцев»? Хотел бы я состыковаться с его автором, полковником Пикерингом.

      ЧЕЛОВЕК В ШЛЯПЕ. Не только читал, но и писал! Ведь полковник Пикеринг — это я! А вы...

      ЧЕЛОВЕК С ПЛАНШЕТОМ. ... Генри Хиггинс, автор «Периодической системы звуков».

      ПИКЕРИНГ. Я приехал из Индии ради встречи с вами.

      ХИГГИНС. И что же вам помешало? Ведь вы уже года два в Лондоне, не так ли?

      ПИКЕРИНГ. Да все как-то руки не доходили узнать, где вы живете.

      ХИГГИНС (укоризненно). Полковник! Может, все-таки ноги? (Оба смеются.) Мой адрес: Уимпол-стрит, двадцать семь «А». Я жду вас завтра. Договорились?

      ПИКЕРИНГ. Договорились. А я приглашаю вас сегодня же поужинать со мною в Карлтон-отеле, где я живу. Мне бы хотелось кое-что обсудить с вами незамедлительно.

      ХИГГИНС. А мне — с вами. Идемте.

      БУКЕТЧИЦА. Купите цветочки, мущщины. Денег на чай, на сахар не хватает.

      ПИКЕРИНГ. Я же вам дал целую горсть мелочи за ваши пеонию альбифлору и гидрангиа опулоидес! Нехорошо, девушка.

      БУКЕТЧИЦА. Сбрендил, да? Нет у меня никакой опухлости! И не Хлора я вовсе. (ХИГГИНСУ) А вы не купите цветочки? Денег на чай, на сахар...

      ХИГГИНС. Обойдешься без чая с сахаром. Таким, как ты, нечего и мечтать о сладкой жизни.

      БУКЕТЧИЦА (швыряет корзинку на землю). У вас вместо сердца мотор, отвечаю! Антилангет свинячий!

 

                              Сверкает молния. Гремит гром.

 

      ХИГГИНС (ему становится стыдно). Глас Божий — глас Божий! Все сходится. (Бросает в корзину Букетчице несколько купюр).

      БУКЕТЧИЦА (подбирая деньги). Вау, отпад!

      ХИГГИНС (уходит вслед за ПИКЕРИНГОМ, бормочет). Это я запомню: антилангет... свинячий...

      ФРЕДДИ. Такси, такси, такси! (БУКЕТЧИЦЕ.) А где мама и Клара? Ну, две дамы? Куда они делись? Одна постарше, одна помладше...

      БУКЕТЧИЦА. Давно отъехали, май фрэд. На барбухайке.

      ФРЕДДИ. Вот те на! А меня бросили! Ну, я им дома устрою.

      БУКЕТЧИЦА. Они тебя кричали. Но ты подсел на телефон.

      ДРУГОЙ БОМБИЛА. Хто з вас їде, в кінці кінців?

      БУКЕТЧИЦА. Я!

      ДРУГОЙ БОМБИЛА. Тоді сідай скоріше, сестричка. Часу немає стирчати тут. Таксиста колеса годують.

      БУКЕТЧИЦА (садясь в такси, ФРЕДДИ). Ты ваще кто по жизни?

      ФРЕДДИ (ошеломлен такой наглостью). Адвокат (машинально вынимает из портмоне визитку).

      БУКЕТЧИЦА (берет визитку). Годится! А ты ничё чувак, не вредный. (Поет.) Гуд бай, май фред, гуд бай! Трогай, шкипер!

 

                                                Такси уезжает.

 

ФРЕДДИ. Не, я просто офигеваю...




                                                Абсурд второй

 

                                                  Дом Хиггинса.

 

      ХИГГИНС (отъезжая на передвижном кресле от компьютера). В общем, где-то так.

      ПИКЕРИНГ. Нет слов, маэстро, одни звуки. Я в полном ауте. Но, если честно, я и половины не усек.

      ХИГГИНС. Можно, если желаете, кое-что еще разик прогнать.

      ПИКЕРИНГ. Только не сегодня. Благодарю вас. Я совершенно выпотрошен, аж голова звенит.

      ХИГГИНС. Ошизели от звуков?

      ПИКЕРИНГ. Есть немного. Я к такому напрягу не привык. Мои сто пятьдесят гласных не идут ни в какой сравнение с вашими полутора тысячами. Многие из них я не в силах различить, сколько они ни звучи.

      ХИГГИНС (стоит у столика со сладостями, поедает конфеты одну за одной, бумажки бросает на пол). На все нужно время. Поначалу они вроде все похожи одна на другую. Но постепенно понимаешь, что скорей гласная похожа на согласную, чем на другие гласные — настолько они различны меж собой. Буквально, как лед и пламень.

 

      Предварительно постучав в дверь, входит МИССИС ПУРОХИТ,

                                          по виду индоангличанка.

 

Что у вас стряслось?

      МИССИС ПУРОХИТ. Мистер Хиггинс, к вам рвется какая-то девица по фамилии Далида.

      ХИГГИНС. Девица Далида? Этого еще не хватало. И что ей надо?

      МИССИС ПУРОХИТ. По ее словам, она ваша хорошая знакомая, и вы будете прыгать от счастья от встречи с нею. Она из самых низов, ниже плинтуса. Я бы и сама ее прогнала, но поскольку мне известно, какого рода эксперименты вы проводите над людьми, решила доложить вам. К вам порой ходит такой сброд, что (спохватывается) прошу прощения, сэр.

      ХИГГИНС. Хватит вам извиняться. И как она говорит?

      МИССИС ПУРОХИТ. По-моему, чудовищно. Но вам понравится, я уверена. Вам нравилось и не такое.

      ХИГГИНС (ПИКЕРИНГУ). Все в кон! (Подвозит кресло к компьютерному столу, садится, двигает мышью.) Сейчас я вам продемонстрирую свой метод. Мы ее разговорим, запишем на компьютер, потом я разложу ее бредятину на фонемы, и у нас с Вами получится фонетически точная карта произношения этой девицы, со всеми возможными транскрипциями, каковые существуют в различных системах записи. (МИССИС ПУРОХИТ). Волоките сюда эту Далиду.

 

          В комнату безо всякого приглашения врывается БУКЕТЧИЦА.

            Садится на первый попавшийся стул тоже без разрешения.

 

      ХИГГИНС. Батюшки-светы! (Поет.) На лабутенах, нах!..

      ПИКЕРИНГ (подхватывает). И в офигительных штанах!

 

                              Оба смеются, довольные собой.

 

      ХИГГИНС. С этой мамзелью мы в самом деле хорошо знакомы... со вчерашнего вечера. Какого вы притащились? Мерса-матрухской галиматьи у меня и без вас выше крыши. Катитесь отсюда, пока я добрый.

      БУКЕТЧИЦА. Чё вы босса-то включаете? Вам же доклали о цели моего посвещения. (МИССИС ПУРОХИТ) Или вы ничего не сказали сэру?

      МИССИС ПУРОХИТ. Непременно доложила бы, если бы вы внятно посвятили меня в свои планы.

      БУКЕТЧИЦА (ХИГГИНСУ). Хватит, говорю, пургу мести! Учителишка вы задрипанный — а туда же! Вы же уроками пробавляетесь, сами вчера говорили. Ежели вам фунты не катят, могу и в еврах забашлять. Или в баксах. Могу и в июнях или как там по-китайскому. Только с рублями связываться не хочу. У них там какие-то санцики. И вам не советую.

      ХИГГИНС. Что вы тут нам арапа заправляете? Какие на хрен санцики, баксы, евры, рубли, июни?! Вы в своем уме?

      БУКЕТЧИЦА. Да уж не в вашем! Чё шлангом прикидываетесь? Вы даете мне уроки — я вам отстегиваю. Расценки я знаю — кайф словите.

      ХИГГИНС. Че-го? Ты соображаешь, что ты несешь?

      БУКЕТЧИЦА. Мог бы, кстати, кофа налить своей клиентше, ежели ты такой благородний. С печенькими. Дело у меня к тебе, понял?

      ХИГГИНС. Пикеринг, взгляните внимательно на это мяучело. Одно из двух: либо ей в самом деле плеснуть (передразнивает) кофа с печенькими, либо распять ее прямо над камином...

      БУКЕТЧИЦА (вскакивает в испуге). Вау! Теперь мне ясно, кто вы такие! (Собирается уйти.) Извращепенцы!

      ХИГГИНС. Ты не уйдешь, пока не скажешь, зачем приходила. Хватайте ее, миссис Пурохит!

      ПИКЕРИНГ (мягко берет Цветочницу за руку. Она отдергивает руку, но останавливается). Деточка, что вам нужно от мистера Хиггинса?

      БУКЕТЧИЦА (испуганно и неуверенно). Чё он на меня пальцы гнет? Сам вчера сказал, что может выучить либо на цветочный магазин, либо на бензоколонку. На бензоколонку я не согласная. Мне бы в магазин определиться. А туда не принимают, говорят, я не так говорю, как надо говорить и как у них все говорят, а если я буду говорить, как надо говорить и как все у них говорят, то говорят, примут. А он со мной, как с последней. Филки мои ему, слышь ты, не в масть. Чё мне всю жизнь корзинку теперь юзать (хочет уйти).

      МИССИС ПУРОХИТ. Несчастная, вы думаете, у вас хватит средств оплатить уроки самого мистера Хиггинса? Нельзя же быть такой глупой.

      БУКЕТЧИЦА. А то не хватит! Кто-кто, а я знаю чё почем. И средства у меня в наличности.

      ХИГГИНС. Сколько вы намерены мне платить?

      БУКЕТЧИЦА (улыбаясь). Долго до тебя доходит. А еще ученый чел. Неужто, думаю, его жаба не душит, что он мне вчера лишка кинул? Наверняка раскатает губу с децл взад отжать. Небось бухой малехо был, а? Колись давай, здесь все свои.

      ХИГГИНС. Садись!

      БУКЕТЧИЦА. Задарма мне ничё вашего не надо.

      МИССИС ПУРОХИТ. Да садитесь же, вот наказание!

      БУКЕТЧИЦА. Нипочем не сяду, хоть он дерись!

      ПИКЕРИНГ. Не изволите ли присесть? Вы нас этим очень обяжете.

      БУКЕТЧИЦА. Так уж и быть, если на то пошло (садится).

      ХИГГИНС. Ваше имя?

      БУКЕТЧИЦА. Лайза.

      ХИГГИНС (декламирует). Элиза, Эльжбета, Лизетта, Бабетт...

      ПИКЕРИНГ (подхватывает). За гнездами в лес побежали в обед...

      ХИГГИНС. Яичко для каждой они там нашли...

      ПИКЕРИНГ. Три штучки осталось, одно принесли!

 

                           Смеются, радуясь своему остроумию.

 

      ЛАЙЗА. Улет! Оба вальтанулись!

      МИССИС ПУРОХИТ. Не стоит хамить мистеру Хиггинсу и мистеру Пикерингу, милочка.

      ЛАЙЗА. Чё, только мистерам разрешается хамить в Грейт Бритн?

      ХИГГИНС. Хватит трындеть. Назовите вашу цену моим урокам?

      ЛАЙЗА. Цена известно какая. Моя подружка учится по-французскому у самого настоящего француза, из Парижа. А за свой родной язык я не собираюсь платить больше. Вот вам и весь прайскоран.

      ХИГГИНС. М-да... Полковник, более щедрой платы мне и миллионер не предложил бы.

      ПИКЕРИНГ. То есть как?

      ХИГГИНС. А так. Я знаю цену этим парижским менторам. Эта лахудра, судя по всему, готова платить мне в час едва ли не половину своего дневного дохода. Представляете, как бы я обогатился, если бы миллионер был таким же щедрым, как она, то есть брал у меня уроки за половину своего дневного дохода?

      ЛАЙЗА. Вы чё, с реек съехали? Какой я вам миллионер?

      ХИГГИНС. Потухни!

      ЛАЙЗА. Ну, уж нет! С меня хватит. (Порывается встать. МИССИС ПУРОХИТ ее удерживает.)

      МИССИС ПУРОХИТ. Погодите. Сейчас мистер Хиггинс натешится и все будет хорошо.

      ХИГГИНС. Вот именно. Возьмет швабру и натешится над вами вволю. Так ввалю, если вы не перестанете тупить, что вас родной отец не узнает. Сидеть!

      ЛАЙЗА. Вы мне не отец, во-первых! Вы мне никто!

      ХИГГИНС. В-третьих, вы не раз помянете своего папу и всех его предков до седьмого колена, если я возьмусь делать из вас настоящего человека. Возьмите платок. (Дает ей носовой платок.)

      ЛАЙЗА. На кой он мне? У меня свой.

      ХИГГИНС. Ну, так воспользуйтесь им по назначению! А рукав оставьте в покое.

      ЛАЙЗА (упрямо). Чем хочу, тем и трусь.

      ХИГГИНС. Чем хотите, можете тереться в каком-нибудь другом месте. А платком следует утирать нос и даже, хотя он и называется носовым, промокать глаза, которые у вас на мокром месте. Между прочим, таких плакс, как вы, в цветочные магазины не берут. А если вы не знаете разницу между рукавом и носовым платком, то дело совсем швах.

      ЛАЙЗА. Вы такой нахальник... Вроде пожилой чувак, а туда же...

      МИССИС ПУРОХИТ. Перестаньте сбивать девочку с толку, сэр. Перлы вашего остроумия она оценить не может. И, кстати, рукавом она не утиралась. (ЭЛИЗЕ). Вам еще нужен платок, детка?

      ЛАЙЗА. А то! Такой клевый! Синенький.

      ПИКЕРИНГ. Миссис Пурохит, думаю, она не вернет вам платка даже под страхом пытки.

      МИССИС ПУРОХИТ. Какое мне дело до чужих платков? Пусть мистер Хиггинс сам волнуется за свою собственность.

      ПИКЕРИНГ (его осеняет). Вот что, Хиггинс, сказать вам гадость? А я все равно скажу.

      ХИГГИНС. Валяйте!

      ПИКЕРИНГ. Вам ничего не удастся сделать из этой девушки. Ваш фонетический метод в данном случае даст сбой. И ни в какой цветочный магазин она не устроится.

      ХИГГИНС. На подначку не иду!

      ПИКЕРИНГ. Это не подначка, Хиггинс. Я предлагаю вам пари.

      ХИГГИНС. Другое дело. Каковы условия?

      ПИКЕРИНГ. Вы беретесь за Элизу по всем правилам вашей науки, а я беру на себя все расходы, связанные с ее обучением. Если ваша система сработает, то вы в моих глазах станете Яном Амосом Коменским, Песталоцци и Антоном Макаренко одновременно.

      ЛАЙЗА. Вот спасибочки, сэр! Сразу видно — у вас доброе сердце. Не то, что у этого...

      ХИГГИНС (размышляя вслух). Заманчиво, век воли не видать! Взяться за эту восхитительную пошлячку и ослепительную замарашку...

      ЛАЙЗА (вне себя от возмущения). Йооооооооооооошкин кот! Какая я тебе замарашка! Я из душа не вылазию! И нынче утром, когда собиралась сюда, голову помыла и все остальное.

      ПИКЕРИНГ. Похоже, Хиггинс, вы не сведете ее с ума своими очаровательными комплиментами.

      МИССИС ПУРОХИТ. Похоже, сэр, вы не особенно сильны в науке соблазнять. Есть масса методов сводить девушек с ума. А мистер Хиггинс мастак в такого рода играх и не всегда по вдохновению. Уж я-то знаю.

      ХИГГИНС (продолжая размышлять вслух). Что наша жизнь — игра! Вдохновенная и вдохновляющая игра, переходящая с одного уровня на другой, и так до самого финала! Уж если подвернулся шанс поставить все на зеро — грех им не воспользоваться. Я играю, Пикеринг! Я беру эту занюханную Синдереллу (ЛАЙЗА издает протестующий вопль) и делаю из нее принцессу, нет — королевну!

      ПИКЕРИНГ. Отлично, Хиггинс. Но в нашем пари кое-чего не достает.

      ХИГГИНС. Чего именно? Вроде все на месте.

      ПИКЕРИНГ. Нет, не все. Что будет, если вы проиграете? Я рискую своими деньгами, а вы?

      ХИГГИНС. Во-первых, я не проиграю, а во-вторых, ставлю на кон свою репутацию.

      ПИКЕРИНГ. Репутация — это неплохо. Но этого мало. Рискните поставить на зеро нечто более существенное.

      ХИГГИНС. Что вы имеете в виду.

      ПИКЕРИНГ. Если ваш эксперимент потерпит неудачу, вы... женитесь на Элизе! Конечно, если она не будет против.

      ЛАЙЗА (задумчиво). А чё? Он парень что надо. Симпатичный, высокий, заряженный. Немного с придурью, но это не беда. При хорошей женщине и мужчина может стать человеком. Я согласная.

      МИССИС ПУРОХИТ (стараясь не показать вида, что происходящее ей по душе). Я тоже! Хотя и не уверена, что из мистера Хиггинса выйдет приличный муж.

 

                              ПИКЕРИНГ беззвучно аплодирует.

 

      ХИГГИНС (потрясенный и предложением ПИКЕРИНГА, и наглостью ЛАЙЗЫ, и выпадом миссис ПУРОХИТ). Ни за что на свете! С чего это вас так разобрало, друзья мои?

      ЛАЙЗА (злорадно смеясь и хлопая в ладоши). Ага! А что же ваш хваленый мэтод? Боитесь продуть? Струсил, струсил, струсил!

      ХИГГИНС (в ярости). Замолчите, вы! (Обдумывая ситуацию). Не ожидал я от вас такого, Пикеринг...

      ПИКЕРИНГ. У вас нет выхода, Хиггинс. Это мое условие. Иначе все отменяется. Элиза уедет домой, превращение в королевну не состоится.

      ЛАЙЗА. Решайся, папаша! Это будет по-чесноку.

      ХИГГИНС (вне себя от ярости). Какой я тебе папаша! Ты... ты... ты...

      ПИКЕРИНГ (останавливает его). Решайтесь, Хиггинс. Это в самом деле будет... по-чесноку!

      ХИГГИНС (принимая решение). Ладно, разрази меня гром! Вашу руку, Ричард! Только об этом не должна знать ни одна живая душа. (Мужчины скрепляют сделку крепким рукопожатием. ЛАЙЗА, подкравшись к ним, разбивает его.)

      ЛАЙЗА (торжествующе). Заметано!

      ХИГГИНС (увлекаясь). Итак, месяцев через шесть, а то и через три, если эта Золушка умна, умеет слушать и обладает подвижным языком, она сможет предстать хоть перед папой римским. Начнем сию же минуту. Нет, сию секунду. Промедление смерти подобно. Но сперва вам, миссис Пурохит, необходимо ее как следует отодрать. Мыло, мочало, шампунь, суперфосфат, наждачная бумага, абразивный круг, пылесос, стиральная машина — приветствуются. В вашем хозяйстве котлы кипят кипучие, миссис Пурохит?

      МИССИС ПУРОХИТ (протестуя). Сэр, однако...

      ХИГГИНС (не слушая возражений). Огни горят горючие?

      МИССИС ПУРОХИТ. Я прошу вас, сэр...

      ХИГГИНС (не давая ей говорить). В печь ее лабутены, нах ее штаны и все ее лягушачьи шкурки. Звякните в какой-нибудь бутик подороже (кланяется ПИКЕРИНГУ), дайте им данные ее экстерьера и закажите все самое лучшее и необходимое, начиная от (МИССИС ПУРОХИТ делает протестующий жест) и кончая... (останавливается, заметив расширенные от ужаса глаза экономки). Счет — мистеру Пикерингу (снова отвешивает церемонный поклон полковнику). А пока привезут, посадите ее в корзину для грязного белья! Там ей самое место.

      ЛАЙЗА (потрясенно). Это какой-то позор... Благородний человек... а позволяет себе такие шняги. Со мной у вас это не прокатит. Я вам не шалашовка какая-нибудь. Вашему брату у меня веры нет.

      ХИГГИНС. Во-первых, Пикеринг мне не брат. А во-вторых, ты как думала? Создать нового человека на развалинах старой морали невозможно. Так что выбрось ее на свалку. Вы взяли курс на королеву — вот и начинайте вести себя по-королевски. Миссис Пурохит, принимайтесь за дело. А если она заартачиться — может отходить ее мухобойкой или скалкой. В общем, любым предметом, который подвернется под руку.

      ЛАЙЗА. Я не дамся! Я сейчас копам позвоню!

      МИССИС ПУРОХИТ. Прикажете приготовить ей комнату на втором этаже?

      ХИГГИНС. Зачем? Достаточно и собачьей конуры!

      ЛАЙЗА. Да пошел ты!

      ПИКЕРИНГ. Хиггинс, вы перегибаете палку. Это несерьезно.

      МИССИС ПУРОХИТ. Серьезность и мистер Хиггинс — две вещи несовместные. Люди для него — подопытные кролики.

      ХИГГИНС (берет себя в руки). Кролики? Люди для меня — подопытные? Это ложь и клевета! Дорогие мои мистер Пикеринг и миссис Пурохит, это не я, а вы несерьезно подходите к судьбе этой несчастной девушки, дочери бедного мигранта, англичанки в первом поколении. Я своим отношением к ней воспроизвожу отчасти ту среду, из которой она вышла, и тем самым помогаю ей адаптироваться к новым условиям. Кто же из нас в таком случае несерьезен — я или вы?

      МИССИС ПУРОХИТ. Ну, скажите, мистер Пикеринг, на что это похоже?

      ПИКЕРИНГ. Похоже, мистеру Хиггинсу снятся лавры Савелия Крамарова или Роуэна Аткинсона.

      ХИГГИНС. Это еще почему?

      МИССИС ПУРОХИТ. А вы не догадываетесь? Вы устраиваете клоунаду, а перед вами — живой человек. Не камушек на мостовой и не ракушка на берегу моря.

      ХИГГИНС. Не вижу особой разницы.

      МИССИС ПУРОХИТ. Зато я вижу. Кто она? Откуда взялась? Кто ее родители? Что скажет на это, я не знаю, ее бой-френд, если он у нее есть?

      ЛАЙЗА. Это не ваше дело!

      ХИГГИНС. Вот! Золотые слова! Не ваше дело! И какие в ее возрасте могут быть бой-френды?

      ЛАЙЗА. Ага. Я ведь скоро замуж выйду!

      ХИГГИНС (мрачнеет, для него это удар не в бровь, а в глаз. Но он выходит из положения). Вы правы, Элиза. Вы не пройдете и полпути от чумички к принцессе, как мужчины, желающие жениться на вас, будут укладываться в штабеля на пороге этого дома.

      МИССИС ПУРОХИТ. Сэр, вы неисправимы!

      ЛАЙЗА (встает). Вы словили шизу, господин халдей. Мне таких учителей не надо. Найдите себе для развлекухи другую дурочку. Я отчаливаю.

      ХИГГИНС. Прекрасно! Отлично! Великолепно! Миссис Пурохит, звонок в бутик отменяется. Говоря точнее, отменяется все. Подведите эту наглую девчонку к дверям и дайте ей пинка!

      ЛАЙЗА. Пусть только попробует. Я ей так впендюрю — охромеет на все четыре.

      МИССИС ПУРОХИТ. Да идите вы уже. Вам же сказали: все кончено.

ЛАЙЗА. Подавись ты своим платком! (Швыряет носовой платок в лицо ХИГГИНСУ).

      ХИГГИНС. Вы — конченая идиотка! Вы отказываетесь от благополучия, от карьеры, от перемены образа жизни, от счастья, наконец! Неблагодарная дрянь!

      МИССИС ПУРОХИТ. Это уж слишком, мистер Хиггинс. Еще неизвестно, кто из вас (осекается) ведет себя неблагоразумнее — вы или она. (ЭЛИЗЕ). Вы еще не ушли? Вам давно пора домой, к своим родителям.

      ЛАЙЗА. Ага! К родителям. Мама давно умерла, а папашка со своей шестой сожительницей выставил меня за дверь, едва мне исполнилось семнадцать. Хватит, сказал, на моей шее сидеть: кто не работает — тот не ест. И я пошла на панель...

      ХИГГИНС. Куда?!

      ЛАЙЗА. ... со своими цветочкими.

      ХИГГИНС. Превосходно! Стало быть, кроме меня, вы на фиг никому не нужны. Вот разве что миссис Пурохит захочет вас удочерить. Как вам такая дочурка, а, миссис Пурохит? В общем, так: без лишних слов тащите ее в ванную...

      МИССИС ПУРОХИТ. Но в каком качестве она будет находиться в доме? И как вы возместите утраченный ею доход? Ведь она, насколько я поняла, зарабатывает на жизнь продажей цветов. А теперь ей придется бросить это занятие.

      ХИГГИНС. Вот мистер Пикеринг — денежные вопросы в его компетенции. Пикеринг, вам придется давать нашей гостье на карманные расходы. Положите ей что-нибудь на карточку, что ли. С другой стороны, деньги — это разврат. Кормить вы ее будете, одевать — тоже. А будь у нее лишнее бабло, она того и гляди на иглу подсядет.

      ЛАЙЗА. Злой вы все-таки типус! Я не то, что колоться, травку ни разу не курнула!

      ПИКЕРИНГ. Все-таки, Хиггинс, это бесчеловечно, так обращаться с бедной девушкой.

      ХИГГИНС. А разве она человек?

      ПИКЕРИНГ. А вы как думаете?

      ХИГГИНС. Думаю, не очень. По крайней мере, не настолько, чтобы считаться с ее правами. А как ваше мнение на сей счет, Элиза?

      ЛАЙЗА. Я чё, дурнее паровоза? Я человек, как и все.

      ХИГГИНС. Как все — это еще не человек. Это биомасса. Вам до человека еще...

      МИССИС ПУРОХИТ (перебивает). Допустим, она останется. Но что будет с нею, когда вы наиграетесь в свои игры?

      ХИГГИНС. А что с ней будет, если она снова отправится на панель со своими (передразнивает) цветочкими? А, миссис Пурохит?

      МИССИС ПУРОХИТ. Там она сама отвечает за себя.

      ХИГГИНС. Когда я с ней покончу, он снова начнет отвечать за себя, только уже не здесь. Выгоним ее в три шеи — и все дела.

      ЛАЙЗА. Все! Бобик сдох! Мне это осточестерфильдело! Вы бессердечный чурбан! Нога моя здесь не будет! (Подходит к двери.)

      ХИГГИНС. Так и быть, Элиза. Шутки в сторону. Хотите конфетку? Шоколадную? Миссис Пурохит берет мне самые лучшие, самые дорогие. Одна конфетка стоит столько же, сколько ваш месячный заработок. Вы таких сроду не пробовали. И не попробуете, если уйдете.

      ЛАЙЗА. Попробую и уйду (берет конфету, кладет в рот, потом самопроизвольно берет другую, третью).

      ХИГГИНС. Если вы останетесь, Пикеринг будет заказывать для вас пудов по пять-шесть такого шоколада в день! Он скупит для вас весь шоколад в Лондоне! Правда, полковник?

      ПИКЕРИНГ. Несомненно!

      ХИГГИНС (подходит к столу, берет планшет, показывает ЭЛИЗЕ). Какая хорошая вещь! Какой экран! Как сверкает! У вас есть планшет, Элиза?

      ЛАЙЗА. У меня ноут. Опять стебетесь?

      ХИГГИНС. Что вы! Этот планшет будет вашим, если вы соблаговолите остаться.

      МИССИС ПУРОХИТ. Мистер Хиггинс, так нельзя. Вы сбиваете девушку с толку, а она должна строить свою жизнь сама.

      ХИГГИНС. Бред! Молодая еще — настроится. Вот заработает на пенсию — будет время подумать о собственной жизни. И вообще о себе не стоит думать, Элиза. Думайте о других — и вам в воздастся в виде шоколада, гаджетов, золота, бриллиантов, собольих шуб, шикарных автомобилей, шотландских замков...

      ЛАЙЗА. Отвалите, сэр. Вижу, какие у вас замки и автомобили. Меня на такую туфту не купишь.

      ПИКЕРИНГ. Хиггинс, можно мне вставить пару слов? Миссис Пурохит говорит дело. Я, со своей стороны, готов нести расходы по этому проекту, но девушка должна осознанно принять решение, участвовать в нем или нет.

      ХИГГИНС. Чепуха! Она не в состоянии принимать осознанные решения. Да и никто не в состоянии. Если бы мы все до конца сознавали, мир бы рухнул, потому что никто не смог бы ни на что решиться.

      ПИКЕРИНГ. Это, может, и умно, но больно непонятно. Вы, профессор, воля ваша, что-то нескладное придумали!

      ХИГГИНС. Только вот не надо мной потешаться!

      ПИКЕРИНГ. И в мыслях не было! (ЛАЙЗЕ). Глубокоуважаемая мисс Далида...

      ЛАЙЗА (ошеломленно). Вау! Отпад!

      ХИГГИНС. Что и требовалось доказать! Вот и все ее самосознание — отпад и вау. Вы — солдат, Ричард, и в этой ситуации должны действовать по-военному. Никаких рассуждений. Только приказ. Элиза, стойте там и слушайте сюда! Полгода я буду здесь вбивать вам в тыковку искусство правильной и красивой речи. Если вы будете паинькой, то поселитесь в отличной комнате второго этажа, миссис Пурохит будет за вами ходить, мистер Пикеринг — закармливать шоколадом, а я — задаривать комплиментами. А если будете пинать балласт, то вам придется жить в собачьей конуре и грызть кости. Я посажу вас на цепь, мистер Пикеринг будет читать вам лекции о хорошем поведении, а миссис Пурохит — каждые четверть часа мочить вас в сортире. Через полгода вам закажут шикарное платье и отвезут в английский парламент. И если в палате у лордов вы произведете прекрасное впечатление на присутствующих, то прямо оттуда на собственной машине отправитесь в собственный цветочный магазин, а если вас разоблачат, то вы кончите свои дни на плахе, и все лондонские букетчицы окропят слезами и забросают цветами вашу могилу. Если вы посмеете отказаться от такого потрясающего предложения, значит, вы — бессовестная дура, и ваш добрый ангел навсегда откажется от вас, и вы перейдете под крылышко злого. (ПИКЕРИНГУ.) Теперь все в порядке? (МИССИС ПУРОХИТ.) Я все верно изложил?

      МИССИС ПУРОХИТ. По-видимому, мне самой придется перетолковать с Элизой наедине. Если я и возьму на себя дополнительные хлопоты на целых шесть месяцев, то только за дополнительные деньги. (ХИГГИНС указывает жестом на ПИКЕРИНГА, тот утвердительно кивает головой.) Хорошо. В душе вы не такой уж и злой, мистер Хиггинс, но человеческая речь для вас интереснее самого человека. Элиза, следуйте за мной.

      ЛАЙЗА. Так по-свински со мной еще никто не говорил. Вас самого надо отправить в палату. Мне и на фиг не сдались ваши улорды. Сейчас вот возьму и уйду. Я сама кого хочешь могу притомить скалкой. И в конуру не пойду, и в сортире меня никто не замочит...

      МИССИС ПУРОХИТ. Вы ничего не поняли, девочка моя. Уж лучше помолчите.

      ЛАЙЗА. Чё я ему сделала? Чё он на меня порожняк толкает? Он сам ко мне подлез на остановке. Я его не трогала. Тоже мне — ученый! В гробу я видала таких ученых! Я человек, а не собака какая-нибудь баскинробинс, чтобы он на меня батон крошил. И рот вы мне не заткнете своим шоколадом... (Уходит вместе с МИССИС ПУРОХИТ).

      ПИКЕРИНГ. Хиггинс, у меня к вам есть один деликатный вопрос.

      ХИГГИНС. Задавайте.

      ПИКЕРИНГ. Прошу прощения, вы порядочный человек?

      ХИГГИНС. Вы сомневаетесь?

      ПИКЕРИНГ. Имею в виду ваше отношение к женщинам.

      ХИГГИНС. Нашли о чем спрашивать! Порядочно относятся к женщинам только голубые. У них разные сферы влияния.

      ПИКЕРИНГ. Вот уж нет. Не только они. То есть я не в курсе, насколько они вообще порядочны, но я видел немало настоящих мужчин, порядочно обходившихся с женщинами.

      ХИГГИНС. Значит, вам повезло больше, чем мне. Стоит мне только проявить слабину по отношению к женщине, моя жизнь превращается в сущий бардак. Меня тут же начинают контролировать, ревновать, говорить мне несусветные глупости, устраивать сцены, дуться на меня по всяческим поводам и без повода, так что порой хочется удавиться. Да и я сам превращаюсь в какого-то террориста с замашками восточного тирана. Женщина — это катастрофа, светопреставление, эпидемия свиного гриппа. Одним слово, мужчина — это мужчина, женщина — это женщина, и им никогда не сойтись.

      ПИКЕРИНГ. Почему?

      ХИГГИНС. Откуда я знаю? Может, потому, что у мужчины на уме всегда одно, у женщины — совсем другое, и поэтому они норовят свести друг друга с ума. Скажешь ей — брито, она непременно ответит — стрижено, и скорей облысеешь, чем вобьешь ей что-нибудь в ее кудрявую головку.

      ПИКЕРИНГ. А вершина любви, Хиггинс...

      ХИГГИНС. ... это чудо, Пикеринг, великое — дети? Не смешите мои гаджеты! В наше время заводят детей только нувориши, недалекие люди и нищеброды. У первых есть на это деньги, вторые ни о чем не думают, кроме супружеского счастья, пропади оно пропадом, а третьим необходимо спариваться, чтобы выжить. Что мы даем своим детям? Мировые эпидемии, СПИД, неизлечимые болезни, наркотики, алкоголизм, перенаселение, голод, энергетический и экономический кризисы, оффшоры, парниковый эффект, таяние льдов, терроризм, экологические и техногенные катастрофы? Мы так основательно загадили планету, что скоро плодиться и размножаться станет попросту негде. Есть и другая сторона родительской медали. Сперва ты ночей не спишь, переживаешь за младенца по всякому поводу, непроизвольно откашливаешься вместе с ним, когда кашляет он, потом учишь его уму-разуму, читаешь ему хорошие книжки, всячески ограждаешь от чьего бы то ни было дурного влияния, пережидаешь, пока он перебесится во время переходного возраста, наконец, он вырастает и нахально заявляет, что ничем тебе не обязан, что ты произвел его на свет ради собственного удовольствия, и в силу этого можешь катиться колбаской по Трафальгарской. А когда он найдет себе невесту и соизволит пригласить тебя на свадьбу, то во всеуслышание, при гостях, назовет своего небогатого отца «мой старикашка», а любимого тестя, оплатившего расходы на брачное торжество, — «вторым после Дэвида Кэмерона»... Нет уж, я — холостяк и останусь им до конца дней своих!

      ПИКЕРИНГ. Если выиграете пари...

      ХИГГИНС. Не надо мне постоянно об этом напоминать, Пикеринг. Я его выиграю!

      ПИКЕРИНГ. Хорошо, коли так. Но вы, Хиггинс, уходите в сторону от моего вопроса. Вы прекрасно поняли, на что я вам намекаю. Если я ввязываюсь в это предприятие, то не допущу никаких — говорю прямым текстом — интимных вольностей с вашей стороны по отношению к Элизе. Я уже отношусь к ней по-отечески и хотел бы...

      ХИГГИНС. Вот и говорите без экивоков, Пикеринг. С ученицами я — задеревеневшее облако в штанах! Стоит только завести шашни — ученица садится учителю на голову, и звиздец обучению! Я даже на американских миллионерш не запал — сами знаете, что это за красотки, — а натаскал их по культуре речи не один десяток штук. Как учитель я, конечно, Карабас-Барабас, иначе ничего не получится, но в сексуальном плане и я для них натуральный Буратино, и они для меня не более чем фарфоровые Мальвины с голубыми волосами. В противном случае станешь Дуремаром, а я этого допустить никак не могу.

 

                      Постучав в дверь, входит МИССИС ПУРОХИТ.

 

      МИССИС ПУРОХИТ. Разрешите, мистер Хиггинс.

      ХИГГИНС. Заходите, миссис Пурохит. Как там у вас?

      МИССИС ПУРОХИТ. У нас все в порядке. А вот у вас — не очень.

      ХИГГИНС. Что вы имеете в виду?

      ПИКЕРИНГ. Мне уйти?

      МИССИС ПУРОХИТ. Ни в коем случае. Вам это тоже полезно будет услышать, но не в том смысле, в каком мистеру Хиггинсу.

      ХИГГИНС. Уже интересно.

      МИССИС ПУРОХИТ. На самом деле — так себе. В доме появилась девушка. Мистер Хиггинс, при ней я бы вас попросила не выражаться — так, как вы привыкли это делать.

      ХИГГИНС. Что за наезд, миссис Пурохит? Я абсолютно политкорректен, если вы это имеете виду.

      МИССИС ПУРОХИТ. Возможно, вы и политкорректны, но не в тех случаях, когда что-нибудь ищете и не можете найти. Я-то слушаю вас по долгу службы и за прибавку к жалованью. Но девушка слышать ничего подобного не должна. Особенно брани.

      ХИГГИНС. От меня — брани? Браниться — ничего глупее нельзя выдумать. Брань не делает карты хорошими, а ветер — попутным, черт бы ее подрал!

      МИССИС ПУРОХИТ. Вот и я об этом. «Черт побери», «к чертям собачьим», «какого черта»...

      ХИГГИНС. Вы ли это, миссис Пурохит?! Меня браните, а сами...

      МИССИС ПУРОХИТ (неумолимо). ... говорите вы к месту и не к месту, по любому случаю. Кроме того, настоятельно вас прошу исключить из своего лексикона слова, начинающиеся на буквы «б», «ё», «с», «п», «х». Девушка и сама знает такого рода изречения. Только что она выразила восхищение, произнеся слово на ту же букву, с которой начинается слово «полотенце». С нее взятки гладки, ведь она выросла в такой языковой среде. Но вы так выражать восхищение при ней не должны.

      ХИГГИНС. Вы на меня наговариваете, миссис Пурохит. Да еще при Пикеринге. Когда я так выражался?

 

                     МИССТС ПУРОХИТ смотрит ему прямо в глаза.

 

(Нехотя признается.) Впрочем, один-два раза не в счет. Когда достают, порой действительно иное словцо и вылетит... по ошибке.

      МИССИС ПУРОХИТ. Не далее как вчера вы произнесли слово на «б», обжегшись горячим кофе; выразились на «ё» по поводу не понравившейся вам теленовости; произнесли слово на «с» при случайном удалении нужного вам файла; высказались на «п», испортив болванку в dvd-плейере, и на «х», выбросив ее в мусорную корзину.

      ХИГГИНС. Допустим. Но я же поэт, и это у меня исходит при амальгамировании ментального пространства лирического субъекта...

 

                        ПИКЕРИНГ едва удерживается от смеха.

 

      МИССИС ПУРОХИТ. Так. Переходим к вопросу об опрятности и личной гигиене.

      ХИГГИНС. Очень важный, очень своевременный вопрос. Без него, как без рук.

      МИССИС ПУРОХИТ. Как приучить девушку к аккуратности, если повсюду будут разбросаны вещи — от верхней одежды до нижнего белья?

      ХИГГИНС. Совершенно верно. Тут уж не до обучения.

      МИССИС ПУРОХИТ. Ваши вещи, мистер Хиггинс!

      ХИГГИНС. Это неправда! Где вы видите мои вещи разбросанными — от нижнего белья и так далее? (МИССИС ПУРОХИТ всплескивает руками, не в силах ничего сказать от подобной наглости, ведь она сама все с утра убрала за ним. ХИГГИНС обращается к ПИКЕРИНГУ, который с удовольствием наблюдает за происходящим.) При становлении юной личности все это крайне важно. Через час по чайной ложке — этот рецепт годится и при формировании необходимых привычек, и в деловой жизни.

      МИССИС ПУРОХИТ. Нельзя с вами не согласиться, сэр. Поэтому мне будет крайне неприятно впредь видеть вас за столом в шортах или в футболке. А если все-таки будете в брюках или в рубашке, то вам было бы неплохо взять себе за правило не вытирать о них руки. Кстати, для воспитания девушки будет лучше, если вы перестанете ставить сковородку с яичницей и жареным беконом прямо на чистую белую скатерть, а также есть все блюда из одной тарелки, вследствие чего можно запросто подавиться рыбной костью, оказавшейся в вашем мороженом третьего дня (делает эффектный жест в сторону конфетных фантиков, набросанных ХИГГИНСОМ.)

      ХИГГИНС (смущенно). Что ж, иногда это со мной бывает. Я немножко рассеян, как все гении. Однако у меня есть кое-что и по вашей части. Почему от моих джинсов ужасно несет бензином, а?

      МИССИС ПУРОХИТ. Потому что кое-кто не вытирает рук, когда бывает на заправке.

      ХИГГИНС (в ярости). Теперь я пущу на ветошь шторы!

      МИССИС ПУРОХИТ. Прощу прощения, мистер Хиггинс, кажется, я вас немного расстроила.

      ХИГГИНС (овладевая собой). Нисколько! Напротив, я вам очень благодарен, миссис Пурохит. Видимо, мне теперь придется держать себя в руках.

      МИССИС ПУРОХИТ. Видимо, да, сэр. Еще одну минуту.

      ХИГГИНС. Как?! Это не все?

      МИССИС ПУРОХИТ. Не совсем. Разрешите мне взять для девушки тот японский халат китайского производства, который вы приобрели во Франции, когда были в Германии на симпозиуме славистов? То, в чем она явилась сюда, назвать одеждой язык не поворачивается.

      ХИГГИНС. Берите, что хотите, только отпустите душу на покаяние! Все, что ли?

      МИССИС ПУРОХИТ. Пока — да. (Уходит.)

      ХИГГИНС. Моя домоправительница, Пикеринг, считает меня каким-то монстром, хотя на самом деле я человек слабый и беззащитный. Мне до сих пор кажется, что я не взрослый, а только играю во взрослого. А она, не знаю почему, третирует меня по всякому ничтожному поводу.

 

                              МИССИС ПУРОХИТ возвращается.

 

      МИССИС ПУРОХИТ. Хочу вас поздравить, сэр: началось! К вам заявился не то ассенизатор, не то водовоз по имени Альфред Далида. Говорит, что хочет видеть свою дочь.

      ПИКЕРИНГ. Вот это да! Кажется, мы с вами попали, Хиггинс.

      ХИГГИНС. Не паникуйте раньше времени, Ричард. Мы попали на шантажиста. (МИССИС ПУРОХИТ.) Введите ассенизатора и водовоза!

 

                                    МИССИС ПУРОХИТ уходит.

 

      ПИКЕРИНГ. Шантажист? С чего вы взяли, Хиггинс?

      ХИГГИНС. А то и сутенер!

      ПИКЕРИНГ. Боюсь, ничего хорошего мы от него не услышим.

      ХИГГИНС. И не надеюсь. Мы уже слышали его дочь. Может быть, какие-то нюансы.

      ПИКЕРИНГ. Вы о чем?

      ХИГГИНС. О его произношении — о чем еще?

      ПИКЕРИНГ. Вы в своем репертуаре. Этот тип может доставить нам немало хлопот.

      ХИГГИНС. Это со мной он хлопот не оберется. Но послушаем.

 

                                              Входит ДАЛИДА.

 

      ДАЛИДА. Разрешите представиться: менеджер по клинингу Альфред Далида. А вы профессор Хиггинс?

      ХИГГИНС. Совершенно верно. Очень приятно познакомиться, мистер Далида.

      ДАЛИДА. Мне тоже, начальник. (Садится без приглашения.)

      ХИГГИНС (ПИКЕРИНГУ). Я же говорил: ничего особенного. Разве что дедушка из Уэльса.

      ДАЛИДА. В точности! А как вы угадали?

      ХИГГИНС. Это к делу не относится. Итак, что вам угодно?

      ДАЛИДА. Я тут кое-что припер, начальник.

      ХИГГИНС. Что именно?

      ДАЛИДА. Вещички моей дочурки. Ведь она у вас, не так ли?

      ХИГГИНС. Так ли, так ли. И вы явились за ней? В папаше проснулся родитель. Это прекрасно и совершенно естественно. Забирайте нах! Вместе с лабутенами.

      ДАЛИДА. Чего?

      ХИГГИНС. Забирайте свое чадо, говорю.

      ДАЛИДА. Етить твою мать, профессор! Вы ж меня даже не выслушали. А еще френолог! Как вы людей учите, не догоняю.

      ХИГГИНС. Кстати об учебе. Сегодня сюда ворвалась ваша дочурка, буквально взяла меня за горло и потребовала, чтобы я обучил ее цветочной фене для поступления в соответствующий магазин. У меня есть свидетели. Это шантаж, господин менеджер! Зачем вы ее ко мне подослали?

      ДАЛИДА. И в мыслях не было! Я месяца три ее в глаза не видел.

      ХИГГИНС. Шантаж, шантаж! Сейчас начнете угрозами вымогать деньги!

      ДАЛИДА. Кажется, вам очень хочется, начальник, чтобы вас посантажировали? Но я вас разочарую: этого не будет.

      ХИГГИНС. Зато сейчас здесь будет полиция.

      ДАЛИДА. А что вы ей скажете? Что я вам сделал? Хоть копейку попросил?

      ХИГГИНС. Что ж вы приперлись?

      ДАЛИДА. У меня были на то свои причины. Подумайте сами: к вам в дом приходит человек с конкретным делом, а вы не даете ему и слова сказать.

      ХИГГИНС. Как вы узнали мой адрес?

      ДАЛИДА. Если вы позволите мне говорить, начальник, я вам скажу — как. Это мое желание. Это мой долг. Это мое право.

      ХИГГИНС. Пикеринг, перед нам прирожденный трибун. Его речь составлена по всем правилам сентиментальной риторики. Налицо три источника и три составные части классического вымогательства: болтовня, угрозы, уэльское происхождение.

      ПИКЕРИНГ. Сделайте одолжение, Хиггинс, мои корни тоже оттуда. (ДАЛИДЕ). Как вы оказались здесь, в конце-то концов?

      ДАЛИДА. Я и говорю, начальник. Когда вы принудили ее остаться, она звякнула мне в мобилу и попросила притаранить ее вещички на ваш адрес. Я сидел в пабе...

      ХИГГИНС. Самой собой...

      ДАЛИДА. Да, в пабе — что тут такого? Мы там частенько собираемся с коллегами по клинингу на симпозиумы.

      ПИКЕРИНГ. Хиггинс, не перебивайте, пожалуйста.

      ДАЛИДА. Только мы огласили повестку дня — звонит Лизетта. А я что? Симпозиум не симпозиум, мой христианский долг — помогать ближнему. Даже если это родная дочь. Я мигом подорвался — и сюда.

      ХИГГИНС. И какие это вещички?

      ДАЛИДА. Ничего особенного, начальник. Гитара, ноутбук, альбом с фотографиями, что-то из бижутерии и прочий бутор.

      ХИГГИНС. Таким образом, вы примчались спасать ее от верной погибели?

      ДАЛИДА. Ни в коем разе, начальник! Я разве не могу отличить благороднего человека от неблагороднего? Поэтому я не боюсь оставить мою девочку на попечение даже двух благородних людей. Зачем бы она им ни понадобилась.

      ХИГГИНС. И все-таки вам придется самому опекать ее. Забирайте ее немедленно.

      ДАЛИДА. На фига она мне сдалась? В смысле — я ей не враг. Тут у нее, можно сказать, перспектива, даже двойная, а я буду становиться дочери поперек пути?

      ХИГГИНС. Миссис Пурохит!

 

                                    Входит МИССИС ПУРОХИТ.

 

Это родной отец Элизы. Передайте ему ее с рук на руки, и пусть оба проваливают.

      ДАЛИДА. Нет, вам не удастся сбагрить ее мне! Если вы, допустим, человек высокой культуры, то и я не прочь культурно отдохнуть. Почему бы двум культурным людям не потрещать по теме без обид?

      ХИГГИНС. Миссис Пурохит, боюсь, дальнейший разговор не для ваших ушей.

 

                        МИССИС ПУРОХИТ, кивнув, удаляется.

 

      ПИКЕРИНГ. Итак, мистер Далида, ваш выход.

      ДАЛИДА. Вы козырные ребята — и вы, начальник, и ваш дружок. И я не возьму отсюда Лизхен, как бы вы меня этим ни грузили и что бы вы ни собирались тут устроить. Да и не пойдет она, поскольку давно живет отдельно, и папа ей уже не нужен, а если и нужен, то лишь когда его зовут «Дай денег». А мне от моего дочернего предприятия никакой прибыли. Внешность у нее — тоже ничего особенного, но это только на первый взгляд. Да, глаза ее, как вы сами убедились, на звезды не похожи, нельзя уста, само собой, кораллами назвать. Но! Девочка она, как говорится, дай Бог всякому. Мне б, как говорится, такую. И если вы, начальник, имеете на нее особые виды, то пятьдесят фунтов для вас, предположим, не деньги. Неужели вы задаром хотите воспользоваться тем, на что пошли мои лучшие отцовские чувства?! Нипочем не поверю, ибо нет тогда справедливости в этом лучшем из миров!

      ПИКЕРИНГ. Знаете, мистер Далида, мистер Хиггинс не собирается делать вашей дочери непристойных предложений.

      ДАЛИДА. А какие они еще бывают? Мужчина до тех пор мужчина, пока может делать непристойные предложения, а женщина до тех пор женщина, пока ей их делают. Что ж, очень жаль. Будь у него на уме что-нибудь этакое, я был бы вынужден стрясти с вас уже пятьсот фунтов. А оно мне надо? Так, не приведи Господи, и на скользкую дорожку добропорядочности вступишь.

      ХИГГИНС. То есть вы готовы продать родную дочь за полтинник? Не кажется ли вам, что это гнусно?

      ДАЛИДА. Продать? Что я, по-вашему, Иуда Икарискотский? Альфред Далида в жизни никого не продавал! Просто услуга за услугу. Вы используете Элизу по своему усмотрению, а я воспользуюсь вашими деньгами на свой манер.

      ПИКЕРИНГ. Похоже, у вас за душой нет ничего святого!

      ДАЛИДА. Святое, начальник, слишком дорого стоит. И у вас его не было бы, поменяйся мы с вами местами. Да и хлопотное это дело — иметь святое за душой.

      ХИГГИНС. Что скажете, Пикеринг? С одной стороны, так и хочется спустить с лестницы этого попрошайку, с другой — в его словах имеется определенная джинсовая правда.

      ДАЛИДА. Вот именно. Я же как-никак отец. А отцовскому сердцу не прикажешь.

      ПИКЕРИНГ. Ваше замешательство, Хиггинс, не лишено оснований, но я бы предпочел поступить с этим типом по первому из предложенных вами вариантов.

      ДАЛИДА. Напрасно вы такое говорите, начальник. Рассмотрите ситуацию с другого Биг-Бена. Пойдите хотя бы на вашу Уимпол-стрит и спросите — кто я такой? Нет, вы пойдите и спросите. И я вам оттуда скажу. Я — никто, мигрант, «понаехавший». Быть иль не быть — для меня не вопрос, ибо меня попросту не существует. Нет, нас встречают, с нами возятся, вежливо разговаривают, учат языку, дают временное жилье, пособие, медицинскую страховку, предлагают какую-никакую работу, а потом — гудбай на все четыре, новый англичанин! Ваше общество меня на дух не принимает, то есть принимает, конечно, но только в качестве менеджера по клинингу. Мне все предоставляют, кроме одного: не пускают в социальный лифт. Мне разрешают только вымыть в нем полы, вытереть пыль с него и высадить цветочки вокруг него. А к высотам Мэри-Экс в нем поднимаются другие. А разве мне нужно меньше еды, питья, одежды, развлечений, кредитов, ипотеки, чем этим другим? Мне нужно больше, потому что я — человек ниоткуда и не врос корнями в приютившую меня землю. Так что же такое это ваше святое, спрашиваю я у вас. И сам же вам отвечаю: это стопроцентная возможность бортануть меня на законном основании. И — пусть. И да будет так. Да, я — никто и звать меня никак, однако это меня вполне устраивает, и ничего другого я не хочу и ни о чем другом не прошу. Разве что получить свою долю родительского пирога, ведь это я воспитал мою дочь, не жалея ни сил, ни времени, ни желания, ни возможностей, и если теперь на нее кладут глаз порядочные люди, они, я уверен, не захотят нажиться на моем отцовском чувстве, чтобы получить ее даром. Вот вам моя версия этой контроверсии.

      ХИГГИНС. Дик, если нам с вами взяться за этого Диогена, то месяца через три он запросто мог бы срывать аплодисменты в Гайд-парке. Или стать популярным блогером на любом интернет-портале.

      ПИКЕРИНГ. Что вы об этом думаете, Далида?

      ДАЛИДА. Нет уж, спасибочки, начальник. Хлебнуть пивка под ток-шоу или просмотреть статейку вместо досуга мне как пролетарию умственного труда порой даже полезно. Но с другой, скажем, стороны, что политик, что журналист — все одно представители самых древнейших профессий. А какая из них первая, какая вторая, пусть решают другие люди, если им нечего делать. По мне лучше быть никем и ничем, чем становиться всем. Эта социальная ступенька мне по кайфу.

      ХИГГИНС. Думаю, стоит поощрить этого златоуста пятьюдесятью фунтами.

      ПИКЕРИНГ. Боюсь он потратит их неизвестно на что.

      ДАЛИДА. Что-что, а уж это как раз известно. Как сказано в Писании, от хотящего занять у тебя отвращайся, но просящему у тебя дай и не спрашивай, на что ему деньги. Начальник, можешь спать спокойно. Я не понесу фунты в банк, не суну в кубышку, не отдам брокеру, словом, не потрачу на пустяки. Еще в воскресенье от них следа не останется, а, собираясь на работу в понедельник утром, я уже забуду, были они у меня или наоборот. Беднее не стану, в кутузку не загремлю, разве что разок оторвемся, другой оттянемся с моей гражданской шваброй. И всем будет хорошо: нам, бармену и вам — от осознания того, что ваши денежки пошли на благое дело. Вы сами не нашли бы им лучшего применения.

      ХИГГИНС. Он неподражаем! Возьмите сто.

      ДАЛИДА. Не надо, начальник, сто для нас не в коня корм, боюсь, мы их заначим на черный день. Это ведь сумма сумм! Если у вас в кармане сотня при состоянии духа на десятку — вам конец. Дайте полсотни — не больше, не меньше. И по рукам.

      ПИКЕРИНГ. А жениться вы на своей гражданской не пробовали?

      ДАЛИДА. Сколько раз пробовал — она ни в какую. Разве что вы мне ее просватаете. Ей нравится в полюбовницах ходить: может изгаляться надо мной по-всякому. То ей духи, то косментика, то платье — никак не угомонится. А была б законной — я б ее в бараний рог скрутил. Вот ей и не резон. А вам бы я посоветовал, начальник, бросить вашу фонологическую байду с Элизой и браком с ней сочетаться честь по чести — пока она молода и глупа. Не то будете локти кусать. И это плохо, поскольку вы мужчина. А если сочетаетесь — то локти кусать придется уже ей. И это хорошо, поскольку она женщина. А женщины всегда несчастны, как их ни ублажай.

      ХИГГИНС. Еще немного, Пикеринг, и от наших убеждений не останется камня на камне. Значит, пятьдесят фунтов, мистер Далида?

      ДАЛИДА. Точно так, начальник.

      ХИГГИНС. Иными словами, вы отказываетесь от ста?

      ДАЛИДА. В другой раз, может, и не откажусь. Но теперь хватит и половины.

      ХИГГИНС (дает ему деньги). Держите.

      ДАЛИДА. Теперь, когда официальные дела улажены, позволю себе вмешаться не в свое дело.

      ХИГГИНС. А что случилось?

      ДАЛИДА. Пока ничего. Но все же вам не мешало бы заключить с Элизой какой-никакой контракт. Так, немудрящий котрактец — для понта. Люди, скажем так, есть люди: один одно ляпнет, другой — другому, третья — еще куда-нибудь стуканет. Мало ли что. А с контрактом и вам покойнее, и Элизе. И мне.

      ХИГГИНС. Ну, вы и гусь, однако. Я бы вам в рот палец не положил. Поучите вашу швабру щи варить, Далида! Ваша дочь имеет дело с законопослушным гражданином. У меня есть лицензия, и работаю я с людьми только по контрактам.

      ДАЛИДА. Я не сомневался. Но тут случай особый. Короче, я вас предупредил. (Собирается уйти. В дверях сталкивается с очаровательной японкой в роскошном кимоно, сопровождаемой МИССИС ПУРОХИТ.) Прошу прощения, мисс.

      ЛАЙЗА. Вау! Ты чё, папашка, дочку не опознал! Отпад!

      ДАЛИДА. Тю! Лизка, ты, что ли?!

      ХИГГИНС. Чума!

      ПИКЕРИНГ. Забодай меня Икар!

      ЛАЙЗА. Чё, мне не идет?

      ХИГГИНС. Не идет?!

      МИССИС ПУРОХИТ. Мистер Хиггинс, осторожнее, не скажите лишнего при девушке. Не то она может подумать о себе Бог знает что.

      ХИГГИНС. Чертовски не идет!

      МИССИС ПУРОХИТ (укоризненно). Мистер Хиггинс...

      ХИГГИНС. То есть я хотел сказать, не идет ни фига.

      ДАЛИДА. Такой дочкой и загордиться можно, не правда ли?

      ЛАЙЗА. А какая ванная! Какая джакузия! Столько всего! Фонтаны, полотенцы, шампуни, мылы разных сортов, теплые полы! Столько зубной пасты — можно хоть весь день бивни чесать! Шоб я так жила, как они тут моются! Не то, что у нас. И офигенное зеркало во всю стену! Зашибись!

      ХИГГИНС. Я очень рад. Теперь и вы будете так мыться каждый день.

      ЛАЙЗА. Вряд ли.

      ХИГГИНС. Это еще почему? Миссис Пурохит, что там у вас произошло?

      МИССИС ПУРОХИТ. Ничего особенного, сэр.

      ЛАЙЗА. А я все равно скажу. Она мне целый час на уши наезжала про счетчики и экономию воды.

      ХИГГИНС. Ну, что вы, миссис Пурохит. Не мелочитесь. Пусть наша гостья льет воду, сколько ей заблагорассудится.

      МИССИС ПУРОХИТ. Как вам будет угодно, мистер Хиггинс. Счета оплачивать не мне.

      ХИГГИНС. Похоже, ваша дочь, Далида, страшная транжирка. Как же вы ее так воспитывали?

      ДАЛИДА. Как положено — ремешком. Не часто, но бывало. Сами знаете, начальник, какое воспитание у бедняков. Самое что ни на есть аристократическое. Зато какая краля получилась. Не зря старался.

      ЛАЙЗА. Слушайте вы его больше. Старался он. Знаю я, зачем ты сюда притащился. Вымутить несколько фунтов, а потом надраться своего шмурдяка по самое не хочу.

      ДАЛИДА. А что ты мне прикажешь башли на милостыню пустить?

 

                                   ЛАЙЗА показывает ему язык.

 

Ты это брось наговаривать на родного отца уважаемым людям. А то я и про тебя скажу пару слов.

      ХИГГИНС. Пара напутственных слов от отца никак не повредит дочери.

      ДАЛИДА. Еще чего не хватало! Нашли дурака учить детей уму-разуму. С ними и так никакого спасу нет. Вот заведете своих — узнаете.

      ХИГГИНС. Погодите! Вы собираетесь проведывать Элизу, наблюдать за ее успехами?

      ДАЛИДА. Это мой отцовский долг, начальник. Забегу на недельке. Или на следующей. Или еще когда. Это вам делать нечего, а наш брат, менеджер, весь в делах.

      ХИГГИНС. Мой брат священник. Он мог бы дать вам некоторое напутствие.

      ДАЛИДА. А вот этого не надо. Я и без священников боюсь сбиться с верного пути. Будьте здоровы, господа. До скорой встречи, мамаша.

 

      МИССИС ПУРОХИТ не отвечает. Ее коробит такое обращение.                  ДАЛИДА уходит. МИССИС ПУРОХИТ выходит за ним.

 

      ЛАЙЗА. Вот ведь старый бесогон! Хотите его отшить — науськайте на него священника. Теперь вы его нескоро увидите.

      ХИГГИНС. По мне — так век бы его не видеть. А вам, Элиза?

      ЛАЙЗА. Само собой. Менеджер по клинингу! Позор джунглям! А мог бы неплохо устроиться.

      ПИКЕРИНГ. Кем, Элиза?

      ЛАЙЗА. Он у меня крутой часовщик. Местами берет заказы по приколу. Приличные хрусты зашибает. Но пырять ему в лом. Ему бы только баки людям втирать и под это дело капусту с них стричь. А что, с мисс Далида покончено? Это было так прикольно.

      ПИКЕРИНГ. Прошу прощения, мисс Далида. Я не нарочно.

      ЛАЙЗА. Ладно, я не в обиду. Вот бы меня увидели сейчас знакомые чувихи! Я бы им даже не кивнула.

      ПИКЕРИНГ. Еще успеется. Вот привезут новые платья...

      ХИГГИНС. Так нельзя. Не стоит забывать старых подружек, поднявшись на полступеньки. Это снобизм, Элиза.

      ЛАЙЗА. Тоже мне подружки. Вшивота одна. Вечно лыбу давили насчет меня. Сегодня очередь моя.

 

                                   Входит МИССИС ПУРОХИТ.

 

      МИССИС ПУРОХИТ. Привезли платья и все остальное, Элиза.

      ЛАЙЗА. Вау! (Срывается с места.)

      ХИГГИНС. Еще минуту, Элиза. (ЛАЙЗА останавливается, в нетерпении переминается с ноги на ногу.) Имейте в виду, мы с вами заключим полноценный контракт. Я обещал вашему папашке.

      ЛАЙЗА (подумав, важно). Это само собой. Но я должна посоветоваться со своим адвокатом. (Стремительно выбегает из комнаты. МИССИС ПУРОХИТ уходит следом.)

      ХИГГИНС. Мать честная!

      ПИКЕРИНГ. У нее — адвокат!

      ХИГГИНС (после паузы). Такой кабак мы сделали с этой фонетикой, Дик!

      ПИКЕРИНГ. И не говорите, Хиггинс.




                                        УТОПИЯ ВТОРАЯ

 

                                             Абсурд третий

 

                                          Дом миссис Хиггинс.

 

      МИССИС ХИГГИНС. Что тебе нужно, Генри? Я же тебя просила не приходить, когда у меня вечеринка.

 

            ХИГГИНС наклоняется ее поцеловать. Она отстраняется.

 

Шляпу сними.

 

                        ХИГГИНС срывает берет и сует его в карман.

 

Тебе здесь не место, Генри. Уходи.

      ХИГГИНС. Мне здесь не место. Но я не уйду.

      МИССИС ХИГГИНС. Нет, уйдешь. Кроме шуток, мои друзья и знакомые тебя боятся. Ты почти всех распугал.

      ХИГГИНС. Какая мура! Я не гламурный человек, но кому это не по нутру — пусть валят!

      МИССИС ХИГГИНС. Теперь это называется — не гламурный человек? Нет, ты невоспитанный человек! И свалишь ты. Я прошу тебя.

      ХИГГИНС. И не проси. У меня здесь свидание.

      МИССИС ХИГГИНС. У меня? С кем?

      ХИГГИНС. С дамой, конечно! Что за вопрос!

      МИССИС ХИГГИНС. Она назначила тебе свидание здесь?!

      ХИГГИНС. Не она — мне, а я — ей.

      МИССИС ХИГГИНС. Любовное?

      ХИГГИНС. Никакое не любовное.

      МИССИС ХИГГИНС. А какое?

      ХИГГИНС. Фонетическое.

      МИССИС ХИГГИНС. Час от часу не легче! Я ничего не понимаю в твоей фонетике. Никто не понимает. И если вы со своей дамой начнете при моих гостях обмениваться твоими звуками, нас всех свезут в Бедлам.

      ХИГГИНС. При чем тут фонетика, мама?

      МИССИС ХИГГИНС. Ты же сам сказал.

      ХИГГИНС. Ничего я не говорил. О фонетике не будет ни слова. Мы будем общаться, как все люди.

      МИССИС ХИГГИНС. Сколько ей лет?

      ХИГГИНС. Около двадцати. А что?

      МИССИС ХИГГИНС. Слава Богу! Твои вечные сорокапятилетние связи меня порядком удручают. С двадцатилетними, оказывается, тоже можно иметь дело мужчинам твоего возраста.

      ХИГГИНС. Здесь я не как мужчина. И на двадцатилетних дам мне глубоко плевать. Все они меркнут по сравнению с тобой. И это навсегда. На кой мне сдались эти дуры?

      МИССИС ХИГГИНС. В таком случае, хотя бы из любви ко мне, Генри, сделай одну вещь.

      ХИГГИНС. Боже милостивый! Что именно? Сделать моей даме предложение?

      МИССИС ХИГГИНС. Я об этом и не мечтаю. Но ты мог бы, по крайней мере, не носиться по комнате.

 

                                      ХИГГИНС садится в кресло.

 

Молодец. А теперь поговорим о твоем свидании.

      ХИГГИНС. Она придет с минуты на минуту.

      МИССИС ХИГГИНС. Разве я ее приглашала?

      ХИГГИНС. Ее пригласил я. Ты ни за что не пригласила бы. Таких ты не приглашаешь.

      МИССИС ХИГГИНС. Каких — таких?

      ХИГГИНС. Она букетчица. Мы познакомились в одном интересном месте.

      МИССИС ХИГГИНС. В интересном месте! Разве это повод звать ее на мою вечеринку?

      ХИГГИНС. Не волнуйся. Мы ее хорошо выдрессировали. Ей велено помалкивать.

      МИССИС ХИГГИНС. Весь вечер?

      ХИГГИНС. Нет, зачем! Согласно инструкции она будет изредка вставлять реплики типа «Как ваше здоровье?», «Хорошая погода, не правда ли?», «Чего изволите», «Кушать подано»... Впрочем, нет, этого не будет. Короче, погода и здоровье — вот две разрешенные ей на сегодня темы. Это не смертельно.

      МИССИС ХИГГИНС. Не смертельно! А если она заведет речь о моей печени? Или о почках миссис Хилл? Или... скажет пару слов о... Боже мой! Ты просто спятил, Генри!

      ХИГГИНС. Не может же она весь вечер молчать, как идиотка! Мы с Пикерингом все устроили. У меня с ним пари. Если через полгода она не станет говорить, как королева, то...

      МИССИС ХИГГИНС. То — что?

      ХИГГИНС. Ничего. Это к делу не относится. Я выиграю пари. У нее феноменальный слух, и месяца за три я добился с ней больше, чем с обычными моими учениками из так называемого порядочного общества. Языку я ее учу практически с нуля. Она схватывает на лету, и теперь ее английский, мама, как твой французский.

      МИССИС ХИГГИНС. Что ж, это уже кое-что.

      ХИГГИНС. Я бы сказал, это пока еще ни то, ни сё.

      МИССИС ХИГГИНС. В смысле?

      ХИГГИНС. С ее произношением мне удалось-таки совладать. А вот с тем, что она порой несет...

 

                Входит ГОРНИЧНАЯ. По внешности азиатоангличанка.

 

      ГОРНИЧНАЯ. Миссис и мисс Хилл (Уходит.)

 

Входят МИССИС и МИСС ХИЛЛ — те самые МАМАША ЧУВИХИ

          и ЧУВИХАпрятавшиеся от дождя на остановке вместе с                                                                ХИГГИНСОМ.

 

      МИССИС и МИСС ХИЛЛ. Добрый вечер!

 

              ХИГГИНС пытается улизнуть в другую комнату,

                  но его останавливает МИССИС ХИГГИНС.

 

      МИССИС ХИГГИНС. Добрый вечер! А это мой сын Генри.

      МИССИС ХИЛЛ. Я о вас наслышана, профессор Хиггинс. Счастлива наконец-то с вами познакомиться.

      ХИГГИНС. А уж как я счастлив-то!

      МИСС ХИЛЛ (ХИГГИНСУ). Привет!

      ХИГГИНС. Привет-то, может, и привет, но я вас где-то уже слышал. И вроде даже видел. Вот только где? И долго вы будете торчать подле меня? Вон сколько места!

      МИСС ХИЛЛ. То есть вы предлагаете нам присесть?

      ХИГГИНС. То и есть!

      МИСС ХИЛЛ и МИССИС ХИЛЛ (в недоумении садятся). Спасибо.

      МИССИС ХИГГИНС. Прошу простить моего высокоученого сына. Когда у человека на уме одни звуки, ему, увы, не до вежливых слов.

      ХИГГИНС. Разве я сказал что-то непотребное? И в мыслях не было, если что.

 

                  Входит ГОРНИЧНАЯ, вслед за ней — ПИКЕРИНГ.

 

      ГОРНИЧНАЯ. Полковник Пикеринг. (Уходит.)

      ПИКЕРИНГ. Добрый вечер, миссис Хиггинс.

      МИССИС ХИГГИНС. И вам добрый вечер. Разрешите вас познакомить. Это — мистер Пикеринг, а это — миссис и мисс ХИЛЛ. (Гости знакомятся.)

      ПИКЕРИНГ (МИССИС ХИГГИНС). Генри вам уже обо всем рассказал?

      ХИГГИНС (на ухо ПИКЕРИНГУ, но довольно громко). Фигвам! Только начал — эти притащились!

      МИССИС ХИГГИНС. Генри, уймись.

      МИССИС ХИЛЛ. Может быть, нам зайти в другой раз?

      МИССИС ХИГГИНС. Ни в коем случае! Сейчас придет одна молодая особа. Я хочу представить вас друг другу. Другого случая может и не представится.

      ХИГГИНС. Как же я сразу не врубился! Нам нужна кодла для опыта. Оставайтесь — чего там. На безрыбье...

 

                        Входит ГОРНИЧНАЯ вместе с ФРЕДДИ.

 

      ГОРНИЧНАЯ. Мистер Хилл. (Уходит.)

      ХИГГИНС (почти вслух). Нехило! Сколько же их всего?!

      ФРЕДДИ (по очереди обходит всех присутствующих). Приветики!

      ХИГГИНС. И вас я где-то видел. Неужели склероз?

      ФРЕДДИ. Вряд ли. Я бы запомнил.

      ХИГГИНС. И то верно. Садитесь, что ли, и вы. (ФРЕДДИ садится. Долгая пауза.) Да уж, конечно, то-то и оно, в самом деле, так сказать, действительно, ага... Сдохнуть можно со скуки, пока Элизы нет!

      МИССИС ХИГГИНС. Генри, я не бывала на твоих симпозиумах. Может, там так и надо вести себя, я не знаю, но здесь ты просто невыносим.

      ХИГГИНС. В чем же дело? Я тебя как-нибудь возьму с собой! Ха-ха-ха! В натуре, невыносим!

      МИССИС ХИЛЛ. Честно говоря, мне тоже претят всякие там условности. Если бы люди вели себя непринужденно, непосредственно, говорили искренне, как на исповеди, было бы намного лучше.

      ХИГГИНС. Еще чего! Хреновей не придумаешь!

      МИССИС ХИЛЛ. Что в этом плохого?

      ХИГГИНС. Нам вообще приходится думать о всяких гнусных вещах, а заговори мы о самом сокровенном, разборок не избежать. Если я сейчас перед вами исповедуюсь самым непосредственным образом, вас до жвака-галса стравит!

      МИССИС ХИЛЛ. Неужели ваши мысли настолько безрассудны?

      ХИГГИНС. Черт подери — безрассудны! Пошлы и непристойны! Безрассудны, скажет тоже!

      МИССИС ХИЛЛ. Вы серьезно?

      ХИГГИНС. Более чем! Поймите же, мы недалеко ушли от варваров древности. Нашей хваленой цивилизации фартинг цена в маркетный день. Мы немногим более культурны, чем африканские пигмеи или австралийские аборигены. (Обращается поочередно ко всем, кроме матери и ПИКЕРИНГА). Ладно, давайте как на духу. Вот вы, например, разбираетесь в естествознании? А вы — в философии? Вы — в балете? А я? Стишки кропаю, а что я смыслю в поэзии? Заведи мы сейчас об этом речь, то даже о значении этих слов не договоримся, поскольку, по сути дела, все говорим на разных языках.

      ГОРНИЧНАЯ (отворяя двери). Мисс Далида! (Уходит.)

      ХИГГИНС (МИССИС ХИГГИНС). Мама, не падай! Это она!

 

                            Входит ЛАЙЗА в шикарном костюме.

 

      ЛАЙЗА (МИССИС ХИГГИНС). Добрый вечер, миссис Хиггинс. Мистер Хиггинс передал мне ваше приглашение.

      МИССИС ХИГГИНС. Да, я просила его об этом и очень рада видеть вас у себя.

      ПИКЕРИНГ. Добрый вечер, мисс Далида.

      МИСС ДАЛИДА. Кажется, полковник Пикеринг?

      МИССИС ХИЛЛ. Сдается мне, мы с вами где-то встречались. Я узнаю ваши глаза.

      МИСС ДАЛИДА. Очень может быть.

      МИССИС ХИЛЛ. Это моя дочь Клара.

      МИСС ДАЛИДА. Приятно познакомиться, Клара.

      КЛАРА. Очень приятно, мисс Далида. (Не сводит с нее взгляда.)

      ФРЕДДИ (подходя). Мне тоже кажется, что я вас где-то...

      МИССИС ХИЛЛ. Мой сын Фредди.

      МИСС ДАЛИДА. Очень рада.

      ХИГГИНС (его осеняет). Ну, как же! Остановка, дождь! Надо же было так вляпаться!

      МИССИС ХИГГИНС. Боже мой, Генри!

      ХИГГИНС. Прошу прощения у присутствующих здесь дам!

      МИССИС ХИГГИНС. Кстати, о дожде. Что у нас сегодня с погодой?

      МИСС ДАЛИДА. Если верить метеопрогнозу, то утром было ясно при температуре семь градусов тепла по Цельсию. В середине для — малооблачно, небольшой дождь, температура воздуха повысилась до пятнадцати градусов. Вечером будет пасмурно, местами по Лондону дождь. Атмосферное давление — семьсот пятьдесят семь миллиметров ртутного столба. Влажность воздуха — пятьдесят девять процентов. Ветер слабый — три-пять метров в секунду, местами умеренный — до семи. Температура воды в Темзе — шесть градусов. Восход солнца — в пять часов сорок семь минут, заход — в двадцать часов девятнадцать минут. Долгота дня — четырнадцать часов тридцать две минуты...

      ФРЕДДИ (смеется). Ржунимагу...

      МИСС ДАЛИДА. Что с вами, дорогой друг? Вы смеетесь над моими словами?

      ФРЕДДИ. Ни в коем случае! Это я о своем подумал. Прошу прощения.

      МИСС ДАЛИДА. Если вы такой весельчак неудержимый, можете сходить в какой-нибудь смешной театр.

      ФРЕДДИ. Еще раз прошу прощения, мисс Далида.

      МИССИС ХИЛЛ. Поскорей бы уж потеплело. Так надоел этот холод. В прошлую зиму мы все переболели гриппом.

      МИСС ДАЛИДА (угрюмо). Птичьим?

      МИССИС ХИЛЛ. Что вы! Обычным. Острым респираторным.

      МИСС ДАЛИДА. Это еще что! Моя дражайшая тетушка померла от птичьего.

      МИССИС ХИЛЛ. Не может быть!

      МИСС ДАЛИДА. Вот и мне как-то не верится. Что ей птичий грипп, если она в позапрошлом году болела свиным и не окочурилась? Нет, тут что-то другое. Полагаю, уконтрапупили бабульку.

      МИССИС ХИГГИНС. Уконтрапупили?

      МИСС ДАЛИДА. Ну да. Заколбасили. Прикокнули. Порешили. Замочили. Ухлопали. Пустили в расход. Подберите любой свиноним, какой вам будет угодно. Когда она в прошлом году простудифилис поймала, с ней такое было, не приведи Господи! Вся синяя такая стала навроде баклажана, зубами хрустит, ногами сучит, как обдолбанная! Только папашка мой не очканул: ножом ей клыки раздвинул, вставил в пасть пластиковую воронку и давай туда мало-помалу джин вливать. Можете себя представить, тетушка очухалась — чуть воронку не прокусила.

      МИССИС ХИЛЛ. Уму непостижимо!

      МИСС ДАЛИДА. Вот и я о том же. Ничего бы ей от птичьего гриппа не сделалось. На ней пахать можно было — такая она была крепкая, здоровей кобылы, хотя и с очень нервной системой. А вот позвольте вас спросить, куда сплыл ее золотой гарнитур — колечко с сережками, а? Ведь она мне его обрекла.

      МИССИС ХИЛЛ. Простите, я не знаю...

      МИСС ДАЛИДА. А кто знает? В том-то и шмаль. Но я прочухала. Ноги ему приделали, вот что! Ясен пень: если, предположим, вы приделали гарнитуру ноги, то вам же выгодно и старушенцию уконтрапупить. Как в детективе, понимаете?

      МИССИС ХИЛЛ. С трудом. А что такое — приделать ноги?

      ХИГГИНС (спеша на выручку МИСС ДАЛИДА). На новомодном сленге самого высшего общества это означает — украсть.

      МИССИС ХИЛЛ. Ты вы полагаете, вашу тетушку в натуре уконтрапупили?

      МИСС ДАЛИДА. Легко! Там такие шаромыги — за дырку от бублика, как два пальца об асфальт, на ножи поставят, не то, что за бублик. А на тетку и ножа не нужно: небось подушкой притиснули.

      МИССИС ХИЛЛ. Но зачем же ваш батюшка поил ее аквавитой? Ведь от этого она в самом деле могла зажмуриться.

      МИСС ДАЛИДА. Кто? Моя тетка? Не смешите мои гаджеты! Да она алкоголь с молоком матери всосала! А папашка мой единоутробный отродясь не просыхал — ему ли не знать его целебные свойства!

      МИССИС ХИЛЛ. Если я вас правильно поняла, вы хотите сказать, он бухает?

      МИСС ДАЛИДА (саркастически). Нет, на пиццу мажет! Он же запойный!

      МИССИС ХИЛЛ. Какой это, однако, попадос, когда отец, глава семейства, пьет!

      МИСС ДАЛИДА. Ни в малейшей степени! Он от этого только здоровее становится. Да и не постоянно же он гужбанит. Не чаще одного раза в месяц. Да и то, побулдосит с недельку и опять тихий, опять скромный. Когда он злоупотреблял — по слегка, конечно, — моей матушке, царствие ей небесное, нравилось больше. Бывало, если он нихт арбайтен, то прямо-таки на стену лезет от излишней трезвости. Матушка тогда дает ему на полторашку, и чтоб домой, говорит, не приходил, пока не обрадуешься. Он, делать нечего, накатит пивасика — и в семью возвращается мир и покой. Такова селявуха. С иным мужиком только и сладу, когда у него глазки в кучку. По трезвянке-то ему, возможно, мальчики кровавые мерещатся, а как зальет буркалы, то и мимо Скотланд-Ярда подбочась прошкандыбает. (ФРЕДДИ, который едва удерживается от смеха.) В чем дело, милостивый государь? С какой стати вы опять раздухарились?

      ФРЕДДИ. Нисколько, мисс Далида! Я просто потрясен, как лихо вы владеете новомодным сленгом самого высшего общества.

      МИСС ДАЛИДА. Вот и потрясайтесь себе, только молча и без ржачки. (ХИГГИНСУ). Я сказала что-нибудь не то?

      МИССИС ХИГГИНС (вместо него). Отнюдь нет, мисс Далида!

      МИСС ДАЛИДА. Я тоже так думаю. Спасибо. Вот и выходит...

      ХИГГИНС (кашляет и глядит на часы). Так-так...

      МИСС ДАЛИДА (уловив намек, встает). Прошу прощения, я вынуждена откланяться.

 

                        Все встают. ФРЕДДИ спешит к дверям.

 

Счастлива столь приятному знакомству. Всего доброго.

      МИССИС ХИГГИНС. Всего доброго.

      МИСС ДАЛИДА. Всего хорошего, полковник Пикеринг.

      ПИКЕРИНГ. И вам, мисс Далида.

      МИСС ДАЛИДА (остальным). Всем до свидания.

      ФРЕДДИ (распахивая дверь). Мисс Далида, разрешите вас проводить. Наверняка вы пойдете через парк...

      МИСС ДАЛИДА. Я? Пешкодралом? К свиньям собачьим! Я вызову такси! (Достает из сумочки мобильник, который в это время начинает звонить. Прикладывает телефон к уху). Алло! Слушаю вас... Да, это я... Очень приятно, лорд Кавершем. (Собравшиеся застывают в изумлении.) Что вам угодно? Что на аукционе Сотби? Несколько офортов «Капричос»? Поздравляю... но для меня это не повод посетить ваш особняк... да... нет... да... тем более что мне отнюдь не по душе, прошу прощения, гнилые откровения Гойя... да... я предпочитаю русский авангард начала двадцатого века... да... не только Малевич и Кандинский... да... но и Татлин, Кульбин, Лентулов, Шагал... совершенно верно... нет... да... вы специально для меня раздобудете русских авангардистов? С ума сойти! Боюсь, я тогда уже перейду на французских импрессионистов... оставьте в покое мою внешность... я знаю, какие у меня глаза... и какие уста, знаю... не белоснежна плеч открытых кожа и черной проволокой вьется прядь... и так далее... я знаю этот сонет... как, впрочем, и многие другие... только в отличие от его лирической героини у меня и дыхание легкое, и походка... да... согласна с вами... а теперь разрешите я вам кое-что прочту... спасибо (декламирует в трубку)

 

      Твоя звезда сияет мне одна,

      пронзив лиловой ночи окоём,

      и дремлет сумрак в мускусе лесном,

      и сабля полумесяца бледна.

 

      С тобой в сравненье — всякая дурна,

      страшней старух с морщинистым лицом.

      А ты, чья грудь сверкает хрусталём,

      метнула взор — и вспыхнула война.

 

      Прочь мантию, оплот пустых утех!

      Пусть нет моим соперникам числа,

      я — ради Королевы Королев —

 

      на скакуне, закованном в доспех,

      бойца любого выбью из седла —

      и в пыль падёт он, со стыда сгорев.

 

Вам понравилось... очень рада... нет, не Байрон... не Шелли... и не Китс... это Юджин Ли-Гамильтон... сороковой из его «Воображенных сонетов»... спасибо... вы мне льстите... кстати, я вас не разорю?.. да... вы мне звоните, а тут я со стишками... денежки-то капают... безлимит?.. очень хорошо... нет... не стоит утруждать себя... нет... само собой... когда вы мне понадобитесь, я вас наберу... и вам всего хорошего. (С усмешкой оглядывает потрясенную кампанию.) Фред, ты вроде хотел меня проводить. Или передумал?

      ФРЕДДИ. Я? Нет... то есть да... конечно, мисс Далида... если вы позволите...

      МИСС ДАЛИДА. Позволяю. (Без перехода.) Что же ты телишься, разрази меня гром! Вызови такси. Шумором! (Кивнув всем, царственно удаляется. ФРЕДДИ опрометью выбегает вслед за ней.)

 

                             Длительная пауза. Все приходят в себя.

 

      МИССИС ХИЛЛ. Вот это сленг! Такие переходы! Вряд ли я смогу его освоить.

      КЛАРА. Мамочка, ты определенно делаешь успехи. Надо приноравливаться к велениям времени. А как же иначе?

      МИССИС ХИЛЛ. Спасибо, Клара, я стараюсь. Полагаю, однако, ты не будешь следовать моде столь радикально, как некоторые. Ты и так уже называешь молодых людей козлами и долбо... этими, употребляешь словечки типа «приторчать», «затупок», «бракозябра», «колануться», «чмошник», «гопота», «отмазерфачить», «толераст», «перепендильки»...

      КЛАРА (предостерегающе). Мама...

      МИССИС ХИЛЛ (как ни в чем не бывало). Я сама в юные годы могла позволить себе, но сейчас это переходит всякие границы. А вы как считаете, мистер Пикеринг?

      ПИКЕРИНГ. Здесь я не судья. Мне пришлось долгое время пробыть в Индии, и за эти годы я напрочь потерял ориентиры. Порой приходишь на тусовку высоколобых лингвистов, а слышишь там такие выражения, словно попал на какой-то воровской сходняк.

      МИССИС ХИЛЛ (вставая). Как ни хорошо у вас, но нас уже ждут.

      КЛАРА (вставая). В самом деле у нас сегодня по плану еще три сходняка, то есть, прошу прощения, три вечерухи.

      ХИГГИНС. Всего хорошего. Ваша задача — пропагандировать новую моду. Не стесняйтесь. Отбросьте прочь все условности. Сленгуйте! Жаргоньте! Арготируйте!

      КЛАРА. Сленгану, будьте уверены! Зажаргоню по полной! Всех отарготирую! До скорой встречи. К бесу всяческую благопристойность!

      ХИГГИНС. К едреной бабушке!

      КЛАРА. К свиньям собачьим!

      МИССИС ХИЛЛ. Клара!

 

                                          КЛАРА ржет, уходя.

 

      МИССИС ХИЛЛ. До скорой встречи, мистер Хиггинс. Только не уговаривайте меня произносить такой ужас. Я все-таки не Клара.

      ПИКЕРИНГ (опережает ХИГГИНСА). А вам и не надо. Говорите, как умеете и как считаете нужным. Все равно, как у нее, у вас не получится.

      МИССИСС ХИЛЛ. Спасибо вам, полковник. И хотя Клара то и дело бранит меня за несовременность, я все-таки останусь старомодной. В наши дни это самое трудное. Всего вам доброго.

      ХИГГИНС. Всего хорошего.

      ПИКЕРИНГ. До свидания.

      МИССИС ХИЛЛ. Не сердитесь, пожалуйста, на мою девочку. Молодая еще, все хочет успеть, всему поподражать.

      МИССИС ХИГГИНС. Ну, что вы! Я все понимаю. Не переживайте, это со временем пройдет.

      МИССИС ХИЛЛ. Я вам так благодарна. До свидания. (Уходит.)

      МИССИС ХИГГИНС. Ну, Генри, ты хочешь о чем-то меня спросить?

      ХИГГИНС. Теперь уже не знаю...

      МИССИС ХИГГИНС. Тогда я тебя спрошу. Что это было? Ты кого ко мне привел? Какая из двух мисс Далида настоящая: первая или вторая? Превращение одной в другую, насколько я могла заметить, было полнейшей неожиданностью и для тебя.

      ХИГГИНС. Ты права. Но давай сперва поговорим по поводу первой. Что ты о ней скажешь?

      МИССИС ХИГГИНС. Ничего приятного для тебя и твоей науки. Ты славно поработал над ее речью, модные магазины, косметологи и визажисты тоже неплохо потрудились. Но ее происхождение дает о себе знать едва ли не в каждом произнесенном ею слове. И только сумасшедший может этого не видеть.

      ПИКЕРИНГ. По-вашему, это необратимо? Первородная непосредственность так и будет выпирать из нее?

      МИССИС ХИГГИНС. Не знаю, что и сказать, ведь мы наблюдали ее чудесное — на три минуты — телефонное преображение. Но с чем оно связано, не имею ни малейшего представления. Во всяком случае ни о каком вашем влиянии, профессор Хиггинс, тут не может быть и речи.

      ХИГГИНС. Это еще почему? Я что, совсем никуда не гожусь как педагог?

      МИССИС ХИГГИНС. Почему же? Ты мог бы успешно работать, скажем, на курсах повышения квалификации портовых грузчиков. Но для воспитания отпрысков королевской фамилии твоей компетенции явно не достаточно.

      ХИГГИНС. Так меня еще никто не оскорблял...

      ПИКЕРИНГ. Не обижайтесь, Хиггинс, но вы сами порой не отдаете себе отчета, что и как говорите. В вашей речи сплошь и рядом присутствуют такие выражения, каких я не слышал даже от фельдфебелей во время учебы в академии Министерства обороны.

      ХИГГИНС. Допустим, я не всегда говорю как церковный проповедник, но откуда тогда взялась Элиза под номером два?

      МИССИС ХИГГИНС. Сперва мне хотелось бы узнать у вас, полковник Пикеринг, какие опыты вы с Генри ставите в последние три месяца у него на Уимпол-стрит?

      ПИКЕРИНГ. Какие опыты? Разве что Генри помогает мне писать книгу об индийском сленге.

      МИССИС ХИГГИНС. Это мне известно. А Элиза? Она живет вместе с вами?

      ХИГГИНС. А где ж еще?

      МИССИС ХИГГИНС. А кем она вам там приходится? Готовит, убирает, стирает?

      ПИКЕРИНГ. Как вы могли подумать! Впрочем, я догадываюсь, чем вызван ваш вопрос...

      ХИГГИНС. О чем вы, Пикеринг? Я вожусь с ней, как проклятый, вот уже целый квартал, и если она что-то и умеет, то это моя работа.

      МИССИС ХИГГИНС. Мы только что имели удовольствие видеть ее результаты.

      ХИГГИНС. М-да, результаты... Их, я думаю, можно признать удовлетворительными. Главное то, что из нее вырвалось в третьем раунде.

      МИССИС ХИГГИНС. Вырвалось? А меня чуть не вырвало от ее речей во втором раунде. Какая ей польза от всего этого, если неизвестно, когда и что у нее вырвется?

      ХИГГИНС. Ты не права, мама. Из противной гусеницы прелестная бабочка тоже выкукливается не вдруг.

      МИССИС ХИГГИНС. Бабочка-однодневка — прекрасное сравнение!

      ПИКЕРИНГ. Вы хотите сказать, преображение Элизы не может быть длительным?

      МИССИС ХИГГИНС. Вы о чем, полковник? Девочка ловко, как неплохо обученный попугай, воспроизвела неизвестно где подслушанные ею слова — вот вам и все преображение!

      ПИКЕРИНГ. Видите ли, миссис Хиггинс, все обстоит несколько иначе. Дело не только в штудиях Генри. Элиза словно с цепи сорвалась, она поглощает знания с чудовищной скоростью. Основную часть времени она проводит в библиотеке, а если нужной ей книги там нет, то мгновенно находит ее в сети. Кроме того, мы с Элизой постоянно посещаем, выставки, вернисажи, музеи, картинные галереи, бываем на концертах классической и современной музыки, слушаем оперу, смотрим балет, ходим на встречи с писателями, поэтами, художниками, музыкантами...

      ХИГГИНС. Ричард, без меня?!

      ПИКЕРИНГ. Вам же, Генри, постоянно некогда. У вас масса дел и обязанностей, помимо Элизы. Например, симпозиумы...

      ХИГГИНС. Спасибо, Дик, за сравнение с менеджером по клинингу. Оно мне очень польстило.

      МИССИС ХИГГИНС. Ты о чем?

      ХИГГИНС. Не о чем, а о ком. Папаша Элизы постоянно собирает своих коллег на симпозиумы... в пабах.

      ПИКЕРИНГ. Не сердитесь, Генри, но, помимо звуков и фонем, существуют еще и книги, фильмы, музыка. Особенно увлекла Элизу поэзия и живопись. Что и проявилось сегодня таинственным образом.

      ХИГГИНС. Вы открыли для меня еще одну Америку, Пикеринг. Имею в виду не книги и музыку, а такой разнообразный и высококультурный досуг Элизы. Вы позволите мне стать третьим в вашем очаровательном дуэте? Я отменю все симпозиумы.

      ПИКЕРИНГ. Как вам будет угодно, Генри. Вы могли присоединиться к нам значительно раньше.

      ХИГГИНС. Кроме того, она знает, где у меня что лежит и когда мне нужно куда ехать.

      МИССИС ХИГГИНС. А ты, по-видимому, не подозреваешь о событиях, происходящих в твоем доме.

      ХИГГИНС. Мама, это жестоко — попрекать меня моей работой да еще и в союзе с Пикерингом.

      МИССИС ХИГГИНС. Что на все это говорит твоя домоправительница?

      ХИГГИНС. Что мы с Пикерингом ничего не понимаем. Талдычит об этом с утра до вечера по всякому поводу.

      ПИКЕРИНГ. Совершенно верно. Стоит нам заговорить при ней об Элизе, как тут же получаем от миссис Пурохит ее вечное «Вы ничего не понимаете, господа!»

      ХИГГИНС. А что тут понимать? Я вожусь с ней, как с малым киндером. Я вникаю во все ее гласные и согласные, едва ли не сканирую ее речевой аппарат: губы, язык, челюсти — полный крышеснос!

      МИССИС ХИГГИНС. Теперь мне примерно ясно, как у тебя с полковником распределены роли в этой игре с живой куклой.

      ХИГГИНС. Скажешь тоже — игра! Это работа — адова, между прочим. И так или иначе она делается. Я подобрал с панели некоторую хому, учу ее правильно говорить и тем самым к хоме медленно, но верно прививается сапиенс.

      МИССИС ХИГГИНС. Сегодня я это заметила.

      ХИГГИНС. Чепуха! Проблемы роста разумной личности. Из безликой фауны я делаю человека, способного сломать барьеры между людьми, классами и даже стратами.

      МИССИС ХИГГИНС. Смотри, Генри, как бы твоя фауна впоследствии не наломала дров — точно так же, как ты, сейчас ломаешь ее.

      ПИКЕРИНГ. Неужели вы не улавливаете, миссис Хиггинс, всю грандиозность нашей идеи? Мы фиксируем каждое изменение, происходящее с Элизой, каждый нюанс в ее поведении, каждое движение ее души. На нашем компьютере записаны сотни видео, тысячи аудиозаписей, фото. По итогам этого процесса можно будет написать целую книгу.

      ХИГГИНС. Вот именно. Столь потрясающего эксперимента я еще не ставил. Мы живем Элизой...

      ПИКЕРИНГ. Мы сочиняем ее...

      ХИГГИНС. Лепим...

      ПИКЕРИНГ. Одеваем...

      МИССИС ХИГГИНС. Что такое?!

      ПИКЕРИНГ. Я хотел сказать, заказываем ей наряды.

      ХИГГИНС. У нее совершенный слух...

      ПИКЕРИНГ. У нее масса разнообразнейших талантов...

      ХИГГИНС. Она мгновенно все перенимает, как обезьяна...

      ПИКЕРИНГ. Подбирает на рояле любую мелодию...

      ХИГГИНС. Произносит любые звуки из любых наречий и диалектов мира...

      ПИКЕРИНГ. ... какой бы сложной она ни была...

      ХИГГИНС. ... которые и мне-то, филологу и лингвисту, дались с огромным трудом...

      ПИКЕРИНГ. ... из Джона Кейджа, Филипа Гласса, Альфреда Шнитке...

      ХИГГИНС. ... а она это делает походя...

      ПИКЕРИНГ. ... а несколько месяцев назад путала рояль со скрипкой...

      МИССИС ХИГГИНС. Ша! (ХИГГИНС порывается продолжить.) Ша, я сказала!

 

                                          Воцаряется молчание.

 

      ПИКЕРИНГ. Простите великодушно, меня завел Генри.

      ХИГГИНС. Этот Ричард, как заведется, никакого с ним сладу нет.

      МИССИС ХИГГИНС. Замолчите! Оба! Вы ничего не понимаете.

      ХИГГИНС и ПИКЕРИНГ. Надо же! В одно слово!

      МИССИС ХИГГИНС. С появлением этой девушки вы кое-что утратили...

      ПИКЕРИНГ. Напротив, обрели! Новое знакомство...

      ХИГГИНС. ... с отцом Элизы...

      ПИКЕРИНГ. ... но Генри вмиг раскусил его...

      ХИГГИНС. ... и тот сдернул подобру-поздорову...

      МИССИС ХИГГИНС. Я бы посмотрела на вас, если бы к вам заявилась ее мать! Но я не об этом. Вы потеряли чувство реальности.

      ПИКЕРИНГ. Что вы! Совсем наоборот.

      ХИГГИНС. Мы создаем новую реальность! Была Элиза — станет гламурная дама.

      МИССИС ХИГГИНС (теряя терпение). Разрази меня гром!

      ХИГГИНС. Мамочка...

      ПИКЕРИНГ. Миссис Хиггинс...

      МИССИС ХИГГИНС (не слушая их). Даже мужской кретинизм должен иметь какие-то пределы! Куда денется Элиза после твоей клиники?

      ХИГГИНС. Нашла о чем тревожиться! Куда захочет, туда и денется. Моя фонетическая терапия поможет ей стать кем угодно и заниматься чем угодно.

      МИССИС ХИГГИНС. Человек не обезьяна! Повадки гламурной дивы она более-менее усвоила. Но какое это будет ошеломительное зрелище, когда недоделанная аристократка вновь примется торговать цветами на улице!

      ПИКЕРИНГ (вставая). Мне кажется, миссис Хиггинс, вы несколько сгущаете краски. Все образуется, вот увидите.

      ХИГГИНС (вставая). Устроится она куда-нибудь, не переживай. Мы поможем.

      МИССИС ХИГГИНС. А ее перепады — вообще что-то с чем-то.

      ХИГГИНС. Трудности роста. Со временем пройдет.

      ПИКЕРИНГ. Ей с нами комфортно. Она довольна своими успехами. Не беспокойтесь. Всего вам хорошего. (Направляется к выходу.)

      ХИГГИНС. Тем более что процесс перерождения Элизы уже не остановить. До свидания, мамочка. (Целует ее и идет вслед за ПИКЕРИНГОМ.)

      ПИКЕРИНГ (оборачиваясь). Не стоит драматизировать ситуацию. Все будет сделано наилучшим образом. До свидания.

      МИССИС ХИГГИНС. Бить вас некому!

      ХИГГИНС. Глуп, туп, неразвит...

      ПИКЕРИНГ. Оттого что мало бит!

 

                                          Хохочут во все горло.

 

      ХИГГИНС (выходя). Какие у вас с Элизой ближайшие планы?

      ПИКЕРИНГ. Мы собираемся в Стратфорд-на-Эйвоне, на празднование 400-летия со дня смерти Шекспира.

      ХИГГИНС. Представляю, какой фурор наделает там Элиза!

      ПИКЕРИНГ. И какое шоу устроит по возвращении, передразнивая публику! А ее замечания по ходу (копируя ЛАЙЗУ) ваще улет и ржачка!

      ХИГГИНС (включается в игру). Ништяк, зачётно!

      МИССИС ХИГГИНС (слыша, как они смеются, выходя из дома). Ох, уж эти мужчины! (Через паузу.) Мужики!! (Оглядывается, не слышит ли ее кто-нибудь, прикладывает руку ко рту, шепотом). Мудаки!!! (Зажимает обеими руками рот.)




                                           Абсурд четвертый

 

                                                Дом Хиггинса.

 

      ХИГГИНС (в открытую дверь). Дик, что вы там возитесь с дверью? Позвоните миссис Пурохит, она закроет...

      ПИКЕРИНГ (из холла). Не хочется будить. Сам справлюсь. Поздно уже.

      ХИГГИНС. Ну, как хотите.

 

      Входит МИСС ДАЛИДА в умопомрачительном вечернем туалете,

      в мехах, украшенная драгоценностями. Следом идет ПИКЕРИНГ.

 

      ПИКЕРИНГ. Завтра миссис Пурохит устроит нам вздрючку за разбросанные вещи.

      ХИГГИНС. Пес с ней! Валите все в кучу. Она решит, мы нахрюкались в суффикс.

      ПИКЕРИНГ. Во флексию.

      ХИГГИНС. Гляньте в комп, Дик, что там пишут.

      ПИКЕРИНГ (смотрит в планшет). Зовут на симпозиумы...

      ХИГГИНС. Гори они синим пламенем! Впрочем, мне пора за дело приниматься... А что в оффлайне?

      ПИКЕРИНГ (подходит к журнальному столику, перебирает письма). То же самое — симпозиумы, семинары, конференции...

      ХИГГИНС (рассеянно). Конференции, элоквенции, акциденции (без паузы) кто опять, разрази меня гром, покрал мои шлепанцы?!

 

      МИСС ДАЛИДА молча выходит из комнаты, возвращается, также

            молча ставит шлепанцы перед ХИГГИНСОМ, идет на место.                                     ХИГГИНС наконец-то замечает их.

 

Оба-на! Вот же они! Явление шлепанцев народу.

      ПИКЕРИНГ (садясь в кресло). Это был тяжелый день. Я страшно устал. Прием в посольстве, невероятно долгий фуршет плюс опера. В голове полный раскардаш... Вы проиграли, Генри... Элиза провалилась...

      ХИГГИНС. Не говорите мне об этом. Проиграл — так тому и быть. Провалилась — туда ей и дорога.

 

                        ЭЛИЗА резко встает, смотрит на них в упор.

            Но они не обращают на нее внимания. Она снова садится.

 

      ПИКЕРИНГ. Вроде все шло хорошо. На приеме она была великолепна, во время фуршета — обворожительна, до антракта в опере — просто гениальна... Может, с оперой что-то не то?

      ХИГГИНС. Вот именно. Какая муха цеце ее укусила, не постигаю. И вообще: зря я в это дело впухнул. Все, кроме занятий фонетикой, оказалось полнейшей лабудой. Не навяжи вы мне это идиотское пари, я бы давно все бросил к разэтакой матери. Принцессы, королевы, королевны из полусырого полуфабриката не получаются. Поэтому я умываю руки. Больше меня в такие производственные отношения никому не втянуть. Словно висишь на дыбе, а из тебя жилы тянут.

      ПИКЕРИНГ. Пари вовсе не было идиотским. Другое дело — вы его не выиграли. И полуфабрикат был исключительный, вы сами не раз это отмечали. (ЭЛИЗА вспыхивает, но снова сдерживается.) Все дело в вас, Генри, в вашем отшельничестве, в вашей зацикленности исключительно на фонетике. Вы не признаете ничего, кроме науки. Но есть еще кое-что. Стишки в духе Мильтона — это прекрасно, но не они же одни. Обществом тоже нельзя пренебрегать. Что ни говори, но именно среди гламурья успех становится настоящим успехом, а поражение — подлинным поражением.

      ХИГГИНС. Как это ни гнусно, приходится признать вашу правоту, Ричард. Светские идиоты, полуобразованные рантье, неспособные ни на что, даже на то, чтобы выглядеть в полном соответствии со своим родовым идиотизмом, делают человеку имя и превозносят до небес дело его рук — если это соответствуют их куцым представлениям о культуре и ее достижениях. (Без паузы.) Какая, однако, рожа была у лорда Кавершема да и у всего тусняка, когда у Элизы снесло черепицу! (Смеется. ЭЛИЗА возмущена, но берет себя в руки.)

      ПИКЕРИНГ (смеется). Я был буквально пацталом...

      ХИГГИНС (смеясь). Уматно, что и говорить...

      ПИКЕРИНГ. Вроде пора ложиться, а сна ни в одном глазу.

      ХИГГИНС. Это бывает, нервы на взводе. Ну что, дружище, чуть по чуть?

      ПИКЕРИНГ. Не откажусь.

      ХИГГИНС. Что вам налить?

      ПИКЕРИНГ. Скотч, наверное.

      ХИГГИНС. А я виски хлобыстну. (Без паузы.) Где шлепанцы? Куда их опять унесло?

 

  ЭЛИЗА берет шлепанцы, подходит к ХИГГИНСУ и начинает его бить       ими прямо по лицу. От неожиданности тот пропускает пару                         ударов, потом приходит в себя, хватает ЭЛИЗУ за руки.

                  Ему на помощь приходит ПИКЕРИНГ, который

                       с трудом оттаскивает ее от ХИГГИНСА.

 

      ЭЛИЗА. Получай свои шлепанцы! И чтоб тебя в них похоронили!

      ХИГГИНС. Ты кого бьешь?! А?!

      ПИКЕРИНГ. Держите себя в руках, Генри. Что с вами, Элиза?

      ЭЛИЗА. Конечно — Элиза, ибо на мисс Далида я уже не гожусь.

      ПИКЕРИНГ. Прошу прощения... (чувствуется, как трудно ему теперь выговорить «мисс Далида»).

      ХИГГИНС (подхватывая). ...мисс Далида! Вам до мисс как до Луны на луноходе!

      ЭЛИЗА. Все верно. Я проиграла ваше идиотское пари — можете меня унижать, оскорблять, выбросить на улицу, растоптать...

      ХИГГИНС (удивленно). Надо же! Оно умеет злиться!

      ПИКЕРИНГ. Зря вы так, Генри...

      ЭЛИЗА. Я тебя придушу, мерзкая, меднолобая, много о себе воображающая скотина! (Бросается на ХИГГИНСА).

      ХИГГИНС (отражает нападение, обхватывает ЭЛИЗУ и швыряет на диван). Коготки отросли, кошка драная?! Я тебе их враз укорочу!

      ПИКЕРИНГ. Прекратите, Хиггинс! Это же девушка. Как вам не совестно.

      ЭЛИЗА. Спасибо, полковник. Ему никогда не бывает совестно.

      ХИГГИНС. А вам? Полгода впахиваю с вами, как раб на галерах! Столько усилий, столько планов и надежд — и вот ваша благодарность: шлепанцами по лицу!

      ЭЛИЗА (не слушая). Куда мне идти? Куда? Куда?

      ХИГГИНС. Куда хотите. Это не моя головная боль. Хоть к черту но рога — я-то тут при чем?

      ЭЛИЗА. Вы ни при чем. Я знала это с самого начала. У вас голова ни о ком не болит. Умри я сейчас — вы спокойно отправитесь спать, даже доктора не вызовите. Вы ставите меня ниже своих шлепанец.

      ХИГГИНС. Шлепанцев, Элиза! Шлепанцев!

      ЭЛИЗА. Шлепанец! Шлепанец! Шлепанец! Идите лесом, господин профессор, со своей морфологией! Отныне как хочу, так и буду говорить!

      ХИГГИНС (с довольным видом). Умница, девочка! Кое-чему я тебя все-таки научил. С чего вы вдруг напали на меня? Кажется, вас в моем доме никто ни обижал.

      ЭЛИЗА. Кроме вас — никто!

      ХИГГИНС. Ну, что вы, Элиза. Если я был строг с вами как педагог все эти шесть месяцев, то ради вашего же блага. Я из любви бесчеловечным стал... Таков мой метод.

      ЭЛИЗА (горько усмехается). Из любви — как же...

      ХИГГИНС (не слушая ее). Каков зачин, таков же и финал... (Без паузы.) Хотите шампанского?

      ПИКЕРИНГ. Действительно, Элиза, давайте (копирует ее прежний выговор) вкинем по шампусику, трое добрых старых друзей...

 

                              ХИГГИНС и ПИКЕРИНГ смеются.

 

      ЭЛИЗА. Друзей?! Вы сказали — друзей? Но разве друзья так поступают?

      ПИКЕРИНГ. Что вы имеете в виду?

      ЭЛИЗА. Вы считаетесь только с собой. Один из вас выиграл пари, другой — проиграл. А как же я? Что думаю об этом я? Кто-нибудь из вас, друзья мои, поинтересовался, как я себя чувствовала весь этот день? Что со мной стряслось во время злополучного антракта в опере? Вообще — как все получилось? Хороши друзья, нечего сказать!

      ПИКЕРИНГ. А ведь и в самом деле... Мы с вами, круглые ослы, Генри. Простите нас, Элиза. Сегодня у всех нас был тяжелый день.

      ХИГГИНС. И что же с вами случилось?

      ЭЛИЗА (вызывающе). Ничего!

      ХИГГИНС. Вот видите. Вы переволновались. Мы переволновались. Что-то пошло не так. Но теперь все позади. И хотя нам сейчас довольно плохо, это, с другой стороны, очень хорошо. Потому что эксперимент закончен, а других не предвидится.

      ПИКЕРИНГ. Давайте за это и выпьем.

      ЭЛИЗА. Вам бы только выпить. А мне — хочется умереть. Господи, пошли мне смерть!

      ХИГГИНС. С чего вдруг?

      ПИКЕРИНГ. Что вы, Элиза?!

      ЭЛИЗА. Это мое дело. Вас не касается.

      ХИГГИНС. Нечего распускать нюни. У нас тоже нервы не железные, но мы держимся.

      ЭЛИЗА. У вас нет нервов. Вам все фиолетово.

      ПИКЕРИНГ. Вы неправы, Элиза. Хиггинс и я очень за вас переживали.

      ЭЛИЗА. Вы — может быть. Но только не он.

      ХИГГИНС. Вы сами себя настраиваете на негатив. У вас скверный характер. Хуже моего. Но это поправимо. Выключайте обиженку, ложитесь спать, а перед сном рекомендую вам немножко поплакать. Разрешаю даже помолиться. Не помешает.

      ЭЛИЗА. Вы даже подсказали мне слова молитвы: «Слава Богу эксперимент закончен, а других не предвидится».

      ХИГГИНС. А вы что, требуете продолжения? Но гамовер, значит, гамовер. Радуйтесь: теперь никто вам не будет досаждать уроками, делать замечания, поправлять.

      ПИКЕРИНГ. В самом деле, Элиза. Я вас не совсем понимаю. Теперь вы можете заняться чем угодно.

      ЭЛИЗА. Спасибо, полковник. Это так сложно понять. Куда я теперь пойду? Зачем мне эта наука? Что я буду с ней делать? Как мне дальше жить?

      ХИГГИНС. Нашла, о чем думать! Вы же умница, нечего забивать голову всякой ерундой. Мы что-нибудь придумаем втроем. И маму подключим. Идея! Дик, может, выдать ее замуж? Мы с вами на роль мужей не годимся, но на свете достаточно дураков, мечтающих создать пресловутую полноценную семью, с детьми, пеленками, бессонными ночами и прочей чухней. Вы отнюдь не дурнушка, я бы даже назвал вас красавицей, если бы вы сами не испортили своей внешности слезами, соплями и прочими атрибутами неизбывного горя, которого у вас нет. Когда все устаканится, и вы подчепуритесь, на вас может клюнуть любой лондонский жених с состоянием, тот же лорд Кавершем. Ложитесь спать, но перед сном не смотритесь в зеркало, а то не уснете со страху. А утром просыпайтесь в хорошем настроении. И мы тогда поговорим о вашем грядущем замужестве. Моя мама — мастер на такие дела.

      ЭЛИЗА. Чудесно! Я пришла с улицы, чтобы оказаться в лапах сводника или даже сутенера!

      ПИКЕРИНГ. Элиза! Как вы можете?

      ХИГГИНС. Что такое?! Вы в своем уме?

      ЭЛИЗА. Мое падение налицо. Я продавала цветы на улице, но мне никто не предлагал выйти на панель, как это делаете вы! Зачем вы не отказали мне, когда я пришла сюда? К чему вы давали мне уроки? Чтобы сделать меня уличной девкой?

      ХИГГИНС. Хватит! Мне надоели ваши глупости и нытье! Можете не выходить замуж, можете хранить невинность, можете, разрази меня гром, навек остаться старой девой — только оставьте меня, наконец, в покое!

      ЭЛИЗА. Боже мой! И это говорит мне человек, которого я... люблю...

 

                              ПИКЕРИНГ всплескивает руками.

 

      ХИГГИНС (по инерции). Я тоже вас люблю, Элиза. Я даже не представляю, как буду обходиться без вас, когда вы уйдете. (ЭЛИЗА вспыхивает, внимательно смотрит на него, но он ничего не замечает. Замечает — ПИКЕРИНГ.) Но это не повод... (Останавливается, уяснив слова ЭЛИЗЫ). Что вы сказали? Вы меня любите? Конец света!

      ЭЛИЗА. И только такой самовлюбленный осел, как вы, мог этого не видеть!

      ХИГГИНС. Так-так-так... (Его осенят.) Да, Элиза, я осел. (ПИКЕРИНГУ.) Мы с вами действительно ослы, Пикеринг, как вы прозорливо заметили пару минут назад, но, боюсь, несколько в ином смысле.

      ПИКЕРИНГ. Что вы имеете в виду?

      ХИГГИНС. Предлагаю пари.

      ПИКЕРИНГ. Пари? Вам мало одного?

      ХИГГИНС. Теперь, похоже, я не проиграю. Мы с вами забыли про cui bono, полковник: кому впрок мое поражение. (Внимательно смотрит на ЭЛИЗУ. Та заметно волнуется.) Ведь это она нарочно устроила!

      ПИКЕРИНГ. Что устроила?

      ХИГГИНС. Она специально проиграла пари!

      ПИКЕРИНГ. Зачем? (Догадывается. ЭЛИЗЕ.) Вы хотели женить на себе Генри? Это правда, Элиза?

      ЭЛИЗА. Такие, как он, не должны одерживать верх! Никогда!

      ХИГГИНС. Что ж, Дик, это меняет дело. Выходит, я выиграл.

      ПИКЕРИНГ. Вы проиграли, Генри. Но это в самом деле меняет дело.

      ХИГГИНС. Что вы хотите сказать?

      ПИКЕРИНГ. Вы не учли человеческий фактор. Вы так обращались с Элизой все это время...

      ХИГГИНС (высокомерно). Так я обращаюсь со всеми!

      ПИКЕРИНГ. Но не все могут вам отомстить.

      ХИГГИНС. Отомстить? За что?

      ЭЛИЗА. За все хорошее. Вы никого, кроме себя, не видите и не слышите. Никого знать не хотите — кроме себя. Вам никто не нужен. Вы даже не подписали наш контракт, хотя сто раз обещали...

      ХИГГИНС (в ярости). Давайте вашу филькину грамоту!

      ЭЛИЗА (достает из сумочки свернутые вчетверо бумаги, подает ХИГГИНСУ). Вот...

      ХИГГИНС (подписывая). Довольны? Теперь можете пойти и подтереться своими бумажками! (Швыряет ЭЛИЗЕ документы. Поколебавшись, та прячет их в сумочку.)

      ПИКЕРИНГ! Генри! Ведите себя прилично. (Через паузу.) Вам надо было сперва прочесть. Так нельзя.

      ХИГГИНС. Вздор! Это распечатка с моего компа, стандартный договор. (ЭЛИЗЕ.) У вас все?

      ЭЛИЗА. Отнюдь, ваше благородие.

 

            У ХИГГИНСА отвисает челюсть от такого обращения.

 

Мы ведь из простых. О ваших свычаях и обычаях не в курсах. Я интересуюсь об одежке, что мне прикупил мистер Пикеринг. Они мои или вашенские, господин полковник?

      ПИКЕРИНГ. Элиза, вы меня обижаете.

      ХИГГИНС. Я тащусь! На кой полковнику этот бабский хлам?

      ЭЛИЗА. Для другой девахи с панели. Для новых опытов. Вы ведь не уйметесь, я знаю.

      ХИГГИНС. Вы издеваетесь?

      ЭЛИЗА. Никак нет, ваше степенство. Возьму чё-нить то, а вы заяву наваляете копам. Меня и повяжут за суету. Была охота ни за чё на нарах париться. Ведь мой прикид вы изволили на ноль помножить.

      ПИКЕРИНГ. Как вы можете о нас так плохо думать, Элиза?

      ХИГГИНС. Забирай свои бебехи и канай отсюда на все четыре! Все, кроме арендованных бриллиантов, ваше. Отчаливайте!

      ЭЛИЗА (снимает драгоценности). Примите, пожалуйста, под опись. Как бы чего не вышло.

      ХИГГИНС (запихивая бриллианты в ящик секретера, свирепо). Пропадите вы пропадом! Будь это мои побрякушки, я бы забил их вам в глотку!

      ЭЛИЗА. В ваших садистских наклонностях я не сомневалась. Мистер Пикеринг, проследите, будьте добры, за мистером Хиггинсом. Я ему не доверяю. Он, чего доброго, присвоит брюлики, а свалит не меня.

      ПИКЕРИНГ. Вы нас оскорбляете, Элиза...

      ХИГГИНС. Наглая тварь!

      ПИКЕРИНГ. Прекратите, Генри. Мы сами во всем виноваты.

      ЭЛИЗА (снимая часы). А эти часики, мистер Хиггинс, вы мне купили в Стратфорде. (Кладет часы на столик.) Можете подарить их другой дурочке. Нет, лучше забейте их мне в глотку — деньги-то все равно потрачены. Я надеюсь, материально вы не очень пострадали?

 

                  ХИГГИНС в гневе хватает часы, замахивается.

                      ЭЛИЗЕ кажется, что он хочет ее ударить.

 

Бейте, чего там. Я так и знала, что этим кончится.

      ХИГГИНС (шваркнув часы об пол и раздавив их ногой). Какая же вы дрянь! Чтобы я поднял руку на женщину?! Ну, о чем с тобой после этого говорить? Вы плюнули мне в душу.

      ЭЛИЗА. Не может быть! У вас ее нет. Тем не менее — приятно слышать. Хоть в чем-то мы с вами квиты.

      ХИГГИНС. Я чуть не потерял лицо, разговаривая с вами. Это случилось со мной впервые в жизни. Я потратил на вас массу времени, сил, здоровья, знаний — а вы меня так подставили. И вы полагали, что я женюсь на такой дикой и лживой кошке, как вы?

      ЭЛИЗА. Вот уж нет. Разве соблюдать условия пари — это по-мужски?

      ХИГГИНС. Мужское пари — не женского ума дело. Мы обо всем договоримся с Пикерингом. Теперь мне пора на боковую. А вы можете торчать здесь хоть до утра.

      ПИКЕРИНГ. Я тоже лягу. Слишком много впечатлений на сегодня.

      ЭЛИЗА (начинает говорить, ни к кому не обращаясь, словно в забытьи). Все шло прекрасно... чудесное платье, меха, золото, бриллианты... у меня было великолепное настроение... нужные слова и выражения сами слетали с языка... блестящие кавалеры крутились вокруг меня... отпускали комплименты... подхватывали каждую мою реплику... казалось, этому не будет конца... почему мы не уехали сразу после фуршета... в опере меня одолели дурные предчувствия... почему это был сумасшедший Адес, а не гармонический Верди... стоило мне прочесть название «Припудри ей лицо»... я заволновалась... насочиняла себе Бог знает что... после первого действия была уже сама не своя... просила вас уехать, но вам было мало... не терпелось выпить всю чашу до дна... я хотела остаться в ложе... вы потащили меня в фойе... мужчины снова окружили меня... но я уже была не та... что-то во мне переключилось... я говорила безотчетно... помню их вытянувшиеся физиономии... еле сдерживаемый смех... (Опомнившись.) Прошу прощения, господа, я забылась... Не наговорила ли я чего-нибудь лишнего?

      ХИГГИНС. Дик, вы что-нибудь понимаете?

      ПИКЕРИНГ. Абсолютно ничего, Генри.

      ХИГГИНС. Кто из нас выиграл в таком случае?

      ПИКЕРИНГ. Думаю, это неважно. Если я и победил, в чем теперь сомневаюсь, то не буду настаивать на своей победе.

      ХИГГИНС. Скажите только слово, Дик, и я верну деньги, потраченные вами на Элизу.

      ПИКЕРИНГ. Вы меня обижаете, Генри. Неужели я кажусь вам таким Гобсеком?

      ХИГГИНС. Простите, Дик. Из-за этой девчонки у меня ум за разум заходит.

      ЭЛИЗА. То ли еще будет, мистер Хиггинс!

      ХИГГИНС. Вы опять?! Мало вы у меня сегодня крови попили?

      ЭЛИЗА. Сколько сочла нужным. Слушайте внимательно, Генри Хиггинс, мое последнее слово.

 

       ПИКЕРИНГ порывается выйти, но ЭЛИЗА его останавливает.

 

Останьтесь, мистер Пикеринг, прошу вас. Мне нужен свидетель нашего разговора с этим субъектом.

      ХИГГИНС (обращаясь к самому себе). Спокойно, Генри, спокойно. Держи себя в руках, не доставляй радости этой обнаглевшей девчонке.

      ЭЛИЗА. Вывести вас из себя — пара пустяков. Особенно для меня. Но мне сейчас это не нужно. Говоря точнее, нужно не это. Итак, мистер Хиггинс, я вполне усвоила вашу науку. Это касается и фонетики, и отношения к людям. Сегодняшний прокол не в счет. За фонетику спасибо, за остальное благодарности не ждите. То есть благодарность моя будет выражена иначе. Я поступлю с вами точно так же, как вы все эти полгода обходились со мной. И уверяю вас, ученица превзойдет своего учителя. Вы будете валяться у меня в ногах, Генри Хиггинс, умоляя о пощаде, а если откажетесь в силу своего ослиного упрямства, то вам же будет хуже. Полгода вы топтали меня, а теперь я растопчу вас. Да, я вас люблю, но тем хуже для вас. Тем слаще и полнее будет моя месть. Месть, не содержащая в себе ни капли любви, ничего не стоит, не так ли? А на вас, Генри Хиггинс, прольются Ниагары, будьте уверены. Вы сделали из меня обезьяну, а я превращу вашу жизнь в тундру!

      ХИГГИНС (под сильнейшим впечатлением, машинально). В тундре не водятся обезьяны...

      ЭЛИЗА. Даже в такую минуту вы не можете удержаться от своего занудного менторства, господин пе-да-гог. Я сказала то, что сочла нужным. В моей тундре заведетесь вы. Мне этого вполне достаточно. К вам, полковник Пикеринг это не относится. Всего вам хорошего. (Величественно удаляется.)

      ПИКЕРИНГ (потрясенно). Век воли не видать, Хиггинс...

      ХИГГИНС (в таком же состоянии, что и ПИКЕРИНГ). В натуре, беспредел...




                                                Абсурд пятый

 

                                          Дом миссис Хиггинс.

 

      МИССИС ХИГГИНС. Я тебя предупреждала, Генри. Но ты все сделал по-своему. Вот и расхлебывай.

      ХИГГИНС. Кто мог ожидать! Такое со мной впервые за двадцать лет практики.

      ПИКЕРИНГ. И я вам говорил, дружище, добром это не кончится.

      ХИГГИНС. И вы туда же, Дик? И это вместо поддержки? Добивайте, чего там!

      ПИКЕРИНГ. Держитесь, Генри. Я с вами.

      МИССИС ХИГГИНС. Я тоже. Постараемся как-то выпутаться.

      ХИГГИНС. У меня теперь не жизнь, а сплошная джигурда. Все к одному, в том числе и миссис Пурохит. С тех пор как она без объяснений взяла расчет пару месяцев назад, в доме натуральный перетык. Никак не могу привыкнуть к новой экономке. Если бы не вы, Ричард, с вашим некоторым знанием пуэрто-риканского менталитета...

      ПИКЕРИНГ. Пустое, Генри...

      ХИГГИНС. И чего мы, однако, сидим? Кого ждем?

      МИССИС ХИГГИНС. Не начинай заново, Генри. Я уже язык сломала тебе объяснять.

      ХИГГИНС. Хорошо-хорошо, придется вялиться со скуки, если тебе это нужно.

      ПИКЕРИНГ. Прежде всего это нужно вам.

      ХИГГИНС. Все! Я затух.

      МИССИС ХИГГИНС. Вот и славно.

 

                                                Входит ДАЛИДА.

 

      ДАЛИДА, Привет честной компании!

      ХИГГИНС. Ба! Далида! Вы сегодня таким красавчиком!

      ДАЛИДА. Не говорите, начальник. Самому тошно. А во всем вы виноваты.

      ХИГГИНС. Конечно, я, кто ж еще!

      ПИКЕРИНГ. По-моему, тут Элиза поработала.

      ДАЛИДА. Щас! Дождешься от нее. Словом, сижу я теперь и плачу, ибо сказано в Писании: «На реках Вавилонских даждь нам есть».

      ХИГГИНС. С какой же радости?

      ДАЛИДА. По вашей милости, начальник.

      МИССИС ХИГГИНС. Не пугайте меня, пожалуйста. Какие у вас претензии к моему сыну?

      ДАЛИДА. Я его обвиняю в растлении совершеннолетнего.

      ХИГГИНС. Это уже ни в какие ворота... У вас что, совсем лыжи не едут? Или от пива так вштырило? Первый раз вы растлевались у меня целых полчаса, и это обошлось мне в пятьдесят фунтов. Впоследствии чем меньше длилось ваше растление, тем дороже оно мне вставало. Третье — пятиминутное — стоило аж сто пятьдесят.

      ДАЛИДА. Разве не вы рекомендовали меня одному отмороженному американцу как лучшего демотиватора всех времен и народов? Ну, кайтесь!

      ХИГГИНС. Что-что? Вы имеете в виду Замзу Билгейлера? Да я просто прикололся!

      ДАЛИДА. Вы прикололись, а я приторчал! Он нашел меня, учинил — не без моей помощи — Ассоциацию толерантного либертинажа, действующую под эгидой Фонда благих начинаний, но тут вскрылась панама с оффшорами, и Билгейлер скапустился.

      ПИКЕРИНГ. Приказал долго жить?

      ДАЛИДА. Не совсем. Захомячился в камышах.

      ПИКЕРИНГ. Стало быть, вы остались ни с чем?

      ДАЛИДА. Рано радуетесь. Я успел надиктовать книгу о морали и нравственности каменного века, и эта аморалка поимела колоссальный успех. Опус перевели на шестнадцать языков, но лучше всего моя блекота расходится в России. Там нынче у всех айпад головного мозга и википедия центральной нервной системы.

      ХИГГИНС. Шикабельно, мистер Далида! Вот почему вы теперь почиваете на лаврах, крокодиловы слезы лия!

      МИСТЕР ДАЛИДА. А вот ни лия подобного! Терпеть не могу лаврушку, особенно в качестве спального места. Напротив. Езжу по миру читать лекции при каждой свежей презентации и надиктовываю вторую книгу «Пролегомены науки, или Победа разума над сарсапариллой», на сей раз совершеннейшую дичь. Может, ее постигнет неудача.

      МИССИС ХИГГИНС. Очень рада, мистер Далида, что теперь у вас все хорошо.

      МИСТЕР ДАЛИДА. Спасибо за сочувствие, мэм. Как раз вовремя. У меня объявилось столько египетских родственников — хоть из Англии беги. И как они про все прознали? Раньше, поверите ли, фунта не с кого было снять, а нынче с меня снимают десятками, а то и сотнями, и все без отдачи. А доктора, отыскивающие у меня одну болезнь за другой? А юристы, отыскивающие любую возможность забраться в мой кошелек? А Элиза, которая отыскалась, и это, уверен, обойдется мне в крепкую копеечку? А моя гражданская бабелина? Та нашлась раньше прочих, так что мы с ней вскорости окрутимся законным образом, и я приглашу вас всех на свадьбу. И все это натворил ваш сын, мэм, Генри Хиггинс. Что ж, я думаю, его шуточка ему даром не пройдет!

      ХИГГИНС. Браво! Вы близки к истине. Мне уже отливаются мои грезы.

      МИСТЕР ДАЛИДА. Вы не вдуплились. Мне теперь придется подсесть на вашу фономастику, как Элиза. Там, где я теперь вращаюсь, не всегда можно говорить, что думаешь.

      ХИГГИНС. Об этом после. Лучше скажите, каким образом вы здесь?

      МИСТЕР ДАЛИДА. Так Лизетта и позвала. Больше полугода не звонила, а тут — на тебе! Прикидываю, верняком пронюхала обо мне и намерена раскрутить на лавэ. Приезжай, говорит, папуля, для меня, говорит, это вопрос жизни, говорит, и смерти. В переводе с девичьего на английский — помолвка, не иначе. Прихожу — а вы тут все какие-то квелые, кислые, культурные — точно, думаю, помолвка, готовь, папуля, лопатник. А где Лизхен?

      ХИГГИНС. Располагайтесь. Она скоро будет. А ведь точняк — вопрос жизни и смерти.

      МИСТЕР ДАЛИДА. Годится. Не буду вам мешать радоваться. (Садится.)

 

      Длительная пауза. МИСТЕР ДАЛИДА высказался, остальные не                     желают при нем говорить. Входят ЭЛИЗА и ФРЕДДИ.

 

      ЭЛИЗА. Здравствуйте, господа. Папа, привет. Спасибо, что пришел. Рада вас видеть, мистер Хиггинс.

      ХИГГИНС (угрюмо). И вам не хворать.

      МИСТЕР ДАЛИДА. Совет тебе да любовь с твоим патроном.

      ЭЛИЗА. Спасибо, папочка. Боюсь только, он меня сейчас распатронит.

      ФРЕДДИ. Всем физкульт-привет!

      ХИГГИНС. А вы что здесь забыли?

      ЭЛИЗА (очень вежливо). Это мой адвокат. Садитесь, мистер Хилл.

      АДВОКАТ ХИЛЛ. Да, мисс Далида. (Садится. ХИГГИНСУ.) Я адвокат!

      ХИГГИНС (вспыхивает). Адвокат... его забери!

      МИССИС ХИГГИНС. Генри!

      ПИКЕРИНГ. Спокойнее, дружище. Сегодня, я думаю, будет много всего.

      ХИГГИНС. Вы правы, Дик. Не стоит расходоваться на пустяки.

 

                                                Длительная пауза.

            Входят МИССИС ХИЛЛ в судейской мантии и КЛАРА ХИЛЛ.

 

      КЛАРА. Встать! Суд идет!

 

                                        ВСЕ в изумлении вскакивают.

 

      МИССИС ХИЛЛ. Клара, ты в уме? (ВСЕМ.) Прошу прощения... Это пока еще не суд.

      ХИГГИНС. Что они там несут?

      МИССИС ХИГГИНС и ПИКЕРИНГ (укоризненно). Генри!

      МИССИС ХИЛЛ. В чем дело, мистер Хиггинс? Что означают эти ваши фонемы!

      ХИГГИНС. Не фонемы, а звуки, разрази меня гром!

      МИССИС ХИЛЛ. Вот именно! Я уважаю вас как профессионала в своем деле, вот и вы проявите уважение — позвольте мне профессионально исполнить свое.

      ХИГГИНС. Прошу прощения... (останавливается, припоминая или, делая вид, что припоминает, как надо обращаться к судье).

      СУДЬЯ ХИЛЛ (подсказывает). Ваша честь...

      ХИГГИНС. Вот именно. Я никак не ожидал увидеть ваше честное семейство в сборе.

      АДВОКАТ ХИЛЛ. Ваша честь, можно мне?

      СУДЬЯ ХИЛЛ. Пожалуйста, господин адвокат.

      АДВОКАТ ХИЛЛ. Замечание истца к разбираемому делу не относится.

      СУДЬЯ ХИЛЛ. Истец, примите реплику защиты ответчика к сведению.

      ХИГГИНС (вставая). Принял, ваша чест... ность. Однако...

      СУДЬЯ ХИЛЛ (перебивает). Честь!

      ХИГГИНС. Она самая. Но у меня тоже есть возражение. Можно?

      СУДЬЯ ХИЛЛ. Да, истец.

      ХИГГИНС. Я не втыкаю, кому из вас давать отвод: вам, матушка-судья, или вашему сыночку-адвокату? Или, может, дочери, вероятно, будущему прокурору? Именно это обстоятельство является ахиллесовой пятой нашего собрания. Со времен Эсхила мир не знал большей несправедливости. Никто не имеет права втягивать нас в такой хиллоуин против нашей воли.

      СУДЬЯ ХИЛЛ. Давайте по порядку. Кларе в качестве судебного секретаря пришла попрактиковаться в ведении протокола. Я ей позволила. Близким родственникам действительно законом запрещено представлять интересы соперничающих сторон. Тут вы правы. Мы можем вообще разбежаться, но ваша матушка настоятельно просила меня — и вы это знаете — учинить что-то вроде репетиции перед настоящим досудебным разбирательством — вашего, мистер Хиггинс, дела, чтобы вы могли хотя бы отчасти к нему подготовиться. Насколько могу судить, оно покоится на весьма шатких основаниях. Вы, профессор, наверняка проиграете, если будете придерживаться своей рискованной хиллософии.

      МИССИС ХИГГИНС. Да что же это такое! Генри, ты хоть меня-то уважаешь?

      ХИГГИНС. О да, мамуля.

      МИССИС ХИГГИНС. Тогда сиди и не возникай!

      МИСТЕР ДАЛИДА. Начальник, ты неправ.

      КЛАРА. Мама, это записывать?

      ПИКЕРИНГ. Кажется, саммит обещает быть веселым.

      СУДЬЯ ХИЛЛ (КЛАРЕ). Не мама, а ваша честь! Когда скажу, тогда и строчи. (Вежливо, ХИГГИНСУ.) Мистер Хиггинс, можно начинать?

      ХИГГИНС. Погнали!

      МИССИС ХИГГИНС и ПИКЕРИНГ. Генри!

      СУДЬЯ ХИЛЛ. Итак, проводится досудебное разбирательство по иску мистера Хиггинса к мисс Далида. Цель заседания — найти точки соприкосновения между сторонами и, по возможности, прийти к полюбовному соглашению, не доводя дело до суда. Интересы ответчика представляет адвокат Хилл. Истец взялся защищать свои интересы самолично.

      МИСТЕР ДАЛИДА. Какая же это помолвка! Это прямо-таки свадьба!

      СУДЬЯ ХИЛЛ. Реплики на местах! Иначе я велю отключить микрофон... то есть вывести нарушителя из зала.

      МИСТЕР ДАЛИДА. Молчу, молчу, молчу...

      КЛАРА. Мама... ваша честь, писать?

      СУДЬЯ ХИЛЛ. Да пиши уже, горе ты мое! (ХИГГИНСУ). Истец, изложите ваши претензии ответчику.

      ХИГГИНС. Эта... гм... дама похитила мою интеллектуальную собственность и наживается на ней.

      СУДЬЯ ХИЛЛ. В чем это выражается?

      ХИГГИНС. Она организовала какой-то паршивый центр для обучения всякого сброда с помощью моего потрясающего метода. Ее заведение выпустило гнусный dvd с моей обучающей программой, забацало идиотский сайт и все такое прочее...

      СУДЬЯ ХИЛЛ. М-да, истец, если вы так будете вести себя на всамделишном процессе, то я не знаю... Вы закончили?

      ХИГГИНС. Ну, в общих чертах...

      СУДЬЯ ХИЛЛ. В следующий раз выбирайте выражения, давая пояснения суду. Вы не у себя на работе.

      ХИГГИНС. Будь уверены — выберу!

      МИСТЕР ДАЛИДА. Ай да Элиза! Не ожидал. Вся в папу. Жаль, мама не дожила...

      СУДЬЯ ХИЛЛ (МИСТЕРУ ДАЛИДЕ). Делаю еще одно предупреждение.

      МИСТЕР ДАЛИДА. Хоть сто порций! Это же моя дочурка!

      СУДЬЯ ХИЛЛ. Ответчик, вы признаете обвинения истца?

      МИСС ДАЛИДА. Нет, ваша честь. Я не могла присвоить интеллектуальную собственность мистера Хиггинса, потому что не имею для этого специальных знаний. Я еле закончила школу, а профессор Хиггинс обладает многими учеными степенями. Куда мне до него! Во время моего обучения, когда он начинал вещать на своем филоречекряке про какие-то амбивалентности, окказионализмы и амфиболии, мне делалось дурно.

      ХИГГИНС. Речекряке?! Ах ты...

      ПИКЕРИНГ. Спокойно, Генри!

      СУДЬЯ ХИЛЛ (делая им грозный знак). А обучающий центр, dvd-диски, сайт?

      МИСС ДАЛИДА. Я посредством наших педагогов передаю людям то, чему сама научилась у мистера Хиггинса. Причем, делясь своими знаниями, я не устаю подчеркивать, кто был моим учителем.

      ХИГГИНС. Вы не имеете права это делать! Это мой метод, дело всей моей жизни, он выстрадан мной!

      МИСС ДАЛИДА. Я имею право — на свой метод! Он вытекает из вашего, но это ничего не значит.

      ХИГГИНС. Свой метод! Девчонка, которую я нашел на панели! Вытекает — надо же!

      АДВОКАТЬ ХИЛЛ. Защита выражает протест!

      СУДЬЯ ХИЛЛ. Протест принимается. (ХИГГИНСУ.) Ведите себя прилично, господин профессор.

      ХИГГИНС. Я вложил в тебя всю свою душу, а ты...

      МИСС ДАЛИДА. У вас нет души, мистер Хиггинс. Я вам это уже говорила.

      СУДЬЯ ХИЛЛ. Прекратить базар! Вы все-таки в суде.

      МИСС ДАЛИДА. Прошу прощения, ваша честь.

      КЛАРА. Я на всякий случай записала, мам.

      СУДЬЯ ХИЛЛ. Да пиши ты что хочешь, только не мешай!

      МИСТЕР ДАЛИДА. Контора пишет!

      СУДЬЯ ХИЛЛ. Дай мне Бог силы выдержать это!

      ХИГГИНС. Она не имеет права заниматься такого рода деятельностью. Сама же сказала — необразованная.

      МИСС ДАЛИДА. Верно. Но мое право пользоваться знаниями, полученными от истца, закреплено контрактом.

      ХИГГИНС. Контрактом?! Каким контрактом? Ах да, контрактом...

      МИСТЕР ДАЛИДА. Это я присоветовал, начальник, помните?

      ХИГГИНС. Еще бы! «Немудрящий котрактец»...

      СУДЬЯ ХИЛЛ. Чтобы я еще когда-нибудь... (Берет себя в руки. МИСС ДАЛИДА.) Вы можете предъявить этот документ?

      МИСС ДАЛИДА. Безусловно. (Делает знак АДВОКАТУ ХИЛЛУ. Тот находит в папке бумаги, передает СУДЬЕ ХИЛЛ.)

      СУДЬЯ ХИЛЛ (изучая документ). Так. Все правильно. Вот. (Цитирует.) «Обучаемый имеет право пользоваться полученными в процессе обучения знаниями...». Истец, вы подтверждаете подлинность документа?

      ХИГГИНС (угрюмо). А куда мне деваться?

      МИСТЕР ДАЛИДА (нараспев). Никуда не денешься: влюбишься и женишься...

      СУДЬЯ ХИЛЛ (выходя из себя, МИСТЕРУ ДАЛИДЕ). Вы заткнетесь сегодня или нет? (Опомнившись.) Простите, господа, достал! (МИСС ДАЛИДА.) Чем непосредственно вы занимаетесь в своем центре?

      МИСС ДАЛИДА. Я всего лишь директор. Учебный процесс ведут другие люди. Тем более что мы консультировались с профессионалом.

      СУДЬЯ ХИЛЛ. С кем именно?

      МИСС ДАЛИДА. С доктором филологии профессором Нелингвяном.

      ХИГГИНС. Что?! Ты ходила на поклон к этому жалкому старому аферюге? Выболтала мою систему злейшему конкуренту? Этому ничтожному начетчику и наглому фанфарону?

      МИСС ДАЛИДА. Странно. А профессор Нелингвян с восторгом отзывается о вас и вашей деятельности. Оказывается, вы не уважаете даже своих коллег!

      ХИГГИНС. Он мне не коллега! Тебя за это убить мало!

      МИССИС ХИГГИНС. О Господи!

      ПИКЕРИНГ. Вы с ума сошли, Генри!

      МИСС ДАЛИДА. Не мешайте профессору, полковник! Именно так и должен был закончиться мой курс обучения: убийством при свидетелях!

      СУДЬЯ ХИЛЛ. Всем молчать! Если вы, мистер Хиггинс, позволите себе такие высказывания в настоящем присутственном месте, вас арестуют за оскорбление суда и угрозу убийством. Вам могут впаять реальный срок, и никакие регалии или ученые степени вас не спасут.

      МИССИС ХИГГИНС. Генри, мальчик мой, что же это такое...

      МИСТЕР ДАЛИДА. Я предупреждал, начальник, женись, пока она ничего не соображает. А теперь, когда ваша любовь в самом разгаре, это будет сложновато.

      КЛАРА. Мам... ваша честь, это писать?

      СУДЬЯ ХИЛЛ. Отстань, Клара! (МИСС ДАЛИДА.) У вас все?

      ХИГГИНС (взрывается). Нет, не все! На эту деятельность нужна лицензия! У этого, как его, ответчика, она есть?

      СУДЬЯ ХИЛЛ. Отвечайте истцу, мисс Далида.

      МИСТЕР ДАЛИДА. Не колись, дочка! Пусть он помучается. (Уловив грозный взгляд СУДЬИ ХИЛЛ.) Молчу, молчу, молчу...

      МИСС ДАЛИДА. Конечно, нет...

      МИСТЕР ДАЛИДА. Раскололась, блин!

      ХИГГИНС (перебивает). Ага! Я загашу твою шарашкину контору!

      МИСС ДАЛИДА (невозмутимо). ... у меня лично, но у моей шарашкиной конторы — есть.

      МИСТЕР ДАЛИДА. Как она его сделала — пальчики оближешь!

      СУДЬЯ ХИЛЛ (стараясь не обращать внимания). На кого выписана лицензия?

      МИСС ДАЛИДА. На одного крупного специалиста в области филологии и лингвистики.

      ХИГГИНС. Перестаньте толкать фуфло! Я знаю всех специалистов. С вами никто не стал бы сотрудничать. Разве что какой-нибудь отстойный.

      СУДЬЯ ХИЛЛ. Завалите хлебало, профессор!

      МИССИС ХИГГИНС. О Боже!

      ХИГГИНС (мгновенно, КЛАРЕ). Занесите факт оскорбления истца в протокол!

      КЛАРА. Мам, писать?

      СУДЬЯ ХИЛЛ (не слушая КЛАРУ, ХИГГИНСУ). Вы уже замонали, мистер Хиггинс! Чему вы можете учить людей с вашим словонедержанием? (Пауза.) Прошу прощения, миссис Хиггинс. Зачем я только в это встряпалась... Никаких нервов не хватит... Но раз обещала... (Через паузу, МИСС ДАЛИДА.) На чем мы остановились?

      МИСС ДАЛИДА (невозмутимо). На крупном специалисте...

      СУДЬЯ ХИЛЛ. Да. Вспомнила. Совсем мозг запарили... (МИСС ДАЛИДА). И вы можете его предъявить.

      АДВОКАТ ХИЛЛ. Прошу пригласить в зал свидетеля защиты.

      ХИГГИНС. Свидетель защиты?! Готтен-тоттен, доберман-боберман!

      МИССИС ХИГГИНС. Это невозможно, Генри! Решается твоя судьба!

      ХИГГИНС (копируя ДАЛИДУ). Молчу, молчу, молчу...

      ПИКЕРИНГ. Зря вы так, Генри. В суде надо иметь холодную голову.

      ХИГГИНС. Спасибо, Ричард. Я буду стараться.

      ПИКЕРИНГ. И адвоката вы не взяли...

      ХИГГИНС. Я бы сдвинулся по фазе, объясняя ему суть дела.

      МИССИС ХИГГИНС. Ты закроешь рот, в конце-то концов!

      ХИГГИНС. Мамочка, ты ли это?!

      МИССИС ХИГГИНС. Ты несносен, Генри...

      АДВОКАТ ХИЛЛ. Защита...

      СУДЬЯ ХИЛЛ (перебивая). Суд принимает ваш протест. (ХИГГИНСУ, с убийственной вежливостью). Можно продолжать? Спасибо. (КЛАРЕ.) Пригласите свидетеля защиты.

      КЛАРА (подходит к двери, открывает ее, выкрикивает). Свидетель, заходите!

 

                              В комнату входит МИССИС ПУРОХИТ.

 

      ХИГГИНС (с отвисшей челюстью). Вы, вы, вы...

      ПИКЕРИНГ. Вот это номер! Очешуеть можно!

      МИССИС ПУРОХИТ (не обращая на них внимания, СУДЬЕ ХИЛЛ). Мне, ваша честь, наверное, надо принести присягу?

      СУДЬЯ ХИЛЛ. Не обязательно. Ваше имя?

      МИССИС ПУРОХИТ. Лакшми Пурохит.

      СУДЬЯ ХИЛЛ. Образование?

      МИССИС ПУРОХИТ. Доктор филологических наук. Я родом из Индии, штат Махараштра, закончила Мумбайский университет.

      ПИКЕРИНГ. Надо же! Мы с вами практически земляки. Я долгое время жил в Мумбаи.

      МИССИС ПУРОХИТ. Я знаю, полковник Пикеринг.

      СУДЬЯ ХИЛЛ (ПИКЕРИНГУ). Я думала, вам-то замечаний делать не придется, полковник. Не извиняйтесь, иначе мы никогда не закончим. (ДОКТОРУ ПУРОХИТ.) Как вы получили британскую лицензию, дающую право на обучение в центре мисс Далида?

      МИССИС ПУРОХИТ. В течение трех лет, работая экономкой у мистера Хиггинса, я в свободное время ходила на курсы, регулярно сдавала тесты, потом экзамены, и в этом году мне, наконец-то, удалось подтвердить свою квалификацию: я стала доктором английской филологии. Документ предъявить?

      СУДЬЯ ХИЛЛ. Мне — нет. Разве что истец захочет посмотреть.

      ХИГГИНС (мрачно). На кой он мне сдался? И вам не стыдно, миссис Пурохит? Что ж вы молчали-то? Я бы взял вас своим ассистентом, помог с получением диплома... а вы...

      МИССИС ПУРОХИТ. Я должна отвечать?

      СУДЬЯ ХИЛЛ. Увы, доктор Пурохит, если не как своему бывшему работодателю, то как истцу по данному делу.

      ДОКТОР ПУРОХИТ. Хорошо. (ХИГГИНСУ.) Если помните, мистер Хиггинс, вам требовалась экономка с высшим образованием. Когда я три года назад пришла к вам устраиваться и рассказала о себе, вы очень обрадовались, обрисовали мне перспективу — примерно в тех же словах, что и сейчас. И про диплом, и про ассистента...

      ХИГГИНС (смущенно). Не было этого...

      ДОКТОР ПУРОХИТ (продолжая гнуть свою линию). ... но потом забыли о своих обещаниях. Мне пришлось действовать самой. Не скажу, чтобы это было просто, но что об этом говорить? Дело прошлое. А мисс Далида действительно помогла мне: и с лицензией, и вообще. Я разработала программу обучения...

      МИСТЕР ДАЛИДА. Да, начальник, вы тут, в натуре, ухо завалили.

      ХИГГИНС (подавленно). Не сыпь мне соль на раны, Далида. (ДОКТОРУ ПУРОХИТ). Простите меня, миссис Пурохит, если сможете...

      ДОКТОР ПУРОХИТ. Проехали, мистер Хиггинс. Вам не в чем извиняться. Вы дали мне работу, регулярно платили хорошее жалованье... порой, впрочем, после десятого напоминания... Но я не в обиде. Бывает и хуже.

      ХИГГИНС (прозревая). Выходит, вы... Какой же я осел!

      МИСС ДАЛИДА (мгновенно). Занесите это факт в протокол!

      КЛАРА. Само собой. (Полувопросительно, СУДЬЕ ХИЛЛ.) Мам... честь ваша то есть, я пишу...

      ХИГГИНС (приходя в ярость). Вы... каждый день... наблюдали за моей работой... и сдали все с потрохами... этой, этой, этой... шарлатанке...

      ПИКЕРИНГ. Осторожно, дружище...

      АДВОКАТ ХИЛЛ. Защита...

      СУДЬЯ ХИЛЛ (досадливо машет рукой). Брось, Фредди! Будь это настоящий суд, мистера Хиггинса давно уже вывели бы отсюда в наручниках.

      МИСТЕР ДАЛИДА. И по тундре, по широкой дороге...

      КЛАРА. Пишу, пишу... (Смотрит на СУДЬЮ ХИЛЛ.) Или не надо?

 

                        СУДЬЯ ХИЛЛ обреченно вздыхает, машет рукой.

 

      ДОКТОР ПУРОХИТ. Мистер Хиггинс, я ежедневно прилагала массу усилий, чтобы ничего не слышать. Но вы так кричали... стало быть, не делали из своей методы никакой тайны.

      МИССИС ХИГГИНС. Кошмар! Генри, я всегда говорила: ты не хозяин в собственном доме!

      ХИГГИНС. Кто же знал о ее филологическом прошлом?

      МИССИС ХИГГИНС. Ты!

      ХИГГИНС (обхватывает голову руками). О Господи!..

      КЛАРА (записывая). О Господи...

      СУДЬЯ ХИЛЛ (ДОКТОРУ ПУРОХИТ). Вы можете что-нибудь добавить по данному делу?

      ДОКТОР ПУРОХИТ. Только одно, если это интересует суд. Мы подали заявление в патентное бюро Великобритании, с тем чтобы зарегистрировать за собой право на обучающую методику Элизы Далида.

      ВСЕ. Что?!

      ХИГГИНС. Капец!

      ПИКЕРИНГ. Как же так!

      МИССИС ХИГГИНС. Это невозможно!

      МИСТЕР ДАЛИДА. Ай да Лизхен! Умница дочка!

      КЛАРА (радостно). Вот это да! Надо записать!

      СУДЬЯ ХИЛЛ. Прекратить галдеж! Был бы это настоящий процесс, я бы на вас посмотрела! Всех бы вывели и прежде всего — истца. (МИССИС ПУРОХИТ.) Вы свободны.

 

            МИССИС ПУРОХИТ садится рядом с МИСС ДАЛИДА и                   АДВОКАТОМ ХИЛЛОМ. ХИГГИНС всем своим видом выражает       возмущение. МИССИС ХИГГИНС и ПИКЕРИНГ всячески пытаются                 его урезонить. МИСС ДАЛИДА — сама невозмутимость.

 

      ХИГГИНС (немного успокоившись, СУДЬЕ ХИЛЛ). У меня вопрос к ответчику.

      СУДЬЯ ХИЛЛ. То есть я могу продолжать? (Оглядывает присутствующих.) Странно. Вот уж никогда бы не подумала. Тогда я бы попросила всех немного потерпеть. Дело близится к концу. (ХИГГИНСУ.) Задавайте свой вопрос.

      ХИГГИНС. Элиза... то есть мисс Далида, ваше начинание стоит некоторых средств. Откуда...

      МИСС ДАЛИДА (перебивает). Вопрос некорректен. Я не обязана давать вам отчет.

      СУДЬЯ ХИЛЛ. К разбираемому делу, истец, ваше любопытство отношения не имеет.

      ПИКЕРИНГ. Можно мне удовлетворить любопытство истца?

      СУДЬЯ ХИЛЛ. В процессе вы участия не принимаете, но извольте, ведь у нас всего лишь проба.

      МИСС ДАЛИДА, Зачем, Ри... мистер Пикеринг?

      ПИКЕРИНГ. Так надо, мисс Далида.

      МИСТЕР ДАЛИДА. Вот они, лондонские тайны!

      ПИКЕРИНГ. Ваша честь, предприятие мисс Далида профинансировал я. Правда, она не посвящала меня в свои планы. Когда мы с Хиггинсом обо всем узнали, я сразу пробил, на что пошли мои деньги, но у меня не хватило духу сказать ему об этом... (ХИГГИНСУ.) Простите, Хиггинс... если сможете...

      ХИГГИНС. Ушам своим не верю... Ричард, вы, кого я считал своим собратом, своим товарищем, другом, вы, образец достоинства и чести, предали меня...

      КЛАРА. Может, это и не надо записывать, но на всякий случай...

      МИССИС ХИГГИНС. Ты мне все уши прожужжал о своем полковнике, а вот оно как вышло. Никому нельзя верить, никому... Бедный мой ребенок...

      ПИКЕРИНГ. Я отвечу, Генри, на ваше вполне обоснованное обвинение. Я не мог отказать... любимой женщине...

 

                  ВСЕ издают соответствующие возгласы и крики.

 

      МИСТЕР ДАЛИДА. Уже два! Твои акции растут, Лизхен! А есть еще и лорд Кавершем — третий!

      ХИГГИНС. И вы туда же, Пикеринг.

      ПИКЕРИНГ. А кто еще?!

      ХИГГИНС. Неважно.

      МИСС ДАЛИДА. Профессор, наверное, имеет в виду себя?

      ХИГГИНС. Не дождетесь!

      ПИКЕРИНГ. Она решила уйти от нас и однажды спросила меня, как ей обустроить свою жизнь. Деньги для меня значения не имеют — вы это знаете, Хиггинс, — особенно если речь идет об Элизе. Я выписал чек...

      МИСС ДАЛИДА (очень тронута). Спасибо вам, Ричард, не за деньги, хотя, конечно, и за них тоже, не за роскошные платья и прочие вещи, хотя без них девушка не может чувствовать себя уверенно. Спасибо вам, Дик, за ваше отношение ко мне, за ваше «мисс Далида», пробудившее во мне чувство самоуважения...

      ХИГГИНС. Он уже для нее Дик и Ричард! Это нечто!

      ПИКЕРИНГ (тоже очень растроган). Ну что вы, девочка моя, это же так естественно...

      МИСС ДАЛИДА. Для кого как. Для вас — да, это было естественно: вставать при моем приходе, придвигать мне стул, первой предлагать мне вина за столом, снимать шляпу передо мной, целовать мне руку, всегда пропускать вперед. А наши с вами посещения театров, музеев, концертных залов! А наши бесконечные беседы о том, о сем! А ваша всегдашняя готовность объяснить мне все на свете, если я что-нибудь не понимала. С этим субъектом (указывает на ХИГГИНСА) я бы осталась тою, какою была. Потому что не произношение, не знание фонем, не настройка речевого аппарата делают женщину женщиной, а отношение к ней мужчин!

      МИСТЕР ДАЛИДА. Что, получили, начальник? Я вам говорил, вы не послушали...

      ПИКЕРИНГ. Зря вы так о Генри, Элиза. Он же безо всякого умысла.

      МИСС ДАЛИДА. Я знаю. Когда я торговала цветами «на панели», я тоже — безо всякого умысла, а потому что меня так воспитали, — орала, как он; бранилась на каждом шагу, как он; не давала никому вставить слова, как он. Не будь вас, я бы очутилась в его доме в такой же точно обстановке, к какой привыкла с малых лет. Не будь вас, я бы не смогла считать благородных и порядочных женщин чем-то особенным. Не будь вас, я бы в каждом приличном мужчине видела хама, подавляющего собой других людей, в особенности представительниц противоположного пола. А вы, Дик, сделали из меня настоящую женщину!

      ХИГГИНС. Что такое?! Пикеринг, как вы могли? Мне трындели о порядочности, а сами...

      МИСС ДАЛИДА. Я так и знала, профессор Хиггинс. Вы как образованный и культурный человек имеете в виду исключительно физиологию.

      ПИКЕРИНГ. Хиггинс, я бы вас попросил... Это переходит всякие границы...

      МИСТЕР ДАЛИДА. Браво! Они сейчас еще и накостыляют друг другу! Ай да Элиза!

      СУДЬЯ ХИЛЛ. Прекратить! Немедленно прекратить! Нашли место! Это вам суд или где?

КЛАРА (восторженно). Мамочка, я записываю, ваша честь?!

      АДВОКАТ ХИЛЛ (неожиданно). Мисс Далида, что все это значит? Я требую объяснений!

      МИСС ДАЛИДА. Что такое, Фредди? Какое право вы имеете что-либо требовать от меня? Да еще не в свой день! Обычно вы делаете мне предложения по четвергам. Не можете подождать каких-то пару дней?

      АДВОКАТ ХИЛЛ (его бравада проходит). Прошу прощения, мисс Далида. Я думал...

      МИСС ДАЛИДА. Нечего тут думать. Я все за вас давно придумала.

      МИСТЕР ДАЛИДА. Теперь их уже четверо. Покер! Осталось сдать джокера.

      КЛАРА (стремительно пишет). Полный улет!

      СУДЬЯ ХИЛЛ. Фредди, ты совсем с катушек съехал? Кто ты и кто мисс Далида?

      АДВОКАТ ХИЛЛ. Но, мама...

      СУДЬЯ ХИЛЛ. Молчи уж. Дома поговорим.

      ХИГГИНС. Это еще какое Фредди? Вот это, что ли? Разве я готовил вас для него?!

      АДВОКАТ ХИЛЛ. Вы мне ответите — за это!

      МИСС ДАЛИДА. А для кого?

      ХИГГИНС. Неважно. Для кого угодно, только не для этого молодого хлыща! Подумаешь — адвокат!

      АДВОКАТ ХИЛЛ. А что — для старого ученого, хрыча моченого?

      МИСС ДАЛИДА (ХИГГИНСУ). Он любит меня в отличие от вас!

      ХИГГИНС. Он вообще не имеет права любить!

      АДВОКАТ ХИЛЛ. Уж не вы ли мне запретите?

      МИСТЕР ДАЛИДА. Страдать всякому приятно!

      СУДЬЯ ХИЛЛ (грохнув кулаком об стол). Молчать! Всем — молчать! Блин, всю руку отбила! Пока я не нажила себе полный и окончательный отвал башки от этой пародии на судебное разбирательство, подведу итоги. Возражения есть? Возражений нет. Итак, стороны обменялись мнениями по предстоящему процессу, выложили свои аргументы, может быть, не все, но остальное будет предъявлено в ходе процесса. Выводы неутешительны. Я имею в виду истца. Вам, мистер Хиггинс, не удастся выиграть суд ни под каким видом. Доводы, представленные вами, легко отводятся стороной ответчика. Если вы не отзовете иск, то можете нарваться на судебное преследование, ибо ваше поведение в суде, по меньшей мере, вызывающе. Ваша же готовность к процессу, мисс Далида, наверняка принесет свои плоды. Чувствуется рука молодого, но крепкого адвоката. Вопросы у сторон есть?

      ХИГГИНС (угрюмо). Встретимся в суде.

      МИССИС ХИГГИНС. Ты безнадежен, Генри. Я с тобой еще поговорю.

      МИСТЕР ДАЛИДА. Кранты фурункологу!

      МИСС ДАЛИДА. У меня есть еще пара слов и для суда, и для истца.

      СУДЬЯ ХИЛЛ. Что? Мне бы не хотелось переливать из пустого в порожнее. Ваше замечание может существенно повлиять на ход дела?

      МИСС ДАЛИДА. Разумеется. Иначе я бы не стала отнимать у вас время.

      СУДЬЯ ХИЛЛ (вздохнув). Что ж, мы вас слушаем.

      КЛАРА. А я пишу.

      МИСС ДАЛИДА. Мои занятия у профессора Хиггинса стали результатом пари, заключенного между ним и полковником Пикерингом...

      ПИКЕРИНГ. Не стоит, Элиза...

      ХИГГИНС. Пусть говорит!

      МИСС ДАЛИДА (невозмутимо). Условия я опускаю. По итогам пари профессор Хиггинс должен был жениться на мне...

      АДВОКАТ ХИЛЛ. Я против!

      МИСС ДАЛИДА. Помолчите, Фредди. Ваш выход — через два дня.

      МИСТЕР ДАЛИДА. Это не девка, а унеси ты мое горе! Я тобой горжусь, дочка!

 

                              КЛАРА строча, взвывает от счастья.

 

      МИСС ДАЛИДА. Ваша честь, я еще не закончила.

      СУДЬЯ ХИЛЛ (обхватив голову руками). Скорей, не то я покончу с собой!

      МИСС ДАЛИДА. Если истец в полной мере исполнит условия пари, то наш центр будет носить его имя, наши методики и разработки будут утверждаться им, ему же будет предоставлено право вести у нас какой угодно семинар, на его усмотрение.

      СУДЬЯ ХИЛЛ (ХИГГИНСУ). Что скажете, истец? По-моему, весьма дельное и здравое предложение. Вам лучше согласиться. Напоминаю: шансов на процессе у вас нет.

      МИСТЕР ДАЛИДА. Решайся, начальник. Вы с Элизой два сапога пара!

      ХИГГИНС (вскакивая, МИСС ДАЛИДА). Неужели ты думаешь, низкая девчонка, что можешь женить меня на себе подобным образом? Ты жестоко просчиталась. Я был, есть и буду холостяком, даже если сама Клеопатра или Елена Прекрасная восстанут из мертвых и обратят на меня свой благосклонный взгляд. Пусть вы сейчас торжествуете, пусть я унижен и оскорблен, но настоящую науку своим липовым центром вам оскорбить и унизить не удастся. И я уйду отсюда с гордо поднятой головой! (Садится с гордо поднятой головой.)

      МИСС ДАЛИДА. Это была проверка, профессор. Быть женой такого чудовища, как вы, — благодарю покорно. А насчет вашего ослиного упрямства я вам сказала при расставании. Да и не женское это дело — делать предложения мужчинам.

      МИСТЕР ДАЛИДА (обращаясь ко всем). Господа хорошие, это неприлично. Дайте же им поворковать наедине.

      СУДЬЯ ХИЛЛ. В самом деле, друзья мои. Заседание окончено! Расходимся.

      КЛАРА. Я даже фотки сделала!

      СУДЬЯ ХИЛЛ. Не вздумай их размещать в своем дурацком Инстаграмме!

      КЛАРА (обиженно). Почему?

      МИССИС ХИЛЛ. Дома объясню. Фредди, домой. Поверь, сынок, здесь тебе ничего не светит.

      ФРЕДДИ (грозно). Это мы еще посмотрим!

      МИССИС ХИГГИНС. Не приближайтесь ко мне, полковник. Я вас больше знать не хочу — после всего.

      ПИКЕРИНГ. Это ваше право, миссис Хиггинс. Но вы должны понять и меня.

      МИССИС ХИГГИНС (ХИГГИНСУ). Если что, дорогой, кричи. Я в соседней комнате.

      МИСТЕР ДАЛИДА. Счастья вам, дети мои!

 

                  ВСЕ, кроме ХИГГИНСА и МИСС ДАЛИДА, уходят.

 

      ХИГГИНС. И все-таки, несмотря на мое сегодняшнее унижение и на грядущее поражение в суде, я доволен. Такой вы нравитесь мне гораздо больше. И запомните, Элиза: настоящие женщины не приносят шлепанцы и не ищут очки!

      МИСС ДАЛИДА. Если любят — то приносят и ищут. Но вам этого не понять!

      ХИГГИНС. Может быть, может быть. Я никогда не был женат и не буду, поэтому не имею понятия о маленьких семейных радостях, представляющихся вам верхом блаженства. Только не выходите за этого дурачка Фредди. С ним вы погрязнете в вонючем семейном болоте. Лучше тогда — за Пикеринга. Он, по крайней мере, кое-что смыслит в подлинных радостях бытия — науке, искусстве, философии, поэзии, музыке — и не станет устраивать вам сцен и лупить вас по мордасам, когда вы начнете ему изменять. А это непременно произойдет, ручаюсь вам, если вас угораздит выйти замуж.

      МИСС ДАЛИДА. Не смейте называть Фредди дурачком! Он всего лишь молод и рано или поздно добьется успеха, тем более под моим руководством. Вы сами — профессор не от рождения и в свое время тоже были молодым дурачком. Но это не помешало вам стать вам светилом науки. А с Пикерингом я разберусь без вас, тем более что я ему уже отказала.

      ХИГГИНС. Слава Богу! Понимаете ли...

      МИСС ДАЛИДА (перебивая). По-вашему, поэзия, музыка, наука входят в противоречие с семейными ценностями? Боже мой, какие у вас пещерные представления о семье! Глупее ничего нельзя выдумать, хоть вы и ученый муж. В вас говорит инфантилизм, поскольку вы еще не повзрослели и вряд ли когда-нибудь повзрослеете. А взрослый человек — это прежде всего ответственность. А вы боитесь ответственности. Но ведь не только мужчины делают женщин, но и женщины делает мужчин. И вовсе не в физиологическом, как вы привыкли понимать, а в духовном смысле этого слова. Жизнь, природа, Бог — называйте, как хотите! — создав нас людьми, дает нам единственный шанс реализовать себя. Но самореализация возможна не только в профессиональном плане. Человек должен состояться и как мужчина, если мы говорим о мужчинах, и как отец, и как творческая личность, и как личность вообще. Отказываясь от семьи, вы отказываетесь от самого себя, от своей лучшей половины, от гармонии человеческих отношений. Я бы испортила себе жизнь, если бы связала ее с таким недоразвитым существом, как вы. Но вам бы тоже не поздоровилось, так и знайте!

      ХИГГИНС. Бог ты мой, какая зрелая философия! Другое дело — мне она не ни к чему, потому что у меня уже есть своя, не менее зрелая, чем ваша. Все-таки мне есть, чем гордиться: я сделал из вас человека, несмотря на ваше упорное нежелание им становиться. И знаете что, Элиза, Эльжбета, Лизетта, Бабетт... принесите-ка мне ваши методики. Я хочу посмотреть, что там наковыряла ваша филологическая знаменитость из Мумбаи.

      МИСС ДАЛИДА. Вау, отпад!

      ХИГГИНС (торжествуя). Что и требовалось доказать!

      МИСС ДАЛИДА. Я просто немного удивилась, как это вы снизошли до нас со своих олимпийских высот.

      ХИГГИНС. Не оправдывайтесь, девушка, торгующая цветочкими. Я жду вас завтра, во второй половине дня.

      МИСС ДАЛИДА (собираясь уходить). Не дождетесь!

      ХИГГИНС. И передайте полковнику Пикерингу, что я на него не сержусь.

      МИСС ДАЛИДА. Сами и передайте.

      ХИГГИНС. Кстати, чтобы уж за одним разом: купите мне новый галстук по-вашему вкусу.

      МИСС ДАЛИДА. Еще чего не хватало!

      ХИГГИНС. Завтра мы идем с вами в оперу, на вашего любимого Верди.

      МИСС ДАЛИДА. Никуда я с вами не пойду. Ни завтра, ни когда бы то ни было. (Царственно удаляется.)

 

                                    Входит МИССИС ХИГГИНС.

 

      МИССИС ХИГГИНС. Как ты распустил свою ученицу, Генри, просто спасу нет. Завтра я иду по магазинам и куплю тебе галстук сама.

      ХИГГИНС. Лишний, конечно, не помешает, мамочка, но она купит мне его в наилучшем виде. Гарантирую!




                                              Абсурд шестой

 

                  Цирк. На арене, подле стола — ХИГГИНС в чалме.

                     За столом — ОБЕЗЬЯНА в бабочке. Непонятно,

          настоящая ли это обезьяна или артист в костюме обезьяны.

 

      ХИГГИНС. Господа, я — доктор Вов-Ху-Из-Кто, единственный в мире оставшийся в живых представитель Единых Синедрионов и Явных Монголов Внутреннего Храма Эйяфьядлайёкюдль! Благодаря моей гениальной доктрине психического финансирования и просвещенному методу подсознательного обучения на расстоянии я могу из любой обезьяны сделать человека. Честь имею представить вам плод моего разума и дело рук моих, знаменитую прорицательницу мадемуазель Ангелу из Парижа и Баварии! (ОБЕЗЬЯНА встает и раскланивается.) Она может угадать происхождение любого человека по нескольким произнесенным им словам! А равно и семейные тайны. (Шепчет ОБЕЗЬЯНЕ.) Сделай загадочное лицо. (ОБЕЗЬЯНА делает.) Однако не следует думать, что здесь какое-то колдовство или чудо. Ничего подобного! Ибо чудес не бывает. Как это доказал наш знаменитый профессор, доктор всех на свете наук Гаспар Арнери. Всё построено на силах природы, учении индийских йогов и представляет собой виталлопатию! Уважаемая публика, говорите! Достаточно двух-трех слов, и мадемуазель Ангела определит, откуда вы родом!

 

                                    В публике нарастает шум.

 

      ЧУВАК (перекрикивая всех). Фигня какая-то!

 

      Публика заходится от хохота и крика. ХИГГИНС делает пассы, поклоны, различные телодвижения, тем самым скрывая от публики, что он сообщается с ОБЕЗЬНОЙ с помощью современных средств связи. Публика затихает. Наконец, ХИГГИНС делает эффектный жест в сторону ОБЕЗЬЯНЫ.

 

      ОБЕЗЬЯНА (густым басом). Давно из Малайзии, приятель? Проживали не в Малакке?

      ЧУВАК (растерянно). Да, из Малайзии. В Малакке. Улет!

 

                        Публика взрывается аплодисментами.

             ХИГГИНС поднимает руку. Шум мгновенно стихает.

 

      БУКЕТЧИЦА. А я откуда, мадмазель Ангела?

 

            ХИГГИНС снова проделывает свои пассы и упражнения.

 

      ОБЕЗЬЯНА. Вы родились в египетском Мерса-Матрухе, что в мухафазе Матрух!

      БУКЕТЧИЦА. Точняк! Мои шнурки оттуда.

 

           Гром аплодисментов. ХИГГИНС снова поднимает руку.

 

      ВЕСЕЛЫЙ ЧУВАК. А я откуда, не подскажете?

      ОБЕЗЬЯНА. Из филиппинской Манилы. А если точнее — из Мунтилупы.

      ВЕСЕЛЫЙ ЧУВАК. Верно, чтоб мне сдохнуть! Да вы экстраскунс! Баба Ванга в щиблетах!

 

               Бешеные аплодисменты, останавливаемые ХИГГИНСОМ.

 

      ЕЩЕ ОДИН ЧУВАК. А я откуда свалился?

      ОБЕЗЬЯНА. Мадагаскар, провинция Махадзанга.

      ЕЩЕ ОДИН ЧУВАК. Мать моя вумэн! В точку!

 

                                    Оглушительные аплодисменты.

 

      ЧУВИХА. Чёт хрень какая-то!

      ОБЕЗЬЯНА. А вы из Мэйфера!

      ЧУВИХА (растерянно). Капец, в натуре...

 

                             Публика смеется, хохочет, рукоплещет.

 

      МАМАША ЧУВИХИ. Клара, веди себя прилично!

      ОБЕЗЬЯНА. А вы родом из Мэйда Вейл.

      МАМАША ЧУВИХИ (недоуменно). Верно... Я росла в Маленькой Венеции...

 

                        Крик, шум, хохот, визг, аплодисменты.

 

      ЧЕЛОВЕК В ШЛЯПЕ. Да у них все это подстроено!

 

                Публика взывает от восторга. ХИГГИНС поднимает руку.

                  Шум мгновенно стихает. ХИГГИНС делает свои пассы

                                          в сторону ОБЕЗЬЯНЫ.

 

      ОБЕЗЬЯНА (вещает). Манчестер, Магдалена колледж, академия Министерства обороны, индийский штат Махараштра, а теперь — Мэрилебон-роуд...

      ЧЕЛОВЕК В ШЛЯПЕ. Просто нет слов... Шикарный номер!

 

                                   Публика беснуется от счастья.

 

      БУКЕТЧИЦА. Какое самое главное событие в моей жизни?

 

                                        Цирк мгновенно замирает.

            На сей раз пассы ХИГГИНСА длятся значительно дольше.

 

      ОБЕЗЬЯНА. Самое главное событие в вашей жизни у вас впереди...

 

                                          Публика сходит с ума.

              ОБЕЗЬЯНА в бессилии откидывается на спинку стула.

 

      ХИГГИНС (успокоив публику). Сеанс виталлопатии закончен, господа! Мадемуазель Ангеле требуется отдых. (Под невероятный шум и грохот уводит ОБЕЗЬЯНУ за кулисы.)

 

                                                За кулисами.

 

    ХИГГИНС помогает ОБЕЗЬЯНЕ разоблачиться. Это — ЭЛИЗА.

 

      ХИГГИНС. Ты была сегодня неподражаема, радость моя.

      ЭЛИЗА. А ты — еще лучше, мой дорогой профессор!

 

                                        Обнимаются, целуются.

 

      ХИГГИНС. Ну что, в кассу?

      ЭЛИЗА. Куда ж еще!

 

            Взявшись за руки и смеясь, ХИГГИНС и ЭЛИЗА убегают.

 

 

 

                                               Абсурд седьмой

 

                                         Дом Хиггинса. Спальня.

                  На кровати — завернувшийся в одеяло ХИГГИНС.

                                   Звонок мобильного телефона.

 

      ХИГГИНС (с трудом проснувшись и нашарив телефон). Вас слушают.

      ГОЛОС МИССИС ХИГГИНС. Доброе утро, Генри. Ты спишь?

      ХИГГИНС (немного раздраженно). Где же — сплю, если говорю с тобой, мама...

      ГОЛОС МИССИС ХИГГИНС (растерянно). Знаешь, Генри, я хочу тебе сказать... только я не знаю, как ты к этому отнесешься...

      ХИГГИНС (зевая). Норма-а-ально отнесусь... Говори...

      ГОЛОС МИССИС ХИГГИНС. Знаешь, мистер Далида сделал мне предложение... Алло! Ты слышишь меня? Алло, алло, алло... Генри...

 

      ХИГГИНС выключает мобильник и снова укутывается в одеяло.

 

10 апреля — 20 мая 2016


Волочкова и верблюд

Волочкова и верблюд

 

На просторах единой России

Божьи непостижимы пути,

если вздумалось Анастасии

по-большому в Госдуму пойти.

 

Были Настины сборы недолги:

стринги в сумку — и на самолет.

Не с Кубани звезду и не с Волги —

из Москвы в Оренбуржье несет.

 

В нашем неокультуренном Орске,

коротать ей взбрело вечера

не банальной игрою в наперстки,

но «Симфонией» с кучей «добра».

 

Был куриным бульоном без соли

балерины разбавлен визит,

а потом со скотиной в неволе

познакомиться прима спешит.

 

Наблюдая гламурное счастье,

бил в ладоши восторженный люд:

с Губернатором встретилась Настя,

и остался доволен верблюд.

 

С этой новостью первополосной

журналисты словили кураж.

Ну а главный редактор Сосновский

предвкушал, что удвоит тираж.

 

Но пока на шпагат Волочкова

приседала и этак, и так,

заместителя мэра Шаблова

натурально пробил головняк.

 

«Не редактор он, а терминатор,

и в газете полнейший разброд:

кто верблюд там, а кто губернатор,

перепутает глупый народ.

 

Не редактор, а главный вредитель,

но меня не возьмешь на испуг».

И главы городской заместитель,

как всегда, стуканул в Оренбург.

 

Дело там порешали по-свойски:

позвонила какая-то клерк,

чтобы с этим невежей Сосновским

нипочем договор не продлять.

 

Быть в России простой Волочковой

и в Госдуму переть недуром —

не в провинции жить бестолковой

негламурным пером и трудом;

 

не с верблюдом водить шуры-муры,

не вставать на шпагат там и тут,

не доказывать из-за цензуры,

что редактор ты, а не верблюд.

 

17-18 июня 2016

 

https://www.instagram.com/p/BGg9T8DHnXw/

http://ural56.ru/news/45/528318/

http://ural56.ru/news/46/528245/

http://ural56.ru/news/24/528494/


Елизавета I. На отъезд Месье

Елизавета I

 

На отъезд Месье

 

Скорблю, не смея выказать тоски,

люблю, хоть ненавидеть я должна,

твержу о чем-то правде вопреки,

немого пустословия полна.

      Горю в мороз, я есть и нет меня,

      другою становясь день ото дня.

 

За мною тенью боль моя летит

и тщетно я гонюсь за ней вослед,

за мой отказ меня терзает стыд,

и горестям моим исхода нет.

      Их обуздать никто бы не сумел,

      и только смерть положит им предел.

 

От нежной страсти таю, словно снег,

любовь, спаси меня или добей,

позволь мне плыть иль утонуть навек,

возвысь иль растопчи — но поскорей,

      дай каплю счастья мне иль умертви,

      чтоб я забыла тяготы любви.

 

29 июня — 3 июля 2016

 

 

 

Elizabeth I (1533 — 1603)

 

On Monsieur’s Departure

 

I grieve and dare not show my discontent,

I love and yet am forced to seem to hate,

I do, yet dare not say I ever meant,

I seem stark mute but inwardly do prate.

      I am and not, I freeze and yet am burned,

      Since from myself another self I turned.

 

My care is like my shadow in the sun,

Follows me flying, flies when I pursue it,

Stands and lies by me, doth what I have done.

His too familiar care doth make me rue it.

      No means I find to rid him from my breast,

      Till by the end of things it be supprest.

 

Some gentler passion slide into my mind,

For I am soft and made of melting snow;

Or be more cruel, love, and so be kind.

Let me or float or sink, be high or low.

      Or let me live with some more sweet content,

      Or die and so forget what love ere meant.

 

Eliz. Regina, 1582


У. Рэли. Крест Христа

Уолтер Рэли

 

Крест Христа

 

Лети, душа, к желанным небесам

в священном созерцании своем,

отдайся бесконечным временам,

забудь о честолюбии мирском,

      пустые мысли тьме ночной оставь —

      и благодатной сделается явь.

 

Тогда, вкусив огня святого пыл,

отчетливо узришь, на новый лад,

спасенья крест, где твой Спаситель был

с твоими прегрешеньями распят.

      И счастлива душа святым крестом,

      и я живу в Спасителе моем.

 

Тебе, Христос, мой взор, вздыманье рук,

Тебе — смирение моих колен,

Тебе — священный трепет, сердца стук,

Тебе — мой ум, Тобой же вдохновен;

      Тебе — всего себя я отдаю,

      Тебе — и смерть мою, и жизнь мою.

 

1 июля 2016

 

 

 

Sir Walter Raleigh

 

The Crosse Of Christ

 

Rise, O my soul, with thy desires to heaven,

And with divine contemplation use

Thy time, where time’s eternity is given;

And let vain thoughts no more thy thoughts abuse,

      But down in midnight darkness let them lie;

      So live thy better, let thy worst thoughts die.

 

And thou, my soul, inspired with holy flame,

View and review, with most regardful eie,

That holy crosse whence thy salvation came,

On which thy Saviour and thy sin did die;

      For in that sacred object is much pleasure,

      And in that Saviour is my life, my treasure.

 

To thee, O Jesu! I direct mine eies,

To thee my hands, to thee my humble knees;

To thee my heart shall offer sacrifice,

To thee my thoughts, who my thoughts only sees;

      To thee myself — myself and all, I give;

      To thee I die, to thee I only live.


Монолог Моцарта

Монолог Моцарта

 

                                «Моцарт выпил два бокала»
                                Вадим Зубов

 

«Он сказал мне, что придет

в «Грихенбайзель», в час примерно,

а мои — идут вперед,

значит, requiem aeterna,

 

в этом славном кабачке

марцелино хоть залейся,

мы с ним сядем в уголке,

выпьем, kyrie eleison,

 

полвторого, кабинет,

стол накрытый, dies ire,

а Сальери что-то нет,

хорошо у них в трактире,

 

два бокала на столе,

tuba mirum, пить охота,

буду я навеселе,

rex tremendae, как придет он,

 

закушу-ка я слегка,

эти кнедли очень кстати,

recordare, два глотка,

превосходно, confutatis,

 

обожаю каплуна,

lacrimosa, с розмарином

суп лимонный, пью до дна,

отбивная из свинины,

 

представляю: полный зал,

хор, Domine Jesu Christe

и оркестр, еще бокал,

а он любит поигристей,

 

под медовое парфе,

hostias, фруктовый соус,

sanctus, малость подшофе,

гениальный выйдет опус,

 

Моцарт, Вольфганг Амадей,

benedictus, что-то значит,

где же друг мой, Agnus Dei,

он ведь все переиначит,

 

два бокала за обед

многовато, lux aeterna,

а Сальери нет как нет,

вот тебе и «некто в сером»...

 

1 июля 2016


У. Рэли. Сыну

Уолтер Рэли

 

Сыну

 

Три вещи, благоденствуя, цветут,

пока их вместе не сведет нужда,

но если вдруг они один приют

себе найдут, тогда грядет беда.

 

Платан, посконь, повеса — вот они:

платан весьма для виселицы гож,

посконь шла на веревки искони,

а ты, повеса, это подытожь.

 

Пока все гладко, зеленеет бор,

шалит повеса, зреет конопля,

но миг спустя деревья ждет топор,

траву — коса, тебя, сынок, — петля.

 

Молиться будем, чтоб нас наяву

не разлучило это рандеву.

 

29-30 июня 2016

 

 

 

Sir Walter Ralegh (1552-1618) to His Son

 

Three things there be that prosper up apace

And flourish, whilst they grow asunder far;

But on a day, they meet all in one place,

And when they meet, they one another mar.

 

And they be these: the wood, the weed, the wag.

<